Евгения Михайлова

Верность как спасение (сборник)

Зависть

Это была главная тайна Жанны. Самое важное и напряженное занятие, которое уверенно вытесняло все остальные. Зависть.

Зависть управляла всем. Подмяла под себя все чувства. Они возникали подчиненно, просто вытекали из той жгучей смеси, которую вызывали в Жанне люди — сначала некоторые, потом большинство, потом все. Ей казалось, что все люди лучше, счастливее и успешнее, чем она.

Жанна перестала ужасаться самой себе, понимая, к примеру, что она завидует маленьким детям, идущим с мамой за ручку или вопящим вокруг песочницы. Дети так ярко и нарядно одеты, с ними сюсюкают, им постоянно что-то предлагают: яблоко, мороженое, воду. Спрашивают, что они хотят на обед. У них дорогие игрушки, прекрасные велосипеды, электромобили, мобильные телефоны. Это так не похоже на скудное и суровое детство Жанны с эмоционально сухой и скупой до безумия матерью. Жанна проходила мимо детских площадок с безучастным видом и ловила приятные для себя моменты. Ребенок упал, больно ударился, ревет. Мать разозлилась, схватила малыша за руку, отшлепала. Настроение Жанны поднялось.

Мало кто догадывается о том, что можно завидовать инвалидам, больным и старым. Только Жанна знала, какие это разные, чаще всего эгоистичные люди, которые привыкли от всех ждать жалости, подарков, внимания, любой помощи и подачек. Только им дано спокойно лежать и смотреть любую чушь по телевизору, ожидая, пока что-то положат в клювики. А Жанне нужно что-то придумывать. Ей придется тяжело зарабатывать себе на жизнь. Никто не позаботится об ее образовании, никто не собирается за него платить. Никто не отведет за ручку в теплое место, где дают зарплату за сидение у компьютера.

Мать сказала: «Не забывай. В восемнадцать ты свободна от меня, я — от тебя. Ищи работу и подумай о своем угле. В твоей комнате будет наша с Васей спальня. После твоего дня рождения мы ждем ровно два месяца, потом меняем ключи на входной двери в квартиру».

Вася — это новый муж матери. Жанне восемнадцать исполнится через полгода. И у нее нет никого, ни одного человека, к которому можно было бы обратиться за помощью.

Нет, она, конечно, не пропадет. Не белоручка и совсем не дура. Предложений работы — масса. Но дело в том, что все работающие люди делятся всего на две категории. Одни пашут за гроши, другие сразу попадают к кормушке, не потратив на это ни времени, ни сил.

Жанна была уверена, что у всех богатых и успешных людей есть могущественные покровители. И вторая удачливая категория — это не только детки чиновников, это все знаменитые и в чем-то преуспевшие люди.

Жанна могла бы петь, танцевать, руководить компанией, писать романы, стихи, рисовать картины. И если бы у нее были нужные связи, если бы кто-то вложил в нее большие деньги — тогда бы и она стала знаменитой. А все эти бредни про таланты — сказки тех, кто прикрывает ими жестокую и пошлую реальность, в которой никакой талант не нужен в принципе. За деньги можно любую бездарность или обычного человека раскрутить, чтобы получить еще большие деньги.

Жанна страстно ненавидела всех, чье имя попадалось на глаза на страницах газет и в Интернете, и эта ненависть становилась все слаще, все необходимее, давала сил, как терпкое и горькое вино.

Жанне противны были так называемые добрые люди, а на деле — лицемеры, которых все окружающие возносили, как святых. Ведь это тоже такая роль, и в конечном итоге каждый из них преследует корыстную цель. Жанна не считала себя жестокой и бесчувственной. Просто она никому не говорит, если ей жалко того, кому больно, страшно, одиноко. Она умеет читать выражения лиц, глаз, скованные движения. Она жалеет человека в тот миг, когда он того заслуживает. Когда лицо его искажено страданием, когда он бледен и боится смерти. Она поможет в этот миг. Но как только на то же лицо вернется румянец, глаза начнут радоваться всякой ерунде, руки протянутся за очередными подачками, — Жанна сразу с брезгливостью и презрением отвернется. Несчастье тогда несчастье, когда оно себе не изменяет. А потом начинается блаженное существование всеобщего иждивенца, которому бессонный и тревожный человек не может не завидовать. Нужна смелость, чтобы человек признался в этом сам себе. У Жанны такая смелость была.

Самым отчаянным, притягательным и жгучим объектом зависти Жанны была красота. Шквал чувств, которые она вызывала, был сродни множеству выстрелов отравленными пулями. Она была повсюду — красота на продажу, красота, которую еще никто, кроме Жанны, не увидел, и даже красота выдуманная.

Жанна покупала дамские романы в ярких обложках, читала описания внешности героинь, мучилась, как под пытками, но не могла оторваться. За книгами одной писательницы она охотилась особенно. Писательница вдохновенно и ярко описывала своих героинь, которые попадали в разные беды, но в итоге всегда находили счастье. Героини были исключительными красотками, вызывающими всеобщее вожделение.

Если бы Жанна могла, она бы нашла эту писательницу и заплатила ей за другой финал. Пусть она напишет, как эти проклятые красотки помирают в муках, как понимают всю тяжесть своего преступления. Ведь это преступление — вызывать у всех сильные чувства. Но писательница продолжала создавать банальные финалы. Она всегда спасала своих злосчастных красавиц. И Жанна, дочитав очередной роман, который долго искала, швыряла книгу в окно, а сама задыхалась от никому не ведомых мучений, которые на пике, как самая острая боль, превращались в своего рода удовольствие. Такое «удовольствие», что Жанна наутро сползала с кровати, как муха, у которой оторвали крылья и лапки. Сил умыться не было, но оставались силы желать болезней и смерти самой писательнице, которая разбудила такой пожар в ее душе.

Жанна не была уродом. Наоборот: складная и симпатичная девушка. Но самая обычная, такие встречаются по десятку на пару квадратных метров. Она не выделялась, вот в чем проблема. Жанна ненавидела свою типичную внешность. Ведь никто не знал о том, что за глубокий, страстный, ни на кого не похожий человек за ней скрыт. Если бы природа расщедрилась на красоту, Жанна перевернула бы мир.

А так она просто иногда выбирала себе объект для дружбы и зависти. И все зрела в ней мысль: довести хоть кого-то до заслуженной участи. Незаметно, по-умному вывести на точно рассчитанную тропу и принести в жертву собственной зависти. Досмотреть до конца и остаться в стороне. И подарить себе эту тайную, важную, переломную для своей судьбы победу.

Девочка с редким именем Таисия и громкой, известной фамилией Азорова пришла к ним в девятый класс. Тася была дочерью «колбасного короля», богатого и всесильного. Конечно, перед ней стелились и учителя, и одноклассники. Такой кадр в обычной школе! А девочка была на редкость скромной и простой. И отец ее был таким же. Он привык и к своей власти, и к тому, что его дети сразу занимают везде особое положение, ничего для этого не делая. И Кирилл Азоров воспитывал их разумными и критичными к себе людьми. Никаких привилегий по сравнению со сверстниками. Умение ценить лишь свои собственные заслуги, а не то, что заработал папа.

Тася была бы отличницей в любом случае. Но она сама ценила лишь те пятерки, которые тяжело давались. Например, по языку и литературе, которые любила гораздо меньше, чем математику. Одевалась Тася едва ли не проще всех девочек в классе. Наряды ее мало заботили. Она не красилась, не носила украшений. Сверкала лишь той красотой, которую даровала природа, — хорошей кожей и блестящими волосами. Красота ее была не броской, не навязчивой, не липкой и не шоколадной. Чистый взгляд серых ясных глаз, русые локоны, розовые губы, всегда готовые улыбнуться…

Да, вот такой подарок получила зависть Жанны. Начинай завидовать хоть с начала, хоть с конца, и Жанна сделала свой выбор. Она легко стала лучшей подругой Таси. Жанна была умна, с необычным, сдержанным поведением, с редким умением находить нужные слова в серьезных ситуациях и анализировать чужие поступки. Тася была доверчивой и открытой, лесть и подобострастие ей претили. В лице Жанны она нашла подругу, которую искала.

Шло время, промчались школьные будни, приблизился выпускной вечер. Со стороны казалось, что дружба девочек крепнет, становится почти родством. И Жанну никто бы не уличил в лицемерии. Его не было. Она действительно была ближе всех к подруге, потому что постоянно изучала ее. Она жила, дышала, преодолевала ночи и дни в терпком воздухе своей самой главной страсти, которая становилась все невыносимей. Это была страсть ожидания. Жанна ждала Тасиной беды. И очень боялась, что этого не случится. Боялась, что любимцы судьбы надежно защищены от всех напастей, которые достаются лишь обычным людям.

Небо послало Жанне то, чего она у него просила, так внезапно и в таком полном объеме, что она даже растерялась. Был момент, когда ее сердце дрогнуло от потрясения и жалости к Тасе. Но Жанна не ослабела: она отлично знала, что такие моменты проходят, люди оправляются от любых бед и взлетают на новый уровень своего великолепия, несовместимого с покоем Жанны.

Могущественные враги Кирилла Азорова затеяли организованную травлю с целью свергнуть «колбасного короля». Сначала была битва гигантов, только по одну сторону — он один, а против него — безжалостная стая. Азоров не сдавался, добровольного отречения в пользу других не случилось. И наступил день, когда отца Таси вывели из дома в наручниках после суточного обыска с привлечением соседей-понятых. За его спиной плакали младшие дети, металась в панике жена-домохозяйка, от которой требовали показаний против собственного мужа. И застыла в отчаянии Тася. Девочка на пороге своего большого, обустроенного и защищенного со всех сторон будущего в один момент стала отверженной. Толпа, которая вчера еще ее обожала, обрушила на Тасю шквал презрения. Такой поворот мог вынести сам Кирилл, но не его ясная, простая, доверчивая дочка. Он готовил ее к жизни в добром и справедливом мире.

Когда Тася вошла в класс после ареста отца, о котором трубили все каналы и газеты, к ней подошла только Жанна. Остальные даже не поздоровались, а глаз ненасытных не отвели. Так и шла дочь поверженного короля под любопытными и злорадными взглядами.

И все же Тася сумела победить свое первое отчаяние. Она точно знала одно: отец невиновен. И научилась ставить окружающих на место одной фразой. Тася повидалась с отцом, поговорила с его адвокатами и, гордо подняв подбородок, проходила свое первое испытание. Она была уверена, что справедливость восторжествует. Так сказал папа.

Следствие тянулось, дело затягивалось, в нем явно обозначились две борющиеся стороны. Началась обильная утечка: речь шла о провалах и подтасовках обвинения. И никто не ловил любую информацию так жадно, как Жанна. Ее воображение уже забегало вперед. Победившая принцесса и ползущие к ней на коленях со всех сторон холуи-предатели. Новый виток блистательной судьбы, которая станет лишь более устойчивой и заманчивой для других. А Жанне только и останется в очередной раз проклинать свою судьбу.

А пока она одна была рядом с Тасей. И очень уместно, осторожно, под нужным соусом доносила до подруги болезненную информацию. Где-то мелькнуло сообщение о том, что мать Таси видели нетрезвой. Без конца горе-репортеры ловили людей, которые за деньги продавали им сплетни из жизни семьи Азоровых. Бывшие домработницы, служанки, охранники — многие нашли время и место, чтобы поделиться воспоминаниями. Тасю эти разговоры ранили страшно, больше, чем обвинение отца. Обвинение может рухнуть под тяжестью доказательств, липкие сплетни останутся на поверхности скандала. А Жанна понимала, что это все не материал. Это не то, что окончательно успокоит ее зависть.

И вдруг случилось совсем уж невероятное. На один «желтый» канал притащили бывшую гувернантку детей, которую Азоров выгнал за воровство. Наглая девица в красном платье, с ярко накрашенными губами и нарисованными глазами поймала свой единственный шанс стать знаменитой и, скорее всего, богатой.

— Это вранье, что он меня выгнал за воровство, — заявила Клава Васильева, вольготно сидя в студийном кресле напротив ведущего. — Все наоборот: Азоров пытался мне заплатить за молчание, а я не взяла. И ушла потому, что не могла больше выносить эту мерзость. Кирилл Азоров приставал к своей старшей дочери Тасе. И его жена об этом знала, потому и начала пить. Не скажу, конечно, что между ними было, но то, что отец к Тасе приставал, докажу.

— Тьфу, гадость! — сплюнул рядом с Жанной ее отчим Василий. — У них точно все провалилось, раз делают ставку на такую тухлятину.

А ставку действительно сделали. И все явно было заготовлено заранее. По заявлению Клавы Васильевой начали новую проверку: по факту педофилии. Опять обыски, но уже совершенно дикие. Из документов и альбомов Азорова изымали фотографии его детей и пачками отправляли на экспертизу по факту детской порнографии. Жену и детей допрашивали. С Тасей беседовали разные специалисты в присутствии врачей и психологов много раз. Впереди был осмотр у гинеколога и проктолога.

Девочка потеряла десять килограммов за неделю. Она ходила с застывшим лицом и совершенно белыми губами, но слез ее не видел никто. Жалоб не слышала даже Жанна.

Но накануне осмотра Тася ей позвонила сама:

— Жанна, ты мне нужна. Только ты мне нужна. Я тебе верю. Только тебе. Ты можешь мне помочь. Приходи, пожалуйста, к нашему подъезду. Это займет немного времени.

Жанна шла, а сердце ее бешено колотилось в ребра. Оно почувствовало, что это финал. Тася встретила ее, благодарно сжала руку холодной ладошкой и повела в подъезд своего семнадцатиэтажного дома. Вызвала лифт, но нажала кнопку не своего пятого этажа, а семнадцатого.

— Чтобы никто нас не видел и услышал, — объяснила она Жанне.

На последнем этаже они вышли на открытый общий балкон. День угасал и тонул в солнечном кровавом мареве.

— Жанна, ты моя единственная подруга, сейчас ты мой главный и родной человек. Сразу скажу: ты не сможешь изменить мое решение. Ты можешь только помочь мне в самом важном деле жизни. Я все очень понятно написала. Это для них. Для всех. А тебе объясню просто. То, что они сейчас придумали в войне против папы, невозможно преодолеть словами. Они завтра увидят только одно: то, что я девочка. А вся эта грязь останется. Папа, может, и справится. А меня она уже утопила. Ты понимаешь, что такое Интернет. Я со своей фамилией и внешностью не спрячусь даже на необитаемом острове. Это меня достанет везде. Об этом будут знать все люди, все мужчины. Об этом узнают мои дети, папины внуки. И кто-нибудь обязательно будет говорить, как это всегда бывает: «Ну, тогда просто не доказали». Это можно прервать только одним способом — вместе со мной. В этой бумаге я клянусь своей чистой жизнью и такой же смертью, что не вынесла подлой клеветы. У меня лучший отец на свете, это не понять пошлым людишкам, которые знают лишь мерзость. И пусть они осматривают мое тело. Только без меня. Возьми письмо.

Тася говорила, Жанна слушала не дыша. Это было так великолепно, так красиво. Это действительно единственный способ всех победить и все доказать. Это способ стать всемирно известной в один ослепительный миг, стать бессмертной королевой для всех девочек и девушек. Жанна видела прекрасные, недостижимые в своей святости и благородстве портреты, проникновенные слова и слезы в честь необыкновенной Таисии Азоровой. Да, она спасет не только отца. Она спасет свой род, в котором не будет только ее детей…

Тася вложила в ее руку письмо и легко взлетела на перила балкона. И Жанна уже знала, что делать. Она мысленно уже поменяла их местами. Сейчас она поймает свой единственный шанс. Это она влетит в ослепительное бессмертие.

Жанна резко сдернула Тасю за пояс джинсов. Когда та упала на пол, Жанна изо всех сил сжала ее запястья: «Это чтобы были синяки, ты сопротивлялась». Сунула письмо ей в карман, вытащила свой телефон, нажал запись видео и быстро сказала:

— Прими, пожалуйста, от меня этот подарок. Так надо, ты скоро поймешь. Все будет как ты сказала. Мы победим сейчас их. Вот я сейчас обращаюсь к ним, ко всем: это вы хотели убить мою подругу. А я без нее все равно жить бы не стала. Мы с этой девочкой сейчас одно целое, но ей еще нужно жить, чтобы спасти отца. Я не могу ее уговорить, я не хочу ее уговаривать. Я только своей жизнью могу остановить страшную клевету. Никто лучше меня не знает, что это за люди. Что это за чистые и светлые люди. Тася, ты должна остаться, чтобы вызвать «Скорую» и полицию. Они, может, успеют меня спасти. У тебя все будет, дети тоже. А у меня все есть. Прощай.

И начался стремительный полет для всех участников этой истории. Не было только Жанны, осталась лишь память о ней. И в море слез огромного количества людей были скупые и самые жгучие слезы Таси. Все случилось как сказала Жанна. Кирилл Азоров вышел на свободу, его сторонники разоблачили клеветников. Дело не просто прекратили, началось другое, настоящее — по факту клеветы и доведения до самоубийства. Поступок Жанны, которая спасла подругу ценой своей жизни, все называли подвигом, самоотверженностью святой души. Литератор-правозащитница написала об этом повесть. Спектакль по ней поставил молодежный театр «Театр. com». Девочки писали стихи и пели песни о великой ПОДРУГЕ. И никогда Тася не догадается, что сама Жанна назвала бы это завистью. Такой невероятный придумала Жанна финал своей маленькой несчастливой жизни.

Создать образ

Тоня была хорошо воспитана, хорошо образована. У нее была приятная внешность. Светло-русые гладкие волосы, серые глаза, интеллигентное продолговатое лицо с правильными чертами. Проблема была в другом. Тоня не вписывалась ни в какой коллектив из-за слишком самостоятельного, независимого характера. И еще ей самой категорически не нравилась собственная внешность. Тоне не хватало в себе как раз того, что ее изысканный и капризный вкус презирал в других. Женственности, врожденного кокетства, соблазнительности, ванильной сладости образа.

Была бы она такой, то сумела бы подать себя как совершенно необычную роковую женщину. Такую, которая лишь с помощью сильного ума сдерживает свое гипнотическое воздействие на мужчин. Пытается скрыть свою притягательность, редкую сексуальность, а они все равно прорываются, и уцелевших мужчин вокруг нет. Вот только этого Тоне не хватало. Все остальное в жизни она поняла и знала, как строить судьбу, карьеру, дело и покой.

Беда была в том, что отсутствие желаемого внешнего эффекта Тоня переносила все болезненнее. Это стало препятствием для достижения нужных целей.

Но перемены не заставили себя ждать. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Тоня уволилась из бедного и тоскливого НИИ, в котором штатные психологи, коим Тоня являлась, собственным коллективом разрушали все свои разработки и рекомендации о совместном творчестве, сотрудничестве и взаимодействии. Сотрудники — в основном женщины за тридцать — друг друга раздражали, друг другу мешали, объединяло их одно: всем было стыдно нести домой с работы то, что называлось зарплатой.

Тоню постоянно преследовало ощущение, что это и не работа вовсе. Что она никому не помогает. Просто «заговаривает боль» и «снимает порчу». Это не профессия, это не результат. Но не начинать же все сначала? Выбирать другую профессию, получать другое образование… Нет, не в образовании и не в методах дело. Надо выйти к людям напрямую и по ходу уже понять, что им требуется. А там, даст бог, сил и ума хватит.

А для начала требуются звучный аккорд, яркий свет, которые привлекут внимание. Люди ищут помощи в потемках и чаще всего идут на все броское, завернутое в сверкающий фантик.

Тоня дала себе три месяца на поиски выхода из положения. На больший период времени растянуть сумму ее скромных сбережений невозможно. А выход нашелся через неделю. Просто явился в деталях и красках, как единственный вариант, как возможность соединить работу и свои самые рискованные и недостижимые мечты. И оставшиеся деньги Тоня смело начала тратить на достижение цели. Без сомнений и оглядки, так она была уверена в том, что идея верна.

Нужно создать образ, нужно начать его продвижение, а ниша подвернется сама.

Несколько дней она придирчиво изучала сайты актрис и моделей, затем работы выбранных фотографов. Оставила две кандидатуры, а после телефонных переговоров сделала выбор в пользу более дорогого, менее известного и совсем не изысканного фотографа, зато наполняющего свои работы необузданным эротизмом. Менее всего для Станислава было важно сходство. Его модели на разных снимках казались разными женщинами.

Он приехал к Тоне с большим саквояжем тряпок и косметики. Станислав обходился без костюмеров и стилистов не из экономии, а потому, что сам создавал модель и результат. Приступая к делу, еще не знал, что получится. Тоне он велел смыть косметику и раздеться до белья.

Фотограф занавесил окна черным полотном, зажег все светильники и софиты. Тоню изучал детально, пристально, чуть ли не под лупой. Она пыталась поймать его взгляд, но было полное ощущение, что он сейчас ее не видит вовсе. Станислав рассматривал ее не как человека, а как сложный рисунок на вышивке тонким шелком. Затем стал снимать камерой с огромным объективом. Снимки — не меньше полусотни, — которые он выводил на монитор компьютера, — казались Тоне кадрами фильма ужасов. Она никогда не думала, что из ее простой внешности можно получить такое устрашающее зрелище. Каждая складочка, морщинка, папиллома, отек или провал, любой нечаянный взгляд, выдающий страх или робость, усталость или разочарование, — на гипертрофированных кадрах Стаса превращались в карту человеческих уродств. Грубые ключицы казались строительными конструкциями. Маленькая, нет, скорее мелкая грудь выглядела нелепо и даже непристойно под тяжелейшим, совсем не женским подбородком. Боже, Тоня даже не представляла, насколько у нее уродливый подбородок! Если бы увидела такой у кого-то другого, сказала бы, что им можно кирпичи разбивать. А вялый живот, ноги с провисшей кожей на внутренней стороне бедер… И ведь ей, несчастной, всегда казалось, что у нее хорошая спортивная фигура — не худая, не толстая, не требующая больших хлопот. Для поддержания достаточно лишь утренней гимнастики.

Через несколько часов Тоня была практически без чувств. Надежда, кажется, скончалась. А измученный мозг лишь вычитал из суммы ее сбережений сумасшедший гонорар за этот сеанс «изучение объекта». Куда они могут приплыть из такой гавани? А каждый последующий сеанс создания образа — это еще большие суммы. Впрочем, при заключении договора Стас сказал, что можно платить в рассрочку. Тоня всю жизнь холодела от слов «долг», «рассрочка» и «кредит». Это для нее разновидности самого страшного понятия — кабала. Тюрьма и рабство. Она не влезла бы в рассрочку даже ради того, чтобы не умереть с голоду. А тут так влипла.

Наконец Станислав погасил самые слепящие лампы, выключил компьютер и взглянул на Тоню. Впервые взглянул, как на живого человека.

— Слушай, а ты что-то синяя совсем. Ты не сердечница случайно?

— До сих пор ею не была, — храбро ответила Тоня. — Сейчас не знаю.

— На сегодня все, — заключил Станислав. — Деньги, как договорились, переведешь на карту. А я дома покумекаю, что у нас может получиться. Так какой образ тебе нужен? Назови предметно. Конкретную личность или героиню фильма для примера.

Тоня перевела дыхание и проглотила жесткий комок, который мешал говорить.

— Ранняя Бриджит Бардо, только гораздо интереснее. Бьющий, даже убивающий эротизм, сексуальность и при этом интеллект, эрудиция, авторитетная позиция.

— Нехило, — хмыкнул Стас. — Ранняя Бардо — это лет двадцати? Тебе сколько?

— Мне сорок два, — непримиримо сказала Тоня. — Но заказ будет именно такой. Договор в силе, если меня устроит результат. Оплачивать готова в рассрочку, любую сумму.

— Понял, шеф, — поднялся Стас. — Эти баулы оставляю. — Он кивнул на вещи и аппаратуру. — Дома поработаю с тем, что у меня получилось. Через три дня вернусь. А ты хорошо питайся и как следует выспись. Я за результат ручаюсь, главное, чтобы ты дожила до такого счастья. Шутка.

— Юмор — твоя сильная сторона, — сказала сухо Тоня, — только не слишком им злоупотребляй, твой мозг может быть не рассчитан на большое напряжение. Это я как специалист говорю.

— А ты змея, — добродушно усмехнулся Стас. — Это хорошо. Может пригодиться. Стервы — они сексуальные.

Как тонуть в черных днях? Не пытаться выплыть — только это и поняла Тоня. Не думать о том, что ты своими ногами оттолкнула прошлое, а перед будущим поставила невыполнимую задачу, как мачеха перед Золушкой. И нет больше связи между тобой и людьми, между тобой и твоим делом. Да что дело… Даже тело твое цепенеет в ужасе из-за конфликта с головой.

Но она дисциплинированно ела по часам и старалась спать ночью. Это удавалось лишь со снотворным. В одном не было сомнений. Силы понадобятся. Если доживет, как сказал этот придурок.

Перед приходом Станислава Тоня и не подумала краситься или укладывать волосы. Сняла халат и натянула джинсы с майкой. Открыла дверь фотографу, кивнула хмуро и подумала: внешность у него по-настоящему мужская — крупное, волевое лицо, ежик волос, пристальный взгляд. Но какая же у него странная профессия, господи-боже-мой! Создавать образы по фантазиям истеричек. Из этих же истеричек. Хотя по суммам получается, наверное, неплохо, даже если все кончается на этапе «изучение объекта». Неадекватных объектов вокруг пруд пруди.

Стас прошел в гостиную, как по своей квартире. Включил только обычный, верхний свет, открыл свой ноутбук.

— Готова? Присаживайся. Посмотри.

Тоня начала рассматривать галерею то ли снимков, то ли картин. Разные женщины. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыжие. Одетые, полуодетые и совсем раздетые. Волосы длинные, короткие, прямые, локонами. Кажется, разного возраста. Общее одно — или откровенный, бьющий наповал эротизм, или якобы скрытый, тайный соблазн. Вот как у этой чопорной дамы в больших очках, с гладкими волосами, затянутыми сзади в пучок, в глухом черном платье под подбородок, длиною до щиколоток. А рот у нее яркий, с вызывающей красной помадой, она призывно облизывает губы острым язычком.

Стас смотрел на Тоню с улыбкой.

— Ты еще не въехала?

И только после этого вопроса Тоня поняла, расшифровала свое недоумение. Да это все она! Стас подфотошопил к ней разные волосы и разную одежду. Он что-то выделил, что-то спрятал в ее внешности. Но она узнает и свои глаза, и свой рот, и свой тяжелый подбородок, просто все это подано в другом ключе, товарном, что ли… И, конечно, никаких мелких дефектов из той картотеки уродств, какая была вначале.

— Ничего себе! — выдохнула Тоня. — Ты, наверное, гений.

— Без наверное, — небрежно ответил Станислав. — Но учти: это только начало. Фотошоп — это проба моего пера. Работать придется и тебе.

Так начался второй этап. Стас одевал Тоню в принесенные вещи, красил и причесывал. Затем вновь снимал до потери ее пульса огромным объективом, выбирал свет, иногда почти убирал его. На этот раз фотограф устал больше, чем Тоня.

— Нелегкая это работа: из болота тащить бегемота, — заключил он известным детским стишком почти ночью и вытер пот со лба.

И Тоня не сказала ни слова по поводу его чувства юмора. Станислав ушел еще на два дня, чтобы вернуться с первыми снимками Тони в новом образе.

Еще день они работали вместе. Как соавторы. Только руководила уже Тоня. Она соединяла, выбирала, ставила новые требования. И, наконец, спокойно и удовлетворенно произнесла:

— Все. Это. Это оно. Этот образ мы должны развивать, углублять, открывать с разных сторон. И теперь главное: этот образ должен быть неповторимым и узнаваемым. А мое имя на его фоне — сразу смотреться как бренд. Давай так: «Антонина Станиславовна, независимый психолог».

— А что, мне нравится. И меня не забыла. Я вроде папы Карло, да?

— Да.

С первыми, яркими, выразительными, не самыми откровенными фотографиями Тоня открыла аккаунты во всех соцсетях. На Фейсбуке, «ВКонтакте», «Одноклассниках», в Твиттере, Телеграмме, Инстаграмме. Выложила подготовленные публикации на разные темы. Это были ее научные статьи, доклады, рефераты, сокращенные, изложенные почти разговорным языком, с броскими примерами, адаптированные к прочтению на бегу, мельком. Что-то непременно зацепит, если не любого, то многих. Темы: от сексуального воспитания детей до борьбы с семейным насилием. От бытового цинизма до политических преступлений. У нее был цепкий и внимательный взгляд, живой и образный язык, выводы созерцателя, ученого и судьи.

Через месяц у Тони было десять тысяч подписчиков, через два — пятьдесят. Она уже оборудовала одну комнату как приемную для посетителей. Оформила свою практику как частную предпринимательскую деятельность. Услуги практикующего психолога. Парадокс: два месяца назад у нее была приличная сумма сбережений, и она панически боялась с ними расставаться, боялась провала и нищеты. Сейчас у нее не было ни копейки. Все вложила в Стаса и оборудование кабинета, а страх сменился уверенностью. Тоня чувствовала, что все получается. Что она сделала очень верный ход. На свете миллионы независимых, свободно блуждающих психологов. Но ни одному из них не пришло в голову — поразить всех своим необычным внешним видом, притянуть взгляды и разогреть нервы. Даже чувственность разбудить: она помогает мозгу понять мысль и смысл сказанных слов. Да, аудитория Тони была в нее немного влюблена. В том и смысл проекта.

Последние деньги она потратила на то, чтобы зарегистрировать частную предпринимательскую деятельность по месту жительства. Дальше шла речь о доходах. Через неделю Тоне пришлось посадить знакомую девочку-студентку секретарем на домашнем телефоне: записывать посетителей в очередь. Называть им время и сумму.

Тоня много работала, была в постоянном процессе улучшения своей внешности. Ничто так не стимулирует человека, как ежедневные просмотры твоих фотографий десятками, а затем и сотнями тысяч незнакомых людей. От этого в результате зависят и профессия, и заработок. Но люди ко всему привыкают. И Тоня решила выйти на следующий уровень. Видеоконтакт с аудиторией.

Стас просто пожал плечами: «Нет проблем». И стал ее личным оператором. Экспериментировали они, как и раньше, в Тониной квартире. Задумка такая и была: видео не профессиональные, а почти домашние. Самой простой камерой, в обычной комнате, но на пределе возможностей оператора.

И опять все началось с провала и депрессии. Тоня смотрела на первые записи и не сомневалась, что такой страшной бабы она еще не видела. Стас тихо потешался. Еще не задействован редактор, он еще не нашел свет и ракурс. Тоня сама еще не представляет, как она хочет выглядеть. Говорить в кадре умные вещи — это не просто смотреться милой картинкой. Одно другому может мешать. Тот сексуально-безмятежный образ, к которому стремилась Тоня, может убивать смысл сказанного. И тогда всему конец. Текст, просто написанный и условно связанный со снимком, работает совершенно иначе.

Тоня вновь металась в поту по ночам, лихорадочно думала, делала наброски текста. Она вновь была в растерянности.

Они записали множество текстов, она меняла одежду, Стас ее по-разному красил и причесывал. Все было не то.

— А не бросить ли нам эту затею к чертям собачьим? — однажды осенило Стаса. — Не идет, ты же видишь. Ты свои умные мысли изрекаешь, стараясь не менять форму накрашенных толстым слоем губ, ты возмущаешься чем-то, а сама боишься, что будут видны морщины. Насколько проще все было раньше. Кто хотел — читал умные посты, кто хотел — смотрел на клевую телку.

— Нет, — упрямо сказала Тоня. — Не бросим. Будем искать.

То, на чем они остановились, не было совершенством, мягко говоря. Человек искушенный их хитрость без труда бы понял. Но в большой аудитории, распространяющей видео в геометрической прогрессии, нашлось немало людей, которым такой вариант общения показался более доступным и предпочтительным. Возник эффект личного знакомства. Клиентов стало намного больше.

Но Тоня и Стас работали над каждым видео как проклятые. В этот раз Тоня не оставила своему фотохудожнику места для фантазии. Она жестко все лимитировала. Только один ракурс, свет только с такой стороны, одежду и макияж она выбирала сама. В результате Стасу приходилось писать это, практически лежа на полу, всегда слева, и держать камеру в одном положении. Тоня сидела очень прямо, умудряясь и говорить экспромтом, и не двигаться ни на миллиметр в рамках выбранной позы. Выглядело это так: женщина с ярко накрашенными глазами и губами, в платье или с огромным декольте, или с расстегнутыми пуговичками по всей груди бесстрастно и почти без выражения произносит очень серьезный текст. Она говорит о свободе личности, о связи между внутренним рабством и любым преступлением, начиная с бытового криминала и кончая политическим садизмом. Она рассказывает жестокие, подчас страшные истории. И зритель перестает думать о том, почему он видит только часть лица, о том, при чем здесь декольте и тесный лифчик, подтягивающий маленькую грудь до Тониного эротического идеала. И никто, конечно, не догадывался о том, что лишь в таком положении подбородок кажется меньше, губы полнее, глаза больше.

Возник неожиданный даже для Тони эффект. Статичность картинки, неподвижность лица, слишком ровный тон голоса, эти подчеркнутые детали сексуальности в сочетании с мощным, жестко реалистичным текстом казались виртуозно придуманным приемом. Женщина, созданная для жизни, в одежде для свидания, сидит неподвижно на краю пропасти. Она говорит другим, что там ад, который страшнее смерти, потому что создан людьми здесь и сейчас. Создан палачами и жертвами в равной степени. И она, рассказчица-пророчица, потому и застыла от понимания и скорби.

Получилось и это. Нашлось множество людей, для которых именно такие прямые обращения оказались открытием. Они услышали то, что не смогли бы прочитать, понять в написанном бесстрастном тексте. Тоня расширяла круг тем, искала свои способы помощи людям в тяжелых ситуациях.

Но однажды она честно призналась самой себе в том, что проблема возникла у нее. Проблема диковинная, неслыханная, никем не предусмотренная. Тонин образ стал диктовать ей свои условия. Он сражался с ее ясным умом и пытал женский организм. Тоня теряла себя, не знала, каких еще сюрпризов ждать от образа. Она попала в какое-то зазеркалье.

Это возникало внезапно, душной, постыдной волной. Тоня выходила из дома скромной, интеллигентной женщиной, быстро шла по делам в обычной одежде, которая не мешала движениям, скрывала недостатки фигуры, не бросалась в глаза. И вдруг в массе других людей, бесполой толпе она начинала видеть только мужчин и женщин, чье главное стремление — найти друг друга, загореться, уйти от догм, норм и приличий.

Ее возбуждали грубые люди, которые говорили друг другу откровенные вещи, непристойные комплименты. И тот факт, что с Тоней все общались вежливо, если замечали ее, она переживала болезненно, как унижение. Стеснялась сама себе в этом признаться, но это было так. Понимание настигало ее безжалостно. С кем она могла этим поделиться? Как? В какой форме? И Тоня пользовалась той трибуной, которую сама создала для огромной и анонимной человеческой массы.

Она писала личные, откровенные посты. Рассказывала о том, как ее, к примеру, в темном переулке догнал незнакомый мужчина. Как грубо он ее схватил, как она умело отбилась, прибежала домой, а там ее настигла страсть. И где теперь найти того мужчину? Это темы-провокации, они вызывают обсуждения на месяцы. Все считали своим долгом дать совет. Масса новых подписчиков. Тоня успокаивала себя, что она делает это для привлечения клиентов, и только.

Шло время, такие признания становились все откровеннее, Тоне становилось на мгновение легче. Ей было стыдно перед собой. Но образ продолжал требовать привлечения к себе такого внимания. Тоня читала в комментариях грубые признания, тяжелые и безвкусные комплименты, понимала, что с ее стороны это обман, но выйти из образа уже не получалось.

Однажды утром Тоня, как будто окончательно не проснувшись, бросилась к компьютеру и написала очередную ерунду, ради того, чтобы употребить безобразные и подзаборные слова, которые где-то услышала, и слова ее вдруг стали мучить.

«Я шла сегодня в магазин, разогрелась под горячим солнцем, зевала и мечтала лечь на травку, а какой-то страшный мужик в рабочей робе сначала не пропускал меня, уставившись как баран на новые ворота. А когда я его обошла, сказал вслед: «Девушка, какая у тебя нарядная жопа».

Тоня нажала «отправить». Какое-то время сидела неподвижно, под непрестанные звуковые сообщения о комментариях и лайках. На сегодня аншлаг на ее страничке обеспечен. Она выключила компьютер, подошла к зеркалу, взглянула в усталые и честные глаза умной и порядочной женщины, которая так много знает о смысле всех вещей, и поняла, что нужно спасаться. Достала с полки бутылку красного вина и отпила прямо из горлышка. Она в таком тупике. Она даже не на распутье, потому что возможность свернуть давно пройдена. А ловушку для себя Тоня изобрела сама.

В ближайшие же дни Тоню настигло следующее открытие. Образ беспощаден не только к ней. Он вытесняет ее профессиональное и человеческое отношение к другим людям. Не просто к людям, а к тем, кому она взялась помогать. Это было уже страшно.

Тоне позвонила женщина. Говорила сбивчиво, путано, но все было понятно. Эта женщина — беспомощная жертва домашнего насилия. Ее муж — чудовище. Двое маленьких детей. У нее нет возможности ни бежать, ни работать, ни придумать, как найти средства для существования. Муж не дает ей денег даже на болеутоляющие лекарства после побоев. Она увидела ролик с Тоней и с тех пор мечтает с ней встретиться. По крохам сумела отложить какие-то деньги на консультацию из того, что муж оставляет на продукты.

Женщину звали Марией. Когда она немного успокоилась, то рассказала такие детали, от которых у Тони привычно зашлось сердце. Она представила себе эти описанные сцены. Молодая женщина кормит, купает детей, учит их читать и писать, старается с ними гулять, играть и улыбаться, а сама с холодеющим сердцем ждет вечера. И вот открывается дверь, и заходит он. Всегда мрачный и подозрительный. Сначала пытает ее сумасшедшими вопросами: где была, с кем говорила, кто ее видел. А потом включает детям мультики на полную громкость и ведет жену в ванную. Закрывает дверь изнутри, она берет в зубы полотенце, чтобы не кричать. И он начинает ее избивать. Жестоко и умело. Потом он уходит ужинать с детьми и укладывать их спать, а Мария смывает кровь и ползет на четвереньках к супружеской кровати. И, не имея права даже плакать от боли, ждет там еще супружеского изнасилования. Тоже в жестокой форме.

Они договорились о времени консультации в тот час, когда Мария может попросить свою маму посидеть с детьми. Тоня стала продумывать порядок действий. Нужно работать не только и не столько с женщиной, нужно найти подход к мужчине. Не поучать, не стыдить, а войти и в его положение. Задача не для слабонервных. Тоня к слабонервным никогда не относилась. Просто это тот случай, который именно для нее и есть самое сложное. Насилие, подавление личности, рабство — это фобии самой Тони. Это поле, на котором цветет ее ненависть, ее жгучий протест. Она подчас ненавидит свою профессию. Какое, к черту, понимание! Такая скотина, как муж Марии, должна все испытать на себе.

Тоня допустила мысль о том, что у нее сейчас достаточно денег, чтобы обзавестись особыми исполнителями, которые будут вершить справедливость, как она себе ее представляет. И в качестве научного эксперимента это тоже имело бы смысл. Каким станет человек, если пропустить его через мясорубку тех же унижений и мук, какие он приготовил самому близкому и слабому человеку. Женщине. Жене. Матери своих детей. А последствия, разоблачения? Если все сделать по уму, никто ничего не докажет. Никто не обнаружит связи.

У Тони не было личного опыта насилия. Единственный случай, когда хватило независимого, гордого характера и богатого воображения. Ее родители ни разу пальцем не тронули в детстве. Она принимала как должное их любовь и отвечала взаимностью. Но однажды раздраженный чем-то отец пригрозил: «Я тебя выпорю». И все. Через час он об этом забыл. Но за этот час умерла любовь его дочери к нему. Знал ли он об этом? Догадался ли? Тоне кажется, что да. Она росла, а он смотрел на нее все с большей тоской. И говорил иногда: «Ты — гвоздь, в мое сердце вбитый». Так они и не объяснились никогда до его смерти. Отца давно нет, а тот протест и ее нелюбовь до сих пор живы. Она не простила его. Что говорить о людях, для которых это не просто слова? О детях и женах, измученных болью и унижениями в скрытой от всех глаз камере пыток под названием «семья».

И вот Мария пришла. Был яркий и жаркий день. Невысокая, полноватая женщина в длинном платье из черного сатина в мелкий цветочек, на голове темный платок, завязанный по-деревенски — концами назад. Они вошли в кабинет: плотные шторы там всегда задвинуты, горят мягкие, приглушенные светильники. Обстановка, успокаивающая нервы и дающая иллюзию полной защищенности.

Совсем мало времени понадобилось Тоне для того, чтобы снять скованность Марии, растопить ее застенчивость. Женщина вздохнула, развязала с облегчением платок и даже улыбнулась. Да, все так, как Тоня и предполагала. На нежном, бледном виске — кровоподтек, край губы разбит, а здоровый и белый зуб в нижнем ряду сломан.

Прошло минут десять, и Мария говорила с Тоней, как не говорила ни с кем. Ее положение истязаемой жертвы люди, даже близкие, воспринимали как тяжелую увечность, давно перестали жалеть. Это был ее выбор, значит, с ней что-то не так. С бывшими подругами и одноклассницами Маша давно не общалась. Ей чудилось и осуждение, и злорадство. Она была школьной красавицей, а они — нет. Теперь она самая несчастная, она вроде и не совсем человек. На нее иногда смотрят с брезгливостью, так ей кажется.

— А что я могу? — спрашивала Мария. — Квартира его, деньги его. Дети маленькие, и он их любит. Детей он никогда не обижает. Они одеты, накормлены, никаких денег он не жалеет, когда они болеют. И куда я их потащу? Да он, если захочет, просто отберет их, я ничего не докажу. Скажет, что я изменяла, что он меня не бил, я все придумала.

— Ты его любила? — задумчиво спросила Тоня.

— А не знаю, — махнула рукой Маша. — Выбил он мне все это из головы. Помню, как бегала на свидания, как хотела ему нравиться. Помню, что мне было хорошо с ним в первое время. А как именно хорошо — уже забыла. Может, ему так нравится меня мучить, что я уже не женщина. Я, как бревно, рядом с ним. Кроме страха и боли, ничего не чувствую.

Она произнесла эти слова спокойно, и так это было чудовищно, нелепо, жестоко и несправедливо, что у Тони заныли все нервы, а глаза прикипели к этой женщине — пленительной, созданной для любви и полного счастья. К этой женщине, растоптанной, как сладкий плод. Лицо Тони было совершенно спокойно, и голос не дрогнул. Но она ненавидела человека, которого никогда не видела. Константина, мужа Марии.

Она задавала вопросы о нем, Мария старательно и подробно отвечала. Тоня видела его все отчетливее, она искала уязвимые места для того, чтобы попытаться с ним поработать. Как — это техническая проблема. И она, конечно, без особого труда читала эту несложную, сумрачную и погрязшую в своем преступлении душу. Да, это упертый, жестокий тип, физиологией которого совсем не управляет мозг. Или наоборот: тусклой, неразвитой физиологией управляет именно дефектный, изломанный, извращенный мозг. Все, что у него есть для обладания такой прелестной женщиной, — это физическая сила. Он не может ее заставить себя полюбить так, как ему хотелось бы. Он сам не верит в то, что его возможно полюбить. И он делает то, что может. Он убивает жену. Убивает ее красоту и женскую суть.

Мария продолжала говорить, она была почти счастлива такой возможности — просто разделить с кем-то все, что с нею происходит. Это уже было огромной помощью в ее положении узницы деспота и вампира.

Тоня смотрела на нее уже не своим взглядом. Она смотрела на нее взглядом мужа. Любого другого мужчины. И вдруг произошло что-то ужасное. Тонино сознание как будто затуманилось. Это было невероятно сильное вмешательство в ясный и привычный процесс изучения и понимания. Как инъекция сильнодействующего препарата. Он исказил Тонин взгляд. Да, тот самый осколок зеркала, который причиняет боль смотрящему, убивает доброту и объективность. Это был выход Тониного образа. Он впервые проявился в таком варианте.

Тоня видела красивое лицо, которое не просто не испортили следы побоев. Они лишь оттенили редкую женскую привлекательность. Под скромным сатиновым платьем напрягалась и манила полная и красивая грудь, которой не нужны ухищрения с особыми лифчиками. Мария положила ногу за ногу, и Тоня поняла, какой магнит для мужчин эти упругие бедра, округлые колени, маленькая стопа. И глаза у Марии большие, карие и томные, и губы полные, зовущие без помады и ухищрений фотографа Стаса… И все это муж Константин оставляет без присмотра. А Мария без него ходит по улицам, встречает других людей, и у всех есть возможность делать с ней в мыслях все, что они хотят. А она… Кто же поручится за то, что она никогда не ответит. Она же забыла, как женщине бывает хорошо…

Тоня остановила себя, когда почувствовала не свое желание. Она испытала ярость и страсть мужчины, сила которого стала безумной и тупой. Раздавила его собственное сердце и надежды. Неизвестно, кто из них большая жертва. Она — слабая, испуганная, обиженная, или он — неспособный подчинить или уничтожить ее красоту. Тоня на мгновение поняла, как живется человеку без света веры. А ее образ продолжал с пристрастием и тоской изучать Марию. Тоня смотрела на нее глазами ревнивой соперницы, злорадных одноклассниц, которые в школе не были красавицами, для которых настал час их внутренней мести. Таким женщинам, как Мария, чего-то такого и желают другие женщины, категорически не такие.

И в какой-то момент разговора Мария вдруг вздрогнула, зябко передернула плечами и растерянно посмотрела на Тоню. Она почувствовала. Она, знающая лишь злобу, сумела что-то уловить в их необычном, профессионально выверенном контакте. А Тоня опять не шевельнулась, никак не выдала боль пронзившего ее стыда. Она была сейчас врачом, переставшим бороться за жизнь больного. Она стала предателем дела. Своего дела. Чистого и безупречного лишь в одном случае: когда нет конфликта между сердцем и умом. Когда долг рождает любовь. Это и было всегда богом Тони. Долг есть любовь.

— Какая ты чуткая, Маша, — мягко сказала она. — Да, ты сразу поняла: я думала о том, что чувствует твой Константин, что его ведет, толкает, заставляет… Такая у меня работа — я должна понять и его. Я же не суд, не прокурор. Мне труднее искать выход. Общаться и с ним, искать общий язык. Не беспокойся, он ничего не узнает о нашем знакомстве. Сейчас передохнем, и я расскажу тебе, какой у меня план. Он есть.

Тоня вышла в кухню и там минут десять разбиралась с собой, укрощала свой образ, советовалась с опытом и чувствами. Вернулась с маленьким подносом. На нем стояли два бокала красного вина и пиала с орешками и конфетами.

— Глотни, дорогая. Я хочу, чтобы ты согрелась. Не удивляйся. Я не обычный психолог. Я, наверное, совсем не он. Я долго искала и, кажется, нашла дело, которое стало моей миссией. Я хочу быть другом и помощником тем, кто попал в беду. Я хочу быть неправильной, но нужной. Вот и все, чего я хочу.

Мария пригубила вино, съела шоколадку. Она была так похожа на осчастливленную прелестную девочку, что Тоне захотелось срочно найти ей настоящего мужчину — сильного, мудрого, такого, которому дано оценить масштаб своего счастья. И понять, что счастье — не сплошная эйфория. Счастье — это тяжесть, забота, боль. И все такое драгоценное — не променяешь на самый блаженный покой.

— Ты, как жемчужина, порозовевшая от солнца, — сказала Тоня. — Об этом я думаю. О том, как впустить в твою жизнь свет и солнце. Но без твоей помощи мне не справиться. Нам нужно разрушить эту тайную крепость. Этот запор в ванной, это полотенце в зубах, твой страх — испугать детей, открыть, раскрыть, сделать все явным… В вашей тайне, которая давно известна всем, как в гнилом болоте, размножаются опарыши безнаказанности. В этом все дело. Константин боится многого, не боится только ответить за свои поступки. Это разрушило его мозг. Надо попробовать вправить. Ничего страшного — ни полиции, ни судов. Ничего такого, что могло бы повредить еще больше тебе и испортить жизнь детей. Немного искусства. Сейчас я тебе все объясню.

Дальше началась просто работа по плану. Тонин метод — переходить от пункта к пункту неотвратимо, несмотря ни на что. Ее подсознание еще металось и путало мысли, но дело уже стало самоцелью, не уязвимой ни для каких помех. Тоня назначила Марии еще несколько встреч. Приготовила для нее «шпионскую» аппаратуру — маленький, плоский мобильник, который можно скрыть даже в белье, портативные видеокамеры, особые препараты, которые можно спрятать хоть в банку с крупой, хоть в стакан для зубной щетки. А сама закружилась вокруг их дома и того автосервиса, где работал Константин. Вскоре она знала очень многое о невысоком сутулом мужчине с хмурым, вечно усталым лицом. Тоня знала о нем гораздо больше, чем Мария, которая без него не провела ни одной ночи их несчастного брака.

А проблемы самой Тони — непонятные, жгучие, настолько запутанные, — они были в силе. Она теряла себя. Свою цельность и ясность. Свою искренность и прямоту. Она вдруг испытала то, что понимала только теоретически. Есть темные и низкие желания, которые спят в каждом женском теле, но чаще так и умирают во сне. Есть зло, рожденное от союза таких желаний, ловушки, которые ставит мозгу коварная плоть.

Но от своих привычек Тоня не отступала. Продолжала разнообразить образ: это ее ответственность уже перед многими, едва ли не основная часть дела. Заботилась о внешности, здоровье. В ее жизни появились тренажерные залы и бассейны. Тело стало мускулистым и спортивным, как говорится, пупком можно бутылки открывать. Тоня выбирала новые фасоны-секси, обживала наряды.

Как-то вечером она надела новое платье телесного цвета, облегающее ее, как перчатка, с большим, как водится, декольте и открытыми руками. Ярко накрасилась: лицо должно кричать и слепить, привлекая внимание к эффекту «обнаженного» платья. И решила так прогуляться по улице, чтобы привыкнуть к тесноте этого футляра.

Вечер был теплый и тихий, люди встречались редко, Тоня задумалась сразу обо всем и поздно почувствовала чужое дыхание слишком близко к себе. Она быстро оглянулась. Господи, бойся своих желаний, они могут исполниться! К ней протянул руку мужчина, нет, мужик из придуманной некогда истории. Одет он был во что-то камуфляжное, дышал на Тоню перегаром. Мужик грубо схватил ее, с идиотским смехом, в полной уверенности, что она именно для этого и вышла. Тоня не растерялась. Она сознательно помедлила: ей нужно было услышать себя. Себя в этом образе. Она выслушала уродливые комплименты из того разряда, который казался ей возбуждающим для спрятанной чувственности. И только потом, после насыщенной паузы, отработанно использовала точный удар коленом в пах, от которого мужик скорчился вдвое. И быстро пошла — ни в коем случае не побежала, — к дому. Мужик мог бы ее догнать, но его энтузиазм легко прошел.

Дома Тоня медленно сняла платье, стерла макияж, а затем с жестоким остервенением сдирала, смывала почти кипятком следы пальцев этого типа, его запах и свое бесконечное отвращение. И была счастлива. Все на месте. Ее инстинкты, ее избирательность ее не подвели. Они не поддержали рискованную игру, затеянную ее мозгом. С этим открытием жить стало легче.

Тоня продолжала принимать посетителей. Теперь ее сеансы стали реже и значительно дороже. Она все чаще участвовала в решении чужих проблем на деле. Это были уже не просто советы и рецепты. Тоня вышла из рамок одной профессии. Она создавала другую, настоящую: ничего наукообразного, умозрительного. Только то, что требуется человеку, попавшему в беду. Она пришла к очень простому выводу: как правило, выход из настоящего, а не воображаемого несчастья может быть только один. Но жертва им никогда не воспользуется, если ей не помочь. Вот она и будет придерживаться лишь настоящих бедствий. Нервы людям пусть успокаивает кто-то другой.

Этот посетитель был не похож ни на кого. Тоня сразу поняла: он не созерцатель, а читатель. Он пришел к ней, потому что поверил ее текстам. И если такому человеку нужна помощь, значит, случилось что-то совсем невероятное и, скорее всего, требующее тайны.

В ее кабинете-исповедальне Илья посмотрел ей в лицо прямо, изучающе. Взгляд был таким долгим, что Тоня прочитала суть. Если ему что-то в ней сейчас не понравится, она так и не узнает, зачем он приходил.

Она ждала спокойно. И сформулировала для себя первое впечатление. Почему он не похож на других мужчин? Потому что в его внешности так прочитывается печаль, та самая, от большого знания. И он ее не стыдится, она не вредит и не противоречит его мужской силе. Он знает ей цену, ее высокую цену. Это, наверное, любовь. Это какая-то глубокая тоска. Если он останется, если Тоня ему покажется достойной доверия, она все узнает… На такое признание она даже не рассчитывает.

У Ильи были серые, умные глаза, жесткий и властный рот. Седые виски освещали красоту неброского лица. И лоб с темными морщинами опыта и открытий. Да, Тоня никогда не встречала мужчины, который казался бы ей таким привлекательным. Раньше она бы захотела спрятаться от его взгляда. Но теперь все немного иначе. Ее образ может задержать, заинтересовать и такого мужчину. Возможно.

Он решил. Он остался! Илья попросил разрешения закурить и достал айфон. Открыл галерею. Тоня перелистывала снимки девочки, юной девушки. Уже не очень юной девушки. Маленькой, миленькой и аккуратной, как куколка. Девушка менялась, менялась… И менялась все резче, катастрофически. И, наконец, стала чудовищем, ее лицо превратилось в маску из фильма ужасов.

Тоня знала это явление, этот диагноз, это начало конца, этот страшный и стремительный финал юных жизней. Кто-то посоветовал хорошенькой девочке-подростку: стать совсем идеально красивой. Кто-то помог, скорее всего, деньгами. И девочка бросилась доводить себя до совершенства. В дело вступил пластический хирург. Тоня смотрела на снимок, отображающий итог не меньше чем пятой операции. Эти глаза уже наверняка полностью не закрываются, этот огромный рот, давно утративший форму, открывается в механической полуулыбке резинового урода. А талия под силиконовыми шарами узкая, наверное, с ладонь.

— Неужели удаляли ребра? — спросила Тоня.

— Кажется, — кивнул Илья. — Меня не во все посвящают.

— Это дочь?

— Да. Ася. И ее внешность, как выяснилось, не самая большая беда. А мне казалось, что хуже не бывает. Вы ничего не замечаете на вот этих, последних снимках?

— Что-то со здоровьем?

— Да я не знаю, как вообще в такой ситуации можно говорить о здоровье. Но вроде не жалуется. Ест какие-то крошки и тренируется часами, чтобы на этих костях были мускулы. Считается, что она здорова. Возможно, раз выносит такие истязания над собой. Тут другое…

— Минутку… Я попробую сама. Встречалась с очень похожим случаем. Вот такой прямой, окончательный, темный взгляд. Это не группа смерти?

— То ли группа, то ли просто один негодяй. Магистр, кукловод и убийца. Он убивает мою дочь, а мне, наверное, придется убить его. Больше не могу ничего придумать. Потому и пришел… Вы не попробуете? Без гарантий, разумеется. И непременно без огласки. Никакой общественности и других специалистов.

— Да. Без гарантий.

— Я могу оставить аванс?

— И без аванса.

Они думали, сотрудничали долго и напряженно. Тоня предлагала свой план, Илья что-то принимал, в чем-то сомневался, затем они синхронно перевели дыхание, вытерли одновременно пот со лбов, посмотрели друг на друга и улыбнулись. Начало хорошее.

А потом случилось это… Илья уже уходил и как будто оттягивал время, как будто боялся остаться вновь один со своим несчастьем. Он осмотрелся, задержал взгляд на больших портретах, развешанных на стенах. Потом взглянул пристальнее, подошел ближе… И вдруг расхохотался, обернувшись к Тоне:

— Это вы? Это действительно вы? Невероятно! К кому я пришел!

Портреты на стенах — лучшие работы Стаса. Любой специалист назвал бы их искусством. Это были самые яркие проявления образа Тони, то, что еще никто не видел. Женщина-вамп, женщина-соблазн, женщина-призыв. Самые откровенные наряды и позы, макияж, доведенный до гротеска, выражения — шедевр фотошопа. Илья с горестной насмешкой и недоумением смотрел на интеллигентную, строгую и скромную женщину, которая только что казалась ему самой мудрой и сильной из всех представительниц своего пола. Смотрел и ничего не понимал.

— Вы решили, что у меня тот же диагноз, что и у вашей дочери? — сухо спросила Тоня. — Отвечу. Нет, как видите. Стою перед вами, умытая, под скальпелем не лежавшая. Но есть и общий момент. Он называется — спрос. Ася стала жертвой этого жестокого и безжалостного спроса, ее кто-то использовал, как валюту. Я — по другую сторону. У меня просто бизнес. Не все, как вы, читают умные тексты. Большинству нужны картинки. Это мои картинки. Я знаю, что нужно будить в людях. Мы работаем, или вы поищете специалиста, более щепетильного в средствах?

— Работаем. Я восхищаюсь вами. И уважаю, как самого необычного человека, которого мне доводилось встречать. А эти изображения… Может, они и помогут там, где пехота не пройдет. То есть там, где бессильны логика и разум. Вдруг Ася поверит вам.

— Вдруг, — поставила точку Тоня на их договоре.

Такого тяжелого, напряженного периода в жизни Тони еще не было. Дела Марии и Аси. Узнать все, понять то, что понять невозможно, наметить план действий, не исключая ничего, самых рискованных и стремительных решений. На кону реальные жизни, судьба двух маленьких детей Марии. Какую-то очередность удавалось выстроить в связи с нерешительностью Марии. Она все приняла, согласилась участвовать, она была психологически подготовлена, слепо доверилась Тоне, но изо всех сил оттягивала час «Ч», находила причины. То насморк у ребенка, то какая-то авария в квартире.

С Асей познакомилась сначала не Тоня, а ее образ. Она вошла на страничку Аси в Инстаграме со своей самой яркой фотографией на аватарке. Вступила в контакт. Ася оказалась изломанным и запутанным человеком. Сумрачное сознание, фантасмагорическая картина в мозгу вместо отражения реальности, физический и моральный дискомфорт на грани серьезных диагнозов. Девушка болезненно жаждала внимания, похвал и в той же степени боялась любых контактов. Она поверила в свою исключительность и прятала тайну о своей ничтожности. Она писала, что хочет только смерти, она явно была в какой-то ловушке без выхода, но, конечно, надеялась на соломинку, на чудо.

Тоня сумела стать этой соломинкой. Ниточкой между приговоренной Асей и остальным миром. В мире, который отвергал Асю, оставалось ее любимое с детства мороженое, там по-прежнему светило солнце и мурлыкали кошки. По этому миру Ася сделала не так уж много шагов, она в нем была хорошеньким ребенком, она собиралась ступить в заманчивую женскую жизнь королевой, и никак не меньше. Прошла сквозь боль и страх ради этого, а оказалась не просто у разбитого корыта. Она оказалась у могилы. И вместо принца обрела лишь страшного хозяина, который руководит теперь и ее телом, и ее желаниями. Ему принадлежат и те деньги, которые ей шлют со всего мира. Миллионы чужих, враждебных Асе людей посылают деньги на то, чтобы она их продолжала развлекать своим видом. А теперь они ждут ее смерти.

Наступил день, когда Тоня внимательно и придирчиво изучила материалы, собранные и систематизированные нанятым ею частным детективом.

— Отлично, — сказала она. — Человек, который напишет заявление в прокуратуру и подаст иск в суд, уже готов. Это обманутый спонсор, который искренне считал, что посылает деньги напрямую Асе. Он хотел, чтобы девочка купила себе домик в Италии и перестала заниматься этим ужасным позированием перед всем светом. Фамилия спонсора Ранцевич, это очень богатый человек, бывший известный хирург. Оставил практику, живет замкнуто и одиноко после трагической гибели дочери. Не вдается в подробности, но, судя по его отношению к Асе, там было что-то подобное.

— Понятно, — сказал детектив Сергей Кольцов. — Я буду готов в любой момент схватить мерзавца за руку. В частности, в тот момент, когда он переведет очередную сумму со счета, который принадлежит якобы Асе, на свои безбедные дела. Он сейчас увлекается недвижимостью. Обстановку недавно выписал из Франции.

У них получилось. Степан Морозов был арестован как эксплуататор подростков и девушек с целью наживы, организатор «группы смерти». На его счету были и другие жертвы, немало денег он получил от поклонников нечастных моделей и наивных спасателей. Речь шла исключительно о реальном сроке.

— Только это и спасет подонка, — сказал старый и печальный Ранцевич. — Он заслужил, чтобы родители растерзали его на части. Я буду настаивать на компенсации всех моих денег, но только для реабилитации Аси.

Поздно вечером Тоня и Илья сидели на ее кухне, не прикоснувшись к бокалам с шампанским, которое он принес, чтобы выпить за победу. Закончился этот нервный детектив с разоблачением и арестом человека, виновного в горе Аси, но стало понятно, как далеки они от победы. Как малы шансы на то, чтобы вернуть девушке нормальную судьбу.

— Шансы есть. Есть разные методики, уникальные специалисты. Есть теперь у нас такой союзник, как Ранцевич. Нужно просто верить, — сказала Тоня.

— Ася тебе поверила, так мне показалось, — грустно произнес Илья. — А я не нахожу слов…

— Тише, — закрыла ему рот ладонью Тоня. — Только без глупостей, без лишних разговоров. Если у меня что-то получилось, это мое везение в такой же степени, как и твое.

Илья смотрел на нее таким долгим взглядом, что Тоня читала его легче, чем черные слова на белой бумаге. Она чувствовала то же самое. Они на такой невероятной грани родства, их объединила такая роковая ситуация, что… Очень страшно торопить события. Есть опасность разрушить все неловким движением, физическим контактом, который — а вдруг — разрушит эту неслыханную духовную гармонию. Тот факт, что они знают друг о друге так мало, желание узнать все, близкая надежда на общее будущее — это богатое начало. Его достаточно для того, чтобы ждать знака судьбы, которая скажет: «Вы действительно созданы друг для друга. Как женщина и мужчина». Это потом.

А пока Тоня поделилась с Ильей своим другим делом. Историей Марии. Была настолько честна, что рассказала о своей тайной идее — заставлять иногда мучителей беспомощных женщин проходить через те же муки. Так же бояться, так же страдать от боли.

— Вот этого точно не нужно, — серьезно проговорил Илья. — Не стоят они того, чтобы из-за них рисковать свободой или профессией. Тот случай, когда разумнее верить в закон бумеранга. Знаешь, иногда он срабатывает. Я видел.

Они расстались перед рассветом и, прощаясь в прихожей, чувствовали тяжесть общего опыта и сладость общих надежд. Тоня подняла руки и повернула их ладонями к нему, он прижал к ним свои ладони. Они соединили свое тепло и ощущали детскую чистоту своих рук. Только так и могла встретить Тоня свою судьбу.

— Тише, — шепнула Тоня и себе, когда Илья ушел. — Не торопись. Только не торопись.

Когда Константин вышел из своего старенького «Форда» во дворе дома, было уже темно. Он привычно поднял голову к освещенным окнам своей квартиры, постоял, пока за занавеской не прошел женский силуэт. Лицо его — невыразительное, тусклое лицо плохо сохранившегося мужчины среднего возраста — помрачнело, близорукие глаза за стеклами очков уставились в пространство, увидев там свою главную цель. Константин направился к подъезду неторопливо, сунув руки в карманы, по дороге вытащил банку с пивом, выпил залпом с наслаждением. В автосервисе он работал, не давая себе времени даже на короткий обед, и так мечтал об этих глотках, утоляющих жажду. Его обычную, особую жажду. Тело требует холодной влаги, а иссушенная ревностью душа жаждет грозы очистительных эмоций и победы над своими демонами.

На площадке у своей квартиры Константин привычно потянул носом воздух и определил, что сегодня у Марии на ужин. Он открыл дверь, вошел, снял и аккуратно поставил на коврик туфли, положил на полочку очки. Отсюда ему хорошо видна гостиная, где за круглым столом сидят сыновья — Вася и Паша. Дети приоткрыли ротики от любопытства и только взмахивают ресницами, их глазки горят интересом. Мария певучим, нежным голосом читает им очередную сказку. Кажется, на этот раз Андерсен.

Вот и начало их вечерней встречи. Голос Марии дрогнул, она еще не посмотрела в его сторону, но уже знает, что он пришел. Что ее наказание пришло. Она так и не повернулась к Константину на этот раз. Закрыла книжку, ласково сказала детям, что продолжение дочитает завтра, а сейчас они посмотрят кино, пока она поговорит с папой и подаст ему ужин.

Мария включила подготовленный заранее мультик на самую высокую громкость, поставила перед мальчиками по большому стакану с теплым молоком на ночь, прикрыла дверь комнаты и встала перед Константином. Они не произнесли ни слова. Он снял и повесил на вешалку рубашку, она направилась в ванную и взяла в зубы полотенце.

Все было как всегда. Момент его высшего возбуждения, его власть, его компенсация за человеческую сдержанность, за долгое терпение, за униженность, которая разъедает его всегда изнутри, как ржавчина. И да — он давно себе признался, что именно так получает свое главное мужское удовлетворение. Это самое прелестное женское тело, какое он только может себе представить, корчится в его руках, и красота превращается в использованный, истерзанный предмет. Его предмет.

Но вдруг что-то пошло не так. То ли он забылся и нанес удар по жизненно важному месту, то ли Мария сегодня больна, но она вдруг расползлась по полу и, кажется, перестала дышать. Константин склонился над женой, потряс, вытащил полотенце из ее рта. Рот не закрылся, а вздоха он так и не заметил. И глаза полузакрыты. Лицо не просто бледное, а почти голубое.

Константину на миг стало страшно до озноба. Он прижал руку к ее груди. Мария была теплой, биение сердца он поймал, но сердце билось очень слабо, так ему показалось.

Константин поднял обнаженное тело жены и перенес на кровать. Потом вернулся в ванную, смыл кровь с рук и пола. Умылся холодной водой и вошел к детям. Сегодня не до ужина. У него хватило выдержки дождаться, пока закончится мультфильм, поговорить с мальчиками, сказать, что мама спит. Он даже помог им умыться перед сном и почистить зубы, затем отвел в детскую. Мальчики уже умели сами надевать пижамки и укладываться. Константин побыл в их комнате, пока она не наполнилась детским сонным сопением, затем погасил ночник и медленно вышел в коридор. У спальни он стоял несколько минут, набираясь духу. Думал только об одном. О том, что никого не может вызвать сейчас — ни «Скорую», чтобы вернуть Марию к жизни, если она без сознания. Ни полицию, если она умерла. Следы на ее лице и теле — это его срок. Это детский дом для его детей. Нужно срочно что-то придумать.

Константин был так поглощен своими мыслями, что не сразу заметил, что входная дверь открывается. В скважине поворачивался ключ, он лишь успел подумать о том, что ключ кому-то могла дать только Мария. И вот рядом с ним стоят незнакомые люди. Женщина и два мужчины. Они смотрят спокойно и строго.

— В чем дело? — нервно спросил он. — Кто вы такие?

— Пройдите в комнату, Константин, — сказала женщина. — Сейчас вы все узнаете.

У стола один из мужчин подтолкнул его к стулу, сам сел рядом очень близко. Второй достал фотоаппарат. Женщина положила перед ним какие-то документы. Константин пытался что-то увидеть, но без очков все расплывалось, к тому же глаза как будто были залиты горячим потом.

— Я плохо вижу, — глухо сказал он. — Что здесь написано?

— Здесь написано, что я, Антонина Ближенская, представитель организации «Правовая инициатива», руководитель комитета по борьбе с семейным насилием. Мы, кстати, виделись, я ведь была у вас на работе. Не помните?

— Что-то такое помню… Приставали ко мне насчет детей, что ли? Это Мария жаловалась?

— Нет, не она. Мы сами ищем таких, как вы. Как ищем — наши проблемы. Короче, Константин, пока полиция не в курсе, я даже службу опеки не поставила в известность. Дело именно в судьбе детей. Сейчас мы разберемся, насколько серьезно то, что произошло, а затем должны очень взвешенно все решить. Конечно, если состояние Марии очень тяжелое, — тут ничего не поделаешь. Что будет дальше — сами понимаете.

— Сиди тут, — сказал Константину суровый мужчина. — Желательно не дыши. Мы пойдем к твоей жене.

Илья встал, кивнул Стасу и пропустил вперед Тоню. Они открыли дверь в спальню, Тоня зажгла свет. Женщина на кровати лежала совершенно неподвижно. Это не было похоже на сон. Казалось, она даже не дышала.

— Ох ты! — вырвалось у Ильи.

— Спокойно, — проговорила Тоня. — Она жива. Это просто хитрое, безопасное лекарство. Немного угнетает дыхание, дает такой цвет лица. Но Мария спит. Сейчас проснется. Просто от ватки с нашатырем.

Стас по-деловому зажег все настольные лампы и бра, приготовился снимать. Тоня прижала к носу Марии ватку, та зашевелилась, шевельнула ресницами, стала розоветь. Тоня подняла одеяло. Люди на мгновение утратили дар речи. Таким невероятным было это зрелище. Редкой прелести женское тело в узоре из старых и свежих кровоподтеков, синяков и шрамов. Так они и стояли под щелканье кадров в фотоаппарате Стаса.

— Как ты? — склонилась над Марией Тоня.

— Нормально, — шепнула Мария. — Я боюсь. Где дети? Где он?

— Все на месте пока. Тебе нужна помощь врачей?

— Нет, конечно. Я просто спала.

— Встать сможешь?

— Попробую. Ноги слабые. Пусть мужчины выйдут.

— Да, конечно. Фотограф снимал на всякий случай. Для суда, например… Илья, объясни Константину наши требования. Я помогу Маше. И сейчас приедут наши девушки из оздоровительного детского центра. Места для Васи и Паши готовы, девочки отвезут их в лагерь на две недели. Ты, Маша, за это время придешь в себя, заберешь их сама.

— Тоня, ты мне сказала правду? — строго спросила Мария. — Костю точно не отвезут в тюрьму?

— Да, черт побери! — вдруг выругался Илья и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

— Конечно, — ответила Тоня. — Наш уговор в силе. У него есть дача матери, туда он и поедет.

Она принесла Марии стакан с крепким горячим чаем, помогла встать, довела до ванной. Вошла в гостиную и застыла на пороге. Константин лежал на полу, хрипел и плевался кровью, Илья промокал белой салфеткой разбитые костяшки кулаков. Он спокойно посмотрел на Тоню и сказал:

— Я подумал, что твоя идея, которую мы сначала забраковали, не так плоха. Да, надо дать возможность человеку испытать то, он готовил для других. Вдруг окажется, что получать так же приятно, как давать, не так ли, мой друг? — Илья повернул Константина на спину ногой. — Вставай. Теперь все придется делать самому.

В дверь уже позвонили. Стас впустил двух симпатичных, приветливых девушек, которые привезли игрушки и корзинку с разными вкусностями в дорогу. Тоня познакомила Марию с девочками, проводила до детской. Сама застыла в коридоре на несколько минут.

Это были самые тяжкие минуты в ее жизни, в этом она не сомневалась. Тоне не показалось, что в выдохе Ильи, в этом «ох ты!» при виде Марии, был не ужас, а восхищение. А потом, когда Стас делал снимки для возможного дела и видел только раны, которые нужно было снять четко и крупно, Илья смотрел на Марию, как на главное чудо Земли. И Константина он избивал, как личного врага, как за свою женщину. Судьба Тони, которая с таким трудом подчинилась ее желаниям и надеждам, — так коварно вывернулась, проявила дикий, неукротимый и жестокий нрав. Так много дала, чтобы вмиг отнять, уронить в самую черную нищету. Туда, где одиночество позорно, потому что ему стыдно смотреть в лицо. Тоня сжала ладони, еще согретые теплом рук Ильи, и поймала пустоту.

В гостиную она вернулась собранной, она все решила.

— Вы обо всем договорились? — спросила она у Ильи, как будто не было никакого мордобоя.

— Да, конечно. Константин едет на дачу, остается там до тех пор, пока я не скажу ему, что делать дальше. С его работой завтра все уладим. Стас проводит его до места. На всякий случай запишет там его монолог. Константин признается в своих ошибках и попросит развода, отметив, какой хорошей матерью для детей является Мария. Если захочет, сможет пожаловаться на нервы или серьезные проблемы с психикой. Пообещает исправиться.

— Хорошо, — кивнула Тоня. — А тебе, конечно, лучше остаться с Марией. Ты говорил, что знаешь хороших врачей, вдруг она согласится. Так и поступим. Я поеду домой прямо сейчас, на такси. Не думала, что все будет так тяжело и так хорошо закончится. Валюсь с ног. Посплю пару часов. А потом… Ты не представляешь, какое у меня событие сегодня. Ася сама попросилась приехать ко мне в гости. Говорит, что в первый раз за полгода выйдет из квартиры.

— О боже! Тоня, я все жду момента, когда смогу тебе сказать те слова, которых никогда и никому не говорил. Потому что нет таких людей, как ты. И слов этих я еще не нашел.

— У тебя будет такой момент, — улыбнулась Тоня. — Вот разведем все тучи руками и спокойно скажем друг другу хорошие слова.

Самым тяжелым, почти невероятным было заплакать. Слезы из запекшейся души к иссушенным глазам не шли. Тоня пила водку и валерьянку, стояла под холодным душем, лежала в ванне практически с кипятком. Пару раз вылетала на улицу и металась по темным дорожкам, умоляя рассвет, чтобы он никогда больше не заглядывал на землю. Она все знала.

Утром взвоет Константин, которого они лишили всего. Утром дети Марии проснутся в теплых кроватках оздоровительного центра и обрадуются приключению. Утром Мария рассмотрит, какой мужчина упал к ее ногам просто так, как подарок небес. Утром Илья, самый сильный и мудрый, самый великолепный из людей, с благодарностью вспомнит ее, Тоню. И это будет благодарность не за спасение дочери, а за свое мужское счастье, на которое он и не рассчитывал.

Тоня была для него другом, он присматривался к ней, чтобы создать правильный союз — по уму, а не по страсти. Но не бывает так у мужиков! Образ, который Тоня вымучивала из самых темных и опасных представлений о соблазне, явился в кровавом ореоле жертвы, прошлепал босыми ногами, взглянул измученными и томными глазами. И все перевернул в таких сложных душах и жизнях. А Тоне нужно к утру убить свой образ.

Она заплакала, горько и обильно, когда в квартире было уже совсем светло. Она стояла на коленях перед большой картонной коробкой, которая стала гробом для ее образа. Все великолепные фотографии, блестящие работы Стаса, иллюстрации побед Тони за последние месяцы покоились здесь. Тоня оплакала своих клонов, которые стали ее родней. Заклеила коробку скотчем со всех сторон и позвонила консьержу, попросила, чтобы вынес на самую дальнюю свалку.

Затем собрала себя, выпила большую чашку черного и горького кофе и поехала в маленький, почти закрытый бутик. За полчаса до приезда Аси она была готова.

Ася вошла в квартиру робко, она вообще неуверенно передвигалась на своих ногах, которые отвыкли от нормальной ходьбы. Ее ноги, как и все тело, знают только комплекс упражнений для наращивания мышц. У девочки садится зрение, ей тяжело таскать силиконовую грудь, накачанные губы сто лет не улыбались. Но все это не убило в ней девчоночье любопытство, интерес к внешности другой женщины.

— Какая ты! — восхищенно вдруг сказала Ася, внимательно рассмотрев Тоню.

Тоня не сразу даже поняла, в чем дело. Она готовилась к этой встрече, сознательно не глядя в зеркало, на ощупь.

— Спасибо, — кивнула она. — Мне очень важно твое мнение. В тебе есть стремление к совершенству. В этом смысле ты похожа на своего отца. Только он ищет совершенство в других, ты увлеклась поисками в себе.

— Тебе кажется, что я похожа на папу? Ты правда так думаешь?

— Да. Почему тебя это удивило?

— Потому что он такой… Мы с мамой были как ощипанные курицы рядом с ним. И мама вечно кричала, что он делает ее дурой. А когда он ушел, она сказала мне: «Если хочешь чувствовать себя женщиной, беги от таких мужчин, как твой отец. Они нас убивают». А чего от них бежать? Я больше таких и не видела. Но папа мне так нравится, что я и мечтать не могла о том, чтобы быть на него похожей.

— Мы поговорим и об этом, — сказала Тоня. — А пока забирайся в это кресло, можешь с ногами. И давай поговорим о тебе. Ты хорошо помнишь себя девочкой? Лет двенадцать-четырнадцать?

— Конечно. Я помню каждую минуту. Так мне кажется.

— Какой ты была?

— Страшной, — уверенно сказала Ася. — Я была очень страшненькой. Мне было стыдно ходить по улицам.

— Такое у тебя воспоминание, — задумчиво произнесла Тоня. — А давай кое-что посмотрим. Я сделала небольшой самодеятельный клип. Музыка, цветы и фотографии. Задвину шторы, чтобы свет не мешал.

Музыка была томительной и страстно-печальной. Розы пили росу. Цветы шиповника дрожали от встречи с золотистыми пчелами. Тоненькая девочка с русыми косичками смешно морщила нос в веснушках, пытаясь смотреть на солнце. У девочки были зеленые глаза, розовые губы и пшеничного цвета брови. Потом набежали тучи, девочка нахмурилась, глаза стали совсем темными, нежное личико засветилось в сизом сумраке… Она смеялась, она бежала, она стояла с букетом на школьной линейке. И медленно шла в своем первом длинном платье рядом с серьезным мальчиком в черном костюме. Она шла к выходу из детства…

Слезы безостановочно текли по застывшему, раскрашенному лицу Аси. Так, что намокла роскошная блузка и нарощенные волосы-букли цвета яркий блонд. Даже подлокотники кресла были мокрыми от слез.

— Какая жалость, да? — спросила Тоня. — Такая милая девочка, такая веселая, естественная, вдруг взяла и отравила себе детство, взросление, выбрала путь мучений и заточения. Ради иллюзии, в угоду самым пошлым и примитивным взрослым представлениям. Я причинила тебе эту боль для того, чтобы отметить путь обратно. Возвращение в свободную жизнь, без догм и ограничений. Без физического дискомфорта. Так мы справимся и с моральным грузом. С твоей депрессией. Это все возможно. Есть множество новых методик. И есть твой отец, твой друг доктор Ранцевич, которые ничего не пожалеют для твоего счастья и здоровья. Я буду рядом. Только верь мне.

Тоня посадила Асю в машину с водителем, которую ей подарил Илья, простилась и поднялась в квартиру. Подошла к зеркалу. Посмотрела: что же так понравилось Асе, заложнице своего образа?

Да, круто она повернула свою внешность. На Тоне был брючный костюм со свободными брюками и подчеркнуто мешковатым пиджаком, рубашка под горло. Прямые волосы подстрижены до плеч. Чуть подведены глаза, немного бежевой помады. И выражение… Совсем не то выражение, которое придавал ее портретам Стас. Тоня и сама бы поверила женщине с таким серьезным выражением лица. И что странно: ее удлиненное лицо, ее волевой и тяжелый подбородок, ее резкие, тонкие носогубные морщины-стрелы — все это вдруг показалось очень женственным. То ли в почти мужском наряде дело, то ли что…

В дверь позвонили, Тоня взглянула на часы. Это Стас, принес материалы, взятые с видеокамер в квартире Марии, снимки. Она открыла дверь. Стас вошел и остановился в прихожей, пристально разглядывая ее. Тоня пыталась прочитать впечатление по его лицу, но лицо фотографа было непроницаемым.

— Такое решение? — констатировал он. — Отлично. Я так понял, прощай, Барби в возрасте ранней Бриджит?

— Ну да. Извини, я без сил. Тяжелый сеанс с Асей. Пойдем, просто посидим. Выпьем красного вина. День выдался на редкость чудовищный.

Нет на свете более удобного человека, чем Стас. Желание клиента — всегда закон. С ним так легко дышать, страдать, горевать и быть наедине с собой. И говорить с ним не нужно. И из костюма унисекс можно выскользнуть и остаться в одной длинной рубашке. Стас ее снимал всякую, его можно не стесняться. «Да здравствует смертельная усталость, — думала Тоня. — Она и есть блаженство».

И тут позвонил телефон.

— Здравствуй, Тоня, — сказал Илья. — Мне звонила Ася. Это чудо, — то, что тебе удалось. Я…

— Тише, — произнесла Тоня. — Мы же решили: для всяких слов выберем специальное время.

— Да, конечно. Я, собственно, и об этом. Мы с Марией приглашаем тебя и Стаса в субботу. У нас что-то вроде помолвки, встреча для самых близких людей. И я скажу тебе, как ты мне дорога. Как ты нам дорога. Я найду слова. Ты приедешь?

— Да, разумеется… Ох, прости, совсем забыла от радости. Я ведь завтра уезжаю на симпозиум в Питер. Только что позвонили. Изменить ничего нельзя. Это дней десять-пятнадцать. Я потом позвоню. Только прошу вас: не отменяйте из-за меня помолвку. Стас приедет. А я потом вас поздравлю. Посидим втроем.

Тоня быстро разъединилась. Положила на стол телефон, хотела взять бокал с вином. Но руки так дрожали, что у нее ничего не получилось. И туман в глазах. Она попыталась разжать зубы, чтобы попросить Стаса уйти. Впервые в жизни Тоне показалось, что она теряет сознание.

— Эй, ну-ка соберись! — негромко произнес Стас ей прямо в ухо и крепко, до боли сжал ее плечи. — Ты хочешь меня прогнать, свалиться в обморок и помирать, закрывшись от всех, чтобы изобразить командировку, так? Я не дам тебе все это сделать. Разве что последнее. Ты имеешь право разрушить созданный мною образ, но я не позволю тебе убивать человека, которого я уважаю. Ты нужна многим. Не веди себя как истеричная баба.

— Да куда уж мне до истеричной бабы, — горько произнесла Тоня. — Я вообще к женщинам имею условное отношение. Меня уважают, благодарят и приглашают на помолвки.

— А знаешь, да, — вдруг произнес Стас и сел на подлокотник ее кресла. — Илья — мужчина на сто процентов, я вычисляю эти проценты в уме, как на калькуляторе: профессиональная привычка фотографа. Мария — женщина на сто пятьдесят процентов. У них не было шанса не притянуться. А ты — человек над другими, в моем представлении — над всеми. Ты не хочешь никому помогать, ты блажишь по поводу спроса на сексапильный образ, а сама живешь совсем не так, как другие люди. Я не умею так красиво говорить, как ты. Но я вижу твой настоящий образ. Я просто хочу на него смотреть. Умная душа — вот твой образ. И только такой прожженный спекулянт образами, как я, может тебе сказать: ты — счастье, которое не всем по уму и зубам. Если бы у меня хватило духу, я бы тебя споил, дал бы возможность сойти с ума от ревности, пореветь, натворить бед, а потом бы утешил. Я бы тебе сказал, что меня можно обложить сотней голых Марий, а я буду хотеть только тебя, в этом твоем новом образе небрежного денди. Из этого мужского костюма наконец вырвалась на свободу уникальная женщина. Моя женщина. К которой я никогда не притронусь, пока не узнаю, что не противен. И больше ничего не нужно: только знать, что не противен. Что могу не уходить далеко. Остаться на всякий случай.

И он просто остался. И через годы повторял Тоне эти слова. И она всякий раз пугалась, что могла бы тогда оттолкнуть Стаса. Любовь — это часто не то, что мы думаем.

Морской козел

Несчастье было таким жестоким, таким непоправимым, что оно просто придавило Артемия Петровича. Он уже не первый час полулежал на диване, хватая воздух открытым ртом. Он видел себя со стороны, знал, что похож на большую, белую, умирающую на суше рыбу и не мог даже шевельнуть рукой для собственного спасения. Вот она, смерть в одиночестве. Артемий всегда понимал, как это страшно. Но теперь, в этот черный беспросветный миг, он приветствовал свое одиночество. Никого не хотел бы он видеть сейчас рядом с собой. И не нужен ему пресловутый стакан с водой.

Несчастье, которое его убивало, называлось унижением. Он бы предпочел сгореть заживо на костре, только не это. Не издевательское, садистское, предательское истребление всего, чем он жил. Не взрыв, который разнес в клочья его иллюзии. Артемий никогда не допускал сомнений в своей исключительности. Его жизнь, по сути, — это поиск подтверждений. Он их находил! Подтверждения были произнесены, были написаны на бумаге. Они были правдой! И все завалено, задавлено парой чудовищных, преступных фраз. И горше всего то, что он поверил именно этим фразам. Прекрасной руке, которая их написала.

Он сумел изменить позу, скрючиться между диванными подушками. Боль была острой и нестерпимой. Но вздохнуть удалось. Значит, это не сердце, не инфаркт. Значит, это душа. Душа материальна, раз так страшно болит, как будто ее режут скальпелем без наркоза.

Он добрался до ванной и понял, что лежал на диване, умирая, вечер и полночи. Вспышка яркого светильника у зеркала обожгла слизистую глаз. Артемий смотрел сожженными глазами на отражение седого, мятого и жалкого старика. Он думал, что ничего ужаснее в жизни не видел. Этот богатый старик — нищее ничтожество. Он — посмешище. Он — повод для грубой шутки той, в ком наконец нашел идеал. Над ним надругалась, его растоптала и отбросила со смехом ногой та, которой он готов был служить на коленях. Та, в которую он вложил все свои надежды и свою последнюю страсть.

Артемий Гусаров был писателем. У него выходили красиво изданные, дорогие книги, его узнавали по портретам. О нем печатали длинные хвалебные рецензии серьезные критики с именами. Артемий вел переговоры с продюсерами и режиссерами об экранизациях. Были даже ролики с голливудским, очень известным продюсером, который говорил: «Гусаров — это будет бомба в кино». Проходили годы и десятилетия, но обещанной бомбы все не было.

Это и не бывает просто, понимал Артемий. Надо работать. Надо встречаться, объяснять, рассказывать. Надо, наконец, чтобы его романы прочитали по-настоящему профессиональные люди со вкусом и способностью понять чужую богатую душу. Душу гения. Артемий давно уже сказал себе это слово. Иначе ведь и не назовешь творца, который не может не общаться с миром с помощью таких произведений. Каких? Таких, которые будут окончательно поняты не сегодня. Они прозвучат и через века. А пока на их пути мелкая человеческая суета, низменные интересы, заказы, авансы, корысть тех, кто понимает ценность культуры лишь в суммах прописью…

И Гусаров щедро платил. За свои интервью в газетах, за портреты, за обещания продюсеров, за издания и переиздания книг в разных странах. Он начал издаваться, будучи богатым человеком. И был уверен, что каждую минуту приближает свой формат существования. Известность и богатство — это уже есть. А впереди вкус настоящей славы. И в качестве бонуса — прекрасная, идеальная спутница жизни, которая оценит его гений совершенно бескорыстно. Она просто полюбит. Она не сможет не ответить на его призыв, когда он найдет такую женщину.

До сих пор идеальный женский образ существовал лишь в его произведениях. А по жизни прошлись склочные, жадные бабы, которые семьей считали ежедневную пошлую торговлю. Они вырастили его дочерей своими подобиями.

Артемий до боли сжал веки. Он понял, что не может больше смотреть на себя. Что не сможет раздеться и увидеть дряблое, обвисшее тело. Тело никому не нужного, забракованного, заклейменного мужчины. Тело козла.

Он добирался до кровати, держась за стены. В темноте лег в одежде поверх покрывала. Провалился то ли в обморок, то ли в тошнотворное забытье, в просветах призывал ночь, чтобы послала глоток свежего воздуха. Ему казалось, что он задохнется от собственного нечистого запаха. И ночь сжалилась. Ночь послала… Тот самый день.

Артемий очень хорошо выглядел в тот день. Парикмахер в гостинице Иерусалима красиво уложил его богатую серебряную гриву. Его светло-карие глаза сияли в зеркале, как на самых лучших портретах. Это был взгляд мудрого человека, который любит и понимает всех людей, а сам даже не претендует на понимание. Его устраивает его положение непонятого гения, которого каждому только предстоит узнать и понять. Белая рубашка и бежевые брюки отлично сидели на крупной, статной фигуре. Он всего несколько дней в стране, побывал на двух пляжах, а морской воздух уже позолотил его кожу.

Артемий приехал на книжную ярмарку Иерусалима. Организаторы его отлично встретили. Его книги занимали почетное место. У стенда постоянно толпились журналисты. Артемий такие мероприятия никогда не пускал на самотек. Он шел легкой, энергичной походкой, улыбался знакомым. Подписывал желающим авторские экземпляры своих книг. Он всегда дарил книги, не допуская, чтобы читатели покупали их.

Эту женщину он заметил, когда вошел в маленькое кафе выпить кофе. Хрупкая, нежная, с прекрасным лицом, которое показалось ему знакомым. Он так ей и сказал, остановившись у столика, за которым она пила воду со льдом.

— Я не мог вас где-то видеть? — И представился: — Артемий Гусаров, писатель.

— Меня вряд ли, — улыбнулась женщина. — А мои фотографии могли видеть на книжной ярмарке. Как я видела ваши. Меня зовут Кристина. Кристина Карева, вряд ли вы слышали это имя. Я пишу скромные дамские романы. И читают их только женщины. В основном домохозяйки.

Артемий опустился рядом с ней за столик. На самом деле он просто пал, поверженный. Он мог бы придумать такой женский образ. А написать бы побоялся, так это было нереально. И просто не может быть, что такая женщина встретилась ему в этом маленьком кафе, в этом жарком и благоуханном городе, на пороге его будущих громких триумфов. В этом месте они казались такими очевидными.

Вечером они гуляли по городу. Затем пили кофе в его номере. Артемий не узнавал себя. Он не говорил о себе, он расспрашивал о ней. И все, что говорила Кристина, казалось ему откровением. Он попросил ее рассказать содержание хотя бы одного ее романа и почувствовал, как слезы потрясения, изумления закипели у него в глазах. Ее сюжеты были очень женские, и звучали они пронзительно по-женски, а в его сердце это нашло острый и щемящий отклик. А сама Кристина… Она нравилась ему так отчаянно, бешено, нестерпимо, что он боялся лишнего слова и вздоха, чтобы не выдать себя и не отпугнуть ее. И слышал, как будто со стороны, свой робкий голос, свои корявые слова, каких никогда вроде не произносил. Он говорил: «Я вас по-дружески уважаю, я вами профессионально восхищаюсь, я готов вас на коленях по-дружески благодарить за искренность и внимание ко мне».

Кристина уехала на такси с пакетом его подарочных изданий. Артемий даже не решился ничего написать над автографом. Он и автограф не поставил. Просто написал школьным почерком: «Гусаров».

Ночью Артемий пролетел свою мужскую жизнь в обратном направлении — к точке, с которой она начиналась. Он ворвался в тот незабываемый, чистый и беспощадный огонь.

Свою раннюю юность Артемий преодолевал в строгой, пуританской семье. В такой семье детям не говорят правду о том, как они появились на свет. Тайна отношений родителей за семью печатями. Муки собственной плоти, очень долго не понятые, не расшифрованные, застали Артемия врасплох. Ему не с кем было этим поделиться. Его тело рвалось на части, сердце билось на пределе, а он даже не знал, чего именно хочет. Он не знал, как называется то, что с ним происходит. Почему его бросает в жар при виде колена соседки. Обычной тетки, которая еще вчера была ничем не примечательна. Почему он взмокает до нитки, налетев на девочку-одноклассницу, которую недавно даже не замечал. А по ночам он пылал и мечтал. Он страдал и находил в том высшее счастье.

Юный Артемий влюблялся в собирательный женский образ из чужих книг. Его первым опытом любви были, пожалуй, эротические сны с бесплотными видениями. Они мало общего имели с живыми женщинами, которых он встречал. Наверное, именно так он и поверил в свой талант: воображение помогало ему преодолеть контраст между тем, о чем он мечтал, и тем, что получал. Где-то в этом постоянном раздвоении и родилось представление об особой миссии, о собственной уникальности, о том, что результат должен готовить ты сам. Это твоя работа.

И Артемий строил свое здание будущего неутомимо. Фундамент — деньги, это было яснее всего. Он вошел в бизнес, скрывая от всех, что это абсолютно неприемлемый для него способ существования. Просто в жизни все так грубо. Жизнь в принципе приспособлена только для грубых людей. И он должен ее обмануть. Что-то захватить, урвать ради только ему понятных высоких целей. Юношеский тайный восторг и трепет стали горько-сладким прошлым. А по жизни Артемий встречал обычных женщин, попадал в тюрьму неудачных браков и приходил к выводу о том, что только гениям и даны несбыточные мечты о страсти к идеалу. И посылаются они свыше тем, кому суждено оставить миру бессмертные творения.

И в ночь после встречи с Кристиной все прежние желания вернулись. Вернулись в самом немыслимом варианте. Он встретил тот идеал, ту мечту мальчика-мужчины, которой просто не могло быть на грубой и некрасивой земле. Но он встретил ее! И в этом не могло быть сомнений. Такой страсти, какую он в эту ночь испытал, вспоминая ее взгляд, ее губы, прядь волос, — такой страсти он не мог себе даже представить. Видеть перед собой в темноте ее грудь под закрытой блузкой, ногу под шелковой юбкой было высшей мукой и высшим наслаждением. Артемий даже боялся представить себе наготу Кристины. Его сердце могло бы разорваться.

А в эту ночь он видел только взрыв. Все взорвалось — тот день, те мечты, слова и встречи. Остался он один под пеплом и обломками.

Тогда, в Иерусалиме, журналистка Лена Чернова допоздна работала на книжной ярмарке, записывала интервью с авторами. Потом решила позвонить своей приятельнице — автору дамских романов, чтобы выпить с ней кофе и обсудить сегодняшний день.

— Кристина, не спишь? Ты что! Что с тобой? Ты плачешь?

— Рыдаю, — еле сумела выговорить Кристина. — Ты далеко? Заходи ко мне.

Когда Лена влетела в номер подруги, та шагнула к ней навстречу — красная, растрепанная, с залитым слезами лицом… Лена не успела испугаться. Кристина сползла по стенке на пол, простонала «ой, не могу», и через мгновение они обе, сидя рядом, хохотали до икоты. Кристина умела очень заразительно смеяться, она была так смешлива, что выходила из этого приступа с трудом.

Когда они добрались до комнаты, Кристина, пытаясь вернуться в нормальное состояние, посадила Лену в кресло и показала ей стопку красиво изданных книг. Одна книга была открыта.

— Ты Гусарова читала? — спросила она Лену.

— Нет. Видела, конечно, но как-то руки не доходили. Так плохо?

— Так хорошо! Так немыслимо, невероятно чудесно. Никакой пародист так над человеком не поиздевается, как он сам. Но он пишет всерьез. Понимаешь, он пишет шедевры! Какими себе их представляет. Прочитай этот абзац.

— Боже, — простонала Лена, пробежав глазами страницу. — Ты уверена, что он это пишет всерьез?

— Сто процентов. И больше.

— Какой козел. Он идиот?

— Да нет. Он милый, трепетный и доброжелательный дядечка. Такой Санта-Клаус с белыми кудрями. У него просто что-то с мозгами. Они у него, как будто у младенца, который набрался взрослых глупостей. Дай я тебе еще кое-что прочитаю… Ой, не могу. Я помираю, Лена. Дай мне воды, а еще лучше — вина. Я насмеялась сегодня на целый год. Надо это отметить.

Такая странная встреча случилась на книжной выставке в Иерусалиме. Мужчина нашел свою судьбу, а женщина даже не поняла, в какую нелепую ситуацию попала. И ей не удалось оставить это событие в качестве забавного эпизода в сюжете своей жизни.

…Утром обессиленный Артемий так и не дошел до ванной, так и не поел, не попил. Он отказался от мысли позвонить своему врачу: как он объяснит причину ужасного недуга? Разве у этой болезни может быть название? Можно ли назначить лечение? Артемий позвонил своему агенту, юркому и услужливому пареньку двадцати пяти лет.

Дима Зимин не один год удачно подворачивался под руку щедрому, амбициозному и крайне наивному автору, который так выделялся на фоне прожженных профессионалов. Никому, кроме Артемия Гусарова, Дима не взялся бы развивать мысль о своей безграничной и бескорыстной преданности. Исключительно во имя результата, во имя продвижения шедевров, который мир должен открыть для себя, если хочет быть измененным в лучшую сторону. Когда Дима говорил эти кондовые слова растроганному Гусарову, тот даже не сообразил, что он вычитал все нужные слова в его же книгах и интервью. Гусаров даже не допустил такую мысль. Ему была ближе идея об общей волне, о счастливом совпадении интеллектов и целей. А тот факт, что юноша оставляет за собой только техническую роль подачи чужого творчества, убеждал Гусарова в том, что Дима Зимин — подвижник. Личность, которая видит свое назначение в высшем служении гению. Это так благородно. И хотя Дима, разумеется, готов был все делать бесплатно, разве что за обед и ужин, Артемий постарался, чтобы мальчик ни в чем не нуждался. Он ведь ради него оставил работу в престижной редакции.

И был момент в их отношениях, когда Артемий, разочарованный полным безразличием своих дочерей, заговорил с Димой о завещании. Главным моментом в этой идее была судьба творческого наследия, конечно. Артемий не видел больше никого, кому это было бы важно. Ну, а солидное состояние, особняк и две квартиры просто прилагались. Юноше нужно на что-то и где-то жить, пока он пробьет толщу человеческого непонимания, продвигая шедевры своего кумира.

Этот разговор был как раз перед книжной ярмаркой в Иерусалиме. После возвращения в Москву Артемий тему не поднимал. Но как-то бросил вскользь, что у него немного изменились жизненные планы. Точнее, сильно изменились. Он нашел не просто соратника, но единомышленницу, которую хотел бы видеть самым близким человеком. Дима, что называется, проехал. Не выдал никакой реакции.

Этим страшным утром Дима Зимин примчался по звонку Гусарова в считаные минуты. Артемий снимал для него квартиру рядом.

— Что делать, Артемий Петрович? — встревожился и засуетился он. — Где ваши лекарства? Давайте я приготовлю еду. Скажите же, чем я могу вам помочь? На вас страшно смотреть. Почему вы не позвонили раньше? Человек в вашем возрасте может умереть только от переживаний. Неужели на вас так подействовало то, что я прислал?

— Да. Подействовало, Дима. И ты прав. Я действительно мог умереть. А позвал я тебя не для того, чтобы ты готовил мне завтрак. Дима, скажи мне правду. Это точно подлинная переписка? Извини, но я не верю. И я не знаю, возможно ли такое в принципе — просто взломать и прочитать чужую почту. Разве ты хакер? Тебе придется представить мне доказательства. Я даже подумал, что нужно привлечь к этому следствие…

— Вы точно заболели, — спокойно сказал Дима. — Привлечь следствие — это значит посадить меня, заявить на весь свет о том, что вы послали меня на преступление, что заплатили за взлом почты любимой женщины, известной писательницы, кстати. И пусть мое имя ничего не значит, но вы навсегда останетесь для мира не писателем, а обманутым интриганом, заказчиком.

— Какой ужас! Что ты говоришь? Что за слова, что за тон! Я не посылал тебя на преступление, я тебе за него не платил…

— Это пусть и проверяет следствие. Вы деньги мне переводите на карту. Позавчера перевели в два раза больше, чем обычно. Вот пусть они и решают…

— Мне плохо, Дима, кажется, я умираю. Позвони кому-то… Врачу, дочерям.

— Позвоню. А пока побуду с вами сам, подожду, может, бредовое состояние пройдет. Я захватил с собой успокоительные таблетки.

Кристина отдыхала третий день. Она как будто вернулась из тяжелой и напряженной командировки. Ее жизнь после книжной ярмарки в Иерусалиме превратилась в круглосуточную осаду и оборону. У милого Санта-Клауса с белыми кудрями совершенно не оказалось тормозов. В Москве Кристина стала просыпаться по его звонку. Работу у компьютера она начинала с разбора его писем — длинных, взбалмошных, наполненных нереальными планами и даже требованиями к ней. И все это перемешано с его восторгами по поводу ее таланта, красоты, женской исключительности.

Артемий был уверен, что Кристина разделяет все его взгляды, что она только и мечтает вписаться в его планы. Гусаров не сомневался, что ради него и его шедевров она бросит всю ту ерунду, которой занимается сама. А о самом главном для себя Артемий писал так неловко и так невинно, как будто он не мужчина с караваном жен и дочерей позади, а влюбленный и обезумевший от страсти подросток, который даже не знает подходящих, понятных женщине слов.

Кристина привыкла выходить по утрам с оглядкой, бежать к машине и молить бога, чтобы Артемий не выскочил из-за угла с букетом цветов. Она ни в одной редакции, ни у себя в издательстве не была уверена, что Гусаров не появится. А по вечерам домой пробиралась огородами и партизанскими тропами, потому что самое ужасное — это наткнуться на Артемия у подъезда и путано объяснять, почему она не может его пригласить даже выпить стакан воды.

У Кристины была на исходе фантазия: к утру нужно сдать срочную работу, приехали деревенские родственники с грудными детьми, в квартире потоп и обвал, рабочие… Таким бредом ей пришлось спасаться после двух вечеров, в которые она не сумела отказать Гусарову.

Она встречалась с ним дважды, встречи длились не дольше двух часов, и Кристина поняла, что третьего раза не будет. Легче умереть. С таким содроганием она вспоминала его невинно-сумасшедший взгляд, его пафосные восторги, капли пота на лбу и над губой, пухлую, вялую руку, которой он пытался до нее дотронуться. Он сам и пугался, и задыхался, и был близок…

Ох, да черт его знает, к чему он был близок! Кристина не чувствовала такого отвращения ни к кому. Такой вроде бы приятный и милый Санта-Клаус, но как же нужно уметь — прилипнуть к чужому человеку, чтобы тот не мог больше свободно дышать.

О том, чтобы что-то объяснить Артемию, — не могло быть и речи. Он слышал только себя. И Кристина выбрала самый щадящий вариант. Она согласилась на соавторство. Только поставила условия. Получив его рукопись, она просто находит места, которые сумеет развить и продолжить. Она не правит и не рецензирует то, что он пишет. Но запрещает что-либо менять и в ее тексте. Она оставляет за собой право — в любой момент уйти из этой работы вместе со своими вставками.

Он принимал все ее условия с неизменным восторгом. Для него был огромным счастьем сам факт такого тандема, все остальное он уже додумывал в своих детских фантазиях: их общая слава, Нобелевка, Голливуд, миллиарды долларов потоком без конца. И, разумеется, они уже никогда не расстанутся, связанные общей славой, работой и цепями душ и тел.

Тело Кристины при последнем слове сжималось от протеста. Даже смешливость уже не спасала. Смех тонул в безысходности. Кристина реально не знала, что делать.

— А если послать? Вот просто конкретно, — послать, — советовала подруга Лена.

— Да не могу я, — почти плакала Кристина. — Он ни в чем не виноват. Он хороший. Просто вот такой нелепый.

— Да козел он! — невозмутимо отвечала Лена. — Ладно, потерпи сколько сможешь. Потом что-то придумаем.

Когда Артемий купил путевку в санаторий у моря, Кристина была счастлива. В день его отъезда они с Леной пошли в ресторан, пили шампанское, ели мороженое и много смеялись. Впереди был целый месяц свободы. Кристина собиралась наконец нормально поработать. Она уже сорвала срок сдачи своей рукописи.

Но она недооценила Артемия. Свободы он ей давать не собирался. Теперь оккупировать человека на любом расстоянии легко. Мобильник и компьютер — вот и все, что нужно для эффекта постоянного присутствия в чужой жизни.

Кристина забыла, что такое сон. Она круглосуточно вздрагивала от звукового оповещения очередного письма, потом в отчаянии читала длинные и безудержные признания, надоевшие ей до тошноты и головокружения комплименты и ужасные совместные планы. Ей нечего было писать ему в ответ. Она уже все сказала: нет, нет и нет по любому поводу. И только оборвать эту пытку не хватало характера.

Кристина просто боялась. Как она может знать, не убьет ли наивного и восторженного Гусарова разрыв этой нелепой, неслыханной связи? Она его временами ненавидела, но он даже не враг. Если с ним что-то случится, ей будет тяжело тащить свою вину. Она себя знает.

— Я уже не знаю, что тебе советовать. Ты ничего не принимаешь. И, по правде, ситуация на самом деле совершенно дурацкая, — сказала Лена. — Но ты можешь хоть на ночь вырубать все — и компьютер, и телефон. Ты же падаешь уже от недосыпа.

— Не могу. Это непонятно? У меня мама с больным сердцем, которая может позвонить в любое время. У меня есть друзья, у которых может что-то случиться.

Работать на него она начала на автомате. Или как это назвать: работа, которая ей неинтересна, результат, который точно не нужен.

Она открывала рукопись Гусарова, находила относительно нейтральные кусочки и продолжала уже от себя. Писала свою книгу со своим сюжетом, со своими героями. Даже удавалось на какое-то время забывать, зачем и для кого она пишет. Кристина выпадала, как всегда, из собственной жизни и шла по крутой и драматичной тропе героев, которые ей явились так неожиданно, но предать их Кристина уже не могла.

Артемий, прочитав первый кусок, зашелся от восторга, затем, вполне осознанно, оценив возможности свалившегося на него сотрудничества, начал делать то, что было ему под силу. Искать покупателя. Первый же критик, получив немаленькую сумму за рецензию, пришел без текста. Он просто сказал:

— Спроси у нее, сколько она возьмет за то, чтобы ее имя стояло вторым.

— Нет, я хочу, чтобы оно стояло первым!

— Без проблем. Но такое условие, Артемий: твоего текста в этой книге не будет вовсе. Тогда я берусь за продвижение.

— О чем ты? Я даже не понимаю… Ты просто не вник! Это так хорошо, потому что мы два гения — мужской и женский. На это ставка.

— Все ясно с тобой, — зевнул критик. — Ты, как всегда, в пролете. В кои веки у тебя появился товар, но ты не сможешь его продать, потому что дорожишь не им, а бумагой, в которую хочешь его завернуть. Пробуй с кем-нибудь другим. Я пас.

Артемий не расстроился. Сколько людей, столько мнений. Он найдет и таких, которые поймут ценность его идеи и творческого альянса. Он с замирающим сердцем открывал письмо Кристины, читал ее отчаянные призывы — не мешать ей работать. Мысленно целовал каждую букву и строчил ответ:

«Я так счастлив, моя дорогая и прекрасная Кристина. Я просто отрываю себя от компьютера и, опечаленный разлукой, иду к морю».

Через полчаса Кристина получала следующее письмо:

«Я у моря, думаю о тебе. Мечтаю о встрече. Сейчас пойду в ресторан ужинать, выпью за твое здоровье и за наше счастье».

Кристина затравленно смотрела на свой монитор, чувствовала себя полной идиоткой и однажды заплакала от злости и беспомощности. Такое стыдно даже рассказать кому-то. Но не выдержала и написала подруге Лене, пожаловалась. Лена ответила. Так и началась их переписка с темой письма «Морской козел».

Артемий спал и не спал. Несчастье давило без перерыва. В темноте, в пыли, в заброшенности он разглядывал закрытыми, горящими глазами яркие картинки, разные лица и мечтал лишь об одном: смыть все, что видит, обильными слезами. А слезы все не проливались.

Лицо Кристины было печальным и жестоким. Лица остальных — злорадными и насмешливыми. Он вставал, выдергивал из сети шнур и без того выключенного компьютера, он был готов его сломать, испортить, но не знал, как это делается. А потом появлялась больная надежда на то, что это все ему приснилось. Артемий вновь включал компьютер и открывал это… Увеличенную, четкую и беспощадно достоверную переписку с пометкой «RE: Морской козел».

От Кристины Каревой Лене Черновой. И наоборот.

«kristinakareva», тема письма «Морской козел»: «Лена, я больше не могу. У меня уже не только работать, — спать не получается! Он не дает мне дышать! И ничего не понимает. Ни-че-го! Говори и пиши хоть сто раз».

«lenachernova», тема письма «Морской козел»: «Успокойся. Дело в тебе. Ты не можешь человека поставить на место и сделала из этого великую драму. А хочешь посмеяться? Я посылала девочку-практикантку на книжную ярмарку в Сочи. Не сомневалась, что наш козел там будет. Она к нему подошла брать интервью. Сказала, что много о нем слышала. Говорит, давилась от смеха, а он ничего не заметил. Встал в позу, давал себя фоткать, потом какого-то парнишку ей показал, сказал, что это его продюсер. Напишите, говорит, и о нем. Это Дима. Если я — это мудрость, то он — это молодость. И есть у меня гениальный соавтор. Женщина. Практикантка жаловалась, что этот старик полностью ненормальный, и волосы у него растут из носа».

На этом месте у Артемия всегда заходилось сердце. Такая страшная, унизительная деталь. Такое подтверждение достоверности этого украденного документа. Это могут обсуждать только женщины, Дима сам не придумает. Проблема в том, что Дима ничего из этого текста придумать не мог. Он просто не знает таких деталей.

И вновь — то ли часы, то ли дни в полной глухоте. С отключенным компьютером, телефоном, звонком. Иногда в замке входной двери поворачивается ключ, трясется дверь. Это Дима пытается войти в квартиру, но у Артемия прочные внутренние засовы. Он, возможно, уже никогда и никому не откроет. Он не знает, захочет ли выйти отсюда сам. Может, это уже не квартира. Может, это его склеп.

Артемий Петрович лежал в пыльной спальне, натянув на голову одеяло, пряча лицо с зажмуренными глазами в подушку. Как человеку спастись от себя, от сознания, от слишком ясных представлений? Как быть человеку, которого предал даже сон?

И вдруг его достал странный звук. Он не понял, что это и откуда. Может, слуховые галлюцинации? Артемий приподнялся, прислушался, вышел в прихожую. Там натянул старые брюки. Звук раздавался из-за двери. Он подошел ближе, посмотрел в глазок…

О боже. В коридоре стояла внучка Зоя, она плакала и умоляюще звала:

— Дедушка, открой мне. Пожалуйста, открой!

У Артемия потекли капли пота по голой волосатой груди и животу. Он долго не мог справиться со своими запорами. Наконец дверь открылась. А Зоя стояла и не переступала порога. На ней были шорты и рубашка с длинными рукавами. Она почему-то держала руки за спиной.

— Что случилось, девочка? — выдохнул Артемий. — Где мама?

Зоя повернула голову, и к двери с площадки шагнул Дима. В руках он держал что-то вроде собачьего поводка. Им были связаны руки Зои сзади.

— Вот до чего доводит бессмысленное и безумное упрямство, Артемий Петрович, — назидательно произнес он. — Вы довели внучку до слез. В отличие от вас она думает о близких. Пришла спасти дедушку, который нуждается в помощи. Дайте нам войти, а то сейчас соберется публика.

Дима отодвинул Артемия от двери, втолкнул в квартиру Зою, вошел и запер дверь на все запоры.

Кристину терзало нехорошее предчувствие. И дело даже не в том, что она уже неделю не получала писем от Гусарова. И не в том, что он не звонил. И даже не в том, что сейчас она набрала его телефон, а он оказался вне зоны доступа. Все это бывает. И надо бы ей наслаждаться покоем и мечтать о том, что эта свобода — не случайная пауза, что так будет всегда. Но что-то страшно мешает расслабиться. Что-то дурное навязчиво ощущается в этой внезапной пустоте и тишине. Кристина знает это чувство: ей дано получать сигналы несчастья. Несчастья может еще не быть, никто ничего не знает, а у Кристины ноет и болит душа. Проходят часы, и сомнения исчезают.

— Лена, — позвонила она подруге. — Что-то ужасное произошло. Возможно, Артемий умер и лежит сейчас в запертой квартире. Надо ехать. Только как мы туда попадем, если он не откроет?

— Знаешь, что бы я тебе сейчас посоветовала? — проговорила Лена, выслушав все. — Забыть и жить дальше. Учиться жить нормально, без козла. Умер — не умер, — не твое это дело. Есть родственники, агент этот, тело нашли или найдут. Но тебе говорить это бесполезно. Ты со своими идеями не расстаешься. Поэтому собирайся и жди. Я позвоню человеку, который умеет входить в любые двери без формальностей и последствий. Он известный частный детектив. Для него такое дело — пустяки. И как только он найдется, поедем навещать козла. Буду счастлива увидеть, что он просто нашел себе новую жертву, закрылся, отключил телефоны и пытает ее своими шедеврами.

— Я тоже лишь в этом случае буду счастлива, — вздохнула Кристина.

Так получилось, что она приехала не первой. У подъезда дома Гусарова ее уже ждали Лена и высокий голубоглазый блондин с приветливой улыбкой. А неподалеку стояла машина полиции.

— Знакомьтесь, — сказала Лена. — Кристина, это Сергей Кольцов, частный детектив. Сережа, это и есть моя приятельница, талантливый писатель и человек, который не умеет сказать слово «нет». Это простая причина большинства ее бед. Кристина, мы уже были на этаже. Сережа там пошарил, послушал, что-то подергал и определил, что в квартире есть люди. Понимаешь, не один человек и не труп, а живые люди. На звонок они не открыли. Мы тихонько ушли, чтобы звонок выглядел случайным. Сережа на всякий случай вызвал представителей закона, так сказать. Он считает, что они могут пригодиться.

На этаж они все поднимались не на лифте, а по лестнице, гуськом, стараясь не стучать по ступеням. Полицейские замыкали шествие. Было решено, что дверь откроет Сергей, бесшумно, посмотрит, что внутри, и даст остальным знак. Если в квартире преступники, то нужно исключить возможность какого-то отчаянного поступка. Застать всех врасплох. Полицейские самокритично признались, что они в этом смысле — не ювелиры. Больше по части — выбить дверь и стрелять на поражение.

И вот Кристина, как в кадре страшного кино. Она стоит в темной комнате и смотрит на плачущую девочку лет четырнадцати, на ее подбородок спустился платок, которым был завязан рот. Лицо девочки в синяках, рубашка стянута с одного плеча, шорты расстегнуты. На полу Сергей Кольцов придавил коленом лежащего лицом вниз парня, который шипит ругательства. Артемий, жалкий, несчастный, растекся в большом кресле и хрипло дышит. Увидев Кристину, он издал не крик, а писк, протянул к ней руку, и глаза его закатились. Лена уже звонила в «Скорую». Полицейские подняли парня и заковали в наручники.

— Кристина, принесите же воды своему приятелю, — сказал Сергей, а сам поднял со стола листки бумаги. Некоторые документы были даже с печатями нотариуса.

— Какой же ты мерзавец, Дмитрий Зимин. Я на ходу, в машине, нашел твои дела. До сих пор тебе удалось соскакивать. Несколько случаев вымогательства. И взять тебя вот так, на горячем, за руку и все остальные части тела никому еще не удавалось. Ты понял, что в ближайшие годы ничего из перечисленного в этой бумаге тебе не пригодится, даже если бы успел получить автограф владельца? Годы, а не десятилетия, если Артемий Петрович Гусаров останется жив. В этом пока нет уверенности.

— Не нужно так говорить, — повернулась к нему Кристина. — Артемий очень впечатлительный.

Она пыталась поить Артемия из большой чашки, но тот не смог сделать глотательное движение, толстый, как будто распухший язык вываливался изо рта. Кристина взяла его руку и с трудом прощупала пульс. Но он был!

«Скорая» увезла Артемия, полиция — Дмитрия, за Зоей приехала ее мать. Лена и Сергей еще разбирались в документах: завещаниях, которые заготовил Дмитрий Зимин. Ничего не забыл — ни квартир, ни особняка, ни счетов, только о творческом наследии в этих бумагах ни слова. Затем Сергей включил компьютер и начал смотреть последние сообщения в почте и запросы в поиске, чтобы иметь больше представления о сложившейся ситуации.

— Ух ты! — воскликнул он. — Девушки, эта прелестная переписка вам ни о чем не говорит?

— Говорит, — хмуро сказала Лена, взглянув на экран. — Теперь точно буду ездить каждый день на суд над этим мерзавцем. Он взломал почту — мою или Кристины. Ну да, мы просто так спасались.

— Я в ужасе, Лена. — Кристина побледнела, когда она увидела переписку с темой: «Морской козел». — Такой чудовищный удар для Артемия. И я во всем виновата.

— Попрошу без самобичевания, — вмешался Сергей. — Вся история очень похожа на несчастный случай для обеих сторон. А виноват в таких ситуациях лишь тот, кто способен почувствовать себя виноватым. Тяжелая особенность, скажу я вам. Надо уметь с нею справляться.

Кристина точно не умела.

— Извините, — вздохнула она. — Я это уже не могу выносить. Я убегаю. Буду дома. Вам огромное спасибо. Вы спасли жизнь Артемию и Зое.

Дома она перевела дыхание и отважно подставила голову и грудь на растерзание вечному врагу и палачу по имени вина. Это ее проблема: как и когда она сумеет справиться. Ее вечная, наверное, самая большая проблема. Она видела перед собой беспомощный мокрый живот Артемия, тело, из которого уходила жизнь, его потрясенные, останавливающиеся глаза, и чувствовала, как ее собственная кровь замедляет течение, начинает остывать.

Вечером Кристине позвонила Лена и сообщила, что с сердцем у Гусарова все в порядке, приступ прошел. Его увез в свою частную клинику знакомый врач-психиатр Донской. Он сказал, что главное — вывести человека из стресса, а с такой реабилитацией справятся только специалисты.

Артемий проснулся от глубокого медикаментозного сна в маленькой белой палате. Он лежал неподвижно, а к нему медленно, на мягких лапах подбирались воспоминания. Оживали картинки того, что было. Самая яркая картинка: в густом полумраке мрачной комнаты просияло лицо Кристины. И это волшебным образом все изменило. Тут же был повержен преступник, спасена внучка Зоя. А руки Кристины легли на его грудь, на сердце, которое чудом не разорвалось. Вот почему он жив. Она явилась к нему в самый страшный час.

И Артемий не хотел нажимать кнопку на тумбочке. Он лежал, а слезы омывали его лицо, стекали на подушку, он благодарно ловил губами их соленую, живительную влагу. Они были сладкими для него, эти легкие слезы.

— Вот и отлично, — произнес рядом с ним голос профессора Донского. — Ты возвращаешься к нормальному восприятию. Ты рад тому, что жизнь продолжается. А вчера, когда тебя привезли, ты убеждал меня в том, что для тебя все кончено, что ты не сможешь существовать и дня с тем, что произошло. Дальше будет легче. Главное сейчас — окрепнуть, набраться сил. Еще главнее — любить себя. Ты всегда это умел лучше других.

— Я могу увидеть Кристину? Я должен ее поблагодарить. Она спасла меня.

— Конечно. Но не сейчас. Сейчас тебе нельзя тратить силы на других людей. Они нужны тебе самому. Начнем собирать тебя понемножку. У тебя все будет хорошо, мой друг.

Да, восстановление было очевидным под таким профессиональным присмотром. Но оно не было безболезненным. Следующий этап: Артемий вспомнил начало своей беды, этот острый кинжал, который пронзил его душу. Переписку Кристины с подругой.

Агент Дима всего лишь ее украл и переслал, он невиновен в том, что она была. Если вдуматься, то он просто раскрыл Артемию правду. И вот эта правда начала приобретать другие краски. Артемий увидел себя издалека и со стороны.

Он, такой приятный, известный, богатый. Он, такой открытый и добрый. Он полюбил красивую и душевную женщину и предложил ей все и сразу. Свою жизнь, свой талант, свое богатство. И она не оттолкнула его резко. Она шла навстречу, не мог же он так ошибаться. Она давала надежду: чем еще, если не обещанием, были ответы на его письма, их короткие встречи, согласие Кристины стать его соавтором… Она просто очень скромна от природы, а он слишком деликатен, потому их отношения не стали окончательно близкими.

Но Кристине зачем-то понадобилось посвятить чужого, явно плохого человека в какие-то детали их отношений. Она просто кокетничала, чтобы показать, что в нее влюблен такой известный человек. А потом увлеклась… Женщине всегда приятно говорить о том, что она не знает, как отбиться от чьей-то навязчивой любви. А в глубине души каждая женщина только об этом и мечтает. Гусаров — большой писатель, знаток человеческих душ, ему ли не знать такою простую истину?

Донской сообщил Артемию, что позвонил Кристине и пригласил приехать. Артемий чувствовал себя хорошо, настроение было почти таким, как всегда, чуть приподнятым, в ожидании приятных событий, чудесных перемен. Он испугался лишь на мгновение. Испугался своей реакции: вдруг опять все в нем сорвется, рванется, вдруг вернется то душное и тяжелое безумие, в котором он терял себя. Тот мрак, в котором он не видел ничего. Лишь Кристина ему светила, как коварная и манящая звезда, до которой не дотянуться.

Но через короткое время Артемий был внутренне готов. Он тщательно помылся и побрился перед визитом Кристины, надел джинсы и белую майку. Посмотрел на себя в зеркало и подумал, что рядом с ним хорошо бы смотрелась любая женщина. И любая была бы счастлива побыть в ореоле его славы.

— Ой, какой вы сегодня хорошенький, — всплеснула руками санитарка, которая пришла убирать.

Артемий кивнул серебряной головой и снисходительно улыбнулся.

Кристина была озабоченной и бледной. Она тоже похвалила его, сказала, как хорошо он выглядит. Смотрела со скрытым вопросом: простил ли он ей ту переписку, то преступление. Артемий не отводил взгляда. Пусть она прочитает: он ничего не простил, он никогда не забудет. Он просто может через это переступить, если она того заслужит. Если она достаточно страдает, если готова конкретными действиями искупить свою вину.

Кристина отлично все понимала. Она даже в чем-то была с ним согласна. И потому стала рассказывать о ходе следствия, о том материале, который будет подготовлен к суду над Дмитрием Зиминым. Кристина считала самым страшным его преступлением то, что он делал с Зоей. Так использовать девочку, так ее истязать, пугать. Зоя рассказала, что Зимин собирался ее изнасиловать перед тем, как люди вошли в квартиру.

— Сейчас Зоя под наблюдением врачей, — рассказывала Кристина. — А следователь ждет тебя. Ты — главный свидетель, можешь рассказать о том, что там у вас было, больше, чем она. Девочка в депрессии, жалуется на провалы памяти. Профессор сказал мне, что ты на днях выписываешься.

— Да, так и есть, — недовольно произнес Артемий. — Я выписываюсь, чтобы окончательно окрепнуть, вернуться к работе, к своим читателям, которые меня ждут. Но не для того, чтобы торчать в судах и в полицейских участках, теребить свою душу такими ужасными вещами. Есть профессионалы, пусть они делают свою работу. Мое время слишком важно не только для меня. Мне предложили две путевки в прекрасный санаторий в Ялте. Думаю, ты согласишься поехать со мной. Нам ведь важно преодолеть то, что есть между нами, не так ли? Ты ведь это понимаешь, раз захотела тогда спасти меня.

Кристина долго смотрела на него. На этого важного человека с седыми кудрями, под которыми есть что угодно, только не мозг. А по всем остальным частям тела блаженно расползлась самовлюбленность, и только. Кристина встала.

— Артемий, я очень рада за тебя. Ты выздоровел, у тебя будет все хорошо. И в этом санатории с двумя путевками тебе будет просторнее. А я, пожалуй, поторчу в полицейских участках и даже на суде. Удачи, мой дорогой.

Кристина впервые за все время их знакомства коснулась губами его щеки и очень тихо выдохнула: «Морской ты козел».

Она ушла, а он гладил свою щеку и думал о том, что это было. Так приятно и так непонятно. Странная она женщина. Пожалуй, это хорошо, что она не поедет с ним в Ялту. Слишком все сложно с ней. И эта ее потребность говорить неприятные вещи, создавать дискомфорт…

Через несколько месяцев писатель Гусаров с супругой приехал на книжную ярмарку в Таллин. После напряженного дня, выступления, банкета в ресторане они вернулись в свой номер-люкс. Артемий чувствовал блаженную и важную усталость. Главным итогом дня была упоительная сумма, которую в разговоре с ним произнес один издатель. Он, правда, не читал его произведений, только рецензии и интервью. Но решил сделать ставку. Прочитает и поймет, что такой шанс выпадает издателям раз в сто лет.

Номер был уютный, к их приходу там стояли вазы с цветами и фруктами, бутылки хорошего вина. Артемий смаковал вино и слушал, как жена Влада рассказывала о том, сколько людей было у стенда с его книгами. Что говорили между собой журналисты. Как прекрасно выступил он сам. Какие сильные и убедительные слова нашел.

Артемий ласково кивал. Он смотрел с любовью на эту полную, немолодую, скромную женщину, похожую на уютную домохозяйку, которая так быстро стала настоящей подругой и спутницей великого писателя. Так он и представлял себе не счастье, а то, что значительнее и дороже самого счастья. Так выглядит его предощущение. Когда еще случилось не все, чего ждал, но ты уже знаешь, что все, самое невероятное, уже стало неизбежным.

Артемий засыпал, как младенец, знающий, что утром его разбудят поцелуями и подарками. И проснулся среди ночи от избытка чувств. От избытка любви к себе. Встал, походил по номеру, выпил вина, проглотил виноградинку, постоял у кресла с похрапывающей Владой. На коленях жены лежала книга, она читала ее полночи. На открытой странице Артемий прочел название рассказа: «Морской козел».

Не веря своим глазам, он захлопнул томик. Да, так и есть. Автор Кристина Карева. На обложке лицо, которое он так старался забыть. Нет, не старался, он просто его забыл. И эта красота, эта чужая и враждебная женственность не вызвала у него ничего, кроме содрогания. Как безрассуден он был, когда позволил себе так страдать, так разрушаться, так терять время, талант и чувства, столь нужные человечеству. Артемий положил на стол книгу, снял очки с носа спящей Влады и вернулся в свой вечно детский блаженный сон.

Блогерша

Зина поставила на пол третью пустую бутылку из-под пива, живописно разложила прямо на деревянном столе большую жирную селедку, буханку черного хлеба, порванную руками на куски, кусок сала и огромную луковицу. Подумала и смачно отгрызла от луковицы большой кусок. Какая жалость, что через монитор не распространяются запахи. Зина поставила на стол три не начатые бутылки с пивом. Разложила куски старой газеты, как салфетки. Затем налила большую пивную кружку до краев, пригубила, сознательно оставив кромку пены над верхней губой, — и начала делать селфи.

Она мастер деталей. При обработке фотографий Зина не скроет, а усугубит говорящие подробности: красные щеки с сеткой капилляров, капли пота на носу, рот в жирном блеске с прилипшей рыбной косточкой на нижней губе. В творческом экстазе Зина развивала психологический колорит собственного портрета. Высыпала на стол горку семечек, поплевала шелухи, оставила несколько чешуек на подбородке.

Она умудрялась пить, есть, управляться с палкой для селфи, краем глаза видеть общий план в зеркале. Для главного эффекта Зина пролила пиво на свою большую, расплывшуюся грудь без лифчика под синим платьем, а затем достала из корзинки на террасе самый крупный помидор, установила его себе на голову, это как нельзя лучше привлекало внимание к волосами цвета пронзительный блонд с откровенно темными корнями. К этой прелестной композиции требовалось особое выражение лица, и Зина изобразила нетрезво-блудливую улыбку и утопила свои небольшие и очень проницательные по жизни глаза в мокрых складках.

У нее это здорово получалось: стереть с лица ум, даже намек на серьезность и, конечно, следы горького опыта, оставить только смешную придурковатость и броню толстокожести.

Какая жалость, что на самом деле у Зины как раз тонкая кожа. Слишком тонкая. Наверное, дело именно в этом. Зина научилась себя защищать самым примитивным способом — нападением. И заодно придумала себе уникально острое, особое развлечение. Отвлечение.

Она тщательно помыла руки, умылась, переоделась, загрузила снимки, обработала, выделив и усугубив мешки под глазами, брыли и морщины, оценила результат и долго хохотала. До тех пор, пока слезы не покатились из глаз стального цвета, которым никто не разрешит плакать ни от боли, ни от беды.

«Ревите от смеха!» — сказала Зина своим глазам. Они так надоели ей тем, что видят не то, что нужно. Из-за них она насмотрелась до рвоты на горе и смерть, на грязь и позор.

Зина выложила снимки, написала короткую призывную преамбулу и любовно выложила три слова, те самые, за которые ее забанят по жалобам тупых и завистливых лицемерок. А преамбула у нее в принципе одна и та же, просто никогда не повторяется ни по словам, ни по форме. Сейчас это приветствие. К тем, кто непременно себя узнает и взвоет от собственной узнаваемости и уязвимости.

«Вы, конечно, поняли: я пью за ваше здоровье. За ваше жвачное и стадное здоровье. За то, чтобы вы многие лета топтались в собственном навозе и чтобы по праздникам вам давали лизнуть батог и сапог».

И волшебные три слова. Поехали. Она нажала «отправить», удобно устроилась в кресле, сейчас начнется это кино.

У Зины сотни тысяч подписчиков, из них две трети ее люто ненавидят, борются с ней как с явлением, ловят повод излить проклятия и выдать весь свой набор убогих, утробных оскорблений. Они! Ее! Как они могут ее оскорбить — эти опарыши, которым ничего не известно ни о жизни человека, ни о такой сложной вещи, как душа? О том, что существует еще и мозг, многие не узнают никогда. И Зина получит сейчас от них то единственное, что они могут дать мыслящему человеку. Она насладится их бессильной и бессмысленной яростью, украдет у них время, в течение которого они не будут жевать.

Она ответит на каждый выплеск злобы и оскорблений. Да еще как ответит! Перед каждым ответом Зина пристально рассматривает фото на аватарке. Как она умеет припечатать, многие уже знают. Многие уже сбежали, ушли навсегда зализывать раны. Потому что Зина — мастер характеристик. Ее могут назвать только старой уродкой и алкоголичкой. А у нее для них шикарный набор интеллектуальных определений, которые разнесут в пух и прах любое самомнение, посеют такие сомнения и фобии, что кому-то будет противно смотреть на себя в зеркале до конца дней.

— Ну, давайте, дурашки. Полетели, — нежно шепнула своей аудитории Зина.

И тишина ее деревянного домика через минуту наполнилась штормом и ураганом людских страстей. Для Зины началась потеха. Все было как всегда, одни и те же оскорбления, ругательства, проклятия и даже угрозы — найти ее дом по описаниям в тексте и снимках в альбоме. Поджечь, ее избить или изнасиловать, несмотря на то что она такая старая уродка.

Ох, какая возможность! Как она здорово, всласть поиздевалась над этими виртуальными насильниками, импотенция которых по жизни обычно лезет из ушей. Зина знает, как об этом сказать, чтобы отбить последние надежды.

А потом случилось то, к чему Зина была не готова. Короткий комментарий человека, которого она у себя в ленте встречает впервые: «Бог наказывает таких. Ты поняла, за что у тебя сына грохнули?»

Зина окаменела, у нее застыли глаза, и пересохло во рту. Она попыталась сделать глоток, чтобы избавиться от острого осколка, который вдруг возник и застрял в горле, и не смогла. Дальше думать было уже невозможно. Она видела со стороны, как встала, выдернула с корнем кабель Интернета из сети, бросила на пол ноутбук.

Этот наблюдатель, который давно поселился в ее мозгу, чтобы не спать там никогда и вечно плакать, фиксировал, как толстая женщина с большим животом, грубым лицом и натруженными руками идет на террасу. Как роется там в ящиках своего нелепого атрибута для съемок и раздувания пожара страстей в виртуальном доме сумасшедших. Как открывает бутылку водки и пьет из горла. И совершенно не меняется.

Одна бутылка опустошена, она достает другую. Себя Зина почувствовала лишь тогда, когда от горючей жидкости растворился острый осколок в горле, когда удалось смыть с губ, языка и пищевода страшный яд, который влили в нее просто словами, одной подлой фразой.

Зина наконец перевела дыхание. Вернулась в комнату, надела очки и стала сосредоточенно исправлять проводку и приводить в чувство ноутбук. Она вошла на свою страничку, скопировала ник автора того комментария и обратилась к нему отдельным постом.

«Такие трусливые крысы всегда пишут под ником без пола, это я давно поняла. По двум причинам: первая — так легче скрываться, чувствуя себя храбрецом. И вторая: это единственная правда, которую может себе позволить существо, вынужденное только врать, потому что правда о нем омерзительна. Правда о том, что оно родилось без пола. Руки есть, пальцы для стука по клаве есть, ноги, чтобы убегать от страха, есть, а пола никогда не было. Так вот, тварь! Пишу в открытом доступе свой адрес. Буду ждать, сколько хватит терпения. Буду ждать, чтобы ты приехал или приехала и продолжил мысль в глаза. Когда критическое время пройдет, ославлю по всему Интернету трусливой падалью. И не только. Воспользуюсь своими профессиональными связями в МВД, найду и фамилию, и фото, и адрес. И я приду в гости сама и уже не одна. Сейчас я одна. Слово матери, которая клянется памятью сына. Жду. Время пошло».

Зина выключила ноутбук, предоставив зевакам переживать этот поворот. Приняла холодный душ, причесала мокрые волосы, надела чистое черное платье и, совершенно трезвая, села в кресло ждать. У нее с мозгами все в порядке в отличие от большинства. Две бутылки водки дурой ее не сделают, они даже настроение не очень поменяли и, к счастью или сожалению, совсем не затронули тот уголок мозга, где живет память.

Она сидела, строгая и красивая в своем горе и гордости, а времени не было. Ничего вокруг больше не было. Был только тот день, те люди, тот звонок и то, что увидели ее глаза, прежде чем сгореть.

Сын Алеша был очень похож на нее. На нее, когда она была стройной, естественной блондинкой с очень белой кожей и пронзительно-голубыми глазами. Он так гордился мамой, ее белокурый ангел. У кого еще такая красивая мама? У кого такая красивая мама, которая капитан МВД?

Зина не могла сказать себе и другим скучные слова: «Я люблю Лешу». Ей никогда бы, наверное, не хватило слов для того, чтобы сказать о том, что она чувствовала. Как она не может надышаться волшебным ароматом рядом с ним. Какая это великая тайна и восторг — запах самого родного существа. Как она не может спать из-за того, что не хватает сил сделать для сына что-то главное, важное и великое… Она — всего лишь служивый чин под прессом начальства. Она — обычная женщина, которая вышла замуж за сослуживца, потому что так удобно, а родила вдруг принца. Самого настоящего.

Алешка был не просто красавец, он был умница, наверное, ребенок-индиго, такие открытия делал с детства. А главное, у мальчика сразу была большая и мудрая душа. Он остро чувствовал справедливость. Он так хотел бороться со злом… Он был таким необыкновенным, что в один прекрасный день Зина легко и уверенно прогнала его тусклого и туповатого отца. И с того момента ее жизнь стала абсолютно счастливой.

Счастливая жизнь Зины продолжалась ровно восемнадцать лет, пятнадцать дней и сорок минут. Она помнит каждую секунду.

Когда мальчишки-сверстники начинали увлекаться оружием и фильмами про войну, Алеша был обладателем главной идеи своей жизни. Он решил победить зло и войну, он хотел не на словах, а на деле бороться за мир. Его большое сердце в детской груди было пробито чужими ранами, обожжено чужой смертью. Он не мог это выносить.

В старших классах Леша вступил в антифашистское движение, стал принимать участие в митингах и акциях протеста. Он выступал и, конечно, многие заметили мальчика с лицом принца и глазами святого, который говорил удивительно чисто, красиво, убедительно и страстно.

Для Зины началось тревожное время. Она старалась незаметно страховать сына во всем. И табельный пистолет всегда держала под рукой. Она-то хорошо знала расстановку сил, часто видела перед собой белые и бессмысленные от злобы глаза тех, кому бросает вызов ее мальчик. Но мешать Алеше она бы никогда себе не позволила. Просто старалась никогда не расслабляться и быть неподалеку.

Она и в тот день была неподалеку. Сын приехал в Екатеринбург на антифашистский митинг, а она — к коллегам с делом екатеринбургской банды, взятой в Москве.

О том, что Алешу повязали и увезли в отделение, узнала сразу, ей сообщил дежурный по городу, с которым она была на связи. Но возникла путаница с отделениями, возможно, не случайная. Мальчика возили с места на место. Зина и двое ее коллег потеряли массу времени, пока нашли нужный участок. Потом была странная процедура: Алешу не сразу нашли, в бумагах он не значился, нужные кабинеты были заперты. В том коридоре прошли часы.

Зина поднялась с кресла, открыла рот, чтобы вздохнуть, протолкнуть силой глоток воздуха в грудь, которая превратилась в тяжелую, сплошную плиту. Только бы не умереть. Ей нужно дождаться подонка. Нельзя разрешать памяти так быстро долетать до того места…

Она там металась по коридору последние, предсмертные часы жизни своего сына. А теперь куда деваться? Она вновь, как и тогда, не может оставить мальчика одного. И ее горячие, лихорадочные, так и не остывшие за пять лет мысли прикасаются к дорогому обнаженному телу со следами страшных пыток, целуют почти детскую, мальчишескую грудь, в которой больше не бьется сердце. Как понять это матери и выжить? А никак. Зина и не выжила.

Приехали люди из главного городского управления, из прокуратуры, оказали Зине честь как своей. Не стали доказывать, что ее сын сам себя избивал или нападал на ментов с целью убийства, а просто забрали двух пьяных майоров. Оставили ее с телом сына до приезда экспертов.

Наконец Зина вздохнула полною грудью, а ее сердце бешено забилось. Это оно. Он пришел, тот, который что-то знает о смерти Леши. А ведь убийцы еще в тюрьме. После того как Зина ушла в отставку, она не прерывала связи с коллегами ни на день. Знает любую мелочь по этому делу. Контролировала убийц и на зоне.

Раздался звонок в дверь. Зина не пошла открывать. Крикнула:

— Не заперто, — и включила верхний, яркий свет.

Он вошел. Да, это был мужчина, посмотрел на нее с порога и не поздоровался. Понял, что это было бы слишком нелепо. Молча пошел прямо на нее.

Он был невысоким, довольно стройным, с бледным, даже желтоватым лицом. А в общем, обычный человек. Так она подумала бы на улице. Он выглядел как человек.

— С чего начнем? — спросила Зина.

— Так вроде я в гостях. Предлагай.

— Выпить хочешь?

— Можно.

Зина вышла на террасу, вернулась с бутылкой водки и одним стаканом. Он с усмешкой покрутил стакан в руках.

— Это в смысле с врагами не пьют?

— В этом смысле.

— Да ради бога.

Гость сел во второе кресло, умело открыл бутылку, аккуратно налил себе полный стакан и медленно выпил.

— За знакомство, как говорится. Я — Евгений, если интересно.

— Интересно, — кивнула Зина. — И давай пока не о деле. Давай просто поговорим. Я первый раз пускаю в дом виртуального собеседника. Интересно послушать вживую.

И самое невероятное — то, что разговор получился. Зина всегда умела начинать допросы и вызывать доверие. А у людей, которые читают одну ленту соцсети, темы необозримые.

Евгений оказался неглупым и желчным человеком. Зине нравился такой критичный и даже циничной ход мысли. Через полчаса Евгений сказал:

— А ты специалистка себя уродовать. Не ожидал, что ты такая симпатичная баба.

— Вы мне льстите, — изобразила Зина кокетство, и они рассмеялись.

Она налила себе немного водки в его стакан и сделала несколько глотков. Он придвинулся к ее креслу и положил руку сначала на плечо, потом на грудь. Зина посмотрела на мужчину глубоким взглядом, который показался ему призывным. Она приблизила губы к его губам и выдохнула:

— Евгений… Ты — Женя-мвд?

Он резко отодвинулся.

— Ты знала?

— Да, конечно. Искала все эти годы. А ты пришел сам. Знаешь, все позади, у каждого есть свои преступления. Мне ли об этом не знать. Я сейчас хочу услышать только одно: почему? Зачем? И почему Алеша?

— А я отвечу. Знаешь, я уважаю тебя. У тебя такое независимое поведение. Ты родила красивого парня. Он был умный и даже храбрый. Он не воровал, не убивал, не насиловал. Он оказался хуже. Он хотел мира для очкариков с белыми манжетами, для инвалидов в колясках, для истеричных, извращенных и фанатичных мужчин и женщин. Он объявил войну воинам, чистильщикам, тем, кто проливает свою и чужую кровь, смывая с земли всю человеческую грязь. Почему он? Потому что он был слишком яркий. Многих сбивал с толку.

— Стоп! Я все это знаю и слышала тысячи раз. А ты — «Женя-мвд», стукач, который принимал участие в пытках, оставаясь всегда за протоколом, — в чем твое геройство? Ты что за воин? Ты даже в армии не служил, папаша-генерал отмазал. Ты нигде не служил и, кажется, официально нигде не работал. Просто шакалил по душевной склонности. Пытал людей бесплатно — как бонус к гонорарам.

— А нет геройства. Говорю же, чистильщик.

— И оперов тогда, получается, подставил. Это ведь ты замучил Лешу?

— Что значит, подставил? Это и есть то, что называется мусор. Они тоже свое дело делали, только не по уму, а по тупости. Разница, да?

— Да, конечно. В этом я с тобой согласна на сто процентов.

— И как же ты обо мне узнала? Где искала?

— Да легко. Из материалов дела, которые почистили перед судом. Тебя сдали задержанные по делу Леши, как сдавали все до и после. Просто эти свидетельства исчезали сразу, а с подследственными начинали работать по части добровольных признаний. Твой папаша, наверное, думает, что он обеспечил тебе счастливую и плодотворную судьбу. Судьбу вечной крысы, которой меняли квартиры раз в полгода, чтобы никто не нашел. Да я и плюнула быстро. Не мое дело — гоняться за вечным стукачом и самым изобретательным сценаристом фабриката. Как чувствовала — жизнь не может его не вывести на меня сама.

— Да, отец квартиры мне менял. Профессиональная мания. Я сам особо и не скрывался. Фаталист, как ты. Что нужно, то само найдется и придет. Просто на месте я никогда не сижу. И в этих своих московских квартирах редко бываю. Работы много по всей России. Ты правильно заметила насчет самого изобретательного сценариста. Может, это нескромно, но специалист я востребованный и редкий. Поиск, интуиция, — и дела на блюде, и на чьих-то погонах новые звезды. А мне хватает просто дел и результата. Если ты называешь это «шакалить», — пусть будет так. Зина, а что, если нам… Если нам так исправить и повернуть эту встречу, чтобы жизни пошли по-другому. Вот чувствую я, что ты моя женщина, что ты все можешь понять. Даже такого человека, который оказался по другую сторону в войне. Ты же знаешь, война никогда не кончается, в ней не бывает без жертв. А меня так к тебе потянуло. Я — волк одинокий, меня бабы бесят. Но ты — не баба, в хорошем смысле.

Полковник Вячеслав Земцов играл с заместителем Василием в шахматы после чудовищных суток дежурства. Так у них обычно и бывало. Не было сил встать и выйти отсюда, а мозги требовали другого занятия, которое не имеет отношения к людям и преступлениям. Когда зазвонил телефон, он обрадовался, посмотрев на дисплей. «Зинка опять не спит».

— Слушаю, капитан Осетрова.

— Слава, — голос Зины был спокойным и деловым. — Дело у меня для вас. Приезжайте с группой прямо сейчас.

— Неужели опять вечеринку собираешь?

— Так точно. Жду.

Через полтора часа Слава с Василием вошли в открытую дверь маленького деревянного домика. Свет горел во всех окнах. Зина стояла в комнате у круглого стола. В кресле сидел мужчина с желтоватым лицом и открытыми глазами. На белой рубашке растеклось кровавое пятно по всей левой стороне.

— Это «Женя-мвд», тот самый, — сказала Зина. — Сам меня случайно нашел, повстречались на страничке в соцсети. Вот мой табельный пистолет, я и документы на него приготовила. Поехали, ребята. Хороший сегодня вечер. Я сделала все, что хотела.

Они все делали быстро и четко. Зина до отделения не произнесла ни слова. В кабинете Земцова подробно ответила на вопросы и подписала все бумаги. Слава вышел из-за стола и подошел к ней, поднял ее сумку, которую она держала на коленях. Открыл, улыбнулся.

— Ты даже духи с собой взяла. Помню, как ты не любила немытых и плохо пахнущих женщин, которые переставали следить за собой в СИЗО. Давай немного поговорим?

Зина кивнула:

— Времени, Слава, у меня теперь много. Можно разговаривать. Я это всегда любила, ты знаешь.

— Прочитал я недавно в твоем любимом Интернете такие интересные слова: «Самое сексуальное — это когда мужик снимает с женщины ответственность». Хорошо, да? Так вот: я поступлю не как мужик. Я не сниму с тебя ответственность за твою дальнейшую жизнь. Все совсем не так однозначно, как ты пыталась подать. К тебе пришел убийца сына, известный садист, маньяк, фашист по идеологии. Он пришел поиздеваться над женщиной, над матерью своей жертвы. Этот «Женя-мвд» — редкостный мерзавец. Все, что он делал с твоим ребенком, есть в материалах того дела. Это списали на ментов. Не будет тебе, Зина, отдыха на нарах. Не будет тупого забытья, покоя после страшной битвы. Я задерживаю тебя на сорок восемь часов для выяснения. Духов ты захватила многовато. Оставишь уборщице. И поедешь домой. Если надо доказать, что он пытался тебя изнасиловать, я докажу. Я устою даже перед папашей-генералом, если попытается защищать своего урода. Есть кое-что и на него. Бой продолжается. Бой за то, чтобы ты осталась в жизни. Чтобы примирилась наконец даже с горем. Убивать себя — преступление. Убить подонка — нет. Такое мое мнение. Ты послезавтра едешь домой. Будешь ждать суда там. И кончай бухать на потребу идиотам. Попробуй, Зинка, просто жить. Между нами: ты сегодня победила.

Жаба

Как она любила вдохновение, желание творить — это легкое дыхание, которое поднимало вверх и окрашивало в нежные, яркие цвета мгновения ровной и будничной жизни. Рая в такие минуты смотрела вокруг, широко раскрыв глаза: все менялось. Лица окружающих становились красивее, дети и животные смешнее, старики трогательней. И всем для полноты существования нужно было одно. Ее ласковое внимание, привет, обещание следующей встречи, просто обещание…

И Рая выполняла свои обещания. Она помогала тем, кто в этом нуждался. Кто ждал от нее помощи. Это ведь так несложно для человека, легкого на подъем, быстрого в решениях. Для человека с открытой и щедрой душой.

Рая знала врачей, которые могли приехать к тому, от кого отказалась «Скорая». Она легко находила места, где продается одежда для особых детей. Она умела доставать дорогие лекарства вдвое и втрое дешевле. И, наконец, она одна умела скрасить грусть брошенной жены, придумать развлечение одинокому ребенку, рассмешить друга, которого разлюбила та, без которой он — ну, ни капельки не хочет жить и мечтает лишь поскорее уйти из постылой жизни.

Как же хорошо было Рае после помощи в очередной беде. Она чувствовала себя свежей, сильной и отдохнувшей. Она думала о том, кого так поддержала. Она отмахивалась от благодарностей. Действительно, смущалась, испытывала неловкость. Ее наградой был только результат. Рая знала цену своему таланту: нести добро. Нести другим людям, от себя. Наверняка есть еще такие люди, как она, но Рая их не встречала. Видимо, так устроен мир. Поделен на части, в каждой один светлый, добрый, активный человек.

Наверное, у Раи был особый организм. Он помогал ей быть счастливой в любое время суток, после бессонных ночей и непрерывных тревог и поисков. И в эти моменты счастья, которые никогда не были эгоистичными, всегда связаны с другими людьми, Рая так любила себя. Только в эти моменты она себя любила. Смотрела на свое отражение и видела женщину, безусловно, привлекательную. Такую, которая должна привлекать всех — просто как праздник. Как яркий свет, как тепло после долгой зимы.

Она и была привлекательной. Не красавица, но и никаких дефектов внешности. Правильное лицо, пропорциональная фигура — не толстая и не изможденная голодовками. Все естественно и приятно. А вдохновенный свет небольших, карих с зеленоватыми лучами глаз делал ее лицо похожим на лик с полотен старых мастеров. И такой же мерцающей, трепетной и нежной была улыбка. Рая знала толк в живописи. И знала, что ей повезло с внешностью: природа одарила ее той тайной, которую ищут художники в своих натурах.

Ее муж Костя тоже любил моменты вдохновения Раи. И легко прощал ей дни и ночи, когда она была увлечена чужими делами настолько, что забывала о нем. Впрочем, он был из тех мужчин, которому необходимо свое пространство и свое время. То есть они совпали во всем. И это было их открытием: встречи, как после разлуки, яркие, разрывающие их ровную жизнь рядом.

Настоящих разлук у них и не было. А они смыкали вдруг объятия, и Костя всегда говорил: «Здравствуй, моя Рая. Мой ты рай». И это было прекрасной мелодией, чудесным фоном ее жизни, ее бурной, трудной, легкой и счастливой судьбы.

Ради такой судьбы Рая категорически отказалась иметь детей. Не ее это участь — принадлежать только одному, пусть самому любимому человечку. Она себя знала. Она затосковала бы и потеряла бы свое вдохновение в четырех стенах, в однообразном контакте, в череде необходимых, обязательных, одних и тех же дел. И работу она не хотела прерывать ни на день. Потому что и с работой ей повезло.

Талантливый и сплоченный коллектив дизайнеров интерьеров. И лучшая, верная, преданная подруга и коллега. Станислава. Милая Стася, для которой Рая и родной человек, и самый главный авторитет. Так сложились их отношения. Стася без Раи не покупала себе одежду, не принимала никаких важных решений, она даже свои эмоции могла понять окончательно лишь после того, как Рая объяснит, что к чему. Не потому, что глупее, а потому, что не очень уверена в себе. Потому что она привязчива и немного наивна.

Рая поймала в зеркале свой долгий, манящий взгляд, адресованный всем, кого она любит. И вызвала рядом отражение Стаси. Они хорошо смотрелись вместе. Стася тоже аккуратная и пропорциональная. Но у нее внешность бледнее, чем у Раи. Узкое личико с мелкими чертами. И удивительные глаза. Глубокие, как осенние озера с тайной омута. И скорбный рисунок по-детски беспомощных губ. Стася очень редко улыбалась.

Рая подошла к журнальному столику и подняла две очень красивые вещи. Белую прозрачную блузку с черным кружевом и черную юбку с водопадом воланов, тоже из тонкой и легкой ткани. Совсем недорогой наряд. Но смотрится, как говорят, на миллион долларов. Он создан для Стаси. Рая была счастлива, когда его нашла, выбирая подарок подруге на день рождения. Завтра и вручит. И поймает с удовольствием редкий момент улыбки Стаси.

В день рождения Стаси все работали, как обычно. И лишь ровно в шесть часов вечера заведующий отделом вошел в кабинет с большим букетом красных роз, торжественно вручил его имениннице, поцеловал ей руку и подмигнул коллективу:

— Никто не надеялся прогулять сегодняшний праздник? Или я напрасно рассчитываю на шампанское и чего-то поесть?

— Не напрасно, — рассмеялась Рая.

И привычно возглавила подготовку торжества. Все было: и шампанское, и домашние закуски, и большой торт. Когда все уже усаживались за праздничный стол из нескольких сдвинутых рабочих столов, в кабинет вошел красивый мужчина. Постоял у порога, пока его не заметили, а потом сделал несколько шагов навстречу бежавшей к нему Стасе. Он подхватил ее на руки и крепко поцеловал в губы.

Это был Никита, муж Стаси. Он работал в соседнем отделе. Стася и Никита поженились недавно, и медовый месяц у них только-только закончился. Рая смотрела на них и улыбалась. Красивая пара. Стася расцветала рядом с Никитой. И решились они оба на этот важный шаг, конечно, не без помощи Раи.

Стася долго не могла поверить, что в нее действительно влюбился такой мужчина, о котором мечтали многие. А Никита не сразу решился расстаться со своей свободой. И Рая сумела им обоим объяснить, что это и есть главная свобода — хотеть быть вместе. Она теперь для них самая близкая родственница.

Приятная, озорная мысль иногда кружила голову Рае. Если бы этот мужчина не принадлежал ее лучшей подруге, ей бы ничего не стоило его увлечь. Что-то в нем есть такое — опытная женщина поймет: он любит любовь. Но Рае не нужен никто, кроме Кости. Просто она понимает: Никита такой подарочный вариант — сероглазый, с красивым мужским лицом, с широкими плечами и сильными узкими бедрами. Ей было бы интересно проверить свою привлекательность. И он бы, наверное, не устоял. Но счастье трепетной и наивной Стаси теперь под ее неусыпным контролем. И Рая повела их к центру стола, держа обоих за руки, как любящая сестра.

Вечер прошел отлично. Стася даже сразу переоделась в подаренный Раей костюм. Вышла, и все ахнули. Что-то главное подчеркнуло и высветило в ней это черно-белое страстное сочетание, эта кружевная прозрачность ткани. То, о чем, наверное, было известно до сих пор только Никите. Женственность — зовущая, созревшая, оцененная, удовлетворенная и побеждающая даже целомудрие, — стала очевидной всем. Стася в свои двадцать восемь похожа на девушку-подростка, которая только переступила порог женской взрослой жизни. И кажется совершенно счастливой.

И только Рая заметила один момент. В кармане Никиты позвонил телефон. Он взглянул на дисплей и сбросил звонок. И взгляд Стаси вдруг заметался. Она сразу опустила глаза, озабоченно поправляя оборки на коленях. Пальцы ее вздрагивали. И губы опять сложились в скорбный рисунок. Всего на секунды. Стася тут же улыбнулась. И все продолжилось. Шутки, смех, поздравления и пожелания.

«Но это точно было, — сказала себе ночью Рая. — Надо узнавать».

Она не стала приближаться издалека. Просто поставила перед Стасей на следующий день чашку кофе, села рядом и сказала:

— Рассказывай. Я что-то почувствовала. Ночь не спала. Что у тебя случилось?

Стася задумчиво на нее посмотрела. Потом кивнула и открыла у себя в компьютере какой-то сайт. Зашла на страничку, увеличила фотографию на аватарке.

— Вот, — показала она.

Рая пристально рассматривала снимок женщины, молодой, но явно старше Стаси. То, что называется: типичная блондинка. Неизвестно, какой у нее от природы цвет волос, но это категория женщин, опасная для жен. Светлый взгляд, слишком невинный для того, чтобы этому можно было верить. Полные губы, к сожалению, без силикона. И, конечно, высокая грудь, обтянутая тонким трикотажем. Рая нажала на следующий снимок. Кудрявый ребенок обнимает большого медведя.

— У нее ребенок? Мне кажется, что я ее видела…

— Думаю, видела. Она уже два месяца у нас на контракте. Надомная работа. Она мать-одиночка.

— В отделе Никиты?

— Да.

— Что-то конкретное или ты просто приревновала?

Стася взглянула Рае в глаза, и этот взгляд вонзился в сердце, такая в нем была боль.

— Они встречаются. Он два раза не ночевал дома. Я точно знаю, что он был у нее. Да Ник и не отрицал.

— Марина Белявская… Давай пока не будем делать выводов. Отвлекись, развлекись. Я умею собирать информацию. И мне сдается, что все не очень серьезно. Что-то такое есть, наверное, у каждого мужчины. Просто так получилось, что ты узнала. Не бери в голову. Договорились?

— Да, — послушно кивнула Стася и тихо добавила: — Может, такое есть у каждого мужчины, но не каждая женщина способна пережить. Я — нет.

— Возьми себя в руки. Мы вместе.

Новое дело было настолько серьезным, сложным, в чем-то даже опасным, что Рая провалилась в него с головой. Ее план был стратегически точным. Собрать информацию незаметно и по максимуму. Просчитать все возможности и ходы. Найти слабые и уязвимые места, продумать форму удара. И рассчитать его силу. Чтобы не только разрушить, но и вернуть то, что сейчас пошатнулось. Вернуть и закрепить устойчивость. Рая не любит половинчатых решений. Резать — так резать. Склеить — так намертво.

Для начала Рая зарегистрировалась на сайте, где была страничка Марины Белявской, и попросилась к ней в друзья. Ответ пришел сразу. Рая написала Марине теплое письмо с комплиментами внешности и восторгами по поводу ее трехлетнего сына. И в ту же ночь уже активно участвовала в какой-то беседе виртуальных подружек, обеспокоенных новым вирусом, опасным для детей. Рая очень быстро привлекла всеобщий интерес. Она ведь все знала, ссылалась на известных врачей, могла составить протекцию, выложила ссылки на аптеки, где можно купить лекарства дешевле. Для мамаш-одиночек такое участие очень важно.

Не прошло и двух дней, как Рая стала главным авторитетом в женской виртуальной стайке, которая возникает внезапно, случайно и становится самой главной дружбой. И уже шел обмен домашними телефонами. Раю наперегонки приглашали в гости или где-то просто посидеть.

«Есть у меня такое, о чем не могу написать на весь свет», — так пишут девушки свалившимся с неба подружкам, страстно желая поделиться тем, что скрывают от самых близких людей.

И Марина как-то написала: «Может, встретимся, поговорим? Если у тебя будет время. Я практически не выездная». Рая ответила скупо: «Конечно. Я позвоню». И не торопилась. Были более важные дела.

Она встречалась со всеми, кто знал лично Марину. Запоминала имена и фамилии, которые звучали в их рассказах. А все события из жизни Марины забивала в память, как в хранилище. Бурная, однако, жизнь у этой типичной блондинки. Еще через несколько дней встреч, ночного рытья по разным сайтам и чужим альбомам Рая стала чувствовать себя, как женщина на сносях. В ней был компромат на целую жизнь. Неопровержимые и жестокие обвинения. Это дозревало и стремилось на выход. И выход будет эффектным. То, что требуется. Разрушить напрочь, склеить намертво.

И, наконец, Рая приехала в гости к Марине.

— Какая ты милая, — обняла ее прямо в прихожей Марина. — Точно такая, как я себе представляла. Как будто совсем родной человек.

— И ты тоже. Родная. И еще красивее, чем на фотографии.

Второе было правдой. И это снимало последние сомнения и давило крохи жалости. Она, эта Марина, ведь не пожалела Стасю, когда ловила Никиту в сети своей красоты.

Рая вошла в комнату, которая была и гостиной, и спальней. Вторая, совсем крошечная, каморка была детской.

А эта комната… Да, здесь все скромно, даже бедно и чисто. Но все равно все кричит о пороке, о бесстыдстве, о сладком грехе. Рая смотрела на широкий диван, на яркие, смешные подушки и видела эту женщину. Без ее блеклого халата, без аптечной резинки в пышных волосах. Это вызывающе соблазнительное тело прижималось к мускулистой груди и животу Никиты, этот яркий рот целовал его губы, обещал любое блаженство. Такие женщины умеют утолять прихоти мужчин. Вовремя Рая к ней пришла. Она получила здесь то, что сейчас нужно. Вдохновение. Она испытала ревность Стаси, похоть Никиты, собственное возбуждение от проникновения в суть чужого греха.

И следующий шаг был для Раисы очевидным. Она, как опытный сценарист, как автор криминальных разоблачений, поняла, чего не хватает ее сюжету. Неотвратимого, хлесткого удара. Видеоматериала. И друг Гугл ей тут же помог.

Рая зарегистрировалась на двух специфических сайтах и опубликовала скромное объявление: «Требуется личное видео за умеренную плату». И получила три предложения, из которых выбрала одно: в нем не было ошибок, и автор подписался своим именем — Николай. Рая позвонила по указанному телефону, встретилась с незаметным и немногословным парнем в нейтральном месте, объяснила задачу. Заплатила аванс, сказала, что вторую часть перешлет после получения результата на карту.

В тот же день позвонила Марине:

— У меня для тебя хорошая новость. Я нашла мастера, который умеет исправлять брак ноута, ты жаловалась, что у тебя сбивается работа. Отличные рекомендации. Он тебе позвонит, зовут Николай. И еще: не вздумай только спорить со мной. Я ему заплатила аванс. Когда все сделает, заплачу остальное. Но только по факту. Он и ко мне придет кое-что поправить.

— Рая, мне так неудобно…

— Брось. Очень даже удобно. Я притащилась к тебе и даже не сообразила купить ребенку игрушку. Вот и выберите вдвоем от меня на сэкономленные деньги.

Пришел срок начала решительных действий. Для них все было готово.

И день выдался такой хороший, яркий и прозрачный. Настоящая весна, еще не пробившая толщу холодов, еще скрывающая свою пылкую и стремительную, как половодье, суть. Рая вышла из своего «жучка» во дворе офиса, неторопливо и уверенно направилась ко входу. Краем глаза она видела свое отражение в стеклах машин. Это была женщина, которой под силу управлять судьбами. Женщина, настолько сдержанная и скромная, что ничем и никогда не выдаст свою настоящую силу. Женщина-совесть. Женщина-доброта и справедливость.

На Рае был бежевый костюм из кашемира, бледно-розовая шелковая блузка, она в первый раз надела легкие, открытые лодочки на каблуках. Они мелодично отстукивали темп ее движения, гармоничный рисунок чистых, изобретательных мыслей, которые все до одной были посвящены другим людям. Рае так легко и глубоко дышалось. По ступенькам крыльца она почти взлетела. Так торопилась увидеть подругу Стасю.

Рая вошла в отдел, отмахнулась с нежной улыбкой от комплиментов с разных сторон, положила сумку на свой стол и увидела, что Стаси на ее месте нет.

— Она побежала в туалет, — перехватила ее взгляд сослуживица Люба. — Зеленая, согнулась. Я думаю, она отравилась.

Рая нашла Стасю в уголке между раковиной и кабинками. Она стояла, держалась руками за мраморный подоконник и тяжело дышала. Пыталась дышать, как рыба, выброшенная на мель.

— Сердце? — встревоженно бросилась к ней Рая.

— Все, — беззвучно выдохнула Стася. — Просто все. Такой комок. Запеклось.

— Никита?

— Не ночевал.

— Так. Соберись. Иди во двор на солнышко. Подыши глубоко, погрейся. Я забегу в отдел, возьму наши сумки и скажу, что повезла тебя к врачу. Ты отравилась. Жди меня. Поедем к тебе.

В квартире Стаси и Никиты пахло воровством. Иначе не определишь тот тоскливый налет, который разъедал уют и тепло убежища на двоих. Свет покоя, аромат доверия, нежная и томительная тайна супругов — все это было взломано. У коварного хакера пошлый ник — «любовный треугольник». Что-то не так, и все выглядит по-другому. Не так брошен плед на кровать, не так стоят чашки. И две подушки, как предательницы, рассказывают целому свету о том, что видели одинокую ночь Стаси, ее горькие и стыдные слезы. Одна подушка была скомканной. На другой этой ночью никто не спал.

Стася и вошла в свою квартиру, как в чужую. Прошла, держась за стенку, до кухни, бессильно опустилась на табурет. А Рая принялась хлопотать. Сварила кофе, приготовила тосты с сыром и колбасой, нарезала помидоры и огурцы, заставила Стасю выпить стакан апельсинового сока.

— Ты думай сейчас только об одном. О том, что тебе нужно вернуть силы. Они нужны не для того, чтобы киснуть и плакать. Они нужны для борьбы и победы.

— О чем ты? — слабо улыбнулась Стася. — Какой борьбы и над кем победы? Над Никитой, что ли? Мне не нужна эта победа. Если все серьезно, мне силы действительно понадобятся. На очень короткое время. Чтобы отпустить его с миром.

— А давай ты не будешь сейчас говорить всю эту ерунду, которую придумала от бессилия. Давай ты все же поешь, выпьешь кофе, а потом послушаешь меня. Ты даже отдаленно не представляешь, с чем я к тебе пришла. Не с пустыми руками точно.

Когда они вошли в гостиную и сели на диван перед столиком с ноутбуком, Стася прятала под ресницами надежду. Она даже порозовела, так подействовала на нее уверенность Раисы. Что рассчитывала она услышать или увидеть? Стася боялась мечтать, но ведь все возможно.

К примеру, Никита, симпатизируя Марине, просто сидит ночью у постели ее заболевшего ребенка. И честно признается влюбленной в него женщине в том, что она ему нравится, но он слишком любит жену. Ведь что-то именно такое может узнать Рая, она столько времени потратила на то, чтобы войти в круг Марины. И если это так, если это хотя бы приблизительно так… Стася все сделает, чтобы и Марине, и ее ребенку жилось легче. Она пойдет даже на то, чтобы Никита мчался к ним в любое время суток. Они могут и вместе ездить теперь к ним. Стася все же увлеклась и приняла свою версию как данность. И она оцепенела, когда заговорила Раиса.

Она была не в состоянии ни принять, ни отвергнуть то, что слышала. Ей только казалось, что белые и прозрачные облака ее представлений кромсает острый и жестокий нож. И эти облака растекаются кровавыми слезами.

— Вот, — так начала свой рассказ Раиса. — Посмотри на этот снимок. Невесту ты узнаешь, конечно. Это Марина. Симпатичный у нее был муж, правда? Его зовут Андрей. Он просто симпатичный. А вот отец у него красивый, видишь? Зовут его Михаил. Сейчас увеличу.

Стася послушно разглядывала действительно красивого, совершенно незнакомого мужчину в черном костюме и белой рубашке. У него было серьезное, напряженное лицо с темными, страстными глазами. Седые виски оттеняли и освещали такую глубину выражения, что Стасе не сразу удалось отвести взгляд. Она посмотрела на Марину. Та почти не изменилась со дня своей свадьбы. Стала только более яркой и уверенной.

Некоторых женщин делает такими любовь мужчин. Стася не из их числа. Она, наверное, стала еще более робкой. С трудом поверила в свое счастье, все время боялась его преувеличить и, наверное, подсознательно ждала беды. И дождалась.

— А теперь внимание. Я просто буду рассказывать, не отвлекаясь на источники и документы. Они есть. Как положено: каждый факт имеет не менее пяти подтверждений. И я все тебе оставлю: снимки, имена, телефоны, адреса свидетелей и даже заметки и сообщения из сетей и новостей.

— Боже, какое вступление! Ты что, серьезно думаешь, что я бы и так тебе не поверила и стала бы проверять? Но меня такое начало пугает. Рая, а если мы оставим твою затею… Я понимаю, что тебе виднее, но нет ничего, что может изменить мою ситуацию. Я просто не удержу в голове какие-то истории. Неужели ты не понимаешь?

— Это удержишь, — властно сказала Рая. — Это все изменит для тебя. Я хочу сломать твою беспомощную позицию. Ты, как курица перед забоем, извини. Есть же в тебе то, что заставит побороться за свое счастье. Короче, слушай. В конце концов, ради тебя я провела настоящее исследование. Искала концы. Я их нашла.

Она говорила спокойно, со сдержанным драматизмом, иногда с презрением, иногда с жалостью. Она говорила убедительно и красиво. Станислава уже в первые минуты рассказа увидела то, о чем ей рассказывали. А потом поплыла по бурному чужому течению таких событий, о каких никогда не слышала в принципе.

Она не была ни созерцателем, ни сплетницей, ни членом секты злорадных зевак. Но то, о чем она узнавала, имело отношение к ней. Более того, это имело отношение к Никите. К нему — самое прямое. И это все решало.

Такой была история. Встретились девушка и парень, познакомились при поступлении в архитектурный институт. Юные, по восемнадцать лет, прелестные, открытые, готовые к великой любви. И влетели в нее без раздумий. На первом курсе подали заявление в загс. Через месяц стали мужем и женой. Через год счастливыми родителями чудесного малыша. Жили все в трехкомнатной квартире родителей Андрея. Дом был гостеприимный. И потому у разыгравшейся трагедии оказалось много свидетелей. Тех, которые просто сидели в партере и ловили каждый вздох, каждое слово, запоминали, становились обладателями самых неожиданных фотографий. Это все пригодилось им потом. Это все нашло главного ценителя — Раису.

— Вот, — показала она ряд снимков. — Ты все увидишь еще до того, как я тебе расскажу, дам телефоны и адреса тех, у кого все было перед глазами.

И Станислава увидела…

Снимки были большие, хорошего качества, их явно обновили и обработали, выделяя главное. Рая была отличным фотографом. Вот под козырьком типового роддома на крыльце стоит Марина с дорогим конвертом — первым нарядом своего малыша. Рядом муж Андрей, смущенный, смешной, неловкий. Он как будто боится смотреть на ребенка, он даже к жене стесняется прикоснуться. Держит руки по швам. И смущенная улыбка в сторону друзей, мол, видите, как меня угораздило. Разве бывают такие отцы семейства?

Следующий снимок. Они уже в окружении встречающих. А Марина растерянно оглядывается. К ней обращаются, а она смотрит по сторонам. И еще. Крупно лицо Марины: на нем как будто вспыхнул яркий свет. Еще. Высокий мужчина со спины. Он протягивает Марине белую розу. Склоняется почти в поклоне. А крупная рука сжимает нежное плечо женщины властно и нетерпеливо. А потом он держит ребенка, он уже повернулся к объективу и отводит от всех, прячет взгляд, который никак не соответствует радостному моменту. Человек никого не хочет видеть. Он не смотрит даже на Андрея. На своего сына. Да, это его отец Михаил.

И Стася забыла, что это чужая жизнь, что это документы из жизни самого страшного ее врага. Стася попала в жестокую и душераздирающую драму, увидела все наяву, почувствовала то, через что прошли жертвы несчастья под названием любовный треугольник. Конструкция беды, построенной из обломков горячего счастья.

Стася была Мариной. Этой белокурой и голубоглазой богиней, которая держит у юной груди младенца. Стася была растерянным молодым мужем, который не знает: поднимает его счастливая ноша или топит. И Стасино сердце расколола острым клинком острая, последняя, властная и неудержимая страсть опытного мужчины — Михаила. Он и дерево посадил, и дом построил, и сына вырастил. И жил по правилам и людскому закону. А полюбил насмерть, как преступник. Украл не просто чужое. Он ограбил родного сына.

И кроткой Галиной стала Стася. Это жена Михаила. Вот ее фотография из газеты под рубрикой «события». Бледная, худощавая женщина с добрым и озабоченным лицом. Она собиралась быть для всех незаменимой помощницей, растить обожаемого внука. А когда обнаружила себя в пучине катастрофы, пыталась перерезать себе сонную артерию кухонным ножом. Ее спасли, но она осталась изуродованным инвалидом.

Стася откинулась на спинку дивана, застонала.

— Рая, я поняла. Больше не нужно.

— Что ты поняла? — требовательно спросила Раиса.

— Поняла, что Марина — роковая женщина, что она несет другим людям беду. И что это и ее главное несчастье. Наверное, и с Никитой она просто недооценила последствий какого-то невинного флирта или кокетства. Мне очень больно, но и ее судьба ужасна. Так получается.

— Так совершенно не получается, — Рая говорила почти насмешливо. — Раз ты до сих пор ничего не поняла, я постараюсь прояснить. Почитай это и это. Посмотри на этот снимок.

— Ох! — простонала через какое-то время Стася. — Какие страшные события! Кара на весь род.

— И опять ты не поняла. Михаил сказал сыну, что он отец ребенка Марины. Но он солгал. Об этом рассказали друзья и подруги Марины и Андрея на бракоразводном суде. Вот их показания. Михаил признался, что таким образом пытался спасти внука от его беспомощного отца. «Я — взрослый мужчина, — говорил он. — Я умею беречь женщину. Андрей — щенок. Для него беременность Марины стала просто неприятной неожиданностью. Он не может быть отцом, а я хочу. Хочу теперь стать отцом своему внуку. Его родила моя женщина. Она меня любит». А его сын Андрей не захотел никакой генетической экспертизы. Он после несчастья с матерью хотел только одного — сбежать из этого ада. Вот материалы уже другого суда. Андрей, уйдя из дома, поселился в каком-то притоне с наркотиками. Имел он отношение к продаже или нет, в этом есть сомнения. Но он стал крайним в деле. На него все повесили, и он сейчас отбывает немаленький срок.

— Боюсь спросить, что с Михаилом…

— Уже ничего. Он сгорел от скоропостижной формы рака на руках своей искалеченной жены.

— У меня сердце разрывается от боли, — разрыдалась Стася. — Они все — сироты. Михаил перед страшной смертью, его бедная жена, Андрей, сын Марины. Да и она сама. Это же пепелище.

— Ну, что же, — решительно сказала Рая. — Я была готова именно к такой твоей реакции. Жалельщица ты моя неразумная. Сейчас ты поймешь, что пепелище не случайно. Что Марина — не сиротка, не пострадавшая. Что это и есть смысл и назначение ее жизни. И вся трагедия для нее — просто прелюдия к новой трагедии. Стася, соберись! Вытри слезы и сопли. И очень внимательно смотри. Это жертва? Ты по-прежнему жалеешь?

Стася вынесла то, что она увидела. Не умерла сразу, слезы высохли сами, тупая боль в сердце запеклась и стала горящим углем. Конечно, на всю оставшуюся жизнь. В этом она не сомневалась.

Она смотрела эротическое кино. Ту самую тайную съемку Раи в квартире Марины. Она видела обнаженных мужчину и женщину, ненасытных партнеров, физически созданных друг для друга. Она слышала их стоны и вздохи, их бесстыдные и жаркие слова. Стася даже не знала, как красив ее муж в любви. Как может ему пойти, как его украшает вот такая полногрудая прелестная женщина. Да, Марина совсем не похожа на жалкую жертву и всеми покинутую сиротку.

— Что-то дошло? — спросила Рая, как опытный учитель. — Все еще жалко?

— Зачем все это? — только и выдохнула Стася. — Что ты хочешь со всем этим делать?

— Я знаю, что делать. Скажу коротко. Такой грех, такое преступление должно быть наказано. И ты не станешь следующей жертвой. Скажи мне честно: что ты сейчас чувствуешь?

— Скальпель у меня внутри, — сурово проговорила Стася. — Он отсекает все живое. Все женское, все человеческое, все, что было теплым и чувствующим. Ты знаешь этому определение?

— Знаю, — сказала Рая. — Это ненависть. И ради тебя я сделаю невозможное. Я верну тебе твое живое и человеческое. Я верну тебе твоего Никиту.

И Стася не спросила, как Рая это сделает. Стасе было все равно. Она просто хотела, чтобы это страшное, красивое и эротическое кино оборвалось.

Рая спокойно вынула диск из компьютера.

— Мне кажется, что твой комп на последнем издыхании, — спокойно сказала Рая. — Жесткий диск разрушается явно. Я пришлю тебе хорошего мастера, он поставит твердотельный накопитель. Компьютер будет летать еще не один год. Тебе нельзя обрывать связь с миром. Совсем провалишься в депрессию. По себе знаю.

Никита сразу согласился встретиться с Раисой. Он даже обрадовался возможности поговорить с человеком, перед которым ничего не нужно скрывать. С человеком, который так же, как он сам, любит Стасю и хочет помочь ей справиться с новой ситуацией.

Они отпросились на работе и приехали в квартиру Раи, когда ее мужа не было.

Никита жадно проглотил чашку горячего кофе и взглянул на Раю голодными глазами дикого волка. От еды он отказался. То был другой голод.

— Правильно говорят, что друзья познаются в беде, — сказал он. — Наверное, только ты и можешь сейчас что-то поправить или смягчить. Я уже голову сломал. Стася у меня, как гвоздь в мозгу. Я молчу, я боюсь до нее дотронуться, чтобы не сделать еще больнее. Стася…

— Да, Стася, — оборвала его Раиса. — Речь и об этом. Только начну я не с нее. Я подумала, что ты мне тоже почти родной человек. И ты должен знать, на что идешь. Главное в жизненных трудностях — это полнота информации. Ты со мной согласен?

— Конечно, — немного удивленно ответил Никита.

И начался его час испытаний. Пару часов назад он даже не знал, что все может быть настолько сложнее, острее, больнее…

Тот сюжет драмы, который уже был известен Стасе, Никита узнал под совсем другим углом. В том и был талант Раисы. Немного поменять свет, акценты, найти самые болевые для слушателя и зрителя точки.

Ей бы цены не было в пропаганде. Мало там людей, которые настолько умнее и сильнее пассивной аудитории. От того пропаганда, как правило, жалка, смешна и убога. Раиса иногда хохочет у телевизора и представляет, как сделала бы это она. Как раздавила бы она всю человеческую, принимающую массу, не опустившись до откровенной лжи. Она бы сумела так подать правду, что толпа стонала бы, корчилась, плакала бы и смеялась по невидимому велению Раисы. Никто не нашел бы в том ни подвоха, ни искажений. Потому что все это было бы на таком высоком и тонком уровне… На таком, какой дается лишь исключительным людям. Вот она и проверит сейчас свою теорию на Никите. Это не внушаемая Стася. Он умный, уверенный и опытный по самым строгим критериям.

И Никита увидел не юную, слабую женщину, попавшую в жернова страстей. Он увидел Марину коварной и ненасытной соблазнительницей. Вот любительский снимок. Делал Андрей. Марина кормит грудью младенца. Она только что проснулась, просто спустила бретельку ночной рубашки. Раиса всего лишь обработала снимок, где-то осветлила, где-то добавила тени. И сонная девушка со спутанными волосами, которой от недосыпания трудно сидеть, предстала в совершенно другом образе. Она откинулась на высокие подушки не от усталости, а в изнеможении, она практически отдается кому-то, кого Никита не сразу увидел. Он глаз не может отвести от лица Марины, которое кажется таким откровенно порочным, зовущим. Голубой огонь взгляда под золотыми прядями — это не взгляд мадонны. Это роковой призыв, приказ мужчине. А вот и он… Он — не муж, который снимает. Мужчина стоит на темном пороге. Там только тень, намек… В кадре нет лица. Но в позе, во всем теле мужчины такое напряжение, такая сила и такая зависимость… Это Михаил, свекр.

Больших усилий стоило Рае, чтобы выделить фигуру Михаила, она была почти незаметна на оригинале.

Похороны Михаила. Его несчастная, изуродованная вдова в глухом черном платке. Марина тоже в трауре. Но ее платок кружевной, прозрачный, мыс на груди приоткрывает полную грудь. Марина томно и бессильно опирается на чью-то руку. Не видно, на чью. И отдельно крупные планы: сухощавое лицо незнакомого мужчины, в глазах которого ни капли грусти, только похоть. Взгляд искоса Марины, а в нем обещание. Это было искусной работой. Понадобилось много снимков. На кладбище Марину держал под руку их с Андреем бывший однокурсник. Лицо принадлежит соседу, который стал приставать к Марине с тех пор, как она осталась одна.

Он приходил помогать по хозяйству, добивался ее взаимности, сам делал снимки Марины, ребенка, селфи с собой. Фотографии остались у Марины дома. Марина, перебирая свои альбомы, попросила Раю:

— Будешь уходить, вынеси, пожалуйста, это на помойку. Я наконец его выгнала, этого маньяка. Дешевле вызывать мастера на час.

А получилось здорово. Профессионал бы не сразу обнаружил фотомонтаж и фотошоп. Выражения лица Марины так легко менять и создавать новые. Удивительно подвижное и выразительное лицо. Глаза, которые на снимке выглядят спокойными и даже равнодушными, легко становятся глубокими, яркими, порочными.

Никита несколько раз выходил на кухню курить, умывался в ванной холодной водой. И все откладывал мольбу о пощаде, хотя силы были на исходе. И опоздал.

Ему показали видео. Но в этом варианте была видна в основном женщина. Мужчина только со спины, на расстоянии. Никита не узнал себя. Он слышал стоны и жаркий шепот своей возлюбленной, видел ее откровенную наготу, а воображение еще держало сухощавое лицо мужчины, руку, на которую опиралась Марина на кладбище. Он даже ничего не спросил. Рая ответила его измученному взгляду:

— Это просто сосед. Помогал, когда она осталась одна. Один из соседей. Прости.

Когда Никита сел в свою машину, он не чувствовал себя. Как будто он уже умер и смотрит на похожего человека с высоты. На раздавленного, униженного человека, обманутого во всем. На мужчину, который лишился даже надежды на то, что после экзекуции он остался мужчиной. Ему удалось отъехать от дома Раисы, и он до темноты стоял в каком-то глухом переулке. Пока не обнаружил в своем теле жизнь. Она явилась каплями холодного пота от висков до пальцев ног. Домой он ехал много часов. И не был уверен, что едет домой. Что в принципе хочет куда-то доехать.

В квартиру вошел тихо, снял туфли у порога, заглянул в спальню, посмотрел на крошечный клубочек, окутанный тоской. Так лежала Стася, когда ей было тяжело. Она как будто прижимала боль к животу и обнимала ее всем телом, чтобы успокоить на время. Вот с этой картинкой и ушел Никита на балкон. Лег там, не раздеваясь, на дощатый пол и отдал свою повинную голову, свое измученное сердце на растерзание палачам: ревности и вине.

К утру почти жаркая майская ночь тревожно дернулась, зябко затряслась и просыпалась дождем с колючим снегом. Никита открыл все окна на балконе, бросил на пол рубашку и подставил грудь холодным ударам ветра.

Стася обнаружила его там, когда пришла закрывать балконную дверь. Он лежал на полу навзничь. И ей на мгновение показалось, что снежинки не тают на его застывшем лице и голой неподвижной груди. Она вскрикнула, упала рядом с мужем на колени и, кто знает, может, и вернула его откуда-то, из окончательного далека.

Никита не мог открыть глаза, шевельнуться, он сам себя чувствовал закованным в ледяной панцирь. Сердце билось, но вяло, редко и неохотно. Ему понадобилась вся его воля, чтобы подняться, перейти в комнаты. Он упал в гостиной на диван, провалился в темное тепло, а проснулся в слепящем, невероятном зное. Стася измерила ему температуру: больше сорока градусов…

Раиса приехала на работу позже обычного. Узнала, что Никита тяжело заболел. Подозрение на пневмонию. Они со Стасей отказались от госпитализации, Стася просто взяла отпуск за свой счет, чтобы ухаживать за мужем.

Рая для виду тревожно нахмурилась и сокрушенно покачала головой. Медленно прошла в туалетную комнату, достала зеркальце, попудрилась и подмигнула своему отражению: «Йес!» Все идет как по нотам. И она знает, что будет дальше.

Когда Никита вырвался из своего страстного и жестокого полусна-полубреда, он первым делом попросил телефон. Нашел номер Марины и внес его в «черный список». Этот ребяческий поступок подействовал, как сильное успокоительное. Он спал долго и чувствовал только одно: он выздоравливает. Но не хочет, чтобы об этом кто-то узнал. Особенно Стася.

Никита просыпался для того, чтобы сказать себе: я всегда буду один. Каким образом — это детали. Главное — один. Чтобы никто не манипулировал, чтобы никто не лгал и никто не мог его пожалеть. Такая простая единственно чистая цель. Он соберется и дойдет. И спасет себя. И проживет свою жизнь в покое и отсутствии всего — людей, родства, женской любви.

Стася робко отмечала, как отступает болезнь Никиты. Кормила, поила, давала лекарства и уходила в другую комнату.

Уж она-то знала точно: она ему не нужна. Но отчаяния не было, она как будто прочитала его новую цель. Стася и дыхание его умела читать. Никита хочет жить один. Будет она рядом или нет, но он уже ступил в жизнь без нее. И в этом горе единственный просвет: Никита не рвется и к Марине. Стася видела, как он уничтожил ее телефон. Рая выполнила обещание.

Так они прожили — просуществовали две недели. Никита уже вставал, делал гимнастику, принимал душ, работал. Он учился спать без снов и воспоминаний. Без желаний.

В ту ночь он вынырнул из очень глубокого сна, потянулся, вздохнул глубоко и почти легко. Такой вздох дарит бог выздоравливающим.

«Так начинается осознанная свобода», — подумал Никита.

И дышал полной грудью, обнаженным теплым телом до утра, не желая провалиться в сон-беспамятство. Больше не казалось, что осталось лишь доживать прошедшую жизнь. Утром захотелось вдохнуть аромат горячего кофе, найти в холодильнике что-то сладкое. Он встал, дошел босиком до кухни и остановился за порогом. На кухне была Стася.

За время болезни мужа она привыкла к тому, что ее никто не видит. И вышла после бессонной ночи, чтобы выпить чаю. Стася забыла, когда что-то ела. Она забыла, когда хотела есть. Эту самую простую и такую счастливую потребность задавила тьма лишений и позора, тяжесть тошноты, отвращение ко всему, что связано с собственным телом.

Никита смотрел на жену, видел, как она похудела. Голубая батистовая ночная сорочка из набора, подаренного им на свадьбу, принадлежала женщине, вдвое полнее. А ведь Стася была предельно стройной. Худеть вроде некуда.

Стася потянулась к полке за сахарницей, опустила руки, и рубашка поползла вниз, открывая плечи и грудь. Стася небрежно ее придержала, чтобы не упала совсем. И тут увидела Никиту. И в панике закрыла двумя руками свои маленькие девичьи груди. Это был не ложный стыд. Это была попытка спасти любимого мужчину от созерцания постылой жены. От острых сравнений.

А сравнение действительно поразило Никиту. Эта нежная женщина-девочка, этот светлый облик, это изящество, какого он никогда не видел в других женщинах, вновь заворожили его. Он был пленен красотой Стаси как никогда. Только ей присущей красотой — изысканностью невинности, совершенством чистоты, сиянием тепла и верности.

— Какая ты, — только и сумел выдохнуть он.

И звук его голоса коснулся души Стаси. Рухнула крепость недоверия, страха и безверия в себя. Стася протянула ему навстречу руки.

Голубая рубашка расплылась озером по кухонному полу, а Никита, опустившись на колени, вдыхал запах возвращенного родства, аромат своей женщины, которую он как-то потерял в грозе и буране. Эта полудетская грудь, этот нежный живот, это сладкое лоно — он все узнал заново и оценил.

Только тот, кто потерял и нашел уникальное сокровище, несметное богатство, только тот мог бы понять сейчас Никиту. И то вряд ли. На земле нет богатств, которые бы сравнились с тем, что судьба вернула Никите. Такому непутевому дураку.

То утро стало их первой настоящей брачной ночью. О такой ночи ни один из них даже не мечтал.

Рая встретилась со Стасей в офисе через неделю. Сразу отметила, что подруга не просто хорошо выглядит, — Стася фантастически похорошела. Под ее кожей цвета розового мрамора потекла кровь, разогретая мужчиной. В этом не было сомнений. Рая даже подавила желание достать из сумочки зеркало. Ей впервые показалось, что Стася выглядит лучше, чем она. Моложе — точно. А они почти ровесницы.

Потом она слушала. Стася рассказывала коротко и скупо. И сам сюжет Рае был заранее известен. Да, все пошло как она запланировала. Прекрасно. Отлично. Бурные аплодисменты гению Раисы. Она купит сегодня лучшего шампанского и отметит свою победу. Стасе даже не понять, каких усилий и расчетов это все стоило. Какого количества материала, какого жесткого анализа чужих эмоций и какого чутья, чтобы все зазвучало, как финальный аккорд концерта.

Стасе не понять. Рая к этому привыкла. Мало кому дано понять человека ее, Раисы, масштаба. Дело не в этом. Дело в чем-то другом. Есть все же разница между финалом, который Рая планировала, и тем, что случилось?

И Рая задала несколько наводящих, очень интимных вопросов. Такие возможны только между очень близкими подругами. Стася отвечала искренне, просто, без смущения. Так и есть. Немного не этого ожидала Раиса. По ее плану Никита вернется к Стасе, раздавленный своей виной, уничтоженный своим чудовищным выбором любовницы, которая его просто использовала. Их союз со Стасей должен быть скрепленным раскаянием, жалостью и страхом. Как обреченные калеки, которые избежали гибели, они должны были намертво прильнуть друг к другу, потому что больше никому по-настоящему не нужны. И потому, что всем обязаны Раисе, которая решила вернуть им дом и покой. Вот такой покой.

А они… Они открыли для себя друг друга. Их бросила в объятия разлука и настоящая любовь, которая выдержала испытание. Потому Стася так прекрасна. Она узнала настоящую мужскую страсть и восхищение только сейчас. Никаких жалких и облагодетельствованных калек нет и в помине.

Днем в их кабинет вошел Никита. Он небрежно кивнул Рае и просто припал к Стасе. Такое ненасытное обожание было в каждом его взгляде и жесте. И он, даже после тяжелой болезни, тоже выглядел прекрасно. Эти двое совсем забыли, кому они всем обязаны!

Когда Никита уехал, Рая спросила:

— Теперь у тебя есть время заняться своим компьютером? Я вчера никак не могла отправить тебе письмо.

— Да, — рассмеялась Стася. — Я только поздно ночью заметила, что он у меня тоже сошел с ума. То виснет, то чудит.

Тоже сошел с ума… Очень понравилось Стасе быть любовницей собственного мужа. Осталось прояснить пустячок. Просто так, для порядка. Знать нужно все. Что чувствует сейчас Никита к Марине? Неужели Рае удалось оборвать даже такое сильное влечение? И что чувствует Марина? Да, нужно все это узнать. И, пожалуй, еще один штрих. Этого может быть достаточно, чтобы все расставить по местам.

Через два дня Рая позвонила в квартиру Марины. Не сомневалась, что та ей обрадуется. Так и вышло. Марина была бледной и грустной, смотрела на Раю с трогательным вопросом в глазах. Ей необходимо, чтобы кто-то успокоил тоску и растерянность. Марина, как любая красивая женщина, больше всего переживает из-за того, что оказалась недостаточно хороша для возлюбленного. Ей нужно щадящее объяснение. И кто его даст, если не Раиса?

И Рая начала неторопливый, спокойный разговор. Марина касалась того, что ее терзает, они вместе искали ответ. Прежде чем высказать свою версию, Рая давала возможность Марине выбрать свой, желательный вариант.

Рая слушала эту милую, открытую, даже сейчас соблазнительную женщину и объективно отмечала, какой это приятный человек. Совсем не сложный, добрый, доверчивый, готовый войти в положение другого, понять, простить. Не держать зла.

— Я знаю, какая хорошая жена у Никиты, — говорила Марина. — Он не скрывал от меня, что очень жалеет ее. Он справедливый, ответственный. И вот он сделал такой выбор. Он будет страдать и тосковать по тому, что между нами было. Он обрек себя на жизнь без самого главного для мужчины. Но он выбрал спокойную совесть. Он даже телефон мой заблокировал. Так ему больно. Мне тоже ужасно больно. Но, знаешь, я рада за них обоих. Это очень чистые, порядочные люди. Но я никогда не забуду нашу любовь с Никитой. Рая, ты тоже так думаешь? Ты виделась с ними? Они немного успокоились?

— Я так хорошо понимаю тебя, — сказала Раиса. — Мне тоже для покоя самое главное — это знать, что другим хорошо. А я все перетерплю. И сейчас мне легче всего было бы уйти, оставив тебя с твоими иллюзиями. Поддержать тебя в них. Но я умею просчитывать последствия. От тебя ушел мужчина, и ты, как нежный, добрый и великодушный человек, будешь сколь угодно долго оплакивать его скорбную участь. Его тусклое существование без настоящей женщины, без любви, мужской гордости от того, что жизнь подарила ему уникальный опыт — взаимную страсть с равной женщиной. Ты будешь представлять его жалость, похожую на тяжкую болезнь, и унизительную для той, ради которой он тебя бросил. И, сама себе не признаваясь, закроешься в своем одиночестве, чтобы дать шанс ему вернуться и согреться рядом с тобой, от вашего огня. И ты будешь отвергать все иные варианты, чтобы быть достойной своего благородного возлюбленного. Я верно изложила то, что ты сейчас чувствуешь?

— Да, — неуверенно кивнула Марина. И сама не поняла, почему ей стало так страшно. Да, она обжила именно это объяснение. Именно то, которое поможет ей все вынести.

— Ну, так вот, — произнесла веско Рая. — Я решилась на этот шаг. Тебе будет сейчас больно, как от спасительного укола. Как во время жизненно важной операции. Но ты все поймешь, узнаешь правду, что важнее любых иллюзий. И выйдешь из этого испытания свободной. Готовой к достойному будущему. В нем ты будешь королевой. Разве это не твой удел? А Никита… Марина, назову вещи своими именами. У него — другая королева, другой кумир, другой идеал. Он просто рано женился, не получив полного мужского опыта. Он выбрал тебя для того, чтобы его получить. И принести вашу страсть, как трофей, для освещения своего брачного очага.

— Так странно то, что ты говоришь, — несмело улыбнулась Марина. — Мне даже показалось, что ты не совсем здорова или на кого-то обижена. Зачем ты все это придумала?

— Бедная ты моя. Пойдем к компьютеру. Лучше раз увидеть, сама знаешь. И ты все поймешь.

Через пятнадцать минут Марины просто не было. Сидело ее бледное, растоптанное подобие. Женщина, которая была так уверена в силе своих чар, увидела, кого на самом деле любит и по-настоящему хочет ее любовник. Как он обожает свою жену. Обожает в самом прямом и откровенном смысле. Он ее пьет, он ею дышит, он для нее существует. У Марины с Никитой таких невероятных моментов никогда не было. Да, Рая права. Он с ней просто набирался опыта. Приходил к ней, как в тренажерный зал…

— Рая! — закричала Марина. — Выключи этот ужас! У меня разрывается сердце. Я не могу это вынести. И уйди, я тебя умоляю, пожалуйста, уйди!

— Я уйду, — сказала Раиса, — когда ты успокоишься. Когда выпьешь успокоительные капли и ляжешь в постель. Твой сынок уже не проснется до утра. Ты сама говорила: он спит всю ночь как убитый.

— Я так говорила? — вдруг переспросила Марина, посмотрев на Раю почти безумным взглядом.

— Неважно, — сказала Рая. — Я сейчас тебе накапаю капель, специально принесла. Потом вскипячу чай, принесу в постель. Постарайся уснуть. Ты проснешься другой. И мы… Я помогу тебе найти твою судьбу. Сколько можно ошибаться и страдать? Ты поняла, насколько была не права, придумав свое наивное объяснение? Что ты сейчас чувствуешь?

— Мне мерзко, — выдохнула Марина. — Мне мерзко жить, мерзко вспоминать, мне мерзки они оба — он и она. Я не хочу, чтобы они жили! Да! Растоптав меня, они не должны жить. И заниматься этим развратом, и смеяться надо мной… Ох, у меня как будто схватки, такая боль внизу живота.

— Отлично, — подвела итог Рая. — Ты почти выздоровела.

Вечером к Рае пришел Коля, и они вместе обработали новый материал. Рая записала на видео, как Марина смотрит сцену любви Стаси и Никиты.

— Все, я пошел, — сказал Коля. — Давай бабки и больше не звони. Достало меня все это. Настырная ты какая-то. Ядовитая, как жаба.

— Хам! — презрительно и высокомерно произнесла Раиса. — Бери свои деньги и пошел вон. Тоже мне, профессионал! Да таких кругом — полно: пять рублей пучок.

Она закрыла за Колей дверь и мельком взглянула на себя в зеркало. Какую невероятную работу она проделала. Остался финал. В нем все прозреют и поймут, что их дальнейшая жизнь — туман и обман без Раисы. А выглядит она неважно. Лицо как будто смялось, кожа обвисла и цвет желтоватый. Он поэтому сказал: жаба? Ладно, ерунда. Выпьет красного вина, поспит, все будет прекрасно.

Рая посмотрела на календарь. У Никиты послезавтра день рождения. Наверняка никого, кроме нее, не пригласят. Она завтра выберет ему подарок. А главный подарок уже есть.

Этот день позднего мая был на редкость холодным, ветреным, он хлестал землю и людей колючим дождем со снегом. Рая надела на день рождения Никиты красивое теплое платье из бежевой ангорской шерсти.

В сумке у нее лежала нарядная коробочка со смартфоном «самсунг» последней версии. Она недавно обратила внимание на то, какой у Никиты старый и непрезентабельный телефон.

Да, Никита и Стася пригласили на свой праздник только ее. Никита еще не вернулся после больничного на работу. Стася приходила, отсиживала рабочий день, ерзая на стуле и постоянно глядя на часы, а потом мчалась домой. Они сегодня праздновали не день рождения. Не только его. Они праздновали свою любовь, вернувшуюся к ним навеки.

Их встреча была такой неожиданной, упоительной и полной, что чужие люди просто не вписывались в нее. Другое дело — Рая. Носительница их тайны, исследователь их драмы, помощница и гид в возвращении к себе.

Стася встретила Раю на площадке. Она не просто выглядела хорошо, она становилась лучше с каждым днем. А сегодня в новом костюме цвета тумана, в кружевной блузке с довольно глубоким декольте и прозрачными рукавами — она была девушка-мечта. Как будто за окном не промозглый день, а цветущее лето. И глаза-очи… Оказывается, они прекрасны не только в тоске. Как великолепны глаза невинной и целомудренной женщины, открывшей для себя полноту физической любви. Как расцвели ее губы, какую нежную грудь открыла эта блузка, совершенно новая для Стасиного гардероба.

А за ее спиной уже стоял Никита. Просто в джинсах и белой майке. И тоже меньше всего он похож на пострадавшего и выздоравливающего. От него исходит горячая волна новой, отпущенной, осознанной силы. У этого человека все хорошо. Он вышел победителем из испытаний и сумел покорить вновь ставшую недостижимой избранницу.

Раиса отмечала все взглядом эстета и художника. И ее взгляд становился все более твердым и решительным. Эти двое видят в ней гостью. Они ее примут радушно и будут ждать ухода. Чтобы наслаждаться друг другом. Они все забыли. Они не знают благодарности, они не умеют отвечать настоящей преданностью на самоотверженную заботу человека, который ничего им не должен. Кто способен оценить человека, живущего только для других? Люди — эгоисты, они судят по себе, они принимают все как данность.

«Ничего страшного, — гордо и скорбно сказала себе Раиса. — Всегда остается возможность довести до любого сознания информацию о настоящем положении вещей».

Через очень короткое время эти двое будут знать все. И до них дойдет, что этого дня, этого счастья они бы просто не узнали, если бы не Рая. Она оставит их другими. Не такими самовлюбленными, может, даже не такими влюбленными друг в друга, зато прозревшими и поумневшими. И они больше не позволят себе принимать заботу Раи как услуги няньки. И бросаться без ее совета как в омут, так и из него.

После вкусного праздничного ужина они сидели на диване напротив телевизора, пили кофе.

— Ах, как хорошо, — сказала Рая. — Даже не верилось уже, что так может быть. Опять мы вместе. Только втроем. И опять можем говорить обо всем, ничего не скрывая друг от друга. Я хочу сейчас разрушить последний барьер. Произнесу имя Марины. Мы проверим, легко ли вам говорить о ней. Стало ли это прошлым. Чужим днем чужого человека.

— Хорошо, что ты об этом сказала, — серьезно произнесла Стася. — Да, мы спокойно говорим о Марине. И от тебя, конечно, секретов нет. Но это не значит, что она стала нам чужим и посторонним человеком. Первое, что я сделала, когда Никита ко мне вернулся, вошла на страничку Марины. Я ей написала, встретилась. И твердо знаю: мы никогда не оставим без поддержки эту женщину, которой все встречи с людьми приносили только страдания и горе. Она славная и беззащитная, а ее малыш… Он просто чудо. Я постоянно думаю теперь, что ему подарить, куда свозить. Ты знаешь, у меня не может быть детей. Я даже думаю, вдруг таким жестоким образом нам была послана встреча именно с этим ребенком. С этим счастьем. У него ведь никого нет на свете, кроме матери.

На лице Раи была понимающая улыбка, она согласно кивала, слушая эту речь, такую, на ее взгляд, безвкусную, лицемерную, тошнотворно ханжескую. Стася и Никита от избытка сексуальных наслаждений проявляют милость к падшим и беззащитным? Ну, вот и момент.

— Да, прекрасно все это, конечно. Вот только одно меня беспокоит. Хорошим людям свойственно видеть в других себя. Но это ошибка. Защитная реакция якобы беззащитных людей — это часто злоба и месть.

— Не тот случай, — сказал Никита и посмотрел на Раю пристально и жестко.

Он с самого начала этой встречи смотрел на нее как-то не так. В отличие от Стаси он явно отодвинул Раю в ряд не слишком желательных элементов. Он думает, что уже ее использовал? Как Марину? Уверен, что она ему больше не понадобится? Он стал самостоятельным. А совсем недавно метался, как брошенный слепой котенок по берегу реки.

— Не тот так не тот, — рассмеялась Рая. — Давайте послушаем и посмотрим мой подарок. Две ночи работала. Оцените.

Никита вывел на монитор телевизора клип, созданный Раей к его дню рождения. Она прислала ему на почту. Это была подборка его любимых мелодий и прекрасно сделанная панорама картин его любимых художников. Стася почти не смотрела на экран, глубоко прерывисто вздыхая, она смотрела на Никиту в свете музыки и своей любви. Никита тоже смотрел только на нее. Раю они перестали замечать.

Включение документального материала было таким органичным, искусным, что они оба не сразу это заметили. В вечернем сумраке красивый силуэт женщины, которая в одиночестве смотрит эротическую сцену по телевизору. Пока она не двигалась, это казалось картиной. Женщина подняла руки к лицу, повернулась, как будто эпизод из какого-то фильма. И лишь на крупном плане они узнали Марину.

Миловидное лицо искажено отвращением и ненавистью. Рот оскален, не очень ровные зубы пропускают шипение. Женщина видит своих врагов.

«Мне мерзко жить, мерзко вспоминать, мне мерзки они оба — он и она. Я не хочу, чтобы они жили. Да! Растоптав меня, они не должны жить! И заниматься этим развратом, и смеяться надо мной… Ох, у меня какие-то схватки, такая боль внизу живота».

В комнату как будто ворвался буран. Он смел безмятежность и расслабленность этих двоих. Рая ненасытно смотрела на их растерянные лица. Она видела в них животный страх. Эффект превзошел ее ожидания.

Никита резко поднялся, остановил видео, посмотрел на дату записи и схватил свой телефон. Не нашел, что искал, и бросил его на пол.

— Стася, — отрывисто сказал он. — Прошло два дня. Найди быстро телефон Марины. Я не восстановил его у себя. Скажи, что я еду, что я все объясню. Я говорил тебе: у нее что-то вроде невроза. Она не может перенести ревность. Она боится этого больше всего на свете. Я знаю, она становится невменяемой.

Стася молча протянула ему свой телефон, и он выскочил из дома как был, в белой майке.

Стася осталась сидеть рядом с Раисой. Прошло не меньше часа, а она не шевельнулась, не произнесла ни звука. Рая спокойно ждала. Очередной финал очередной драмы по ее сценарию. Ей было вполне комфортно. Рая вновь стала главным действующим лицом. А вокруг нее сбивали друг друга с ног статисты. Как она закалилась, какого достигла профессионализма! Стоило тратить кусочек жизни на то, чтобы пустить чужую драму по своему пути.

Никита позвонил на домашний телефон. Там была сильная мембрана, и его голос звучал на всю комнату:

— Марина вчера выбросилась с ребенком из окна. Она погибла. Мальчик чудом уцелел. Он был завернут в одеяло и повис на кустах. Стася, я еду домой. Только пусть там не будет этой мрази. Я вынесу все, но если увижу ее, — убью.

— Поняла, — ровно ответила Стася. — Ее не будет. Ты приедешь, и мы поедем в больницу. За ребенком.

Рая поднялась, взяла сумку и вышла в прихожую. Помедлила. Чего-то ждала. У нее вдруг пропала ясность восприятия. А надежда была. Надежда на то, что Стася сейчас все исправит: эти его чудовищные слова, этот могильный холод, который стеной повис между ними. В конце концов, они поймут и это. Ведь все решилось в их пользу. Они хотели ребенка — они его практически получили. Рая даже поможет с усыновлением. А живая Марина никогда уже не явится ни за своим ребенком, ни за своим мужчиной.

— Рая, уходи поскорее, — сказала Стася. — Никита не шутил. Да и я… Смотрю на тебя и вижу то, чего не видела до сих пор. Есть такое выражение: «Жаба душит». С детства я себе представляла эту жабу, которая всех душит. Да вот она. Как я могла считать тебя красивой? Ты — жаба!

Рая бежала к машине и слышала нежный Стасин голос: «Ты жаба!» Что это?

Она влетела в квартиру, бросилась к зеркалу. О боже. Кто это? Что за ужасное лицо?! Линия подбородка сломалась и неряшливо провисла. Щеки, совершенно утратив упругость, опустились на смятый подбородок. Уголки глаз и губ устремились вниз, а носогубные складки провалились и довершали карикатурную гримасу. Неужели это лицо с утра принадлежало привлекательной женщине? Ее дважды назвали жабой, потому что она именно так и выглядит.

Рая металась по квартире, она, как всегда, искала выход. Есть же какие-то консультанты, специалисты, которые объяснят, помогут, исправят. Она отдаст все деньги, продаст все до нитки…

К ночи Рае удалось успокоиться. Она выпила какие-то таблетки — успокоительные, болеутоляющие, мочегонные, сердечные… Приняла горячую ванну, полежала с лифтинг-маской. В зеркало посмотрела издалека. Почти убедила себя в том, что это нервы. Она не железная. Такие оскорбления, такие угрозы. И от кого? От людей, которых она спасала, не жалея себя.

Рая легла в постель, прикрыла глаза, рассматривая калейдоскоп лихорадочных мыслей, она плыла к просвету. Долго не может так продолжаться. Она видела разные лица, выражения, вглядывалась в них, читала то, что от нее хотели спрятать. И только лицо Марины она небрежно сбросила из поля зрения. Отработанный материал в самом окончательном варианте.

Когда муж вошел в комнату и включил свет, Рая улыбнулась ему:

— Как хорошо, что ты пришел пораньше. Я жду. Я соскучилась.

Костя кивнул. Так начинались их лучшие супружеские ночи. Он вернулся из ванной, подошел к кровати, лег, не выключая свет. Он любил на нее смотреть во время секса. Рая обняла его, прижалась. Он поцеловал ее в губы, заглянул в глаза… И вдруг резко потянулся к выключателю. Первый раз они занимались любовью в кромешной темноте. Он занимался. Рая просто ждала, когда эта пытка закончится. Ей было ясно: он тоже увидел жабу.

Когда муж ровно задышал, Рая тихонько поднялась, натянула джинсы и толстовку, взяла с тумбочки планшет и вышла из квартиры. На улице по-прежнему шел дождь, и мерцала между тяжелыми облаками одна звезда. Одна надежда.

Рая села на мокрую скамейку под фонарем, открыла почту и послала призыв-SOS Толе, своему первому мужу. Они были женаты ровно месяц. Было это десять лет назад. Вот кто любил ее, вот кто ее обожал. Только Толя по-настоящему и восхищался ею как женщиной. В день их свадьбы не было человека счастливее, чем он.

После ужина с тостами начался веселый студенческий праздник. Веселые гости, шутки, танцы, сюрпризы и флирт. Рая вышла из зала на минуту, а когда вошла, на коленях у Толи сидела их общая подруга. Толя увидел жену, столкнул девушку и забыл о ней через минуту. И никогда не узнал, что все кончилось в душе Раи в тот момент. И свадьба, и брак, и дружба. Даже не ревность. Просто они посмели. И единственный миг, они, пусть минуту, — но вели себя так, как будто ее не было.

Она поехала с мужем в уже оплаченное свадебное путешествие, и все было хорошо. А когда вернулись, Рая просто стряхнула с себя этот брак, как неудачную покупку. Жизнь одна, оставлять себе нужно лишь самые качественные вещи.

Но в эту ночь ей нужен именно Толя, тот наивный и влюбленный Толя. Они иногда переписываются, и Рая знает, что он так и не нашел ей замену. Пробовал жениться, но его хватило на очень короткое время. Убедил себя в том, что рожден холостяком. Но ему ли скрыть от Раи, что он надеется на ее возвращение? Даже сейчас, когда она прочно замужем, он чего-то ждет.

Он позвонил через полминуты после того, как получил ее письмо:

— Говори, где ты. Еду.

Он шел к ней по темному двору — высокий, худой, неловкий, как мальчишка. Рая села еще ближе к фонарю. Когда он приблизился, встала и протянула к нему руки. Толя прижал ее к себе, открыто и преданно посмотрел в лицо, хотел поцеловать. Рая отстранилась немного.

— Подожди. Скажи, что ты видишь? Я очень изменилась? Мы так давно не виделись.

Он смотрел ей в лицо послушно и долго. И выпалил:

— Ты такая же красавица. Нет, стала еще лучше. Иди скорее ко мне.

— Идиот! — коротко оборвала его радость Рая. — Наконец я поняла, что меня тогда так оттолкнуло от тебя. Ты не привлекательно наивный, как мне показалось при первом знакомстве. Ты просто слабоумный ребенок, который никогда не станет мужчиной. Ты не видишь и не понимаешь жизни, только свои нелепые фантазии. Я — красавица? Я — жаба. Уродливая и злобная жаба. Я убила человека. И хотела бы убить еще парочку. И, знаешь, вдруг получится…

— Как странно ты шутишь, — прошептал Толя белыми губами.

— Запомни одно, — тихо сказала Раиса. — Я никогда не шучу. И только сейчас, только потому что ты сразу бросился ко мне на помощь, я тебе скажу правду. Держись от меня подальше. Целее будешь.

Рая бежала навстречу колючему ветру и выдыхала одно слово: «Идиот». В ком она собиралась искать опору? Как она может найти опору в мире беспомощных, ни на что не способных людей? Она одна. Она единственная. Вот поэтому они отказали ей в праве быть похожей на них. Жаба? Отлично. Они еще узнают, как она может душить. Они ее не забудут. Не будет у них такого счастья.

Совет да любовь

Это была милая, но немного странная пара. Издалека они казались близнецами непонятного пола. Юношеские тонкие высокие фигуры за метр восемьдесят, по-девичьи несмелые движения, нерешительная походка, очень похожие, как будто постоянно извиняющиеся улыбки. И лица — с невыразительными, аккуратными чертами, которые трудно запомнить. Так выглядели муж и жена Юра и Лиза, которые приехали в новый большой дом.

Сначала их узнавали по юркому и смешному песику Прянику, белому с черной кляксой на одном глазике. Потом некоторые стали спорить: это пара гомосексуалистов или, наоборот, лесбиянок? Юра и Лиза одевались почти одинаково, джинсы или шорты, майки, кеды. Русые волосы или гладко зачесывали назад, или вообще стягивали на затылке резинкой.

Им было примерно по тридцать лет, без детей. И Пряник, с которым они носились как с единственным ребенком. Любопытные кумушки-собачницы в разговоре с ними приближались как можно ближе. Рассматривали их через очки. Потом обменивались мнениями.

— Таки-да. Он бреется. Сегодня увидела щетину.

— А она в лифчике. Только размер, наверное, нулевой.

Лиза и Юра радовались всем, как будто им не хватало общения и внимания. У него был приятный, высокий для мужчины голос. У Лизы — наоборот: голос низкий для женщины и хрипловатый. Когда все сплетники успокоились и пришли к единому выводу, что это не просто традиционная пара, но еще и в высшей степени добропорядочная, осталось одно пикантное предположение: «Они брат и сестра».

Но и это быстро отпало. На новоселье к ребятам приехали родители. Две разные семьи, от которых слепило глаза нескромным обаянием буржуазии, по-нашему — олигархата. Все встало на свои места. И дорогущая квартира молодых, которые вроде бы нигде не работали, во всяком случае, не ходили с утра на службу, а за покупками ездили в самые дорогие магазины. И сбруя-шлейка из натуральной кожи со стразами на беспородном Прянике говорила о многом.

Пса им, как выяснилось, продали за крупную сумму, выдав за редчайшую разновидность джек-рассела, привезенного из Лондона. Документы оказались неряшливой подделкой, миф о редкой породе развеялся при первом походе в ветеринарную клинику. Но именно этот факт драматичной судьбы прелестной собачки сделал ее в глазах Юры и Лизы жертвой людской жестокости. Их любовь стала панической и отчаянной. Они старались убрать из жизни своего Пряника все, кроме радости. Называли его исключительно ребенком и мальчиком. Что и обеспечило им симпатию окружающих. Это однозначно добрые люди. Такая редкость. И что за беда в том, что ни он, ни она не казались умными? Так много вокруг злобных козлов, что просто доброта, редкая привязанность людей друг к другу, забота о смешной дворняжке, искренние улыбки всем, без исключения знакомым, — это просто глоток чистого воздуха среди всеобщей недоброжелательности. В атмосфере зависти, алчности, страха и подозрений.

Те, кто бывал у Лизы и Юры Симоновых дома, рассказывали не только о богатой, изысканной обстановке. Людей потрясала беспечность и доверчивость хозяев. У них на столе могли лежать крупные суммы. Они уходили гулять с собакой, не закрывая входную дверь квартиры. Юра охотно демонстрировал дорогие гаджеты, которые у него валялись по всей квартире.

Именно Юра обычно гулял с собакой по несколько раз в день. Лиза иногда уезжала на целый день. Возвращалась с красивыми пакетами. Соседки из коротких разговоров сделали вывод: она целыми днями ездит по тренажерным залам, фитнес-клубам, косметическим салонам и разным магазинам. Юра выполнял какие-то заказы по Интернету, занимался уборкой и готовкой.

И не было ни одного облачка на семейном небе этой пары. Невозможно было придумать, что может покачнуть или разрушить их незыблемый покой, взаимную привязанность, честный и прозрачный уклад, общее добродушие и железобетонную основу финансовой стабильности, которую корольки так умеют создавать своим инфантам на много поколений вперед.

А гром грянул. Нет, не гром, а очередь грозовых залпов, которые потрясли даже тех, кто следил за этой чужой жизнью из партера и галерки. Что уж говорить о них самих — нежных, избалованных судьбою.

Сначала открылась тайна Лизы. Тот единственный момент, о котором она никогда и никому не говорила. Один из соседей попал на крутой ночной корпоратив. Он сидел очень близко к сцене, и среди танцовщиц знаменитого стриптиза сумел рассмотреть и узнать Лизу Симонову. Это было не просто. Все девушки были очень похожи: одного роста, одной комплекции, в одинаковых костюмах, если так можно назвать их блистательное отсутствие. Сосед рассказывал, что узнал ее сначала по взгляду. По нечаянному взгляду, который задержался на его лице и стал вдруг растерянным, испуганным. Они ведь почти каждый день гуляли с собаками, чинно и обстоятельно обсуждая собачьи проблемы. Других проблем у Лизы и не было, так всем казалось.

Пока все обсуждали эту волнующую новость, сидели по ночам в Интернете и на сайтах 18+, потом обменивались ссылками, снимками, новостями, случилось кое-что еще. И это было уже не громом. Землетрясением. А заметила публика его не сразу.

Юра обычно ходил с Пряником по одним и тем же дорожкам дворов и скверов, радушно приветствовал знакомых и с каждым проходил ровно столько, сколько им было по пути. Он никогда не менял своего маршрута, не проявлял инициативы, не задерживался с кем-то даже ради очень интересного разговора. Впрочем, у Юры и не было приоритетных тем. Он просто поддерживал собеседника. И вдруг система стала меняться на глазах. А с нею менялось и поведение Юры.

Перемены были связаны с появлением Инны, хозяйки крошечного йорка Бони. Это была маленькая рыжеволосая женщина в открытых светлых сарафанах для беременных. Инна была похожа на рыжую орхидею. Ореол волос темного золота вокруг нежного личика с детским капризным выражением и беспомощным взглядом зеленоватых близоруких глаз за большими очками. Веснушки не только на носу, но и по всей белоснежной коже — на руках, плечах, груди. И животик, который увеличивался, казалось, с каждым днем. И распухшие губы, какие бывают у тех, кто живет уже за двоих. За двоих дышит, смотрит, плачет и радуется.

Вот ради этого рыжего цветка и мелкого йорка, который суетился вокруг белоснежных ног хозяйки, как пчела, и стал менять Юра свой маршрут, время прогулок, а затем и весь свой привычный набор проявлений. Он ждал их на одном месте, не обращая внимания на Пряника, который тянул поводок по привычному маршруту. Он не всегда замечал знакомых, рассеянно отвечал на приветствия. Он провожал Инну с песиком в дом, который стоял через проезжую часть. А раньше обходил такие места, потому что Пряник не боялся машин и мог попасть под колеса.

Но самое главное было не в этом. Самое главное — выражение лица Юры. Это был другой человек. Он не улыбался во все стороны, точнее, он вообще больше никому не улыбался. Он просто напряженно смотрел в одном направлении, и по тому, как освещалось вдруг его лицо, можно было безошибочно сказать: навстречу идет Инна, медленно, своей тяжелой походкой беременной на последнем сроке.

Сказано в притче: «Чтобы увидеть красоту Лейли, нужно обладать глазами Меджнуна». Люди, которые не видели в Инне ничего особенного, и даже те, которым рыжие казались только смешными, смотрели на нее вместе с Юрой и внутренне таяли от этого сочетания оранжево-белой сладости. Животик придавал Инне лишь запредельную женственность, а всей ситуации — невыразимую пикантность.

Вдруг это ребенок Юры? Это так вероятно. Брак с Лизой является династическим. Лиза или бесплодна, или не хочет портить фигуру из-за профессии. Юра — парень безвольный и подчиненный отцу, по всему. Он женился на Лизе, хорошо к ней относится, а сам давно и тайно влюблен в женщину-цветок, на которой ему никто не позволил бы жениться: она бедная, категорически не тот круг. А он хочет ребенка от любимой женщины. И пошел на такое преступление: поселил беременную любовницу под носом у жены. В доме через дорогу. Первое время все скрывал, а теперь, перед родами Инны, расслабился, перестал прятаться.

Частные детективы от сковородок и швабр принялись за дело: пошли по следу. Они поработали на славу, как профи. Результаты расследований стали сенсацией сами по себе.

Инна и Юра познакомились совсем недавно. Приехала она в этот дом то ли с мужем, то ли с любовником, который вдруг пропал. Ждала она его или нет, пока неизвестно, но ребенка решила оставить. И вот несмелый и безвольный Юра, которому было так уютно под крыльями доброго папы и жесткого тестя — денежных мешков, — и каблуком жены, этот Юра, не способный, казалось, ни на одно сильное чувство, безумно влюбился в женщину, которой со дня на день рожать от другого. Он даже не видел ее без живота. Она потрясла его именно сейчас.

Но такой хороший парень был Юра, что даже сплетни не стали злыми. Никто не ждал развития скандала. Он и так придет, это ясно. Никто не желал несчастий участникам драмы: они тоже не за горами. И сухие, отстраненные мужчины, и болтливые, скучающие женщины — все сблизились в одном. Это было сочувствие, как ни странно для ситуации, столь возбуждающей обычно низменные инстинкты. Люди, не сговариваясь, вели себя одинаково, как члены большой семьи, которые пытаются оттянуть неизбежную развязку, облегчить боль неотвратимых ударов, как-то спасти попавших в переплет родственников.

К Юре особенно не лезли, просто оказывали ему знаки симпатии и дружбы. А перед Лизой практически заискивали: рассказывали ей наперегонки, как мило вел себя Пряник, как хорошо заботится о нем Юра. Никого вокруг не видит: только Пряник его волнует.

Лиза улыбалась своей широкой и, как всем теперь было известно, профессиональной улыбкой, кивала, благодарила за внимание, за интересные рассказы. Но она менялась, в этом не было сомнений. В ней появилась раздражительность, взгляд часто был жестким и непримиримым, а в поведении могла поразить внезапно возникающая беспомощность. Когда она теряла мужа из виду, она стояла, как будто заблудилась среди двух домов, как будто Юра на ее глазах провалился сквозь землю. Но все становилось на места, когда он оказывался рядом.

Они опять держались за руки и чинно шествовали за своим Пряником. До одного момента: на той стороне улицы расцветал рыжий цветок. Его замечали все, кроме этой пары. Лиза и Юра тем же ровным шагом уходили в другую сторону. Но на следующий день Лиза уезжала, а Юра опять застывал в ожидании и расцветал от счастья в лучах Инны.

Никому не под силу остановить развитие рокового сюжета. И наступил момент, когда Лиза больше не могла игнорировать очевидность. Как она обо всем узнала: догадалась, рассказали соседи или честно признался во всем Юра — неизвестно. Ясно, что уцелеть в неведении еще никому не удавалось.

Но Лиза построила новую схему отношений. Они теперь дружили втроем. Лиза стала реже уезжать днем из дома. А на прогулках, во время которых Юра и Инна говорили в основном со своими собаками, Лиза изо всех сил демонстрировала доброжелательность, заботу и поддержку подруге-сопернице. Собственно, измену никто и не зафиксировал. Это и давала понять всем Лиза. Наверное, даже мужу.

«Я вижу только твою человеческую дружбу, — говорила всем своим видом Лиза. — И я в ней, как всегда, с тобой».

Да, конечно, человеческая дружба. Да, конечно, так все и поверили. И отводили глаза, когда Юра робко брал Инну за руку и смотрел ей в лицо ненасытно, жадно и жалко, как Пряник, которому показали все самое сладкое, а потом стали прятать в закованные замками сундуки.

В драме появились другие действующие лица. Сначала приехал отец Юры, невыразительный, сутулый человек в очках. Он долго гулял с сыном без Лизы и собаки. Затем они стояли под дубом в сквере и демократично пили пиво из банок. Лица у обоих были несчастные. Следующим гостем стал отец Лизы. Он и был венцом семейного порядка. Отец Юры был его служащим. Тесть гулял с Юрой долго, громко говорил, барственно похохатывал, рассказывал случаи из жизни и часто хлопал зятя по плечу, как будто вбивал в него гвозди стабильности и устои верности.

Тесть остался на ужин, открыл за столом бутылку вина стоимостью чьей-то годовой зарплаты и произнес тост:

— Скоро пятая годовщина вашей свадьбы, дорогие дети. Хочу сказать то же, что сказал на свадьбе. Совет вам да любовь. Это все, что требуется родителям для счастья и покоя. А подарок я вам уже приготовил. Вам понравится.

Еще бы кому-то не понравился этот подарок. Тесть заканчивал отделку загородного дворца, в каком и должны жить его любимая дочь и ее муж, удаленный системный администратор самой маленькой его фирмы.

Юра даже не сомневается, что там ждет его совет и любовь. Бледный, как перед казнью, он проводил тестя до машины. Вернулся домой, заперся в ванной. Лиза полночи слушала, как льется вода. И впервые пропустила свое выступление в дорогом кабаке.

Утром Юра с Пряником вышел по своему маршруту. Дошли до перекрестка, за которым дом Инны. Постояли. А когда расцвел рыжий цветок с другой стороны, Юра повернулся и поплелся домой. Инна, совсем уже тяжело ступая, перешла дорогу, растерянно посмотрела им вслед. И не окликнула. Она поняла, зачем он вообще приходил. Так прощаются трусы. Вечером они уже гуляли не вместе.

Конец гармонии. Разбились хрустальные построения. Вместо благостных иллюзий — жестокое поле битвы, на котором лишь поверженные жертвы. Лишь тени беглецов и предателей. И след от сапог победителя.

Лиза, дочь всесильного хозяина жизни, уже не держалась нежно за ручку родного и любимого мужа. Она держала его при себе, как ослепшего и потерявшего разум раба. Никакой благости. Просто она осчастливила человека, который не способен на настоящую, осознанную благодарность. Но он способен понять, что за пределами ее благородства и терпения он просто погибнет. И Лиза протянет ему свое великодушие. И пройдут они это минное поле, за которым, конечно, их персональные совет да любовь.

А поле взрывалось. Страшная весть разнеслась однажды утром по дворам. Ночью в квартиру Инны ворвался ее бывший любовник. Он орал и куражился. Избивал женщину на девятом месяце, орал слова «твой хахаль». Когда полиция взломала дверь, Инна лежала на полу в луже крови, а на свет из-под разорванной ночной рубашки просился ребенок. Ее увезли, любовника вывели в наручниках. Воздух застыл от ужаса. Только одна соседка знала, куда звонить, узнавать, живы ли Инна с ребенком. Эта соседка и забрала к себе ее йорка. Люди ходили вокруг дома Инны и ждали новостей.

Юра пришел туда один. Без жены и без собаки. Он шел медленно, шаркал ногами, как старик. У него были расширенные зрачки, как будто ему всю ночь показывали ад. Он всем кивал и спрашивал: «Ну, что там? Вы не в курсе? Что с ней? Извините, я только узнал. Что с Инной сейчас?»

И все молча пожимали плечами. И никто из мужчин не протянул ему руки. Нелепо, конечно, он ни в чем не виноват. Просто Инну убивали со словами «твой хахаль». И не нужно было ему сейчас тут появляться. Не та ситуация, чтобы его кто-то пожалел. Юра вызывал только брезгливость. И местный шутник Митя спросил вдруг не к месту и зло:

— Когда, старик, у вас новоселье? Говорят, хоромы царские вам отгрохал тесть, уже экскурсии туда ходят.

Юра повернулся и ушел. Медленно, на длинных, стройных ногах, которые согнулись в коленях от тяжести его ноши.

Инна приехала на такси через две недели. Одна, очень бледная, страшно похудевшая, только ее волосы горели, как поминальный огонь. Умер ее ребенок. К вечеру она вышла в длинном черном платье с йорком на поводке. Прошла мимо всех и никого не увидела.

На следующий день к ней подошла Лиза, сказала какие-то слова соболезнования, предложила помощь, крепко сжимала ее руки во время своей речи. Инна невпопад ответила: «Хорошо. Спасибо». Освободила руки и машинально вытерла их о подол. Незаметно, без демонстраций, просто стерла прикосновение не от души.

Накануне пятой годовщины свадьбы к дому Юры и Лизы стали подъезжать машины с продуктами, подарками, вещами для украшения загородного дома. Отсюда должен выехать кортеж в готовый к приему новый особняк для молодых. Лиза возбужденно металась, выходила из машины с пакетами известных фирм, с новой прической. Выбегала погулять с Пряником и на ходу показывала знакомым то кольцо с огромным бриллиантом, то серьги, которые ей подарили отец и Юра.

Поздно вечером на аллее показалась Инна в неизменном черном платье с погрустневшим йорком на поводке. Она одна, наверное, ничего не слышала о событиях в жизни Юры и Лизы, об их празднике. Инна напряженно смотрела на проезжую часть: она очень неуверенно еще ходила, а тут столько машин. А ее йорк вдруг услышал лай Пряника из машины Юры, вывернулся из ошейника и метнулся прямо под колеса.

Юра успел затормозить, выскочил на дорогу, схватил визгливый комочек, в два прыжка оказался рядом с Инной, вложил песика в ее дрожащие руки. Взглянул в белое, скорбное лицо с маленькими звездочками побледневших веснушек… И вдруг торжественно и медленно опустился на колени и спрятал шепот, стон и вздох в ноги, опутанные черным платьем. А она стояла прямо, спокойно, как будто произошло именно то, что непременно должно было произойти. Юра поднялся, обнял ее за плечи и повел в сторону ее дома. И лишь через какие-то метры оглянулся и прощально махнул рукой своему кортежу.

Машины стояли, перекрыв движение. Мужчины вышли, говорили между собой. Потом водитель тестя догнал уходящую пару и бросил под ноги Юре борсетку с его документами и ключами. Лизу вывел ее отец, посадил в свой автомобиль. Она не смотрела по сторонам, только цепко сжимала перепуганного Пряника. Кортеж без Юры уехал в тот дом, где одного из супругов не дождались совет да любовь.

Юра зашел в бывшую квартиру только за своими документами и самыми необходимыми вещами. Утром он позвонил в фирму тестя и сообщил о том, что увольняется. Потом несколько дней ездил, искал работу. Устроился заместителем руководителя компьютерного сервиса. И они как будто пропали для мира, Юра и Инна, эти два изгоя, объявившие войну системе порядка и власти.

Инна выходила погулять с собачкой несколько раз в день, в самое «несобачное» время, и очень торопилась домой. Юра возвращался поздно вечером и сразу начинал хлопотать, таскать в квартиру какие-то материалы, ведра. Он решил сделать сам чудо-ремонт, чтобы Инна забыла все плохое, что было в этих стенах.

Первым из соседей предложил им помощь Митя — насмешливый бездельник, которого жена не могла заставить даже вынести мусор или сходить в магазин. А тут он подписался на самые грязные и тяжелые работы. Этому балагуру не хватило слов, чтобы выразить поддержку. Без слов оказалось легче. За Митей пришли и другие мужики. Личные деньги у Юры были только на карте — зарплата. Остальные счета или общие с Лизой, или только Лизы. Вместе с заявлением о разводе Юра написал отказ от всех общих счетов и недвижимости.

Юра перестал улыбаться всем подряд, разучился медленно ходить, из его привычек вообще ушло понятие «гулять». Он ходил стремительно, ездил быстро, был постоянно озабочен. А его высокая, чуть сутулая, несмелая фигура выпрямилась. На аккуратно вылепленном лице четко обозначились острые скулы и упрямый подбородок. Каждый его шаг стал легким и целеустремленным. Он знал, зачем и куда торопится. Ему было понятно, что помощи от родни ждать нечего. Отец никогда не нарушит бойкот, объявленный ему тестем. Но тут и открылось для Юры самое главное. Что есть свобода. Какая великая ценность — независимость от всего и всех. И привязанность только по любви. И судьба, выбранная собственным сердцем. Которое оказалось на месте только сейчас и здесь.

Казалось, так может быть бесконечно долго. Строительство нового союза, тяжелый путь от точки «нищета» с таким богатством эмоций, с такой яркой целью. Любовь этих двоих была теперь скрыта от посторонних глаз. Они просто сотрудничали, озабоченно обсуждали текущие проблемы, вместе хлопотали. То есть у публики даже появилась пауза для сплетен. Кумушки шептались о том, что Инна с Юрой, наверное, даже настоящими любовниками не стали. Она — после такого стресса и женского горя, он — после рывка из золотой клетки.

— Может, им все это и не нужно, — авторитетно сказала Ира, самодеятельный сексопатолог-домохозяйка. — Это очень скромные, стеснительные люди. Мне вообще кажется, что их друг к другу притянула тишина. Им хорошо, как несмышленым детям, держаться за руки и вздыхать на луну, радоваться, что спрятались от взрослых. Так бывает, — веско заключала Ира. — Я знаю. Хорошая и тихая жизнь.

Примерно это она и сказала Лизе, которая вернулась в свою квартиру. Лиза явно не собиралась остаться для Юры воспоминанием. И открыла новое действие этой драмы. Она стала ярко, броско одеваться, вызывающе краситься. К ней постоянно приезжали гламурные друзья и подружки — шумные, насмешливые, высокомерные. Лиза громко им пересказывала заключение домохозяйки-сексопатолога Иры в своей интерпретации:

— Их притянула друг к другу убогость. Только так им не страшно находиться среди успешных людей. Им хочется быть мышками в норе. Если честно, мне их очень жалко. Я же хотела сделать Юру полноценным человеком, настоящим мужчиной. Но ему не нужен даже секс. Потому он и влюбился в беременную за пять минут до родов. Наверное, его секс с нормальной женщиной пугал, как полная и богатая жизнь. Это точно, мне известный специалист сказал.

И от этой «жалости» раскрашенная и расфуфыренная Лиза носилась взад-вперед вокруг дома Инны в своем пестром и шумном окружении. Таскала несчастного Пряника на поводке, громко говорила, смеялась и бросила даже свою работу в стриптизе. Это ведь было просто хобби. Деньги ей не понадобится зарабатывать никогда.

— Да и возраст, — говорила Лиза. — Отдохну, открою агентство стиля. У меня уже все в голове.

Лиза жаловалась на бессонницу, которая возникла в результате ночной работы. И выходила на самую длинную прогулку после полуночи. В это время в темнеющем доме, где жили Инна с Юрой, часто горели только их окна и маленькая панорамная лоджия — яркий аквариум. Иногда кто-то из них там мелькал. Часто Юра сидел на подоконнике с планшетом.

Вот на такой сцене и случилась кульминация. Лиза с подругой и Пряником в окружении местных собачников вышли к этому волшебному фонарю, который сиял среди ночи. Вышли и застыли, оцепенели — кто от ужаса, кто от восторга.

Там, на этом третьем этаже, где было убежище двоих, на маленьком пространстве, окруженном стеклом, стояли обнаженные мужчина и женщина. Их тела были ярче звезд и луны. Женщина, чьи плечи и грудь окутаны золотыми волосами, прильнула к сильному и гибкому телу мужчины, ее томность и блаженство увидел бы и слепой. Мужчина держал в руках ее лицо и смотрел в него так страстно и так благоговейно, как будто все чудеса света поместились в его ладонях. А его бедра сжимали бедра женщины, это было объятие, которое не разомкнуть никому.

Лиза издала звук, который начинался, как смешок, а закончился стоном, хрипом. И поковыляла на своих двадцатисантиметровых каблуках, как калека, пробитая насквозь ядовитым клинком.

Так закончилась тишина. Но перед тем, как окончательно взорваться, тишина на несколько дней просто застыла. Лиза не появлялась, даже с собакой не гуляла. Сплетни и обсуждения почему-то тоже заглохли. Общее настроение, как водится, выразил Митя.

— Ох, не к добру это все, — заключил он. — И явление свихнувшейся принцессы, которая металась тут, как кошка с подожженным хвостом, и любовь-морковь наших Ромео с Джульеттой, которым уже в лом одеваться. И хоть бы меня попросили занавесить их фонарь одеялом. А то, что Лиза так резко исчезла, мне не нравится совсем. Свет у нее в квартире горит. Ей просто не нужно, чтобы ее тут видели. Не люблю я таких людей, я слишком хорошо их знаю. Они ничего не прощают. На том стоят.

Квартира на третьем этаже взорвалась поздно вечером. Юра как раз выходил из своей машины. Он бежал туда, где металось пламя, и на ходу звонил. А квартирка такая маленькая и забита строительным, легковоспламеняющимся материалом…

Когда прибежали люди, достали свои шланги пожарные, вниз с разбитого балкона слетело что-то похожее на огромный мешок. Это был Юра, который завернулся в мокрые одеяла, прижимая к себе Инну и собачку. Падал он умело, повернулся на спину, чтобы не задавить ценный груз.

Инна не пострадала физически совсем. Песик всхлипнул и умер на руках соседки Светы. Он был цел, у него просто разорвалось сердечко.

— Будь ты проклята! — заплакала Света, которая страстно любила животных.

И все поняли, о ком и о чем она сказала. Юру осторожно внесли в «Скорую».

— Ясно, что переломы ног, есть надежда, что не очень пострадал позвоночник, — сказал соседям врач.

Инне одна соседка принесла свои джинсы и кофту, и она тоже пошла к машине.

— Я похороню Боню, — сказала ей Света.

Инна кивнула, взглянула на маленькое тельце йорка и до крови закусила губу.

Вскоре люди узнали, что по подозрению в поджоге квартиры задержали бывшего любовника Инны. Его взяли в его квартире, где он пьянствовал со дня смерти своего ребенка, справлял поминки. За избиения Инны его не посадили, она отказалась выдвигать обвинение. Он даже не понял, в чем дело. Кто и за что его так подставил. Из него выбивали признания, шили чуть ли не «терроризм».

— Активно взялись за дело, — сообщил Митя Юре в больнице. — Ясно, что заказ высокий. Этот козел не попал бы в собственное отражение в зеркале с полуметра, не то что метнуть бутылку с горючим в окно третьего этажа. Ежу понятно, что это операция для группы опытных людей. Да и горючего у него не нашли.

— Василий — плохой человек, — произнесла Инна. — Но он невиновен в том, в чем его обвиняют. Я не желаю никому зла, я даже не хочу, чтобы эти люди сидели в тюрьме. Я просто знаю: они должны как-то ответить. Они должны испугаться. Иначе Юра в другой раз не дойдет до дома. И Боню нам не вернуть. Митя, ты не знаешь, кто мог бы мне помочь? Я решила бороться.

— Мы решили, — тихо поправил Юра.

— Есть один классный парень, — с готовностью ответил Митя. — Я не решался сам предложить. Частный детектив Сергей Кольцов, он сумеет взвесить все «за» и «против» и найдет такое решение, что никому сладко не будет. Даже если правосудие, как всегда, окажется с завязанными глазами.

Таким странным оказался ангел-спаситель в этой истории. Пришел в больницу высокий парень — ковбой с синими глазами и золотистой волной волос. Сел на стул, вытянув длинные ноги в обтягивающих джинсах, и сказал, как будто пришел в гости к давним знакомым:

— Всем привет. Заседание продолжается. Командовать парадом буду я. Простите за вступительный и непременный для меня плагиат. В материале я разобрался. Мой реферат будет готов через несколько дней. На каждое свидетельство — не менее пяти ссылок или иных доказательств. Почты взломаны настоящими профи. Они веников не вяжут.

Инна и Юра впервые за последнее время улыбнулись.

— И это потом следствию или можно сразу в суд? — спросил гордый автор идеи Митя.

— Не смеши меня, дитя, — по-отечески терпеливо ответил Сергей, который был лет на десять моложе Мити. — Сжечь в корзине для бумаг свою работу я мог бы и сам. Мы пойдем другим путем. Есть такая фиговина, как внезапная и всемирная огласка. Мало кто уцелел в прежнем виде после нее. Это будет полное и безупречное обвинение. Все, как полагается. Заказчики, исполнители, суммы прописью, даты разговоров, собственно разговоры в электронных почтах. И на закуску: показания исполнителей, которые по-божески оценили свою искренность. Они суда, мягко говоря, не боятся. Главное — успеть до него пожить, ни в чем себе не отказывая. Это милые люди, из тех, для которых тюрьма — дом родной.

— Я скоро выписываюсь, — сказал Юра. — Вернусь на работу. Я за все заплачу. Этот вопрос уже решен с владельцем компании. Он дает мне ссуду на восстановление квартиры.

— Не сомневаюсь, что заплатите, — кивнул Сергей. — А пока я расходы без труда потяну сам.

— Ты считаешь, Сережа, что потом, после огласки, это дело возьмет суд? — уточнил Митя.

— Какой же ты нудный, Митяй! Мы не собираемся навязываться правосудию и бесцеремонно предлагать свои открытия. Мы идем на другой диалог. С обществом, с миром, не побоюсь этого слова. Если это все клевета, пусть невинные жертвы сами подадут в суд, на котором стороны и прояснят свои позиции. Жертве ведь тоже придется доказывать, что я клеветник. Вот там я и покажу себя во всем блеске. Кстати, Юра, за свой пиар я из гонорара вычитаю. Да, невиновность доказывать никому не нужно, пока есть презумпция. А вот что им всем делать с железными доказательствами — будем смотреть. Берем самый вероятный результат. Суд признает информацию, полученную неофициальным путем, недостоверной и присудит мне штраф за клевету. Но такие материалы они не смогут оставить без внимания, хотя бы в силу общественного резонанса. И отправят их на расследование. Не сделать этого невозможно, поскольку задержан невиновный. Это их большая ошибка. На ней мы и попляшем. Привлечем и адвокатов, и правозащитников. Короче, скучно не будет. Можете рассылать зрителям пакеты с попкорном. А на кону — чья-то деловая репутация, чья-то женская судьба. Поплыли?

— Да, — задумчиво сказала Инна. — Хорошо вы сказали. «Чья-то женская судьба». Женщине нужна чистая судьба, иначе это не женщина. Пусть у Лизы будет ее свобода, богатство, дворцы, ее стриптиз и папы, мужья-миллионеры. Пусть все это ей остается. Но любви она не заслужила. Никто не полюбит женщину, которая пошла на такое преступление. Вот это для меня и есть приговор. Это гораздо справедливее, чем приговор суда. Я против того, чтобы ее кто-то пытался посадить в тюрьму. Получить свою долю мучений и стыда можно и на свободе. Рядом с людьми, которые будут бояться испачкаться об нее. Если, конечно, Юра не против.

— Я — за, — проговорил Юра. — Никогда не думал, что близкий человек может стать не просто врагом, а убийцей. Что нежная жена захочет сжечь соперницу у тебя на глазах. Можете смеяться над моей наивностью, но мне не ноги сломали, а все мои иллюзии. Нет ни порядочности, ни жалости, ни совести там, где есть деньги.

— Не обобщай, старик, — положил ему руку на плечо Сергей. — Ты встанешь на свои сломанные ноги, начнешь работать ради любимой женщины и спокойной жизни с ней, появятся настоящие деньги, и тогда поймешь, что если есть совесть, деньги вовсе не лишние. Другая связь.

Чего никто не отнимет у частного детектива Кольцова: сценарии его авантюр — практически совершенны. Все прошло как по нотам. «Жертвы клеветы» не стали подавать в суд. Предпочли огрызнуться в соцсетях и интервью продажным СМИ. Это из оперы: мы выше инсинуаций, нам противно реагировать на грязные вымыслы какого-то отставного следователя, а теперь просто частника по заказам компромата на приличных людей. Лиза писала злобные твиты о том, как убогие и жалкие люди, которые создали свой нищий союз, теперь завидуют ее богатству и стараются ее облить грязью в надежде на какую-то компенсацию.

Но материалы профессионального расследование — не где-то там, в папках, за семью печатями. Они тут. В каждом компьютере — и в Москве, и в Африке. И читает это огромное количество в том числе и просвещенных людей, которые дают и свою профессиональную оценку. Клеймо негодяев, потенциальных убийц просто из мести припечатало очередную VIP-династию. Впрочем, на их бизнесе это не сказалось. Может, даже наоборот. Человеческая репутация и репутация дельцов — диаметрально разные вещи. Коммерсант, склонный к преступлениям, это между своими сильная личность, способная на смелые решения.

А тем временем состоялся суд по делу непутевого Василия Иванова, который оправдал его полностью, обнаружив наконец и приняв во внимание стопроцентное алиби. Вася интересничал и намекал на политическую подоплеку своего ареста.

Юра с Инной вернулись к строительству своего шалаша-фонаря и по-прежнему забывали одеться, целуясь.

Через полгода Лиза стояла перед зеркалом в своей квартире в роскошном свадебном наряде от дома Диора. Стилист, создав шедевр из высоко поднятых волос, надел на ее шею бриллиантовое колье, к бледным щекам прильнули длинные сверкающие серьги. Подарок отца. Сейчас за Лизой заедет жених, подающий надежды финансист, которому ее отец приготовил по-настоящему серьезное место в своей империи, и после ЗАГСа они с гостями отправятся в ее загородный дом. И там она все же услышит слова, которые замерли в ту пятую годовщину свадьбы с Юрой. Ей сегодня опять, но на новом уровне, как в первый раз, скажут: «Совет да любовь». И теперь это точно будет. На ошибках учатся. На самых страшных ошибках учатся.

Она посмотрела на часы, и тут позвонил телефон. Наверное, жених застрял в пробке. Лиза схватила трубку и услышала:

— Прости. Я не могу на тебе жениться. Через час улетаю в Испанию. Совсем. Не прошу меня понять, потому и не смог сказать в глаза.

Инна включила на кухне маленький телевизор.

— Наверное, покажут, — сказала она Юре.

Тот безразлично пожал плечами. Он мастерил у стены чудо-стеллаж для книг. Когда позвонил мобильник Инны, она не сразу ответила. Было желание сбросить звонок и удалить этот контакт. Даже не желание, вся кожа Инны сжалась и заныла, как от ожога. Но она нажала громкую связь и ответила:

— Я слушаю тебя, Лиза.

— Ненавижу! — произнесла брошенная невеста. — Мне никто не помешает. Все будет как я захочу. Но ты должна знать каждую минуту, что я тебя ненавижу. И желаю тебе всех несчастий и всех мучений. Увидишь: так и будет.

Инна медленно положила телефон на стол и посмотрела в светлые и по-мальчишески преданные глаза мужа. Зря она включила громкую связь, он опять будет страдать из-за разрушенных иллюзий.

— Это хорошо, — вдруг твердо сказал Юра. — Лиза впервые в жизни сказала правду. Она во всем призналась, в том числе и в том, что на действия у нее уже не хватит духу. Она выплеснула свой яд. Я так понимаю, ее свадьбы не будет. Мне жаль, если честно. Но, значит, так должно было случиться. Ее судьба. Одевайся, любимая. Мы устроим свой праздник, ведь у нас даже свадьбы не было. Мы пойдем на тот перекресток, где я первый раз увидел тебя. Рыжую орхидею, которая теперь цветет только для меня. Никто не видел такого богатства.

Звезда

Гриша задумчиво пощипывал свои редкие усики и чахлую бородку. Он все время бессознательно проверял, на месте ли эта растительность, над которой он работал, как садовник. Он делал большую ставку на эту часть своей внешности: бородка должна была скрыть срезанный и откровенно безвольный подбородок, а усы отвлекали внимание от плохих зубов. Гриша панически боялся дантистов. А внешность для Гриши — это больше, чем просто внешность. Это значительная часть бизнеса.

Гриша Крохин — агент и продюсер. Он — создатель имен и судеб. Он властелин на огромной, бурной и денежной территории. Ему нельзя ошибаться. Более того, для него не существует ошибок: он не ищет таланты. Он их создает. Если нужно, из полена. В его деле главное — расчет и воля. Вот поэтому он прячет безвольный подбородок.

Ира смотрит в щель между усами и бородкой с надеждой, робостью и страхом. Она готова услышать свой приговор. И куда? К кому потом? А кредит, а долги по квартире, а последние концертные туфли, которые уже не подлежат восстановлению?..

— Ты голосистая, конечно, — медленно и веско произносит Гриша. — Если бы еще в ноты попадала, цены бы тебе не было. Спокойно. Что за деревенская привычка вздыхать, как корова. Полное впечатление, что ты сейчас замычишь. Женщина, если она актриса, должна дышать аккуратно и соблазнительно. И запомни: Крохин никогда не врет. Говорю как есть. Уточню заодно: у тебя случайно не сорок первый размер обуви?

— Да, — в отчаянии проговорила Ира. — Как ты узнал?

— Легко. У меня такой же. Есть еще вопросы по наружности, вокалу, репертуару, дикции… Но они вторые и десятые. Я берусь за тебя. У меня идея. Вот прямо сейчас родилась. Это будет уникальный проект. «Ираида — красный ветер».

— Почему красный? — потрясенно спросила Ира.

— Ни почему. Я так увидел, услышал. Отвыкай задавать вопросы. Начнем с нуля. Отведу-ка я тебя в баню.

— Ой, — смутилась Ира.

— Не мечтай. Не за этим. Твое преображение я начинаю с того, что тебя как следует отмоют. Извини, но ты не очень свежо выглядишь. И сейчас еще совсем не представляешь, какое будущее у тебя впереди.

— Какое? — выдохнула Ира.

— Звезда. С меньшим уровнем я не заморачиваюсь. Настоящая звезда.

И они понеслись в ее будущее.

Ира понимала, насколько все серьезно, когда видела счета. Гриша подмахивал их небрежно. А там были огромные суммы. Вслед за банщиком, парикмахерами, косметологами, дизайнерами появились музыкальные редакторы, танцмейстеры, музыканты, оранжировщики, операторы и звукооператоры. Гриша начал выводить ее в свет, знакомить с журналистами. Ира давала первые интервью.

— Слушай, — сказал ей после первого Гриша. — Ты говоришь так, как будто милостыню просишь. А надо совсем наоборот. Ты снисходишь, ты делаешь одолжение. У тебя масса предложений. Ты же не думаешь, что они сами тебя случайно нашли?

— Они говорят, что услышали о твоем новом шикарном проекте по своим каналам…

— Да, такая «легенда». От меня. Я им плачу. Имей это в виду, надеюсь, тебе поможет.

Это очень помогло. Ира старательно работала. Пахала до изнеможения. Танцевала и пела, училась управлять огромными предметами — это были и красные веера, и перья, и шары. Их и держать было неудобно, а танцевать с ними ее ногами сорок первого размера казалось и вовсе каторгой. Танцмейcтеры ее грубо оскорбляли, Гриша чертыхался и плевался. И не давал ей смотреть ни те клипы, которые уже сделали, ни слушать записанную фонограмму. Потом ее сводили с подтанцовкой. И все в ранге репетиций. После которых Ира, охрипшая, хромая на обе ноги, не могла дома поднять руку, чтобы налить себе чашку чая. Она обматывала бинтами кровавые мозоли на ногах и ревела ночи напролет.

А потом она увидела рекламный ролик, услышала фонограмму. И попала в сказку. Такой прекрасной, легкой и грациозной она себе показалась, так волшебно звучал ее собственный, низковатый, приятный, но такой слабый голос. Он по своей природе не мог дотянуться до нужных нот. Оказалось, все поправимо. Если знать, чего ты хочешь, это делается без проблем. Столько профессионалов. А Гриша знал. Получилось что-то вроде Эдит Пиаф родом из сибирского народного хора и Айседоры Дункан из ансамбля «Березка», которая сбрасывает на сцене огромные туфли на каблуках и бежит за музыкой босиком с красными предметами японских танцовщиц в руках.

Стоило это раз увидеть, и Ира уже уверенно ступила на сцену первого концертного зала. Она знала, что зрители увидят чудо. Так сказал Гриша, так оно и было.

Дальше было не просто легче. Каторга закончилась совсем. Все, что можно получить от Иры, Гриша получил. Немного, но есть с чем работать, что совершенствовать и качественно развивать уже без нее. Не в каменном веке живем: масса технических возможностей, открытий и доля виртуозного, творческого обмана. Последнее — главное в таланте известного продюсера Гриши Крохина. В обойме записных критиков, не бескорыстных, конечно, есть и авторитеты, способные и выполнить заказ, и сказать правду. Для того, чтобы знать, что ты на верном пути, нужно услышать несколько раз: «Это очень достойно, Гриша». «Молодец. Что-то новое, наконец». «Да, это экзотика и зрелище от сохи и родника с питьевой водой. В духе времени на сто процентов. Ждите приглашений на сходняки бандитов и балы чиновников».

Ждать — такого занятия у Гриши не было совсем. Скоро нужные приглашения у них были. Для начала на коммерческой основе: хороший процент от гонорара устроителям. Особенно щедрый процент, если «Ираиду — красный ветер» приглашали со звездами первой величины. Они не только входили в обойму первых имен, но и пользовались там большим успехом. Первые имена, непременные для выражения статуса мероприятия, на деле надоели всем до тошноты.

Ира быстро освоилась на пафосных сборищах с лицами тех, кого видела только по телевизору, со столами, ломившимися от блюд, названий которых она никогда не слышала. Самое привлекательное — это, конечно, большое количество мужиков, которые могли и хотели все себе позволить. Ира чувствовала себя Золушкой, только не той, маленькой, беспомощной, которая ждет, что ее выберет один несчастный принц. Ира выбирала сама, как ей казалось до каких-то пор.

Гриша спокойно наблюдал со стороны, как Ира, недолго поколебавшись, делала выбор в пользу самого важного и щедрого претендента. Но ей не хватало опыта, она просто ничего не знала о людях, с которыми оказалась рядом на подмостках истории. Она даже не знала, что и ее знакомства, флирт, интимные свидания, в том числе и тайные, с женатыми людьми, для Гриши не просто часть пиара. Это и есть самый жгучий, востребованный, легко распространяемый пиар, который окончательно отвлечет внимание от малой ценности проекта «Ираида — красный ветер». Успех у мужчин, успех у самых влиятельных мужчин, богатые подарки, аура тайны с охраной и немыми свидетелями — это исторические факты, свидетельствующие о явлении яркой фигуры на поле культуры. Это и есть известность звезды.

Последнее обстоятельство Гриша объяснил Ире доступно один раз. Это случилось после того, как он застукал ее под лестницей одной виллы. Она там отдавалась на атласной оттоманке и громко стонала от восторга под тяжестью бравого и действительно красивого охранника. Щуплый Гриша терпеливо дождался конца, а когда охранник побежал к хозяину, застегивая на ходу штаны, помог подняться Ираиде и деликатно повел ее в костюмерную. Запер дверь на ключ изнутри и произнес:

— Говорю в первый и последний раз. Тот факт, что ты дешевка, — твое личное дело. Оно осталось за пределами моего проекта. Моего, уже всем известного проекта. Из этого вытекает одно: ты спишь, ешь и, пардон, гадишь не для себя, а на публику. На мою, сознательно отобранную публику. Забудь навсегда о лакеях, сторожах, дворниках и бомжах из своего прежнего круга подпевки и подтанцовки на концертах для бедных. Ты или светская львица, или выброшенная мною половая тряпка. Учись ловить кайф с кем нужно. Приведи себя в порядок, шлюха.

Гриша с минуту постоял, оценивая эффект своей речи, затем повернулся, чтобы выйти, и вдруг резко оглянулся, осененный гениальной мыслью.

— А вообще… Это ведь самый подходящий момент. Самое время для тебя встретить большую и настоящую страсть. Можешь быть уверена: это будет классный внешне мужчина. И, главное, это будет известный человек. Но нужна драма. Душераздирающая личная драма, возможно, с разбиванием семей и сердец. И пусть домохозяйки захлебнутся в слезах и соплях от зависти и сопереживания. Вот так, Ирка-давалка. Береги себя для любви. Это я, Крохин, тебе сказал.

Оглушенная Ира поняла лишь одно. Главное событие ее звездной судьбы еще не состоялось. Так получается из слов Гриши. Неужели у нее будет и это — великая и громкая связь с известным человеком? О которой узнают все, и ни у кого не останется сомнений в том, что Ира — одна из самых знаменитых женщин этого времени как минимум.

Она ехала той ночью домой, в свою старую однокомнатную квартиру — до смены жилья у Гриши еще не дошли руки, — была задумчивой, кроткой и уже везла груз собственного величия. Она внесла эту тяжесть в пыльную темноту своей норы и задохнулась от страха и предчувствий.

Зубы стучали и руки тряслись, пока она не вспомнила про самый простой способ спасения. Достала из заначки бутылку дешевой водки и пила до тех пор, пока бушующее в голове море не обмелело. Пьяный кураж помог ей добраться до мысли: раз это происходит с нею, значит, она того достойна. И просто не в курсе, что еще ей положено по жизни от переменчивой судьбы. Ира в ту ночь не заснула, как актриса Ираида, обученная правильно ухаживать за собой и благородно, красиво засыпать. Ирка вырубилась. Она может себе позволить и это. Разве не счастье на нее свалилось?

И все же сердце Иры вздрогнуло и зашлось от страха, когда через два дня Гриша положил перед ней глянцевый журнал, на обложке которого сиял и сверкал смуглый, мускулистый мужчина, блеск в глазах и идеальные зубы которого не оставляли сомнений. Это не звезда, это суперзвезда.

— Гриша, ты что! Это он? А кто это?

— Темная ты баба. Это Алекс Пан, голливудский актер, родом из Татарстана. Играет в очень известных фильмах. Правда, пока не главные роли, но он и роли охранников делает главными. Гений эпизода на данном этапе. В Москву скоро приедет как гость на международный турнир по боксу. Просто как свадебный генерал. Думаю, заплатят ему за этот визит не меньше миллиона баксов. Я давно его знаю. Хороший, простой мужик, снялся пару раз в моих клипах. А ты с ним встретишься случайно. Ты удивишься, узнаешь, ахнешь, а он просто влюбится. Такой сценарий.

Как Ира прожила несколько следующих дней, она и сама не знала. Гриша отменил репетиции и концерты. Он занимался только ее внешностью и манерами.

— Нет, ни фига не выходит! Ты похожа на парализованную, а морда у тебя, как будто тебя в детстве по голове били. Что тебе помогает расслабиться? Может, немного коньячку?

— Можно, — послушно кивнула Ира.

Немного отпустило. И наступил тот вечер, когда они с Гришей подъехали к набережной, к хорошо освещенному месту, где за двумя колоннами уже ждали операторы. Ира вышла из машины. Она была в романтическом платье со шлейфом, с распущенными волосами, пошла томно и грустно, как будто в поисках потерянной мечты, как будто наконец избавилась от надоевшей и восторженной толпы, хочет только одиночества. А навстречу ей, как видение, вышел он. Точно такой, как на портрете, смуглый, мускулистый, сверкающий. И тоже грустный, одинокий, ищущий мечту. Ира подняла на него глаза, сказала «ах» не по сценарию. Она искренне это сказала. И так же искренне прильнула к нему, когда он, потрясенный ее красотой, протянул к ней руки. Вдохнула мужской, здоровый, удивительный запах с легким парфюмом и чуть не потеряла сознание от страсти, когда Алекс начал крепко целовать ее в губы. Объятие и поцелуи длились бесконечно. До слова «снято», произнесенного Гришей.

А волшебная ночь продолжалась. В маленьких восточных кабаках. В больших ресторанах. В самых красивых местах Москвы. И везде он говорил Ире чудесные слова с легким симпатичным акцентом, намекал на общее будущее. В роскошном гостиничном номере Алекс красиво снимал с нее романтическое платье и шикарное белье. Они легли на огромное ложе с шелковыми простынями. Ира изогнулась под его смуглым прекрасным телом… Но ничего больше не произошло. Алекс оглянулся, услышал команду «снято», встал и спокойно оделся.

Из гостиницы они вышли как добрые друзья. Перед своей машиной, у которой они прощались, он сказал Ире уже не на камеру:

— Спасибо. Все было здорово. Ты на самом деле мне понравилась. Я еще вернусь, мы будем с тобой по-настоящему. А сейчас, извини, у меня другой период. Просто другая ориентация. Не женщины.

Ира села в машину Гриши и смотрела со слезами на глазах, как ее сказочный возлюбленный получает из рук ее продюсера гонорар.

— Не хнычь, — приказал ей довольный Гриша. — Ты действительно хорошо поработала. Сейчас мы сделаем из этого бомбу, конфетку и сенсацию. Ты проснешься на самом деле знаменитой. Только учти: будут не только аплодисменты. Придется и держать удар. Ты многое узнаешь о нем, его драме и трагедии ваших роковых отношений.

Так и случилось. Ира не только многое узнала. Она проходила суровую школу воспитания чувств. Она смотрела на яркие, потрясающие фотографии, читала броские, волнующие тексты. Это была не ложь. Это была сказка, роман. Это была поэма женщины, в которой она едва узнавала себя. А потом пошли именно обещанные Гришей удары. У Ирки болело сердце от обиды и горя. Певица Ираида достойно принимала свою горькую и прекрасную судьбу.

У Алекса Пана, который встретил загадочную и пленительную женщину в ночной Москве, в Америке была смертельно больная жена. Он в разных интервью говорил, что никогда ее не оставит. И он был ей верен до тех пор, пока не встретил свою мечту там, где не ждал. И не смог себе отказать в такой острой и обреченной страсти. Он подарил себе и прекрасной незнакомке одну ночь любви. Это была ночь волшебных узнаваний и великих потрясений. И только утром, прощаясь навеки, Ираида сказала ему, что она русская певица. Он улетел домой. Он проводит ночи и дни, слушая песни «Ираиды — красный ветер», любуясь ее диковинными танцами.

Потоки обсуждений в социальных сетях, которые тиражировали эту историю в картинках и видео, снятых скрытыми камерами и попавших в Интернет благодаря таинственной утечке, стали главным испытанием для Иры. Она не сразу привыкла к тому, что большому количеству людей казалась красавицей, она узнала, что многие считают ее любимой певицей. А когда приняла это, то цена личного разочарования стала казаться не такой уж и большой. В конце концов, она сто лет не знала этого Алекса, а их придуманный роман, который жил своей публичной жизнью отдельно от них самих, наверняка красивее того, что могло бы быть на самом деле.

Держать удар оказалось тяжело и больно. Правильные, беспощадные люди писали гневные, презрительные, оскорбительные слова о том, что она разрушила самое главное и святое — чужую семью, которая держалась на преданности мужчины больной женщине. Они называли Ираиду убийцей. Они писали, что нет ей прощения. Ира заставляла себя не читать проклятия, но эти слова ее находили в самых неожиданных местах и прожигали душу и тело. Она крутилась по ночам, словно на горячих углях, а из темных углов светилось: «Ты сдохнешь в муках, блудница».

— А ты думаешь, что другим известным людям легче? — говорил Гриша. — Дурочка, это же и есть слава. Все, что есть в жизни никому не известных людишек, — события чужой громкой и трагической судьбы.

— Но почему трагической, Гриша? — стонала Ира. — Почему ты не мог придумать что-то менее ужасное? Зачем эта умирающая жена?

— У Алекса действительно есть жена. И умирает лет десять. Не проверял, может, это его такой пиар. А вообще-то он больше увлекается парнями. Но нужно вызвать симпатию у разной зрительской аудитории. Но главное не это. У великих людей не может быть не трагической любви. Это практически аксиома. Ты же не в ЗАГС собиралась с ним пойти? Смешно.

В одну ночь Ира вдруг четко поняла, что ее жизнь не может быть такой простой и благополучной, как у других, — с ЗАГСом, жареной картошкой, телевизором по выходным. Ее жизнь от нее совсем не зависит. И то, чего она хотела бы, уже никого не интересует.

Какое-то время она ждала звонка от Алекса. Он же сказал, что она ему понравилась, что у них еще все будет по-настоящему. Теперь, когда выяснилось, что она кажется красавицей огромному количеству людей, может, он действительно к ней приедет? Ох, Ира бы все отдала за настоящее свидание. Один раз.

Алекс не звонил и не приезжал. Случилось другое. Практически катастрофа. Ситуацией воспользовался скандальный тип, рэпер Дин, по жизни Денис Козлов. На заре проекта «Ираида — красный ветер» у них был мимолетный роман с благословения Гриши. Ничего особенного, запоминающегося и волнующего. Просто переспали пару раз. Гриша поснимал их вместе, запустил эти снимки по кругу СМИ.

Денис был самовлюбленным, болтливым, много пьющим, еще больше хвастающимся и откровенно никаким любовником. Ира и не заметила, как он отпал и перестал возникать в ее жизни. А тут возник. Воспользовался. Стал давать скандальные интервью, в которых разоблачал постановку Крохина о романе Ираиды и Пана. Он говорил, что Пан за деньги не в первый раз помогает привлекать внимание к бездарным звездам. Приводил доказательства того, что Крохин его снимал в своих клипах, затем нашел оператора, который якобы признался ему, что он снимал постановку в ту ночь.

Ира была раздавлена. А Гриша, тоже немного расстроенный, говорил:

— Ерунда. Я отобьюсь. Может, и Алекс поможет.

Перебранку между Козловым и Гришей Ира сначала читала с тоской, потом бросила это глупое занятие. Алекс не спешил им на помощь. Его там, в Голливуде, мало занимали склоки московской тусовки. Ира цеплялась лишь за мысль о том, что актриса должна играть в любой ситуации. Ей рассказывали о героических женщинах, которые играли, танцевали и пели в день смерти близких людей, в минуты собственных недугов. Ира пела и танцевала, но ей все чаще казалось, что она может умереть от усталости. Что ее накрывает безысходность. Гриша даже свозил ее к врачу.

— Апатия, — заключил тот авторитетно. — Обычная история для артистки. Нужно отдохнуть, отоспаться, уйти от всякой суеты.

— Это понятно, — сказал Гриша уже в квартире Иры. — Отдохнуть, уйти от суеты, от публики. Для великой актрисы это только повод вызвать волнения среди фанатов. Но тебя, Ира, публика забудет через неделю. Нет, Ираида заболеет всерьез. Завтра известный онколог поставит тебе диагноз. Это будет болезнь от любви. Я буду давать тревожные сводки, а потом нам понадобится и финансовая помощь. Короче, Ира, наш проект продолжается. Это шанс. Теперь твоя личная трагедия смоет клевету Козлова. И он будет виноват в твоей болезни.

Такую казнь Ира не могла ни предвидеть, ни увидеть в страшных снах. Гриша не велел ей показываться вообще, даже за хлебом выходить запретил. Он забивал ей холодильник всякой гадостью легкого приготовления. Говорил, что она сейчас не зарабатывает на хорошую еду. Ира, как тень, слонялась целыми днями по своей запущенной квартире, и ее легкие разрывались от духоты и пыли. Она била себя по рукам, чтобы не включать компьютер и не читать сводки о своем состоянии. Но это было выше сил — знать, что это есть, и не открыть.

Ира читала чудовищные прогнозы своего несуществующего рака в критической стадии, которая вызвана потрясением от любви и стрессом от клеветы Козлова, и ей хотелось забиться под кровать или под ванну. Вдруг к ней ворвется полиция и обвинит во лжи и мошенничестве.

Страх превратился в панику, когда она прочитала скорбное обращение Гриши ко всем друзьям: потребуются большие расходы, чтобы спасти жизнь Ираиды. И номер его счета. А когда по кругу в соцсетях стали постить наглое и хамское интервью Дениса Козлова, Ира просто слегла. Эта жестокость придавила ее окончательно Тем более это было чистой правдой. Опять. Дин писал, что ни в одной онкологической клинике не нашли среди пациентов Ираиды. А в ее районной поликлинике ему за деньги дали информацию, что такая за направлением не обращалась. Впрочем, слово Гриши против слова Козлова было неизмеримо авторитетней. Бухающего рэпера никто всерьез не принимал. Кроме самой Иры.

Прошел месяц, потом другой, а Гриша все не мог решить, как им выходить из этой истории. Он не особенно решал. Деньги на спасение жизни Ираиды поплыли хорошие, такую жилу не прерывают, пока она не иссякнет сама. Ира потеряла счет времени. Она обходила взглядом зеркала, такой страшной себе казалась. А осень, красивая золотая осень, которая заглядывала в щели пыльных штор, вдруг расцвела обильным бабьим летом — жарким и ослепительным. По улице опять гуляли люди без верхней одежды, женщины в летних платьях.

И только Ира в квартире куталась в пледы и теплые платки. То ли простыла, подышав у форточки, то ли организму не хватало кислорода. Ее трясла лихорадка, а по ночам одолевал сухой кашель. Зато на душе стало легче. Точнее, другая боль заглушала боль души.

В ту ночь Ира не один час пыталась вздохнуть, но колючие оковы сжимали ее грудь, шипы проникали в легкие. Лишь к утру она подплыла под крыло сна и успела понадеяться, что не проснется.

Проснулась от острой боли. Натянула на себя самые страшные тряпки, завязала немытые волосы косынкой и отправилась в районную поликлинику выписать какое-нибудь лекарство. Сидение в очереди на стуле было невыносимо, Ира уже поднялась, чтобы уползти к себе, когда наконец ее позвали к врачу. Затем послали в лабораторию и на рентген.

Совершенно отупевшая, она смотрела на рентгеновский снимок и не знала, как ответить на вопрос врача.

— Вы видите это? Вы понимаете, что это такое?

— Нет. А что это?

— Это образование в легких.

— Образование чего?

— Девушка, вы к нам из тундры добрались? Образование — это опухоль. После исследования вам скажут — злокачественная или нет.

Потом Ира слушала, что нужно для этого исследования. Сколько очередей, кабинетов, адресов и бумаг. Потом ее, возможно, могут послать на бесплатную операцию. Если операция вообще понадобится. Но она не может делать операцию! Гриша собирал деньги на химию и облучение неоперабельного случая. И, кажется, вовсе не легких.

— Хорошо, я все поняла, — кивнула Ира. — Я только завтра приду. Мне очень плохо. Нужно немного полежать.

— Попробуйте найти каких-то родственников, — посоветовал врач. — Одной не справиться.

Она шла по узкому коридору, и стены качались вокруг, а выхода все не было. Кто-то подтолкнул ее к порогу. Ира поставила ногу на первую каменную ступеньку, солнце вдруг ослепило, сбило с ног, она упала, но не почувствовала боли. Кажется, потеряла сознание. Очнулась от того, что кто-то ее поднимал. Ира в пелене тумана увидела лицо с седой бородкой и внимательными глазами в сетке глубоких морщин.

— Сможете встать?

— Да.

— У какого врача вы были? Давайте вернемся.

— Нет. Ни за что. Только не туда. Помогите мне уйти отсюда.

Незнакомый старик привез Иру в ее квартиру, помог умыться, переодеться. Она закрыла дверь изнутри на все запоры, чтобы Гриша не смог войти. Села в кухне на табурет и рассказала этому человеку абсолютно все. Так легко это оказалось — рассказать всю свою жизнь. Такой маленькой и нелепой показалась эта жизнь самой Ире в ее бесстрастном пересказе.

Старик хорошо слушал, ничему не удивлялся и не возмущался. А потом заговорил сам:

— Значит, ты Ираида — красный ветер. Ира. А я просто Иван Петрович. Врач-онколог, пришел сегодня за расчетом, ухожу на пенсию. Странная твоя жизнь, Ира. Может, и меня ты не случайно встретила. Надо спасаться. Если не от болезни, то от твоего Гриши. Скажу как хирург: ты на пороге смерти. И я, честно, не знаю, как преодолеть твою ситуацию с ложью и этими сборами. И не уверен, что у тебя есть время и силы на все эти бесплатные обследования, чтобы добиться операции. А если и получится, она будет не скоро. А после нее нужно столько всего, чтобы выкарабкаться. В идеале хороший человек рядом с тобой. Мой вариант, только без раздумий. Да или нет. Я продал квартиру в Москве, купил маленький домик в Подмосковье. Там у меня куры и коза. Нужна работница. А я, который ушел от дел с душой, переполненной чужими страданиями, там кое-что ищу. Кое-что нашел. Своя методика и новый препарат. Не хочу ни афишировать, ни регистрировать. Но если бы ты согласилась, мы бы попробовали. Это не больно. И свежий воздух, и парное молоко, и нет ни славы, ни фальшивой любви, ни чужих проклятий.

В ответ Ира просто встала, взяла в прихожей рюкзак, побросала в него какие-то вещи, зубную щетку, тапочки и сказала:

— Побежали отсюда, Иван Петрович. Я смогу с козой и курами. Я деревенская.

Через полгода Гриша Крохин представлял в большом концертном зале новый проект «Лилия — белый парус». Был аншлаг, бурные аплодисменты, он довольно облизывал свои чахлые усики, которые нельзя оставлять без влаги. В зал он спускался медленно и важно, замечал только самые нужные руки среди тех, которые ему протягивали для пожатия. Когда перед ним встала высокая женщина с гладко причесанными назад волосами, в облегающем черном платье, он растерянно посмотрел в ее лицо: что-то до боли знакомое, но он не узнал…

— Я так изменилась?

— Ирка! Ира… Не могу поверить! Я писал заявление о твоей пропаже, ты, получается, в розыске. Я думал, тебя вообще убили.

— Меня убили. Просто этого никто не заметил. А потом другой волшебник, человек более сильный и умный, чем ты, взял да и воскресил меня. Вот приехала восстановиться среди живых. И решила посмотреть твой новый проект.

— Ира, я тебе должен, ты не думай, я все отдам. Только…

— Только не общаться с прессой? Ты не перепутал меня с Козловым? А знаешь, мне ничего не нужно. Я слишком многое получила за последнее время. Целую жизнь. Давай я пожертвую все, что ты насобирал на мою смерть, этой Лилии — белый парус. У нее же еще мало спонсоров. Пусть ей повезет больше, чем мне. Или хотя бы не меньше. У нее тоже сорок первый размер обуви. Станет звездой.

Гриша долго не мог закрыть свою щель между усами и бородкой. Он шел за статной, уверенной в себе женщиной, пока она не подошла к черному простому автомобилю, где ее обнял за плечи высокий седой старик. А она, Ирка-дешевка, так красиво и благородно прижалась своей победной головой к его плечу, так доверчиво подняла к нему губы в женственном призыве… И Гриша понял: он потерял сокровище. Такого больше не будет.

В халате Обломова

Я говорю, устал, устал, отпусти,

Не могу, говорю, устал, отпусти, устал.

Не отпускает, не слушает,

снова сжал в горсти…

А он говорит: псих, ты же летал сейчас.

— Ладно, говорю. Пусть…

В. Строчков.

Нина должна была сказать это четко, логично, без эмоций. Она хотела найти такие слова, которые разрушили бы эту мягкую, рыхлую и непреодолимую преграду между ними. Помеху любому пониманию. Но все разбивалось об ее отчаяние. Нина смотрела на него глазами в пелене злых, горячих слез и кричала. Громко, некрасиво, неприлично кричала:

— Ты спрашивал, почему я не спешу домой после работы? Ты обижаешься, когда мне хочется говорить с другими мужчинами? Ты третий день молчишь из-за того, что я поехала на день рождения к Вадиму? И ты один прав, а я всегда виновата? Так я тебе объясню. Я наконец все тебе объясню, чтобы ты больше не мучился. Я смотрю на тебя и не вижу человека, я вижу бесцветное, бесформенное пятно. Я хочу всех мужчин, потому что не хочу тебя. Меня давно тошнит при мысли о постели с тобой. И я хватаюсь за внезапное желание к случайному прохожему, потому что в этом мое женское спасение. Нет, я не бегу отдаваться каждому. Я просто понимаю, что я не больна, что я по-прежнему полноценная женщина. Но нет рядом со мной мужчины. У тебя нет пола…

Голос Нины обрывается, сбивается на визг и плач. Она понимает, что все бесполезно, ярость расплывается в безнадежности. Она же не выгонит Александра. Ему некуда и не к кому идти. Она нанесла ему самый страшный удар: по мужскому самолюбию, но не разбудила ни протеста, ни злости, ни желания ответить такой же жестокой откровенностью. Он просто сжался, побледнел, он прячет свои светло-голубые глаза и держит сжатыми мягкие губы, чтобы они не дрогнули, старается, чтобы подбородок не прыгал, как у обиженного ребенка. Этому мужчине скоро тридцать восемь лет.

Нина, остывая, видит сразу все: его лицо, почти красивое, его фигуру, статную и почти мужественную, его сильные руки и ноги и нелепый рыхлый живот, как от другого человека. Когда-то она влюбилась во все это. Ей показалось, что она встретила идеал мужчины. Она видела в нем силу и нежность, четкий ум и способность все пропускать через сердце. Она искала в Александре надежную опору, заботливого мужа и вечного любовника. Теперь ей понятно, что в нем она увидела всего лишь намек на все это. Она полюбила свою надежду. А природа ее обманула. Ей, беспечной природе, не хватило терпения на последний штрих для создания идеального мужчины. Она оставила все как есть. Лицо открытое, приятное, доброе и умное, но нет в нем ни выразительности, ни мужественности. Когда он смотрит на Нину, кротко, виновато, неуверенно, это лицо ни мужское, ни женское. Оно кажется ей бабьим — так она называет отсутствие человеческой сути, морального стержня. Его крупное тело, которое ничуть не хуже известных мужских скульптур, его теплое, родное тело, так же лишено жизни, как тело каменного Аполлона. И только мягкий и беспомощный живот принадлежит живому человеку, он и есть характер и суть Александра. Это Обломов. Он добрый, неглупый и совершенно беспомощный. Он — камень на шее женщины, обманутой его внешней привлекательностью, бархатным баритоном, хорошим вкусом, образованностью.

Нет настоящей доброты в том, кто не способен на ненависть и протест. Нет большого ума в том, кто не отвергает ничью глупость. Нет рядом мужчины, если он сознательно и подсознательно кутается в уют своего эгоизма, дремлет в теплоте обжитой лени, укрывается от всех жизненных невзгод своим халатом и юбкой жены. Это Александр нашел в Нине опору и защиту. Возможность оставаться вечным ребенком. Он видит в ней няньку и мамку, уничтожая женщину. Он даже не ревнует, он просто боится, что она захочет понянчить кого-то другого, бросив его на произвол судьбы.

А у Нины каменеют скулы и напрягаются мускулы. Ее губы утратили цвет, а грудь полноту. Она, кроме шуток, боится, что ей придется бриться. И она сказала правду. Ее тошнит от мысли о близости с мужем. Это бывает все реже и реже, но для того, чтобы испытать оргазм, Нине нужно все ее воображение. Скромное и, к сожалению, совсем не распущенное воображение. А потом… А потом она старается побыстрее уснуть. Она чувствует себя насильником, который надругался над ними обоими. Вот до чего ее довел почти красивый и почти умный муж, близость которого она ощущает, как прикосновение бесформенной медузы.

Нина смотрит на Александра долгим взглядом, пытаясь ощутить хотя бы жалость, это было бы спасением для них обоих, наверное. Но жалости нет. Нет ничего даже похожего. Она чувствует только раздражение и усталость. И обреченность. Нина быстро уходит в кухню, чтобы занять себя чем-то необходимым и привычным. И там встречает прямой взгляд дочери. Светло-голубой взгляд, как у Александра. Только в этом взгляде есть и осуждение, и обвинение, и вопросы, на которые она пока не может ответить.

Кате пятнадцать лет, она похожа на отца и внешностью, и флегматичным, задумчивым, особым характером. Но она становится девушкой. И в ее варианте этот характер не отсутствие пола, а наоборот, нежная, пленительная женственность.

Нина прерывисто вздыхает. Вот оно, оправдание всему и компенсация за все.

— Извини, дочка. Я просто зверски устаю на работе. На ком мне срываться, если не на папе? Он у нас такой терпеливый, он мне прощает все. Ты же знаешь. Мы потом с ним все по-другому обсудим, договоримся. Я попрошу прощения. Ты мне веришь?

— Я тебя люблю, — строго говорит Катя. — И папу тоже. Но если ты будешь и дальше так его обижать, я не стану молчать. Мама, я отвечу тебе так, как ты говорила с ним. Ты понимаешь? Он не может, а я смогу.

— Понимаю, — печально говорит Нина. — Ты выросла.

И с того дня жизнь семьи помчал ветер, как перекати-поле. Взрослела и становилась самостоятельной Катя. Мирилась со своей судьбой Нина. У нее выросла красавица-дочь. И муж у нее лучше, чем у многих. Не пьет, не бьет, не гуляет. С таким не страшно встретить старость.

Только Александр старости не дождался. Он умер во сне так же незаметно, как жил. И Нина горько оплакивала его над могильным холмом. А Катя сурово отворачивалась от матери, смотрела на портрет отца без слез, только горькая морщинка появилась на ее лбу. Ей удалось то, что оказалось не под силу Нине. Она чувствовала и жалела бедное, слабое и нежное сердце отца. Такое непрочное, ненадежное, как выяснилось, сердце. Оно не вынесло нелюбви Нины. Не зря они так похожи внешне — отец и дочь.

Через пятнадцать лет после разговора с матерью на кухне Катерина Болковская сидела на подоконнике своей новой квартиры, кутаясь в огромный пушистый банный халат. Накануне вечером Катя отметила свой тридцатилетний юбилей. Заказала столик в ресторане, пригласила маму, одну подругу с мужем, другую без. В таком составе они посидели, перепробовали, как школьники, все самые вкусные блюда, что-то вспомнили, посмеялись, погрустили. Катя отвезла маму в их старую квартиру, сама приехала сюда. Мама подарила ей эту однушку к двадцатилетию и к свадьбе. Именно мама, а не муж.

Георгий любил Катю, наверное. Он не хотел с ней расставаться даже на день, он восхищался ею как женщиной, он был без ума от их секса. А Катя, вынырнув из-под волны первой и бурной страсти, вдруг увидела рядом с собой совсем не родного человека. Катя не находила в нем ни доброты, ни великодушия. Она даже ума в нем не находила, оказавшись в замкнутом пространстве скоропостижного брака. Потерпела немного и сказала ему о том, что они совершили ошибку. Зов плоти приняли за родство.

Георгий не просто не понял. Он устроил из выяснения отношений короткий и уродливый ад. Катя сумела его оборвать, использовать свои козыри для быстрого развода. Ей хватило мужества и решимости выгнать его из квартиры, несмотря на нытье о том, что ему некуда идти. И в этой борьбе ей помог опыт родителей, которые отмучились в плену так называемой семьи, как узники одной камеры.

Одиночества Катя не боялась. Для нее именно одиночество — залог свободы. Гарантия личной неприкосновенности.

Виктор приехал ее поздравить почти ночью. Он работал допоздна и без выходных. Он всегда был взвинченным, прокуренным, истосковавшимся. Он был чужим мужем, рвался изо всех жил, чтобы обеспечить нормальную жизнь жене-домохозяйке и двум постоянно болеющим детям. В Катю влюбился, увидев ее на улице. Был привязан безнадежно, жестоко и тоскливо. Он постоянно думал о том, что не удержит ее, потому что никогда не оставит семью. Вот он был и добрым, и умным. И таким порядочным, что Катя была готова на любые жертвы, лишь бы не нарушать его жизненный порядок. А папины гены шептали ей, что это и ее наиболее комфортный порядок. Ее мужчина отдает ей главное: любовь и страсть. А все жизненные проблемы решает где-то там, в семье, которую для проблем и создают.

Катерина сама с собой совершенствовала папину схему существования. Лень, возведенную в абсолют, неприступные границы личной свободы, отношения на уровне высокой дипломатии — без обид и претензий.

И только в сумасшедших ночных встречах все это начинало казаться дикой ерундой — и личная свобода, и комфортная дипломатия, и высокий устав безусловной порядочности, и даже Катина лень. Они так торопились насытиться друг другом, насмотреться, налюбоваться, что почти никогда вместе просто не сидели за кухонным столом. У них не было ни общих обедов, ни общих ужинов и завтраков. И когда Виктор отрывал себя от нее в прихожей, Катя плелась в остывающую постель не как заласканная любовница, а как жертва стихийного бедствия. Следы поцелуев горели, как живые раны. Тело ныло и скулило, оно не было таким разумным, как Катин мозг. Оно тосковало по тому, кто ушел к законной жене досыпать эту ночь.

Катя протянула по длине солнечного луча голую ногу, распахнула полы халата. Ее нежная, гладкая кожа теплела, млела и отливала атласом. Кожа у нее, как у бабушки Розы, безупречная, без волоска на руках и ногах. Как говорил их домашний врач, это признак совершенной женственности, полная победа женских гормонов. Такая странная генетическая предопределенность истребила силу и характер ее отца, видимо. Победа не тех гормонов. Роза была папиной матерью. Катя надеялась, что с женским организмом такой беды не случится. Женский ум справится даже с диктатом гормонов.

Она сладко зевнула, потянулась, потеряла тапок, попыталась придвинуть его к себе пальцами ноги, но он лишь отодвинулся дальше. Катя поднялась с подоконника и пошла в одном тапке по теплому полу. Она никогда не делала лишних движений. Это было почти религией.

Ее маленькая и очень красивая кухня — что-то среднее между уголком умной цивилизации и живописной каменной пещерой, — была уже залита солнцем от пола до потолка. Катя даже ахнула, приоткрыв свой крупный, полногубый рот. Она потянулась за банкой с кофе, потеряла свой безразмерный халат, переступила, отбросила второй тапок и начала готовить завтрак.

Этот процесс раздражал ее бывшего мужа Георгия. А мама обожала наблюдать за тем, как в каждом движении дочери сливаются и сотрудничают несоединимые, казалось бы, мотивы. Катя была крайне чистоплотна, патологически ленива и любила вкусную, заботливо приготовленную еду. И постоянно управляла своим сложным набором желаний и инстинктов. Это было на уровне научных открытий. Не протянуть лишний раз руку, не нагнуться только по одному делу, не открыть холодильник ради одного продукта. Упавшее на пол полотенце Катя не поднимала, она ногой его придвигала к маленькому баку, который открывался сбоку при нажатии педали, и полотенце улетало с ноги точно по назначению. Чистое полотенце спускалось с антресолей-лифт, занимало свое место, как дрессированное. И так было во всем.

Катя выпила кофе после вкусного омлета, который у нее никогда не был одним и тем же. Добавками могло служить что угодно, и всякий раз получалось здорово. Отправила тарелку и чашку в посудомоечную машину. Придвинула халат ногой к ванной, там у него свой бак. А сама сняла с вешалки другой халат. В этом главная особенность Катиной квартиры: по всему периметру — кованые вешалки на стенах из черного металла с белыми коваными же розами. Это для халатов.

В ванную Катя приходила после завтрака. Это было главным удовольствием утра. Катя нежилась в теплой воде и умудрялась лежа принимать контрастный душ. Таких открытий у нее было сколько угодно. Все, что рекомендуется, только в самом щадящем и комфортном варианте. Лежа. В ванной ее настигли сладкие воспоминания о прошедшей бессонной ночи, тело вписалось в негу, истому, как в единственно возможную для него среду обитания.

К зеркалу на туалетном столике Катя села серьезно, сосредоточенно. Это важное дело. Все зеркала у Кати двусторонние, с увеличивающей стороной. Она рассматривает свое лицо придирчиво и отстраненно, как контролер качества. Катя видит только фрагменты и только несовершенства. Морщинка, пятнышко, припухлость. Серьезные и непоправимые недостатки обходит взглядом: что с этим поделаешь.

К самым большим дефектам внешности Катя относила свой крупный рот с полными, розовыми губами. Она с детства считала непременным атрибутом женской красоты рот сердечком, как у сказочных принцесс. Полная нижняя губа и красиво вырезанная верхняя. А у нее верхняя была даже полнее нижней. Это придавало лицу капризное и высокомерное выражение. Мальчики в школе, правда, с ума сходили, описывали Кате ее красоту, особенно губы, зовущие поцелуи. Но что они понимают! Из-за такого рта Катя никогда не пользовалась губной помадой: краска делала ее лицо вызывающим, порочным и вульгарным. И глаза Катя не подкрашивала. Хотя ресницы у нее слишком светлые, и брови чуть золотятся. Но стоит немного провести тушью, как нежный и спокойный светло-голубой взгляд становится острым и нечистым.

— В этом все дело, — говорила мама. — Ты помешана на своей чистоплотности. Нормальные женщины просто красятся, чтобы стать ярче, а ты постоянно моешься. Как кошка. Надо же, как повезло с внешностью: ты родилась такой яркой, что сама себя испортить не можешь.

День лег солнечным пятном у Катиных босых ног. Впереди серьезная работа. Катя журналист, ей нужно сдать большой проблемный материал. Больная история, жестокие факты, Катя собирала их больше месяца. Потом сделала паузу, чтобы немного отстраниться, успокоить возмущение и гнев. Писать нужно, когда нервы и мысли под контролем, когда все на своих местах. Но перед этим необходим еще кусочек воли и безмятежности, еще капелька теплого уюта. Нет ничего слаще дневного сна.

Сон Катя проживала между двумя объятиями Виктора. Он был в ту минуту, когда ее качнула первая волна, она его ощущала каждым кусочком кожи. Но вдруг потеряла, потом искала и мучилась, потом счастливо задышала опять, влетев в его горячие ладони. А в одиноком промежутке она чего только не насмотрелась. Катя не забывала ни одной детали своих странных и ярких снов. В темной комнате скорбно и величественно сидела ее подруга Марина в черном платье. И Катя не могла справиться с сонной печатью на губах, не могла узнать, что случилось. А случилась большая беда. Но Марина уходила, Катя видела ее прямую и строгую спину, но не могла догнать.

Потом открылась дверь ее квартиры, вошли жертвы — герои ненаписанного материала. Они ждали от нее спасения. А Кате стыдно было признаться в своей слабости. Она не сделала чего-то самого главного. Она вырвалась из квартиры, она с кем-то спорила, кому-то даже угрожала. Она должна была выйти на окончательную, безоговорочную свободу. И там узнать правду. Но ей все мешали пробиться к двери. И Катя открыла чей-то забитый всякой дрянью холодильник и попыталась выйти через него. Сон был хороший: у нее получилось. Она оказалась в пустом и темном дворе. И увидела уходящую фигуру Марины. Над головой Марины встал молодой месяц, как корона. Но Кате опять помешали догнать подругу. На пути вдруг оказалась высокая фигура мужчины с метлой. Он был странно похож на министра иностранных дел. Он грустил, жаловался и рассказывал о любви к своей дочери.

— Пустите, какая ерунда, господи, — нетерпеливо воскликнула Катя.

И побежала не за Мариной, а домой. Там уже никого не было, она спокойно нырнула под одеяло, в ладони Виктора, замерла в ожидании поцелуя…

Проснулась.

«Только мне такое могло присниться, Витя», — пожаловалась она ему и затосковала оттого, что наяву его найти днем невозможно. И вспомнила Марину в черном наряде, и стерла с глаз опасение, что сон к беде. Катя была по мелочам суеверна.

На часах был полдень. Нормальное начало Катиного рабочего дня. Она надела на голое тело самый легкий и удобный из своих халатов, вошла на кухню за основной, рабочей, большой чашкой крепкого черного кофе. Задумчиво посмотрела, как за окном раскаляется день, он и сам не знает, что принес людям.

Катя подумала, не позвонить ли Марине, но тут же отказалась от такой мысли. Реального повода нет, незачем отвлекать ее от работы. А если что… То, как говорила бабушка, у беды длинные ножки, найдет сама.

На тумбочке позвонил телефон. Это был особый номер — только для работы. Катя дотянулась до него и сразу сказала:

— Доброе утро, Анатолий Захарович.

Это мог быть только заведующий ее отделом Опалов — известный журналист, нервный и беспокойный человек, которого в отношении Кати постоянно раздирали противоречивые чувства. Она ему страшно нравилась и в такой же степени раздражала. Он нетерпеливо ждал ее материалов, был готов исключительно к запредельно высокому уровню, впадал в ярость от самых незначительных проколов, а за какой-то логический сбой готов был убить сразу на месте. И пока она переделывала проблемное место, Анатолий Захарович, задыхаясь, жевал зубами одну таблетку валидола за другой и не был в состоянии ни на что отвлечься. Потом, перечитывая правленый материал, мог прослезиться самым откровенным образом и исколоть ее нежную щеку своей щетиной, которая появлялась в течение нескольких часов рабочего дня. Эта щетина тоже была нетерпеливой.

— Утро?! — саркастически воскликнул он. — Я не могу поверить! Неужели ты в такой день могла спать до обеда, как всегда? Я жду материал, они ждут материал, все люди, которых я держу, ждут этот материал! Ты что, еще не начинала?!

Катя слушала его возбужденный монолог, видела в воздухе его любимые знаки препинания — восклицательный и вопросительный, чтобы обязательно рядом. Ждала не паузы, а спада интонации. Опалов уже устал от себя, ему уже нужны ее объяснения, оправдания, обещания. Готов к самому неприятному повороту: она сегодня не успеет сделать. И надеется, что все же сумеет ее заставить. Катя говорит спокойно, очень лаконично, для убедительности оперирует цифрами. Столько будет страниц, столько использованных источников, столько цитат из интервью с героями — все уже готово в голове. Осталось только записать. Это три с половиной часа. И вывод. Это самое главное. Мысль ясна, нужен особый, убийственный поворот. Чтобы читатель ахнул и вернулся к началу. На это еще час.

— К концу рабочего дня пришлю.

— У меня нет конца рабочего дня, — говорит уже примирительно Опалов. — Старайся, не спеши. Как же мне с тобой не повезло. Ты такая талантливая и невозможно красивая, и все это просто убивается твоей ленью. Я истерзан твоим отношением и твоим существованием. Но я верю, что ты не подведешь. Ты понимаешь, что мы сегодня запустим бомбу?!

— Конечно. До связи.

Катя ставит в посудомойку чашку, делает глубокий вдох и возвращается в комнату, в ее священный угол, где она делает самое главное в жизни. Работает. И пока она преодолевает эти метры, совершается главное чудо ее жизни. Это тяжелое и совсем не радостное чудо. Нежная, томная, благоуханная и спокойная, как ночь, женщина в конце короткого пути станет бойцом, трибуном и мстителем. Защитником всего, что нуждается в защите. Она сделает все как нужно, как хочет Опалов. И будет бомба, и будут любые последствия. И Катя испугается задним числом даже за собственную жизнь, за мамино здоровье. Но это порядок вещей. И его изменить невозможно.

Можно только остановиться и в последний раз в сладкой тоске взглянуть на кровать — последнюю возможность побега. От всего — от работы, от людей, от долга, от миссии, от жизни, которая так груба и нелепа в отличие от ярких, диковинных снов. Во снах все сбывается, в жизни же все наступает, давит и преследует.

Катя вспомнила разговор с начальником: эту смесь недовольства, раздражения и зависимости от нее. Такая мужская смесь. Она проявляется в разных аспектах. Муж Георгий так же терзался и мучил ее, не справляясь с постоянным контактом. Он хотел чего-то вроде припадков блаженства, между которыми объект маршировал бы перед ним, как солдат в строю. С Катей так не получалось, мягко говоря. И Георгия это бесило. Что совершенно не нужно было Кате.

А как было бы с Виктором? Как бы с ним все было у нее, если бы они жили, как обычные муж и жена? Не было у Кати ответа на этот вопрос. В одном она была уверена: Виктор тоже не представляет. Он и не разрешает себе мысли о подобной возможности. Он живет тем, что у них есть. Часами, минутами и секундами. И он постоянно удивлен. Самый искренний человек — ее Виктор.

— Как же это все… Какая ты… Я не представлял себе, что так бывает.

— Как? — спрашивала Катя.

— Так красиво, как в кино, — отвечал ей этот взрослый, опытный мужчина, которого запретное чувство превратило в потрясенного ребенка.

Через час не было ни дня, ни времени, ни воспоминаний о силе горячих рук Виктора. Было поле боя и ее, Катино, оружие — слова. Ей дано находить слова, которые пронзят чье-то сердце, которые многое прояснят даже для самых тупых законников. И которые раскроют высоту и необходимость одной души, припечатают тяжелой плитой преступный замысел тех, кому о душах не пришлось даже слышать.

Вместе с Катиным сердцем горело ее тело. Временами оно застывало от чужой боли, а после очередного рывка мысли его омывал горючий пот. Халат опять лежал у ее ног. А сухие глаза горели от слишком яркого внутреннего пламени.

Телефон звонил давно, наверное. Катя не услышала, она случайно на мобильник посмотрела и увидела, как он дрожит и светится от своей вибрации. Имя Марины на дисплее подействовало мгновенно. Как ледяная глыба, рухнувшая на голову. Катя схватила телефон, долго слушала, цепенея, застывая, пытаясь сбросить ощущение, будто это просто продолжается недавний сон.

— Я не звонила тебе, пока все не узнала сама, — говорила Марина. — Ты же знаешь, какие у меня информаторы. Более точной картины даже ты бы не получила. И была надежда, что все не так плохо. Нет, ты не пугайся. Виктор жив. Он в реанимации. Было так.

И Катя оставила свободу только собственному мозгу, чувства и сердце она просто заглушила. Мозг должен все увидеть, все услышать, дать команду, что делать ей.

История началась два дня назад. Виктор Нефедов проезжал на своей машине через соседний двор. Там по большой детской площадке катался на велосипеде маленький мальчик. На скамейке сидел его дедушка и читал газету. Вдруг во двор на большой скорости въехал джип, напоролся на столбик у входа на площадку, вильнул, резко дернулся назад, затем почему-то вперед… И мальчик исчез под колесами, остался лишь опрокинутый велосипед. Виктор бросился к джипу, открыл дверцу со стороны водителя через спущенное стекло, вытащил оттуда женщину, от которой резко пахнуло алкоголем. Бросил ее на дорожку и отвел машину. Опустился перед безжизненным тельцем, крикнул деду, чтобы вызывал полицию и «Скорую». В это время женщина-водитель села за руль и пыталась уехать. Виктор прыгнул на подножку, заглушил мотор, вытащил ее и держал, пока не приехала полиция. Ребенка увезли в больницу, он еще дышал. Виктор дал показания против водителя, оставил все свои координаты и согласился быть главным свидетелем во время следствия и на суде. Кроме него, никто в подробностях не видел, как все произошло. Даже дедушка.

— А на следующий день начался кошмар, — продолжала Марина. — Адвокат этой бабы заявил, что мальчик был пьян и сам бросился под машину. И нашелся эксперт, который подтвердил наличие алкоголя в крови ребенка.

— Как это может быть?

— Этого не может быть. Но ребенок умер в машине «Скорой». Тело в морге. А баба — это Серафима Конькова, жена известного криминального авторитета, который сейчас мотает десять лет за грабеж, изнасилование и убийство. Ее содержит общак. Ты понимаешь, что это значит.

— Да. Он содержит и следствие, и эксперта. Я займусь этим делом. Но что с Виктором? Ты же говоришь, он не пострадал в аварии?

— В аварии не пострадал. Но в тот же вечер ему устроили подставу на дороге, вытащили и избили неизвестные. Страшно избили, Катя. Он в коме. Крепись. Я поеду с тобой.

В отделение их не пустили. Виктор в коме, а Катя ему никто. Сухо сказали, что пускают лишь жену. Марина привезла Катю к дому, спросила, не зайти ли к ней.

— Нет, спасибо, — ответила Катя. — У меня там срочная работа и, наверное, уже раскалился телефон для связи с конторой. Я должна это сделать. Это бомба, как говорит мой Опалов.

— Ну да, — с жалостью посмотрела Марина на Катино безжизненное лицо, — именно бомба тебе сейчас нужна. Слушай, плюнь на этого своего Бриллиантова, выпей снотворного, чаю с лимоном и медом и попробуй поспать. Отключи рабочий телефон и ничего не узнавай. Я это буду делать. Отвечай только мне.

— Да, ты права.

Катя погладила холодной ладошкой теплую и крепкую руку подруги и пошла к себе домой. К своим халатам, своим снам и к своей новой беде. Она ждала сразу за порогом и напала до того, как Катя зажгла свет. Ах, как больно она сжала сердце, каким спазмом поразила все тело, свела ноги и горячей, жесткой петлей сдавила бедра, низ живота, всю женскую, осиротевшую суть. Катя пыталась себя одернуть, держалась за слова «он жив». Но проклятая, все знающая суть уже вела свою похоронную мелодию, которая разрывала Катю изнутри чудовищной, совершенно реальной физической болью.

К бесконечно звонившему телефону Катя ползла, согнувшись пополам. Она ответила Опалову. Что-то ответила. Разъединилась на его вопле. Добрела до кровати, заразила и пропитала ее черной тоской и бессонницей. Лежала неподвижно, смотрела сквозь потолок и никого ни о чем не молила. Если Виктор сможет, он к ней пробьется, он вырвется у смерти. Если нет… Это нужно принять как его волю.

На рассвете Катя поднялась, решительно подошла к компьютеру и дописала свой материал. Перечитала, поправила, кивнула: «Это хорошо». Набрала телефон Опалова:

— Раз вы не спите никогда, ловите материал, я его сделала. Все нормально. Я на связи. Вы, наверное, не в курсе: умирает мой муж. Есть у меня такой незаконный и чужой муж. Очень любимый. Пока.

И потеряла себя на какие-то часы. То ли спала, то ли бродила, не узнавая ничего вокруг. А утром раздался незнакомый звонок. И опять Катя поняла, кто это. «Это из больницы».

— Екатерина? Говорит дежурный врач реанимации, меня зовут Николай Петрович. Виктор Нефедов пришел в сознание и просит вас приехать. Я вас жду. Советую очень поторопиться.

Катя поставила машину у входа в больницу, побежала через двор. У двери в приемный покой к ней шагнул мужчина в синем халате реаниматолога:

— Это я вам звонил, Катя. Виктор так и сказал: вы сразу ее узнаете, она очень красивая и светится. Мне очень жаль. Он умер десять минут назад. Успел вам передать, что очень любит. Больше жизни. Так и сказал.

А дальше продолжалась жизнь. Обрывки, огрызки, остатки и останки. Катя вела свой материал, отбивалась от разоблаченных персонажей, нападала, доставала подводную часть айсберга, готовила убойный компромат. Опалов стоял рядом, подавал патроны, хвалил, входил в раж. И только раз спросил:

— Как ты там? Помощь нужна? Какие-нибудь бумаги, деньги?

— Нет, — ответила Катя. — Это не мои бумаги и деньги. Я же сказала: муж был не моим. Его хоронит другая вдова.

Катя позвонила жене Виктора сразу после его смерти. Предложила любую помощь и деньги.

— А вот спасибо вам за все хорошее, — горько ответила вдова. — Вы нам уже помогли. Пока не было вас, не попадал Витя в такие истории. Я вообще не верю, что его избивали из-за какого-то чужого ребенка. Это все из-за тебя. Да, помоги мне напоследок. Чтобы ноги твоей не было на кладбище. Там будут наши дети и родители. А деньги муж мне оставил. Он был хороший человек. До того, как увидел тебя. Знаешь, что он мне сказал перед смертью? «Прости, — сказал, — я был тебе верным мужем до того, как увидел Катю. Это просто любовь». И попросил меня уйти, чтобы позвать тебя.

Никто не поинтересовался у Кати, хочет ли она жить дальше. Есть ли у нее силы для дыхания, для слов, для ненависти и борьбы. Ее засыпало осколками любви — с макушки до пят. Она не может лишний раз шевельнуться: так они впиваются в кожу и сердце. И держит на свете только ответственность: работа, мама. Только чувство меры: стыдно умирать, если тебя даже не убили.

В тот вечер Катя вернулась домой поздно — пыльная, взмокшая, выжатая, охрипшая. С отвращением сбросила одежду, пропитанную запахом постылого мира с его подлостью, коварством и жестокостью. Не стала вытираться после ванны, прошлепала мокрыми ногами до кровати и впервые за все прожитое время ее потянул за собой сон. И, уплывая, Катя вспомнила: сегодня сороковой день. Может, увидимся.

Мысль была такая реальная, что она прорывала облака снов, куда-то стремилась, искала. И нашла что-то совсем неожиданное. На белой маленькой кроватке лежало в кружевах бело-розовое существо с золотыми кудрями. Существо капризно стучало пухлыми ножками, оно требовало то ли еды, то ли любви. И Катя закружилась сверху в смятении. Ей вдруг показалось, что она узнает. Она узнает этого ребенка. Это девочка. Ребенок сложил ротик в гримасу плача, и Катя схватила его на руки.

— Только не плачь. Я здесь. Витя, я поймала ее, нашу дорогую малышку.

Так она и проснулась со сжатыми крепко руками. И с совершенно ясной головой. Да, прошло уже почти два месяца после их последней с Виктором ночи. И Катя только сейчас поняла, что задержка была не от стресса. Не только. Вот и прислал ей весточку любимый. Как она просила. Бабушка говорила: «Если снится девочка, это к диву».

— Так это и есть диво, — шепнула Катя. — Собираем халаты и летим дальше.

Родная кровь

Это была не просто интеллигентная семья. Это была классически, категорически интеллигентная семья. Жена Галина — преподаватель по классу фортепиано в музыкальной школе, муж Петр — научный сотрудник в НИИ геологии. Двое детей — мальчик Игорь и девочка Лариса. Разница в возрасте между ними три года. Так было задумано и рассчитано. И немного везения.

Галя и Петя хотели, чтобы у дочки был старший брат, опора. Игорька с первых лет приучали к ответственности в мыслях и поступках не только за себя одного. Ларисе была уготована роль женщины возвышенной, чувствительной, гармоничной. Для Галины это было очень важно: девочка должна просто физически отталкивать любую грязь, пошлость, цинизм и грубость. Она не должна быть такой, как все.

Жизненная программа простой и любящей семьи не требовала ни больших денег, ни особых возможностей. Свое счастье они строили сами, комфорт был там, где они могли быть вместе, для упоения и восторга достаточно музыки, картин в музеях и книг в своей библиотеке. Библиотека и была единственным богатством Светиных.

Игорь преодолел подростковую неловкость и стал рослым, статным, обаятельным парнем с открытым, добрым лицом. У него был спокойный, уравновешенный характер, независимое и уверенное поведение. Петр очень гордился сыном. Он видел в нем все, чего не хватало ему самому. Когда пришло время Игорю служить в армии, Светины не стали искать возможности «откосить». Переживали, но были уверены, что сын сумеет и этот непростой опыт обратить себе на пользу.

Игорь вернулся после службы и сразу выбрал строительный институт. Ему хотелось активной деятельности, он не боялся физической работы и был уверен, что найдет возможность создать собственный бизнес.

К этому времени Лариса окончила школу, поступила в музыкальное училище. Ее жизненные планы не распространялись дальше соседнего двора: там были школа и детский сад, в которых она хотела преподавать музыку. А Галина начала болеть и смотрела на дочь с растущей тревогой и тоской. То, что они хотели видеть в дочери, — получилось. Девушка была образованной, тонкой, любила музыку, книги, живопись, остро чувствовала красоту природы, а смыслом ее существования была преданность близким.

Вот это и пугало Галину. Только дома, только с ними Лариса чувствовала себя счастливой. Ей нравились все без исключения люди, она была с ними приветливой и участливой, но среди них всегда чувствовала себя чужой. Лариса повзрослела, но не допускала и мысли о том, что семья может измениться в составе или просто исчезнуть в ее жизни. По факту Лариса не была в состоянии решить ни одной бытовой проблемы, а необходимость оплатить счет за квартиру или встать в очередь в сбербанке приводила ее в ужас. Родители даже старались не посылать ее в магазины. Если кто-то там скажет девочке грубое слово, толкнет, в чем-то обвинит, Лариса вернется больной.

— Что с ней будет, когда мы умрем? — часто стала спрашивать у мужа Галина. — Мы умрем, а Игорь женится, уйдет жить со своей семьей. Петя, ты представляешь себе, как будет жить Лариса?

— У кого это получается? — грустно отвечал муж. — У кого получается решить что-то за других, за детей? Ответ один: им придется со всем справляться самим. Но я очень верю в сына. Он не оставит сестру.

Петр знал лишь одно: он без своей Гали долго не проживет. А ей врачи уже подписали смертный приговор. Она не жаловалась, старалась не лежать днем, по ночам глушила свою боль. Она тихо уходила, против своей воли и против их общей любви.

А муж, стараясь сделать как можно более защищенными ее последние дни, впервые за всю их общую жизнь скрыл от Галины самое важное и самое невероятное свое открытие. Он сам не знал, что с ним делать, какие слова сказать, кому и зачем. Он отдал бы многое, чтобы этого не знать. А потом его смятение и растерянность смела острая боль потери. И осталось одно дело — догнать свою родную душу хоть где, с ней ему и в смерти счастье. И даже дети не могли остановить Петра. Нет, он не собирался убивать себя. Он просто отказался от жизни без Гали. Сам удивлялся, что это так легко — завершить целую и счастливую жизнь. Его сердце послушно слабело и отказывалось стучать.

Заплаканное лицо Ларисы Петр не мог видеть без острого чувства вины. Да, они все виноваты в том, что девочка выросла нежной и беспомощной, как слабый стебелек. В том, что она чувствует себя чужой и одинокой сразу за порогом этого дома. Дома, из которого они все теперь уходят один за другим. Ларисе придется остаться одной. А Игорю отец сказал:

— Ты будешь единственным мужчиной в нашей маленькой семье. Ты должен решить эту огромную, страшную проблему. Ты понял, о чем я говорю. У Ларисы, кроме тебя, никого нет и не будет. Найди выход. Все должно быть так, как положено у людей. Ты сумеешь встретить и полюбить хорошую, интеллигентную женщину. Ты должен непременно жениться. Пусть у тебя будут дети. И построй другую семью, в которой Ларисе будет хорошо. Она полюбит твоих детей, научит их музыке. Но жить с вами она не должна. Просто контролируй ее ежедневно. И, конечно, во всем помогай.

Игорь слушал отца со сжатыми от волнения кулаками — бледный, напряженный, потрясенный.

— Будь спокоен, отец, — пообещал он. — И прости меня. Такое не объяснишь словами. Но я сумею защитить сестру от того, что натворил. Ее жизнь не изменится.

После похорон Петра Игорь проводил немногих друзей дома, которые приехали на поминки, дождался, пока в комнате Ларисы стихнут ее всхлипы, и отправился в прошлое, к началу их жгучей тайны, беды и горького счастья.

Разница в возрасте между братом и сестрой стала очень заметной, когда Игорь пошел в десятый класс. Лариса — в седьмой. Он очень хорошо помнит то первое сентября. Он шел в бежевом новом костюме, в рубашке с расстегнутым воротом, сам понимал, как здорово выглядит. Высокий, плечистый, непринужденный, Игорь приветствовал друзей и подруг и отмечал, как ему рады. Он уже внимательно следил за изменениями девочек. Это было увлекательное чудо. Неловкие гадкие утята превращались если не в лебедей, то, по крайней мере, в приятные взору яркие существа с походкой и голосами взрослых женщин. А в тот день одноклассницы Игоря выглядели уже не как существа, похожие на женщин. Это и были женщины — модные, ухоженные, красиво одетые, умело подкрашенные. И их взгляды были долгие и томные. Они тоже видели в нем не просто мальчика из своего класса.

А мальчишки-одноклассники Ларисы так и остались пацанами, но девочки из ее класса стали девушками. Они тоже были модными, броскими, слишком суетливыми и громкими. И все торопились догнать своих совсем уже повзрослевших подруг. И только Лариса стояла между ними такая растерянная, хрупкая и робкая в платье, выбранном мамой по своему вкусу, в новых туфлях, которые ей жали. Ее лицо с мелкими, неправильными, милыми чертами было бледным, оно точно не знало косметики.

Но именно лицо Ларисы казалось Игорю самым выразительным из всех. Не похожим ни на одно другое. Он читал в нем бессонную тревогу, постоянный вопрос «Что это?», постоянные поиски главного ответа. И такая нежность, и дыхание на пределе сил. Слишком легкая девочка, ее может унести с поверхности жесткой земли любой ветер.

Игорь раздвинул яркую шеренгу своих поклонниц и положил руку Ларисе на плечо.

— Не волнуйся, все хорошо. Иди со своими в класс, я приду к тебе на перемене.

Его день пролетел весело, шумно, стремительно. Ларису он увидел во дворе школы, когда их всех отпустили раньше с уроков. Сразу понял — что-то случилось. Потом выяснилось, что один мальчишка глупо и жестоко пошутил по поводу внешности Ларисы, а все, кто это слышал, просто очень хотели поржать от праздничного настроения и дури, поддержали, хохотали и развивали тему. Другая девочка-подросток грубо бы их всех поставила на место, могла бы и подраться. Все примерно такой реакции и ждали. А кротость Ларисы, ее наполненные слезами глаза подействовали как возбуждающее средство. Разбудили садизм. Никто не хотел завершать развлечение. Игорь шагнул в круг, не разбираясь, дал кому-то по уху, кого-то оттолкнул ногой, заливающимся смехом девчонкам грозно сказал «брысь» и повел Ларису за руку домой.

В его ладони ее рука трепетала, как птенец. Вдруг над ними загремел гром, небо затопило бурным ливнем улицу, по которой выплывали к своему дому брат и сестра. Лариса поскользнулась в своих неудобных туфлях, Игорь поддержал ее, не дал упасть. Она подняла к нему лицо, умытое дождем. Из глаз, ставших вдруг огромными, до сих пор вылились не все слезы. Их было всего двое на Земле. Или не на Земле. А на никем не открытой планете слез. Сердце Игоря зашлось от жалости и невыносимого родства.

Когда они вошли в квартиру, Лариса закашлялась. Она страдала простудами. Родители были на работе. Игорь заметался. Включил в комнате обогреватель, налил в ванну горячую воду, побежал на кухню ставить чайник. Он часто это делал, когда сестра болела. Но тот день был не такой, как все. Это привычное, постоянное чувство родства разрасталось в груди, мешало дышать, оно становилось все более горячим, все более нестерпимым…

И они очнулись, проснулись от своего сна безумной нежности, которая не ведает, что творит. Они без страха и смущения смотрели на свою святую наготу, на кровавую печать на белой простыне, которая скрепила их новое, теперь для всех преступное родство.

— Ты только не переживай, — сказала Лариса. — Я люблю тебя.

И улыбнулась пленительными, совсем женскими губами.

Они ушли из этого дня другими, но никто о том не догадывался. Больше они не искали возможности вернуть тот миг счастья. Игорь истреблял в себе воспоминание. Он пытался вытеснить его бурными событиями взрослой жизни. Именно с того дня начался его мужской опыт. Он выбирал девушек, которые ему нравились по многим параметрам. Встречался. Была близость. Не все женщины выдерживали этот экзамен. Он понял, что если близости нет до того, то она не возникнет ни во время, ни после. Ему было хорошо с другими женщинами, требовалось просто заглушить, убить в себе то неумолимое родство, то обезумевшее родство, которое тянуло его к сестре. И конечно, ни одна женщина не была похожа на Ларису. Все были грубее, глупее, вульгарнее.

А дома все оставалось по-прежнему. Островок уюта и покоя. И улыбка Ларисы, которая рада просто тому, что он есть на свете, что он приходит домой. Вот от этой улыбки Игорь и бежал в армию. А там ничего не боялся и как будто искал самые тяжелые испытания, самый большой риск. После армии учился, начал работать. Однажды остался после работы у сослуживицы Веры — симпатичной, скромной женщины с ямочками на щеках. Прожил у нее неделю, чувствовал себя вроде на своем месте, собирался даже сделать предложение. Перед этим приехал домой за вещами.

Дома была только Лариса, просияла сначала счастливой улыбкой, увидев брата. Когда он объяснил ей, зачем приехал, послушно кивнула и следила за его сборами глазами, которые тут же стали ранами.

Игорь сжал в себе все. Просто не знал, как все это убить. И жалость, и боль, и жаркую потребность единственной и крайней близости. Посмотрел ей в лицо, чтобы попрощаться, заметил горькие морщинки вокруг глаз и губ, несколько серебряных волосков в челке. Поразился и ужаснулся своему преступлению: он оставляет ее с тем днем наедине, а она такая, что ни за что это не предаст. Смерти не выдаст. И он отбросил сумку с вещами. Вернул тот день, то первое сентября, ту прекрасную и страшную дату. А два дня, пусть через годы, это уже история, это почти порядок.

На Вере Игорь не женился. Продолжал встречаться. Объяснил и ей, и себе, что должен жить с родителями и сестрой. Родители очень болеют, сестра так и не стала самостоятельной. Вера поняла, отнеслась ко всему нормально. Семьи бывают разные, дело не в том, сколько дней в неделю живет дома муж. И уж, конечно, дело не в штампе. Это ведь хорошо, что Игорь заботится о родителях. Только семья у них не клеилась, никакие общие заботы не сближали, а по вечерам он бродил по квартире с отсутствующим видом, как квартирант, тоскующий по дому.

Однажды он остался у родителей не на день, а на неделю, потом на две. А когда утром пришел на работу, узнал, что Вера уволилась. И мысленно поблагодарил ее.

Когда умер отец, Игорь уже был владельцем небольшой строительной фирмы. Надежда, его главный администратор, уверенная в себе, элегантная и решительная женщина, сама взяла в руки инициативу и перевела в другую плоскость их плодотворное сотрудничество и человеческую взаимную симпатию.

Игорь не совершил больше ошибки, не обещал ни жениться, ни жить одним домом. Он сразу поставил Надю перед фактом одиночества и беспомощности Ларисы, все еще убитой горем после смерти родителей. Речь шла о временном состоянии Ларисы, так и поняла Надежда, торопить его не стала. А Игорь всерьез задумался о том, что Надя, наверное, и есть та женщина, с которой он мог бы создать семью, родить детей. Отец был прав: только так и можно выправить заблудившуюся судьбу. Дело шло к сорока годам.

Но он все тянул с ребенком, Надежда нервничала и не находила этому объяснения. У них обоих возраст человеческой зрелости, у нее не так уж много времени для материнства. Тоска Ларисы по родителям должна была как-то пройти. Да и вообще сестра Игоря взрослый человек со своей жизнью. И при чем здесь она?

Да, Лариса была ни при чем, конечно. В их плотной, неразрешимой, навеки запутанной ситуации формальная женитьба брата ничего бы уже не изменила. Они оба знали, что нет ничего, что разрушило бы связь их душ и тел. Никакому расстоянию и никакому времени это не под силу. Лариса относилась к Наде приветливо и сдержанно, как ко всем. А ребенку Игоря она наверняка бы обрадовалась. Дело было только в нем, в самом Игоре. Дело было в том, что то место в сердце, то самое важное и нежное место, которое должен занять ребенок, было уже занято. После смерти родителей Лариса стала для Игоря и ребенком. Его ребенком. Он мог жить с другой женщиной, но не мог изменить этому взрослому ребенку, которого нянчил в своей душе.

Игорь приехал в субботу к Ларисе, позвонил от нее Наде и сказал, что побудет у сестры до понедельника: нужно отремонтировать проводку и кран. Положил телефон, повернулся на благодарный, осчастливленный взгляд и выпал из обычной жизни с ее правилами и законами. С ее взрослой скукой и обязательностью, с ее тусклой рекой уходящего времени. Он взял сестру за руку, и два немолодых уже человека выбежали из дома. Они покупали мороженое, они смеялись, глядя на щенков, удивлялись чистоте неба и внезапному теплу. К ним вернулось первое сентября. То самое. Дома в ночи их освещала тайна, а его мужское желание состояло из чистого сплава — жалость, родство и любовь.

В воскресенье вечером Игорь собирался. Побрился, оделся, посмотрел на себя в зеркало, и ему показалось, что он похож на служащего ритуального бюро. Что-то ужасное было в этих его попытках уходить в правильную жизнь, оставляя за собой обломки всего самого дорогого.

Лариса была неестественно оживленной. На самом деле ее пугала одинокая ночь: она стала бояться умереть без Игоря. Она упаковала в красивую коробку пирожки, которые испекла, чтобы он отнес Наде, подошла к нему, сидящему в кресле. Игорь неловко поднялся… И вдруг упал к ее ногам.

Игоря увезли с подозрением на инсульт. Он был без сознания. Лариса просидела всю ночь в коридоре клиники. Поехала домой только после того, как дежурный врач сказал, что ее брат пришел в себя.

Она бродила по квартире, собирая с полу рассыпанные пирожки, как урожай. Позвонила Надя, Лариса все объяснила. Надя не испугалась, не расстроилась. Она долго молчала в трубку, а потом произнесла:

— Вот оно и началось. А я все думала, когда вас бог накажет и как. Не смей больше появляться в больнице. Я сама его заберу.

Лариса сразу согласилась. Она подчинилась. Так и должны выглядеть разоблачение и казнь. Она готова, им есть за что платить. Это страшно только потому, что им больше не дадут увидеться. Лариса жила дальше только для того, чтобы звонить в больницу и узнавать, как здоровье брата. И однажды ей сказали, что жена увезла Игоря домой.

Этот пустой день без надежды Лариса решила провести с близкими. Она достала старые альбомы, разложила на круглом столе фотографии мамы и папы, их детей. Совсем маленьких, затем постарше — красивого мальчика и девочки, похожей на испуганного котенка. Потом эти дети росли, родители старели, мальчик все больше любил жизнь, девочка все больше грустила. И вдруг перед ними раскрылся мир — ужасный и прекрасный. Они в нем были грешниками, они захотели сгореть в аду, но перед этим испытать блаженство. Такими были те дети в то первое сентября.

Только фотографий этого времени в альбомах нет. Нет Игоря — взрослого, усталого человека с сединой на висках, нет этой Ларисы, иссушенной, испепеленной своей тоской. Так она и знала: ее казнят одиночеством. Одиночество — это когда вокруг множество людей, и все не нужны. Нужен только Игорь, и только его никогда больше не будет. И найти его она сможет лишь так, как папа догонял ушедшую навсегда маму.

Он не мог дождаться, пока она откроет дверь на звонок. И из последних сил стал выбивать замок.

— Что случилось, дорогой? — спросила перепуганная и потрясенная Лариса. — Что ты делаешь? Я же открывала!

— Я боялся не дожить до этого. Два часа шел пешком. Надя отобрала у меня ключи от машины и кошелек. Вышла в магазин, а я сбежал. Как в школе с урока. Я пришел к тебе. Закрой дверь. Отключи телефон. Налей мне чаю. И просто дыши рядом. Лара, я побывал на том свете, я узнал, что важнее всего. Просто дыши рядом.

Третья мировая война

Женщины — это не люди, а другие создания.

Римантас Дихавичюс, советский и литовский фотохудожник, известный работами в жанре «ню».

Это был приговор.

— Он сексист, — непримиримо сказала мама. — Для него женщина — вещь, игрушка.

— Это неправда, — попыталась бороться Настя. — Антон меня любит. Его не интересуют другие женщины.

— Абсолютно не имеет никакого значения — нужны ему все женщины или одна. Я о другом. О том, что такой мужчина не любит. Он просто хочет. Он просто берет. Пользуется. В свое удовольствие.

— По-твоему, нужно не в свое удовольствие?

— По-моему, нужно любить не как игрушку. Как равного человека, если ты действительно не понимаешь разницы. Нужно уважать, как уважает меня твой отец.

Настя хотела так много сказать. О том, что папа уважает маму на расстоянии уже десять лет. Что Антон просто полноценный мужчина, который осознает свою силу, но понимает и свою ответственность. И еще многое могла бы сказать Настя о том, каким благородным, каким пылким и нежным бывает ее возлюбленный… Но что бы она ни сказала, мама обернула бы все против Антона. Это называется — не приняла.

Настя долго тренировала свое сердце, пока оно не научилось твердости. И начала последний, решительный разговор. Исключительно по существу:

— Мама, Антон хочет, чтобы мы были вместе. Он не хочет меня больше отпускать. Это серьезно, и больше не обсуждается. Я не расстанусь с ним по твоей прихоти. Но я не хочу, чтобы наши отношения, наша связь с тобой оборвалась. И поэтому я оставила за тобой главное решение — ты согласна, чтобы я вышла за него замуж, или я просто перееду к нему?

— Второе, — не задумываясь ни на минуту, сказала мама. — Это удар для меня, но я вынесу. Уверена, что именно таким образом ты поймешь, в чем и насколько я была права. Поживи наложницей и узнаешь, что это такое, — полностью зависеть от мужлана и собственника.

Настя посмотрела на побледневшее, мгновенно осунувшееся лицо матери, проглотила вместе с горьким комком в горле все свои возражения и просто обняла маму. Всхлипнула у нее на плече.

— Пойму так пойму. Не переживай, мамулечка. Ты же примешь меня всегда. Я буду каждый день приезжать.

Ночью она, отгоняя всякие мысли, просто складывала в чемодан свои любимые вещи. Утром дверь в комнату мамы оказалась закрытой изнутри. Впервые за всю их жизнь. В квартире было еще темно, свет в маминой комнате не горел. Настя уехала расстроенная: они не попрощались.

Сильная и мудрая мама Валя не нашла в себе мужества попрощаться с дочерью, любовь к которой была смыслом ее жизни. Этот момент стал бы для нее трагедией в любом случае. Даже если бы похититель Насти и не был сексистом, не был бы грубой скотиной, каким воспринимала его Валентина. Конечно, он не тупой грубиян, отлично образован и умеет себя держать, но ее обмануть невозможно. Валентина видит суть. Ей не туманит взгляд безрассудная страсть, которой этот мужчина привязал ее милую и беззащитную Настю.

С тех пор как он появился в их жизни, Валентина каждый день обвиняла себя в том, что чересчур тщательно заботилась о внешности дочери. Настя слишком хорошенькая, это и стало причиной их беды. Этот тип так просто ее не отдаст никому. Валентине могут помочь только судьба и обстоятельства. Но они не заставят себя ждать. Главное — не пропустить и не упустить шанс.

Настя готовилась к защите диплома. До работы как минимум несколько месяцев. Антон не хочет, конечно, чтобы она работала. Но мама объяснила Насте, как быстро неработающая женщина, которая во всем зависит от мужа, опускается и теряет интерес к самой себе. Домашняя клуша перестает быть привлекательной и для своего мужчины. Она не будет авторитетом и для детей. Женщина должна состояться как человек — вспомнила Настя слова мамы и вздохнула.

Ей не хотелось отрываться от своей новой и важной жизненной роли, от главной задачи — обжить великолепный мир любви, — и начинать строить карьеру. Нет, карьера точно не волк. Никуда не денется. Настя сейчас едет в квартиру Антона, в это холостяцкое, смешное и суровое жилище. И к его возвращению там будет все иначе. И нет ничего важнее для Насти сейчас, чем делать карьеру в душе Антона. Стать для него самой лучшей и необходимой. Клуша — не клуша, а она хочет хранить очаг дома этого мужчины. Рядом с ним на свете нет других мужчин. Все ее силы, весь ее разум требуются сейчас для того, чтобы не растаять совсем в его руках.

Ведь Антон на самом деле чересчур сильный, властный, как говорит мама, — собственник. У него не простой, а очень тяжелый характер. Его нужно научиться понимать и слышать. Но все это — второй вопрос, главное — завоевать его понимание, быть им услышанной. Хотя бы не во всем и не навсегда.

Настя позвонила Антону на работу и выдохнула:

— Еду к тебе.

— Отлично, — сказал он. — Только не начинай там наводить порядок. Я сам. Или работнице позвоню. У меня нужные документы в разных местах. Да и просто: не трать на это силы. Просто отдохни, поешь и поспи. Впереди наша первая легальная ночь.

В квартире Антона Настя поставила посреди комнаты свой небольшой чемодан — в него поместилось все, что ей нужно для новой жизни. Нерешительно открыла дверцу шкафа. Там царили вещи Антона. Костюмы, рубашки, джинсы, свитера, белье. Всего было очень немного, легко что-то переложить и освободить для себя пару полок и несколько вешалок. Но она быстро закрыла дверцу. Жуткая робость сковала Настю. Она подумала о том, что никогда не оставалась у Антона до самого утра. Никогда не спала всю ночь рядом с ним, они не просыпались вместе. Она у него всерьез не мылась, не красилась, не чистила по утрам зубы. Она здесь была ровно столько, сколько длилось объятие. А потом мчалась к маме и не могла поверить, что объятие опять продлилось столько часов. Получается, что Антон ее по-настоящему и не видел. Никакой будничной неряшливости, временной неопрятности.

— Мама, — почти простонала, позвонив, Настя. — Мы с тобой все решали великие психологические проблемы и забыли о главном. Вот я сейчас стою здесь, в доме Антона, в полной панике. Ты мне не сказала, с чего начать, как быть вообще… Как быть неумытой, непричесанной, хотеть в туалет и есть. При нем. Как не стать ему противной, короче.

Валентина на том конце провода вздохнула счастливо. Это чудо: ее девочка не может без маминых советов. Это путь к спасению.

— Он на работе?

— Да. До самого вечера.

— Во-первых, не вздумай там убирать или готовить, как приходящая работница. Ты должна только создать немножко комфорта для себя.

— И Антон так сказал. Не вздумай, спи, ешь.

— Антон так сказал для своего комфорта. Чтобы ты ему доставила максимум удовольствия. А я говорю о твоем. Никакой неловкости. Он так долго добивался, чтобы ты переехала к нему, что это ты осчастливила его, а не наоборот. Теперь о том, что тебя беспокоит. Есть множество женских секретов, я буду их тебе рассказывать, но начну с главного. Я растила тебя всю жизнь, как чудо-цветок. И скажу совершенно объективно. Любят тебя или нет, но отвращения ты ни в какой ситуации не вызовешь. Ты — нежная женщина, здоровая, притягательная в любой ситуации. У тебя свежее дыхание и чудесный запах кожи и волос. Твой Антон при всех его чудовищных недостатках умный человек и опытный мужчина. Он все это, конечно, знает не хуже меня. Нет сомнения в том, что твоя физическая привлекательность для него в миллионы раз важнее твоей души. Но это другой разговор. Я о том, что он способен оценить и, несомненно, ценит. Ну, а по деталям… Ухаживай за собой так, как ты делала дома. Пока устраивайся на новом месте, а я составлю список того, что всегда должно быть под рукой. На днях как раз видела в магазине косметики прекрасную кислородную крем-маску. Финляндия. Дорогая, потому не купила. Но тебе сейчас в самый раз. Когда его нет дома, намажься после ванны и не смывай. В ней можно спать. Перед его приходом смой. После нее никакой макияж не нужен. Короче, я побежала, куплю сразу несколько банок. А потом буду составлять список «секретов».

— Спасибо, мама. Жду эту твою маску, как «Скорую помощь». И все, что ты сказала… Какая же ты чудесная! Мне уже не так страшно.

— Тебе спасибо, деточка. Это твой звонок мне, как «Скорая помощь». Такие мы слабые и беззащитные. Будем держаться вместе, — и Валентина проглотила слова «перед лицом общего врага».

Перед Настей расстилался целый день без него и часть вечера. И она начала обживать это свое время, которое так быстро кончится встречей. Она даже задремала после ванны. Это был какой-то смутный, горячий сон, а потом она вновь оказалась в тесном и холодном номере кемпинга. Она пытается согреться, кутаясь в тонкое одеяло, а дверь открывается и в комнату без стука заходит Антон. И все, что происходит дальше, в самом странном, экзотическом сне быть не может. Просто Настя с тех пор обречена переживать ту ночь вновь и вновь. Такая прекрасная и острая необходимость.

В институте Настя выделялась, как любая мамина дочка. Для нее были проблемами коллективные поездки, бурные мероприятия, рассчитанные на позднее время. Даже домашние вечеринки бывали Насте в тягость. Ей было плохо в чужой квартире, она не любила и даже боялась тех моментов, после которых милые и остроумные однокурсники становились нетрезвыми, распущенными и часто неприятными людьми.

Тяжелой тайной Насти был двухдневный роман, который завязался именно на такой вечеринке. Кто-то пригласил совсем взрослого, опытного мужчину с обручальным кольцом на руке. Григорий был яркий, уверенный, обладал повадками лидера. Всех развлекал, веселил, смешил и стирал рядом с собой людей своего пола. Девочки таяли. А он предложил Насте подвезти ее домой. Привез не домой и не в свою, а в чужую квартиру, ключи от которой оставили ему друзья. Настя боялась его и не меньше боялась показаться несовременной.

Ей не было с ним плохо в постели, она даже не успела осмыслить свои, в том числе и приятные, ощущения. Григорий заговорил после того, как Настя стала его любовницей, и она увидела, услышала примитивного, ограниченного человека. Тупо упивающегося своей очередной победой. На следующий день он позвонил, заехал за ней и повез туда же, в свое обретенное любовное гнездышко. Они поболтали, выпили вина, а когда Григорий по-хозяйски потянул ее к кровати, Настя спокойно сказала:

— Ты забыл меня спросить, не противен ли ты мне. А я не находила момента сказать. Мне кажется, люди должны все объяснять друг другу, если нет понимания без слов. Так вот. Ты мне противен.

Она шла к двери, и после паузы в ее спину ударилось слово «дура». Она не обиделась. Во-первых, не на кого, во-вторых, так оно и было. Этот опыт просто надолго определил ее жизнь.

К последнему курсу Настя встречалась с парнем, все считали их любовниками. Настя не опровергала. Так было легче, чем объяснять подругам свою закомплексованность и осторожность. Паша нравился ей как человек, а потребности в чем-то большем не было. Видимо, у него тоже, раз его устраивали их отношения. Он тоже был единственным ребенком суховатой женщины-ученого. Он лучше всего себя чувствовал в одиночестве. Видимо, Настя не разрушала это его ощущение одиночества, потому он ее и выбрал. Он как-то сказал Насте, что в женщине главное — деликатность и такт. Дальше можно было не продолжать: они оба знали, что у Насти это есть. А красивая девушка рядом решала для Паши все проблемы, связанные со студенческим флиртом и переходом в мужскую самостоятельную жизнь. И спасала от необходимости поддерживать мужские компании.

Наверное, потому Паша так нравился маме Вале. Вот уж в ком не было «сексизма». Ценностью в человеке он считал интеллект, и только. И даже сам себе не признавался, что пучина отношений полов его пугает и даже отталкивает. Настя не сразу открыла в нем одну особенность, которую он скрывал, как тайну. Все естественное и физическое казалось Паше грубым и отталкивающим. По-человечески демократичный и отзывчивый, он во всех физических контактах был крайне брезгливым и даже высокомерным.

С Настей он не чувствовал неловкости — вот это и стало основой их отношений. Такие отношения были удобны им обоим. Наверное, даже наверняка они могли бы вместе прийти к неторопливому и гармоничному развитию. Они могли бы стать прекрасной семьей. И все у них было бы в том объеме, какой нужен такому особому человеку, как Павел, — в деликатном объеме. И Настя была бы спокойна и счастлива, по крайней мере, так считала ее мама. Да и его мама тоже надеялась на их союз.

А случилось то, что случилось.

Вера, подруга Насти, собиралась открывать с мужем Анатолием маленький кемпинг в Подмосковье. Там было несколько легких деревянных домиков, небольшая столовая с кухней, общий зал, где можно посидеть вместе и послушать музыку. Все было еще в стадии доработки, строительства, отделки. Но они решили находить решения и выбирать детали, исходя из мнений будущих гостей. Вот и пригласили несколько знакомых пар на выходные для того, чтобы гости оценили то, что есть, посоветовали, что еще необходимо сделать. Люди были свои, давно знакомые. Веру не беспокоило, что в ее домиках еще нет отопления, горячей воды, прислуги. С приглашенными парами она не раз ходила в пешие походы, это были люди, которым хорошо в палатках у костра.

Настя с Верой в походы не ходила. Она была моложе Веры на пять лет, их матери дружили, а отношения между девочками в детстве были, как у старшей и младшей сестры. Вера пригласила Настю с Пашей, и Насте сразу показалось, что в этой идее поучаствовала и мама Валя. С чего-то такого милого, интеллигентного и теплого, как совместная загородная поездка, и должно было начаться развитие отношений Насти и Паши. Их мамам уже было ясно, что сами дети могут не торопить события очень долго. И мало ли что может случиться? Короче, мамы отправили своих детей под присмотром старшей подруги в их взрослое будущее. Инфантильность явно затянулась. «От добра добра не ищут», — неопределенно сказала однажды мама Валя.

Настя и Паша приехали в машине Веры. Еще две пары на своих автомобилях. С утра было понятно, что с погодой очень не повезло. Лучи солнца с трудом протискивались между плотных туч, небо темнело, опускалось, где-то глухо порыкивала гроза. Насте нездоровилось. То ли простыла, то ли мигрень, которая обычно предшествовала ее критическим дням. Ей очень хотелось отказаться от поездки, но Вера при первых ее словах огорчилась: «Мы рассчитывали на такое количество гостей. Для нас это важно. Еще важнее, чтобы были все свои. Вы точно скажете правду. И какие проблемы? Даже если ты будешь не совсем в форме, поспишь в машине, на месте выпьешь чего-то горячего, перекусишь, мы погуляем на воздухе, послушаем музыку. Разве киснуть дома одной лучше?» На том и порешили.

В машине Настю укачало. Когда они приехали, она мельком взглянула на других гостей. Супруги Вася и Света были до смешного похожи друг на друга. Невысокие, полные, веселые и смешливые, с приятными круглыми лицами, даже ямочки на щеках были у них одинаковые. А другая пара… Настя их не рассмотрела. Такое странное впечатление. Она увидела лишь лицо мужчины — резкое, худощавое, с цепким, даже царапающим взглядом, который совершенно не соответствовал ни цели, ни смыслу теплой встречи друзей. Броский, интересный и необычный человек. Не из категории людей, приятных во всех отношениях, скорее совсем наоборот. И стройная женщина совершенно терялась в его тени. Не оставляла никакого самостоятельного впечатления. Это были Антон и Галя, его гражданская жена. Все обошлись без церемонных представлений. Вера просто назвала имена, гости кивнули друг другу и разошлись по своим маленьким домикам. Настя и Паша положили там свои сумки, умылись. Настя прилегла отдохнуть, а Паша отправился осматривать места.

В комнате было холодно. Настя достала из шкафа несколько покрывал и легких одеял, закуталась, не снимая джинсов и свитера. Пригрелась, качнулась на первой волне сна. И вдруг вздрогнула: ощущение, будто падает с кровати. Так бывает, когда снится обрыв. Она открыла совсем не сонные глаза и тревожно рассматривала сумерки. Что не так? Взгляд этого мужчины. Антона. Полное впечатление, что этот взгляд отыскал ее здесь, в этом полумраке: то ли обжег, то ли поцарапал. И такая вдруг потерянность, такой дискомфорт.

Заныло все тело. Настя повернулась на бок, свернулась в клубочек. Горячая тяжесть затопила низ живота, отдалась болью в пояснице. Это оно. Не нужно было ехать в эти дни. Потому и мысли такие странные. Ни при чем тут совершенно чужой мужчина с его непонятным взглядом. Нужно решить простой вопрос. Объяснить все Паше, попросить Веру устроить его на ночь в другую комнату. Насте он бы не помешал, они уже ночевали в гостях рядом: спали, как брат и сестра. Вот тогда она и поняла, что ее парень то ли невероятно застенчив, то ли брезглив. Его напрягали даже случайные прикосновения. Они справились с этим знанием. Настя не чувствовала в нем ни протеста, ни отторжения. Только прохладную дистанцию, что-то вроде зоны личной стерильности. Но в таком состоянии испытывать его впечатлительность не стоит, конечно. И ей самой будет удобнее одной.

Она успела встать, умыться до прихода Паши. Переоделась, и они отправились в столовую на общий ужин. На большом общем столе стояли блюда с ароматным, дымящимся венгерским гуляшом, овощи лежали на подносах не разрезанные, а для вина Вера поставила деревенские расписные кружки. Вино было одно — итальянское красное сухое «Корво Глицин Россо». Гости смеялись и шутили по поводу пользы лекарства «Глицин» в самой удобной таре. Очень скоро и Насте стало тепло, весело, уютно. Может быть, впервые ее не тяготила компания, наоборот, все люди казались уместными в этой простой и в то же время стильной столовой. Все были искренними, быстро перестали быть чужими. И сложностей в общении не возникло. Каждое слово и каждое чувство находило верное понимание и отклик.

Время пролетело незаметно, Настя знала, что запомнит этот вечер надолго. То ли в «Глицине» дело, то ли в согретой теплом и уютом душе, то ли в чудесном ощущении изоляции от остального мира. Но все происходящее казалось Насте прелюдией к сказочным переменам. Детское ожидание чуда, которое Настя так тщательно скрывает всю свою взрослую жизнь. Оно прекрасно само по себе, это ожидание, и в принципе не нуждается в продолжении.

Появилась гитара. Света и Вася оказались прекрасным бардовским дуэтом — тонкий, безупречный репертуар, удивительно приятные, гармоничные голоса. Галина, жена Антона, тоже взяла гитару и под свои мелодии читала стихи Бродского.

Вера с мужем, озабоченные и довольные, никому не давали им помогать. Убирали со стола, расставляли блюда с фруктами, домашними пирогами, разносили чашки с кофе и глинтвейном. Паша раскраснелся, опьянел, притянул к себе Настю за плечи и влюбленно посмотрел ей в лицо.

— Ты такой синеглазый без своих очков, — сказала ему нежно Настя и подумала, какой же он ей родной. Самый родной человек после мамы.

— А ты царевна, — смешно и по-детски ответил Паша и рассмеялся. — У меня, кажется, язык заплетается, я совсем пьяный.

К ним подошла Вера и обняла обоих за плечи.

— Вы у меня, как сонные птенчики. Сейчас поведу спать Пашу, у него давно уже глаза слипаются. Потом тебя устрою как следует, Настя.

— Не понял, — капризно протянул Паша. — Вы меня изолируете от моей девушки, что ли? Это приговор по решению суда?

— Дурачок. Я дам тебе возможность выспаться, чтобы завтра был как огурчик. Настя плохо себя чувствует. Ей лучше побыть одной.

— А. Тогда конечно, — Паша явно обрадовался тому, что ему не нужно будет ухаживать за больной. — Тогда пойду посплю. Но ты меня буди, Настя, чуть что.

— Как только, так сразу, — улыбнулась Настя.

А когда она оказалась в комнате, маленькой и холодной, одна, ей стало так неуютно. Так холодно и одиноко. И теплое действие чудодейственного «Глицина» сразу испарилось. Не в нем дело, конечно, а в том, что она была частью полноценного, сильного и беспечного содружества, а в этой каморке ее поймало одиночество. И поднималась от сердца тоска, и опускалась куда-то вниз. Давила к полу. Настя тревожно посмотрела на узкую и неуютную кровать. Ее уже опять подташнивало, а она так не любила запах чужого постельного белья. У мамы все уютно пахло лавандой.

Настя осторожно поплескалась теплой водой из-под обогревателя, а затем, вместо того чтобы окончательно раздеться, натянула на белье большой теплый свитер до колен. И свернулась калачиком, завернулась, спряталась от темноты и чужого воздуха. Прерывисто и облегченно вздохнула, пришел теплый покой. Он расцветал все более яркими красками, раскалялся, зажигал лоб, ступни и ладони. «Это жар», — понимала Настя и не могла шевельнуть даже ресницами.

Ей было душно и, как говорила няня в детстве, лихо, когда дверь комнаты вдруг открылась. Они потом с Антоном никак не могли вспомнить: то ли она забыла закрыть дверь изнутри, то ли он просто выбил символическую щеколду.

Он зажег свет, подошел к кровати и спокойно, неторопливо присел рядом на край. Долго и внимательно разглядывал ее лицо.

— Все так, — сказал Антон. — Я не ошибся. Мне не показалось, что ты такая. Теперь у тебя есть проблема, я должен быть с тобой. Только я и только с тобой.

Вспыхнуло и улетело жарким дымом какое-то время. И Настя обнаружила себя там, где должна быть всегда, — рядом с Антоном. В любом месте Земли, только рядом с ним. И нет у нее больше другого дома, разрушен уют ее затворничества. Какой может быть уют, если он уйдет? Она останется разрушенной, неполноценной, почти увечной. Это проблема, напасть или чудо, но банальность насчет двух половинок оказалась жестоким условием для девушки, которую растили, как чудо-цветок. Для того чтобы не сломаться и не зачахнуть, ей нужен вот такой садовник. С такой любовью, в которой резкий ветер смешался с горячим солнцем. С таким обожанием, которое ее поднимает, украшает, наполняет уверенностью и полностью подчиняет. И вот Настя уже не Настя. Она просто женщина Антона.

Когда в комнате рассвело, Настя приоткрыла окно, она лежала на влажной простыне, и ей казалось, что холодный ветер целует ее горячее тело.

— У тебя высокая температура, — дотронулся до ее лба Антон.

— Да, я пришла сюда одна болеть. Мне было так плохо до того, как ты пришел. А сейчас я не пойму: мне больно или настолько хорошо.

— Тебе и больно, — сказал Антон. — Вот.

Он кивнул на пол, там лежали два белых полотенца в пятнах крови.

И Насте вовсе не было неловко. Она сгорела бы со стыда, если бы ее женскую откровенность вот так увидел Паша. Она стеснялась даже перед мамой. А сейчас, с мужчиной, которого встретила первый раз в жизни, — все было естественно и нормально.

— Ужас, — вздохнула она. — Я не успела тебя предупредить. Мне не нужно было никуда ехать в такое время.

— Ты же понимаешь, что стоило. Я надеюсь, что ты хорошо это понимаешь. И у меня такое чувство, что мы, как подростки, скрепили наш союз кровью.

— Как это все выглядит… Как война, — задумчиво произнесла Настя.

— Так и есть, — рассмеялся он. — «Третья мировая война», есть такая песня у Челентано.

Утром они вышли из домика вместе, спокойно. Антон крепко держал Настю за руку. Вся компания была уже в сборе. Стояли у входа в столовую. Паша неуверенно подошел к Насте. Он хотел задать какой-то вопрос, который снял бы общую неловкость, дал бы возможность Насте все просто объяснить и продолжить радостный уик-энд. Но с другой стороны к ним шагнула Галина и резко сказала только Паше:

— Пошли, я подвезу тебя в Москву. Мой муж провел ночь с твоей девкой. Такую песню испортили. Догоняй.

Завтрака не было, продолжения не было. За Галиной и Пашей уехали Светлана с Василием. Вера и Анатолий растерянно попрощались с Настей и Антоном, и те уехали на такси. В его холостяцкую квартиру, где он отдыхал от союза с Галиной. Она ему не мешала, как объяснил он Насте. Просто не всегда была нужна. Почти никогда не была нужна на целый день и целую ночь.

И вот Настя сейчас приехала на много дней и много целых ночей. Антон этого хотел, он обрадовался. Но как ей справиться с такой ответственностью?

Антон возвращался с работы обычно часов в семь вечера, но в девять его все еще не было. Настя уже два часа нервно ходила по квартире, смотрела в темнеющие окна, прислушивалась к движению лифта. Брала и откладывала в сторону телефон. Нет, она не собиралась ему звонить и напоминать — «я жду» — в первый же вечер. Она бы позвонила маме, спросила бы, что делать с собой. С этим ужасным ощущением, когда самой себе без него не только не нужна, не интересна, сама себе в тягость. Но маме это и не следует говорить.

Настя посмотрела его книги в шкафу, включила телевизор. Телевизор раздражал неприятными голосами и неестественными интонациями. О том, чтобы вникать в какую-то казенную чушь, не могло быть и речи. Книги были и хорошие, и любимые, из тех, которые Настя часто перечитывала. Но сейчас сознание не допускало никаких отклонений от ужасного занятия ждать. Было лишь натянутое струной, звенящей от тревоги и страха.

«Как жена, я профессионально непригодна», — обреченно подумала Настя.

И тут хлопнул лифт. Входная дверь открылась, Настя постаралась спокойно выйти, а не выбежать ему навстречу. Антон широко улыбнулся и обнял ее. От него пахло алкоголем, он и не подумал объяснять, почему задержался. Настя не выносила запаха алкоголя и табака, для нее невозможно опоздать куда-нибудь на пару минут, и она совсем не так представляла себе встречу в их первый вечер совместной жизни.

Она произносила эти слова неслышно, только для себя, она слышала и чувствовала их растерянно и болезненно: «Это первый вечер. Наш первый настоящий вечер». Где-то на обочине сознания понимающе качала головой мама: только эгоист и сексист может так унизить женщину в первый вечер.

А Настя уже шла с Антоном в комнату, и… Она никому не расскажет о том, что об унижении не было и речи. О том, что Антон опять повел ее в тот мир, где воздух пахнет терпко и остро, где тела бунтуют и свергают власть разума, где разница между людьми так непреодолима и становится причиной почти безумного блаженства. Он берет ее, упиваясь, она дарит себя всю до капли и только этим и богата. И счастлива. Да, Настя была счастлива, но ей не хотелось бы ни с кем этим поделиться, никому ничего она не смогла бы объяснить. Это ее тайна. Тайна даже для самой себя.

Антон рассказал, конечно, почему задержался. Но это было объяснением новой программы их жизни:

— Понимаешь, так принято. Мы всегда отмечаем с заказчиками завершение работы. Я сотрудничаю только с приятными мне людьми. Не могу никого обижать, да и не хочется комкать такой приятный процесс. Я к моменту завершения выжимаю себя до последней капли крови. Почему ты так смотришь? Ты волновалась?

— Да, мне было неуютно.

— Запомни: если нет звонков, значит, со мной все в порядке. Я не привык отчитываться, да и не вижу в том нужды. Зачем дергать человека и называть время, в которое я могу не уложиться? Это неудобно ни мне, ни тебе.

Насте было бы удобно, если бы он ее «дергал». Но она не стала это говорить. Зачем? Не имело смысла. Ей предложили без выбора такие условия отношений. Они могут не устраивать ее и даже пугать, но ведь важно совсем другое. Важен он. Для нее важен только он. Значит, она принимает его условия по умолчанию.

В их трудную общую жизнь Настя отправилась, как разведчица в смертельно опасный путь. Да, не раз она вспоминала его слова о третьей мировой войне. Милая пара просто ездила по делам, ходила в гости, проводила вечер в обществе других людей, чтобы потом вместе поехать домой. И все это время рвались снаряды, разлетались в клочья все стереотипы, взрывались представления о покое и удовольствиях. Выстраивались схемы подчинения, возникала территория непонимания, нужно было вплавь, как по бурной реке, добираться до острова откровений. Туда, где все раны исцелялись, обиды растворялись, боль ожогов сливалась с негой поцелуев. Свою близость эти двое, такие разные, такие противоположные люди, обживали неторопливо, упоенно, ненасытно. И открытия делала не только неопытная Настя.

Настины открытия… Ах, если бы они были только счастливыми. Но ее новый опыт иногда мог так обжечь душу, что от боли прерывалось дыхание. Настя не пугалась, не останавливалась, она продолжала свой путь по полю любви и боя рядом с Антоном. И несла, как тайну, свою растерянность. Антон никогда бы не поверил, что какой-то пустяк, не замеченный им вовсе, может стать причиной страданий Насти. Она и сама иногда не понимала, в чем дело. Почему то, что мимолетно сказано Антоном, настолько больнее ранит, чем самые жестокие вещи, произнесенные другими людьми. Важность мнений других людей, не имеющих отношения к Настиным открытиям и тайнам, вообще перестала существовать.

Однажды Антон повез ее на свою встречу с заказчиками. Там были только мужчины. Пили, шутили, рассказывали смешные истории. С какого-то момента разговор стал мужским и откровенным, таким, как будто Насти не было. Они заговорили о женщинах.

— Сколько ерунды придумали люди вокруг отношений мужчины и женщины, — сказал самый молодой заказчик Петя. — А все ведь так просто. Мужчина хочет быть в женщине. И это все. Остальное — просто бонусы. Красота, ум, доброта и все такое прочее.

— Какие решительные выводы, — рассмеялся Антон. — Да, грубо говоря, с этим не поспоришь. Просто бонусы бывают такими, что могут стать самоцелью. Они могут перевернуть и порядок вещей, и жизнь, и мужчину.

На том тема была закрыта, появились другие. А Настя принесла эти фразы в своем мозгу домой. Они почему-то показались ей страшными. Они уничтожали, как вирус, все ее представления о человеческом родстве. О том, почему человек находит на Земле только одну половинку. О том, как любящие люди открывают друг в друге то, чего нет больше ни у кого, на что можно ответить только преданностью. Оказывается, с мужской точки зрения это все придуманная ерунда вокруг жестокого и примитивного факта из области физиологии. Оказывается, это все просто бонусы, послесловие, то, без чего можно обойтись. Это ведь именно то, о чем говорила мама, когда познакомилась с Антоном. Ему нужна женщина — вещь, игрушка…

Настя чувствовала себя бессильной и физически больной. Однажды, когда Антон был на работе, она включила песню Адриано Челентано «Третья мировая война», послушала и нашла перевод. И рассмеялась горько. Так ведь песня как раз об этом. Страстный итальянец рассматривает женщину, которая идет рядом, разбирает ее внешность на самые откровенные детали, описывает свои ощущения, а сам параллельно думает о войне и мире, о коррупции, о лжи и предательстве. И ему жалко свою женщину, как чудесное создание, которое должно его радовать, ведь она может исчезнуть, может стать прекрасными останками в луже теплой крови. Потому что жизнь — это война. Речи нет о том, чтобы что-то с ней разделить. Мысли нет о том, что она может что-то понять. Просто жалко такую красоту, которая ему нужна в перерывах между мужскими делами и умными мыслями. И на протяжении песни — мужского размышления, мужской тревоги и его простого желания рядом идет девушка Роберта, улыбается, демонстрирует себя, сладко вздыхает и стонет от избытка чувств.

Антон, конечно, ничего не замечал, как казалось Насте. Но через пару дней он притянул ее к себе и спросил:

— И в чем же дело?

Настя рассказала. Ей было стыдно, она была готова к его шуткам, иронии, даже раздражению. Антон не улыбнулся. Сказал очень серьезно:

— Все так и не так. Обычный мужской треп. И тот случай, когда слова бессильны что-то объяснить. Не стоит пытаться. И нужно от Петиного малолетнего прозрения пройти путь к моему потрясению от встречи с тобой, чтобы в его пустой голове появилась страшная догадка. Вся наша сила и мужественность может оказаться просто иллюзией, просто защитой и броней. И все разлетится в песок, если это не понадобится всего одной женщине на Земле. Не знаю, понятно ли я сказал.

— Да, — кивнула Настя. — Я даже не думала, что услышу от тебя такие слова.

Мама Валя решила устроиться на работу в регистрацию той женской консультации в центре, где много лет проработала гинекологом. Насте сказала, что не хватает пенсии и появилось слишком много свободного времени. Так и было, конечно. Но важнее, наверное, другое. Валентина знакомилась и общалась с большим количеством женщин, а в такой клинике это часто превращается в откровенный и полный информации контакт.

Нет, Валентина не стремилась собирать сплетни о мужчине, с которым жила ее дочь. Это слишком примитивно, недостойно. Валентина просто должна быть в курсе всего, особенно того, что неизвестно самой Насте. Например, об отношениях Антона с предыдущей гражданской женой. А где еще узнаешь больше, чем в этом месте: в клинике женских тайн того района, где живет и работает Антон. Именно в регистратуре так легко выбрать новых и нужных знакомых. Валентина была особенно внимательна к женщинам, которые работали в фирме Антона. А когда она узнала адрес Галины Свиридовой, его бывшей жены, то познакомилась и с ее соседками.

Новые приятельницы с удовольствием делились и тем, что знали, и тем, о чем догадывались, и что предполагали.

Валентина не торопилась делиться с Настей своей информацией. Была вероятность, что дочь сразу и резко оборвет такие разговоры, а пока ничего по-настоящему серьезного и не было.

По вечерам Валентина рассматривала свое новое знание, стараясь оставаться объективной. Она сортировала услышанное на «за» и «против», позитив и негатив. Вскоре поняла: это не тот путь. Слишком противоречивый и сложный человек Антон. Не работают обычные оценки. Люди, которые знают его близко, жалуются на резкость и даже грубость. Но верят в его справедливость. Женщины считают, что он был ужасным мужем Галине, но эти женщины не могут скрыть свое неровное отношение к нему. Его встречают выпившим, в компании таких же приятелей.

Вскоре Валентина услышала историю, которая была почти тем, что нужно. Соседка Галины рассказала, что видела, как к машине Антона поздно вечером подошла местная красотка-проститутка. Он как раз уезжал от Галины в свою холостяцкую квартиру, и девушка явно это знала. Соседка стояла за деревьями, подсматривала и подслушивала. Как профессиональный сексот, передавала в точности диалог, рассказывала, где, как и чьи руки лежали, насколько близко они стояли. Валентина ждала с холодеющим сердцем. Она хотела и боялась ужасного открытия. А соседка сказала:

— А потом он так по-хамски ее оттолкнул и сказал: «Вали, детка, со мной тебе нечего ловить. Только время потеряешь». Мужлан! Я удивляюсь, такая мама у него была интеллигентная.

Валентина кивнула, соглашаясь. Конечно, мужлан. Но это не то, что нужно. Шло время, Валентина не просто теряла надежду, она впадала в отчаянное оцепенение. Дело в том, что Настя, которая ездила часто, как и обещала, менялась на глазах. Она сознательно и бесповоротно уходила от всего прежнего и всех, кто не был Антоном. И Валентина не стала исключением.

Настя выбрала рабство в качестве единственно возможного счастья. Или несчастья. Как сама Настя называет свою жизнь, — драматичности ситуации не меняет. Она хочет жить именно так. И не примет ни здравых советов, ни материнской заботы, да и без встреч с Валентиной, наверное, обошлась бы, если не была бы такой порядочной девочкой.

Но наступил день, который принес Валентине то ли ужасное открытие, то ли долгожданную весть. Собственно, это было одно и то же. Валентина получила свой козырь. Все, что она вложила в дочь, ценности и нравственные представления о человечности, все это должно проснуться, взорваться, разнести в щепки придуманное рабство Насти. Дочь Валентины не должна смириться с тем, что узнает. И Валентина тщательно подготовилась к разговору.

Настя приехала к матери, как всегда, днем, когда Антон на работе. Время, которое она может провести с ним, для нее священно. Даже если его нет, он задерживается и не держит в голове мысль — позвонить ей. Для нее это ничего не меняет. Она приговорена его ждать. Валентина взглянула на нее и, чтобы набраться мужества, подумала именно об этом: как Настя сидит в одиночестве и ждет свободного мужчину. Он может все: поехать куда угодно, к кому угодно, он может пить, смеяться, радоваться. А Настя должна пропадать в своем отчаянии, от которого не хочет спасения ни от кого, кроме него.

И при всем при этом Настя так хорошо выглядела, что у Валентины заболели глаза. Никогда дочь не была такой красивой. Лето разогрелось только к своему концу. Август умудрился позолотить Настину кожу, хотя она никуда не ездила отдыхать. Настя не поправилась и не похудела, просто она стала женщиной уникальной привлекательности и соблазна. Валентина разбиралась в женской красоте и знала, что от чего бывает. Для того чтобы выглядеть как Настя, мало получить от природы счастливую внешность, мало быть выращенной, как чудо-цветок, мало уметь правильно питаться и спать положенные часы. Мало быть абсолютно здоровой. Мало даже быть просто счастливой, а может, это и вовсе не обязательно. Нужно лишь одно: быть желанной. Знать это каждую минуту, чувствовать, воспринимать как свое единственное предназначение.

Настя ласково смотрела на мать своими серыми глазами девочки-отличницы, а сердце Валентины закипало от ярости. Этот самый родной человек, это прекрасное создание, эта богатая личность, которая могла бы сделать столько доброго и полезного, осчастливить многих людей, — она почти вещь. Ее присвоили, украли, увели от матери, ее просто берут, ее употребляют, пьют, едят… Да, он казался Валентине почти людоедом, этот ненавистный Антон. И она сейчас сумеет это доказать Насте.

А внешне все было спокойно и мило. Валентина приготовила чудесный обед из Настиных любимых блюд, испекла пирожки. Сама она почти не ела, сидела и любовалась здоровым аппетитом дочери. Это так красиво, это так по-детски прелестно: Настя умеет получать удовольствие от вкусной еды. И вдруг опять удар по нервам: и так проявляется чувственность. Валентина представила то, что матери лучше не представлять. А она увидела, с каким восторгом ее Настя отдается Антону. Как блаженно опускает ресницы, как приоткрывает в изнеможении свой красивый рот… Как хочет оторваться и не может.

Откуда это в ней? Далеко не все определяется генетикой. Хотя, конечно, Валентина не знает, каким был весь ее давний род. Она знает родителей и ближайших родственников — все были скромными, работящими, ответственными людьми. Скромными именно в вопросах плоти. Женились, выходили замуж по уму. Главной была общность целей и забот. Преодоления. Валентина отпущенную ей природой чувственность расходовала по жизни крошечными порциями для особых случаев. Она могла бы их пересчитать по пальцам. И она никогда не общалась близко с такой женщиной, какой оказалась ее дочь. С бабочкой, летящей на огонь, с пчелой, тонущей в меде. Ради томительного и сладкого ощущения процесса.

На десерт у Валентины были торт и компот из абрикосов и груш. Настя восхищенно ахнула и продолжила свое пиршество с таким же аппетитом. Валентина убрала со стола грязную посуду, споткнулась о свой рабочий портфель, подняла выпавшую оттуда папку и положила на край стола. Посуду она мыла долго и тщательно. Валентина очень хорошо знала свою дочь, ее пристрастное любопытство, постоянную готовность к сопереживанию. Когда Валентина была практикующим врачом, Настя не раз проливала горькие слезы из-за того, что люди болеют, тяжело страдают, умирают… Валентину поражало и даже пугало это сострадание к тем, кого девочка не знала.

— Мама, — воскликнула Настя, когда Валентина вошла в комнату. — Какой ужас! Это же рентгеновские снимки одного месяца! Такое страшное изменение. Это рак?! Ты знаешь эту женщину? Теперь я понимаю, почему ты сегодня такая грустная.

— Ох, не хотела, чтобы ты это видела. Потому спрятала в портфель. Я не знаю эту женщину. Просто разговорилась с ее соседкой и взялась помочь. У меня есть знакомые онкологи. Эта больная совершенно одинока. Умирает сейчас одна. Соседка принесла ее снимки, историю болезни. Только у нее ключ от квартиры.

— Не могу поверить, что человека в таком состоянии отправили домой. Значит, это правда, что у нас из больниц выбрасывают вот так умирать? Что мы можем сделать, мама?

— Что тут поделаешь… Ты видишь, какой прогресс. Месяц назад ей диагностировали первую стадию рака, сейчас третья, на грани четвертая. Месяц назад операция была еще необязательна, сейчас уже бесполезна. Я сказала, что не знаю эту женщину. Но ее знаешь ты. Это Галина, бывшая гражданская жена твоего Антона. Она решила умереть, когда он ушел к тебе. Прости, но мне кажется, что ты должна это знать. Папка выпала у меня не случайно.

Настя вошла в тот день в квартиру Антона, как в зал суда, где ей вынесут приговор. Она не видела выхода. Они не могут жить дальше так, как будто из-за них никто не умирает в страшных муках. Они не могут расстаться, потому что так кончится Настина жизнь. А главное… Знал ли Антон, что Галина так больна, когда той ночью вошел в комнату Насти? Знал ли он все это время, что там такой ад, кошмар, боль и беспросветное одиночество? Если знал, как мог быть таким беспечным, счастливым, радостным… Мог смеяться, шутить, строить планы… Не было в нем и тени несчастья. Настя не могла бы это не заметить.

Впервые за все время Настя позвонила ему и попросила приехать быстрее. Хорошо тем женщинам, которые не злоупотребляют терпением мужчин по пустякам. Антон примчался через полчаса.

Он заговорил после большой, огромной паузы, казалось, она была длиннее всей их совместной жизни. И начал с ответа на последний вопрос:

— Да. Знал, конечно. Тогда это было серьезное, но еще не подтвержденное подозрение. Для того чтобы Галю развлечь, я и решил поехать на ту встречу. Я должен сейчас оправдаться? Как? Чем? У меня нет смягчающих обстоятельств. Просто было всего мгновение, чтобы схватить, присвоить, отобрать у жизни то, что показалось мне самым нужным, самым прекрасным, самым необходимым. Гале я собирался отдать все остальное — помощь, заботу, деньги. Да я бы кровь ей всю отдал за понимание. Но она ничего этого не захотела. Последней ужасной информации у меня не было, но я готов к тому, что ей ничего, кроме мести, больше не нужно. Легко оказалось это сделать, имея такой козырь. Я разговаривал с ее врачом после нашей поездки и формального разрыва. Он сказал, что прогноз хороший. С проблемой можно справиться без операции. И операция еще могла быть успешной. Но она приняла такое решение.

— Что же будет с нами со всеми? — в отчаянии спросила Настя, понимая, что ни гнева, ни протеста, ни малейшего отторжения от Антона в ней нет. Он в беде, как и она. Он из-за нее в такой беде.

— Не знаю, — мрачно проговорил Антон. — Сидеть и ждать сообщения о Галиной смерти я не могу. Я поеду. Попробую за что-то и как-то повоевать. Ты подождешь?

— О чем ты спрашиваешь!

Они расставались утром. Они так расставались, что гроза заливала окна струями слез. И только один человек на свете их никогда не пожалеет. Галя, которая мстит им своей смертью.

Антон не смог открыть дверь Галиной квартиры своим ключом. Она поменяла замки. На звонки в дверь и по телефону не отвечала. Антон сходил за знакомым слесарем, и тот вскрыл дверь. И он попал в ад. Грязь, запустение, тяжелый запах. Галя лежала, желтая, высохшая, со страшным черепом, облепленным жидкими прядями немытых волос, а взгляд ее между отеками и чернотой провалов, — этот взгляд был живым. Ему показалось, что в нем мелькнуло удовлетворение. Она дождалась. Она это увидела. Он пришел, виноватый и поверженный…

И сразу выстроилось отношение ко всему у Антона. Он ее не жалел. Его не пугали трудности. Он просто знал, что нужно делать. Он должен победить. И ее ненависть, и смерть. Так получилось, что он узнал, увидел и понял, что с этим жить не сможет. А ему необходимо жить. Как никогда, необходимо жить и любить Настю.

— Здравствуй, Галя, — сказал он. — Извини, поздно узнал. Ничего, мы справимся. Ты только помоги мне, пожалуйста. Нам надо работать. Надо побороться.

— Поздно.

— Нет. Ты жива. Я здесь. Возьму отпуск, найду специалистов. Я даже сиделок и уборщиц нанимать не буду. Все сделаю сам.

На следующий день Антон заехал за Настей и повез ее оформлять дарственную на квартиру.

— Это нужно мне, — объяснил он. — У тебя должно быть место, чтобы меня ждать. Сейчас поедем в банк, я открою счет на твое имя. Я могу быть уверенным, что ты не уедешь к маме и не пойдешь искать работу?

— Да, конечно.

Настя не спросила, как долго ей ждать. Не имело смысла. Он не знает, а для нее сейчас что час, что год, — почти не имеет значения. Она в принципе не представляет, как сможет вынести разлуку с ним.

Как прошел для Насти этот год, не похожий ни на жизнь, ни на смерть? Этот тяжкий сон, от которого нельзя спастись пробуждением? Точно так же, как и начался. Настя ждала и каждую минуту понимала, что это ей не под силу. Она не может ждать без надежды и уверенности. А не ждать ей нельзя. Отвлечься или как-то развлечься — невероятно. В каком-то смысле Настя была гораздо менее живой, чем Галина. Потому что та больше не была брошенной Антоном. Он пошел в бой за ее жизнь, оставив Настю, как маркитантку, позади своего войска.

Они виделись, конечно. Это вновь были короткие, украденные у кого-то часы в квартире, подаренной ей, то есть в квартире, в которую он имеет полное право не вернуться. Он мало говорил, а Настя ни о чем не спрашивала. Им нужно было утолить жажду, подышать воздухом любви, погасить жар тоски, выбраться из ядовитого омута. Настя не знала, что после этих встреч Антон уходил не сильным, а еще более слабым, он чувствовал себя опустошенным, казался постылым самому себе. А Настя потом сутками сидела, лежала и думала: есть ли она? Эта женщина, которая так самозабвенно отвечала на страсть Антона. Неужели так бывает — ты только что была полна жизни и восторга, а сейчас тебя просто нет…

— Ты — зомби, — прокричала ей однажды в отчаянии Валентина. — Ты ни о чем не хочешь говорить, тебя ничто не интересует, ты меня не слышишь! Я не вижу, что бы ты ела или читала. Как можно так опускаться? Так убивать и хоронить себя! Ведь ничего страшного не случилось. Никакой беды.

— Ничего не случилось, — ровно ответила Настя. — Кроме того, что ты хотела. Я узнала правду, и мы приняли правильное решение. Я оказалась слишком слабой для него, но мы не отступим. Я не обману твое доверие, мама.

— Какой ужас, — простонала Валентина. — Ты стала человеком, который все превращает в несчастье. А между тем Галине лучше. Ее уже видели в магазине, и она неплохо выглядела.

— Отлично. Я очень рада.

Да, бой Антона завершался его победой. Он возил Галину в Швецию и Израиль. В Швеции ее после подробнейшего исследования качества и вида опухолей вывели в стадию, дающую шанс на успех операции. В Израиле такую операцию сделали. Московские врачи говорили о скрытой и редкой силе, жизнеспособности ее организма. Антон и сама Галина точно знали, что дело не в этом. Дело в том, что он рядом. В том, что со времени их знакомства они впервые живут не просто совместной жизнью. Они не расстаются. Совсем. Ни днем ни ночью. Галина попала в совершенно невероятную реальность, она ни о чем подобном не могла и мечтать. Мужчина, которого она любила больше жизни, который с такой легкостью оставил ее ради другой, — он при ней и муж, и страж, и нянька-сиделка. Ради этого можно было только жить. Ради этого она могла вынести даже часы, которые он тратил на встречи с Настей. Пусть и разлучница получает от судьбы свою дозу одиночества и брошенности.

Настя однажды увидела их вдвоем: они шли из магазина, Антон нес пакеты, Галина о чем-то оживленно говорила. Настя быстро свернула с дорожки и перешла на другую сторону дороги. Той ночью она сказала Антону:

— Я видела вас сегодня. Галина показалась мне здоровой. И веселой. Все нормально?

Антон поднялся на локте, зажег бра и посмотрел Насте в глаза.

— Да. Ремиссия. Хрупкое состояние онкобольных, но оно обнадеживает на самом деле. Галя может совсем выздороветь. Настя, скажу тебе правду. Ситуация такая. Она не держит меня насильно, не пугает, ничего не требует. Все, чего ей хотелось, она уже довела до моего сознания. Мы с ней говорим обо всем, а молчим об одной вещи. Если я уйду, она точно убьет себя. Она это оружие уже проверила. Оно работает. Сработает и еще раз. Да, наверное, это шантаж, но я пока не нашел выхода. Я погибаю без тебя, но я не хочу погибать рядом с тобой и тебя тянуть в эту пропасть. Мне никуда не деться от вины. Такая вот ахиллесова пята. О ней знала только Галя. Понимаешь? Она, а не я!

— Я подожду, — шепнула Настя. — Сколько угодно подожду.

В конце августа, за неделю до Настиного дня рождения, ей позвонила Вера:

— Ты не поверишь, какое у меня для тебя предложение. Во-первых, мы с Толей приглашаем тебя отметить свой праздник в нашем кемпинге. А во-вторых, там будут те же люди, что и год назад. И Антон с Галиной. Собственно, это его идея.

— Боже, это как? Я не понимаю…

— Я тоже не очень. Но, думаю, лучше не вникать. Что бы мы ни думали, Антон всегда окажется прав. Он такой, ты же знаешь. Раз они приедут вместе, значит, и с ней вопрос решен. Попробуй расслабиться и получить удовольствие.

Это был гром, извержение вулкана, падение всех снежных вершин на Настину уставшую голову, на ее жизнь, в которой целый год не было ни светлых перемен, ни просвета. Такое событие. И он ей не сказал ни слова, даже не намекнул. Что это? Настя думала тяжело, непрестанно, находила самые неприятные для себя варианты в первую очередь. Например, Антон собирает всех в том же составе, чтобы радикальным, демонстративным и окончательным образом снять свою вину перед Галиной. Он там, в той ситуации, в которой совершил преступление, — объявит публично, что навсегда вернулся к Галине. И торжественно извинится перед Настей. Значит, ехать нельзя? Вынести это ведь невозможно. Она просто убежит, спрячется от всех. Только не подобный парад, не демонстрация. А если…

И только в крошечном уголке не ума, а сердца теплилась робкая надежда. А вдруг это не против нее. Вдруг это новое начало. То ли счастья, то ли тревоги, но вместе…

Настя чувствовала себя физически больной, такая тяжелая задача поставлена перед ней. Спасибо маме. Валентина научила дочь, как женщине выживать, когда совсем кончаются силы. Нужно заниматься своей внешностью. Это значит не только выбирать одежду и прическу. Это значит есть и пить то, от чего кожа станет гладкой и чистой, глаза яркими, цвет лица нежным. Настя вспомнила и кислородную маску, запас которой Валентина привезла. Она начала собираться на свой день рождения с Антоном за неделю.

За десять минут до того, как Вера с мужем должны были позвонить, подъехав к ее подъезду, Настя спокойно стояла перед зеркалом. Да, она нормально подготовилась. Шифоновая блузка цвета тумана с широкими рукавами до локтя на манжете, с маленьким воротничком под шею и рядом мелких пуговиц по груди. Черная длинная юбка с кружевными воланами. Замшевые босоножки на высоком каблуке. И косметики чуть-чуть. И никаких парикмахеров. Волосы и так обнимают голову теплым, чистым облаком, глаза ясные, широко открытые, как будто собираются увидеть радость, губы свежие, готовые улыбнуться. Всем. И тайком — только ему.

Они подъехали к кемпингу, когда вечер только рождался, он был необычайно тихим и душистым. Он еще не скрывал краски, он просто их чуть приглушил и состарил, как для картины. Все уже приехали. Настя издалека увидела Пашу, Свету и Васю, Галину и Антона… Они смотрели, как она выходит из машины, и никто не улыбался.

Когда она подошла к ним, произошло то же, что и год назад. Люди исчезли, все лица растаяли. И только Антон отражался в Настиных глазах, только он был ярким и настоящим.

Так начался ее праздник. Вера с мужем воссоздали все до детали. Были «Глицин», яркие овощи на больших тарелках, деревенские кружки и венгерский дымящийся гуляш. Пели Света с Васей. Читала Бродского под гитару Галина. Грустно смотрел в свои очки Паша на другом конце стола. И никто не знал, что будет дальше. И все боялись расходиться. Когда Насте показалось, что общее напряжение стало невыносимым, она встала и сказала Вере:

— Покажи мне, куда идти. Устала я. Отвыкла от веселья.

Вера проводила ее в ту же комнату. Она была уже совсем другой. Красиво обставленной, уютной и нарядной, как спальня игрушечной принцессы.

И опять Настя не помнила, закрыла ли она дверь на засов. Она прошла в ванную, выскользнула из одежды, смыла с тела усталость, а с лица оживление, подошла к той самой кровати, прижала ладони к глазам: то ли прогоняла, то ли ловила резкий образ Антона, который уже причинял боль… А он вошел и оторвал ее руки, открыл ее лицо и губы, повернул к себе.

И настала их ночь.

— Только не думай ни о чем и ни о чем не спрашивай, — шепнул он. — Отпусти в себе все. Есть только мы. Мы сейчас разрушили запреты, преграды, враждебность людей и судьбы. И никто, ничто не помешает нам получить свою награду. Свое счастье, которое рождается только так. В твоем сладком теле, в твоем стоне, в моем безумном, нестерпимом желании.

Так и было, как он сказал. Так все и бывает в жизни Насти. Как говорит Антон.

Они не вышли к общему завтраку. Поздним утром Вера поставила на тумбочку в коридоре поднос с кофе и бутербродами, постучала в их дверь и ушла.

Медовая ночь разлилась на новый день. Надеялись ли они, что все решится само собой, что все лишние люди просто испарятся, исчезнут, оставив их в покое? Им было все равно. Они были слишком богаты и счастливы, чтобы думать о том, что будет через час или день. Настя жила особой, волшебной и фантастической жизнью, какой не видела ни во снах, ни в мечтах. Она существовала в его восхищенных глазах, в его уверенных руках. Она сама видела, как она прекрасна. Ее тело познало высший комфорт. Только блаженное удовольствие, только горячий восторг. Только нежность, которая успокаивала сердце, чтобы оно не разорвалось от полетов любви.

Днем они появились в общем зале. Никто не уехал. Им даже кивнули. Вера заговорила, Толя пожал Антону руку и выскочил покурить. Был обед, который проходил в тишине и как будто в замедленной съемке. Все говорили приглушенно, потому что странно звучали голоса в большом помещении, заполненном напряжением и тревогой.

За окном опять заволновалась гроза, ветер плеснул в стекла дождем. И все равно все пошли после обеда на прогулку. Гуляли парами и поодиночке, без зонтиков.

Галина шла с Пашей, они спокойно разговаривали. Так это выглядело. Антон держал Настю за руку, часто останавливался и целовал ее. Когда над компанией сверкнула яркая молния, он рассмеялся и сказал:

— Друзья, оставайтесь здесь. Такой момент нужно отметить. У меня в машине отличное шампанское. Именно для чего-то такого и захватил.

Все остановились, он ушел и вернулся с пакетом. Поставил на скамейку в саду бутылку шампанского и бокалы. Разлил всем. Сказал Насте:

— За тебя. Поздравляю, любовь моя.

И они пили острые, душистые пузырьки, которые сразу согрели души.

— А хорошо, — вдруг сказал Паша и засмеялся. — Хорошо, что мы все такие странные.

— Вот именно, — поддержал Антон. — Прошу прощения, оставлю вас на пять минут. Мне нужно позвонить. Под дождем не получится.

Оставшееся шампанское разлил по бокалам Анатолий. Все выпили без тостов и почему-то уже без удовольствия. Прошло пять минут, пятнадцать, сорок… Настя медленно направилась к домику. Сделала пару шагов, а потом побежала. В зал она влетела, готовая ко всему. Как ей казалось. Она ошиблась.

После века темноты, глухоты, слепоты она стояла на коленях над телом Антона, смотрела в его сухое, отстраненное, неземное лицо и кричала. Она страшно кричала одно и то же:

— Что ты сделал?! Что же ты сделал?! Зачем?..

— Прекрати, — потрясла ее за плечи Галина. — Это сердце. У него просто отказало сердце. Слишком много было тебя.

Настя поднялась, выпрямилась, посмотрела на безликую группу людей вокруг и проговорила:

— Он это сделал. Я докажу. У Антона очень здоровое сердце. Вера, вызывай всех, кого положено. Я не оставлю его ни на секунду. Он должен мне ответить. Я никому не дам этому помешать. Война так война.

И никто не смог помешать Насте пойти по пути страшному и опасному. Узнавать то, что такой нежной женщине не нужно бы знать никогда. Но все, кто хотел бы ее остановить и удержать, отступили в растерянности и растущем уважении. Она больше не была украшением жизни сильного мужчины. Она стала воином на том поле битвы, с которого его унесли в никуда. Настя не жаждала мести и других несчастий, она просто отправилась за правдой. Но правда — такое сильное оружие. Оно может поразить кого угодно.

В своей квартире, превращенной в штаб, Настя нанимала серьезных людей, платила большие деньги. Вот и пришло время и нужда потратить то, что оставил ей Антон. Первый вопрос, который ставила Настя перед независимыми следователями и экспертами, был такой: кто мог убить Антона в момент его наивысшего счастья? У кого был мотив — об этом даже говорить не приходилось.

Галина. И легко нашлась такая информация. Галина Александрова, ведущий психолог, была руководителем форума для повышения квалификации сотрудников службы безопасности. Среди ее коллег и знакомых есть бывшие и действующие разведчики, сотрудники секретных лабораторий.

— Ну, что же, — сказал Насте частный детектив Сергей Кольцов. — Если хотите продолжать, мы можем рассматривать все ее контакты по одному. Что касается мгновенных и летучих ядов, то к этим лабораториям допущены единицы. И вряд ли они будут напрямую вести переговоры с заказчиком. Проблема в одном сейчас. Для того чтобы мы могли проводить особую экспертизу, вам надо опротестовать то заключение, которое есть. Там сердечная недостаточность и нет токсинов. Может не получиться. Хотя ваши слова об отсутствии кардиологических проблем уже нашли подтверждение. И авторитетные кардиологи готовы дать нужное заключение по запросу следствия.

Насте самой казалось, что ей помогает кто-то свыше. Потому что у нее все получалось. И самые невероятные разрешения они получали. И отстраняли экспертов, следователей, находили новых сторонников, информаторов. Ведущий эксперт Масленников уже был близок к тому, чтобы назвать вещество. Тот самый летучий и мгновенный яд. Дело было за эксгумацией, поскольку яд оставляет характерные повреждения внутренних органов. И Настя добилась эксгумации. И сейчас основная версия: Антон погиб от одного из самых редких, дорогих, засекреченных ядов. Лабораторий, которые с ним работают, всего две. Доза была рассчитана идеально. То есть готовились тщательно.

Той ночью Насте впервые приснился Антон. Сон был странный, грустный и щемящий. Он уходил от нее. А она — не взрослая Настя, а маленькая девочка лет двенадцати — плакала и уговаривала:

— Ты же сейчас не уйдешь, не оставишь меня одну? У меня большая беда. Я не могу найти свои сережки. Такие маленькие сережки, как запятые, мама подарила на день рождения. Поищи со мной, пожалуйста. Милый мой, дорогой, останься, мы их найдем.

— Я с тобой, — страдальчески морщил лоб Антон. — Я совсем недалеко, я вернусь. Не плачь, моя девочка.

Настя проснулась и долго, сурово пыталась понять этот знак. Поздним утром ей позвонили, она сразу узнала голос Галины:

— Поздравляю тебя, Настя. Сорока на хвосте принесла новости. Ты инициировала страшные расследования. Мое имя названо. И у моих коллег, серьезных людей, которые связаны с разведкой, тоже будут проблемы. У нас такие дела только начинаются, конца у них не бывает. Сейчас начнут штамповать изменников родины и врагов народа. Ай да умница, ангел, любимая женщина моего Антона. Тебя ждет много удач и развлечений.

— Нет, — неожиданно для себя сказала Настя. — Этого не будет. Подождите немного, Галина. Я, кажется, получила ответ. Я все решу.

Настя созвонилась с экспертом, они встретились и обсудили один вопрос. Да, она отказывается от преследования. Эксперт должен сказать, что они были на ложном пути. Он написал заявление следователю о приобщении к делу дополнительных результатов. Это эксгумация, которая меняет всю картину. Те изменения, которые в результате экспертизы можно было считать следствием яда, скорее всего, были вызваны дефектным геном, тем самым, который вызывает необратимые нарушения в ионных каналах сердца. В роду Антона такие смерти были. Толчком как раз и могли послужить сильные эмоциональные потрясения.

— Это не фальсификация, — объяснил Масленников через несколько дней Кольцову. — Она права. Невиновные люди сейчас пойдут под нож. Да, это яд на самом деле. Но Настя уверена в том, что он этого хотел. Ссылается на сон. Женщина. Но я ее понимаю. Я и сам так думаю. А кто помог ему — не наша проблема.

— Дело не в нашей работе, — сказал Сергей. — Она состояние потратила на свое расследование.

— Знаешь, что я тебе скажу? Она хорошо потратила состояние, оставленное ей Антоном. Она разобралась в том, что было для нее самым главным. Теперь она сможет жить дальше.

— Для меня это, конечно, высшая логика. Каким образом Настя пришла к выводу, что это самоубийство, а не убийство. Она говорила, что это случилось в их самый счастливый день.

— Вот где-то здесь и может быть догадка, — заключил эксперт.

В тот день, когда дело было закрыто, Настя заперлась в квартире и выключила телефоны. Она не страдала и не думала, она прислушивалась к себе, к движению воздуха вокруг себя. Она рассматривала те прозрачные струи, которые можно получить только из дальней дали, оттуда, где живут души.

Прошло несколько дней, она дождалась вечера и вышла на улицу. Там пахло жизнью. В маленьком парке кто-то жарил шашлык, мимо прошла девушка, окутанная французскими духами, а какой-то мужчина, седовласый и очень худой, шел ей навстречу в облаке густого табачного дыма.

— Здравствуйте, Настя, — сказал он. — Вы меня не помните? Мы пару раз встречались в офисе Антона. Я его заказчик и старый друг.

— Помню, конечно, — ответила Настя. — Вы учились в одном классе? Вы — Николай? Были врачом на подводной лодке, которая потерпела крушение?

— Точно. Вернулся вот таким седым стариком.

— Вы меня ждали, — уверенно произнесла Настя.

— И это верно. Давайте пройдем по этой аллее, тут не бывает людей. Я только начну, и вы сразу поймете, о чем речь.

Она уже поняла. Она уже знала, кто и зачем ее вывел на улицу в этот вечер.

— Я мало практиковал как врач, — говорил Николай. — Мой интерес — фармакология. Поле чудес и преступлений. Тот момент соединения сильных веществ, который может стать панацеей для умирающего человека. Есть зловещая история ядов, а если ее повернуть, перетряхнуть и переписать, она может быть историей спасения человечества. Меня многие считают сумасшедшим. На самом деле немало моих изобретений запатентованы, их покупают разные страны. А я все искал панацею, которая бы работала просто на грани смерти. И нашел. Об этом еще мало кто знает. Но это сработало. Сильнейший иммуномодулятор, который может справиться с самыми жестокими болезнями и может стать невидимым ядом, если выбрать нужную дозу.

— Стоп, — резко остановилась Настя. — Сработало… Это Галина?

— Да. Она была второй. После операции в Израиле наступило резкое ухудшение. И я провел свой курс. Первым был я сам. Вы уже все поняли, да?

— Да. Но я хочу, чтобы вы это произнесли.

— Да, собственно, как это можно рассказать. В моей жизни был человек, которого я любил, которым я гордился. Он казался мне образцом во всем с детства. Антон с младших классов был моим неожиданным защитником. Он — боец и лидер. Я — просто очкарик, самый слабый среди ребят. Только Антон считал меня умным, интересным, не знаю, каким еще. Но он спас мне однажды жизнь. Мы шли зимой по замерзшей речке, я провалился, он вытаскивал меня, затем нырнул ко мне в прорубь. Когда нас спасли, он был весь обмороженный. Долго болел, я приходил к нему и видел, как его мучают боли. «Я боюсь вот так умереть, — однажды сказал он мне. — Это очень страшно — умирать, когда так плохо и больно. Человек должен умирать, когда ему хорошо. Когда он знает, что большего счастья не бывает. Я мечтаю, что кто-то придумает такую вечную жизнь: человек улетает с Земли вместе со своим счастьем». Понимаете, Настя, он был счастливым человеком. Он прожил бы с вами счастливую жизнь. Но его ответственность, совесть, вина и любовь были в разных местах. Одна из вас — вы или Галина — непременно были бы несчастливы по его вине. Он не захотел это видеть. Решил улететь со своим счастьем. И только это на самом деле рано или поздно принесет вам обеим покой. Как любая неизбежность.

— Пожалуйста, не нужно рассказывать, как это было. Я все вижу.

Насте не хватило сил и мужества сказать «прощайте» человеку, который дал Антону смертельную дозу яда, чтобы тот улетел со своим счастьем. Она бежала к дому и не знала, что сейчас сделает с собой. Она никогда не найдет себе применения. Потому что ее мужчина унес не только свое счастье. Он забыл, что счастье было их общим. И единственно возможным.

Поздней ночью ее выдернул из провала телефонный звонок. Номер был незнакомый.

— Спокойной ночи, — произнес хрипловатый голос Николая. — Все будет хорошо. Поверьте: все будет хорошо. Я никогда не видел женщину, которую бы так любили. Только такую женщину мог любить наш Антон. Разве это не причина жить?

— Да, — сказала Настя и разъединилась.

— Да, — шепнула она себе.

Она пройдет свою ночь, свою мировую войну и окажется на другом краю жизни. Там она будет другой. Там она будет понимать и прощать, ненавидеть и бороться. Совершать ошибки и отказываться от своих побед. Она будет заключать перемирия не на своих условиях. И она никогда не изменит своей судьбе и не потерпит тех, кто нарушает ее порядок. Ей нужно работать, уставать. Наверное, она затоскует по мужчине. Кого-то встретит. Но любить Антона будет всегда.

Ирина Грин

Нарушенная заповедь

Ася остановилась, воткнула лыжные палки в снег и попыталась оттянуть рукав куртки, чтобы посмотреть на часы. Напрасный труд — перчатка задубела на морозе и не хотела гнуться. Поискала глазами солнце. Вон оно — белое, едва заметное на таком же белом небосводе, уже почти касается веток деревьев. Еще немного, и короткий зимний день перетечет в ночь. И тогда станет еще тяжелее. Правда, есть фонарики, но вряд ли Стас согласится ими воспользоваться — свет может выдать их местонахождение тому, кто идет по пятам. Или не идет? Ася обернулась, поглядела по сторонам. Кроме Стаса, чья спина маячит довольно далеко впереди, — никого. И почему она согласилась на эту авантюру? Ведь сразу поняла, что это не для нее! Сорок километров! Если посчитать дорогу на работу и обратно и прибавить походы по магазинам, столько она проходит за неделю.

Не останавливаясь, Стас оглянулся, недовольно махнул рукой, и Ася, сунув руки в петли палок, пустилась вдогонку.

— Ну ты чего? — спросил Стас, когда Ася с ним поравнялась. — Привала еще никто не объявлял. Сейчас спустимся, — он указал палкой на довольно крутой склон, — дальше будет распадок. Там накатанное место — можно и в темноте топать. Пройдем его, и останется всего ничего, километров тридцать.

— Как тридцать? — Асин голос предательски дрогнул. — А сколько мы уже прошли?

— Какая разница? И не вздумай реветь! — возмутился Стас, но навигатор достал и, шевеля губами, стал подсчитывать: — Восемнадцать километров за три с половиной часа. Очень даже неплохо. Но расслабляться рано.

— Значит, осталось двадцать два километра? — пытаясь справиться с отчаянием, спросила Ася.

— Да нет же, нет! — Стас поморщился от такой беспросветной бестолковости спутницы. — Я же сказал: после того, как мы пройдем распадок, останется тридцать километров, вернее, двадцать девять с чем-то.

— Но ты же говорил…

— У нас на хвосте специально обученные люди. Они ждут, что мы пойдем по самой короткой дороге. А мы, вопреки их ожиданиям, сделали крюк, и теперь у нас гораздо больше шансов уйти от преследования. Неужели это непонятно? — Он уже почти кричал, и от этого крика, эхом разносящегося по притихшему сосняку, у Аси разболелась голова.

— Если бы ты заранее сказал…

— И что тогда? Что бы изменилось?

— Я не знаю… Голова болит… Сильно…

— Это от избытка свежего воздуха, — он уже взял себя в руки и даже попытался изобразить подобие сочувствия. — Ничего, еще часик — и устроим привал. Давай соберись! Я пойду не слишком быстро, а ты — за мной, делай как я. — И Стас двинулся вниз по склону.

Спускаться по глубокому снегу было непросто, и скоро у Аси заныли лодыжки. Зато, сконцентрировавшись на том, чтобы не упасть, она забыла о головной боли.

Ночь застала их в распадке, на узкой тропе, зажатой между двумя холмами, поросшими карабкающимися вверх соснами. Сначала в темноте растворились верхушки деревьев, а вскоре стало вообще ничего не видно, кроме эмблемы фирмы-производителя из светоотражающего материала на спине у Стаса — буквы «М» в тройном кольце.

«Как мишень», — сказал он, впервые примеряя костюм, но в целом снаряжением остался доволен. Костюмы и правда были замечательные. Легкие, практически невесомые, они защищали от холода и ветра. Производители гарантировали, что в них можно ночевать на снегу при температуре до тридцати градусов ниже нуля. И хотя Стас обещал, что спать под открытым небом они не будут, Ася уже успела убедиться, что безоглядно верить его словам не стоит.

Буква «М» впереди застыла. «Неужели привал?» — подумала Ася, чувствуя, что еще немного, и она усядется прямо на снег, причем так основательно, что сдвинуть ее с места сможет разве что бульдозер.

— Есть два варианта: устроиться на ночлег прямо здесь, — сказал Стас, — или добраться-таки до деревни. Тут совсем недалеко, не больше пары километров.

— Здесь, здесь! — энергично закивала Ася, и откуда только силы взялись.

— Здесь, здесь! — передразнил ее Стас. — Здесь придется грызть галеты из армейского пайка с чаем, не факт, что горячим. А в деревне может перепасть что-нибудь повкуснее. И спать у растопленной печки лучше, чем на снегу, пусть даже в фирменных костюмах. Синоптики, конечно, обещали, что температура ниже тридцати не опустится, но сама знаешь — они никакой ответственности за свои прогнозы не несут.

Асе абсолютно не хотелось есть. И к теплой печке не хотелось. Из всех желаний осталось только одно: упасть в сугроб, свернуться калачиком и уснуть. А еще лучше — предварительно отстегнуть голову, чтобы хоть ненадолго избавиться от вновь давшей о себе знать головной боли. Но Стас, похоже, твердо решил устроиться на ночлег в деревне и вникать в Асины желания не собирался.

— Пошли! — скомандовал он тоном, пресекающим любые попытки возражения.

«Пара километров — это примерно три тысячи шагов, — прикинула Ася, — то есть семьсот пятьдесят раз по четыре шага». Она машинально стала считать шаги: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Как в школе на физкультуре, единственному предмету, по которому у нее всегда была тройка. Перед самым выпуском физрук Борис Васильевич пожалел неспортивную отличницу и пообещал закрыть глаза и нарисовать четверку, если Ася пробежит кросс. Всего один километр. Не на время, главное — благополучно добраться до конца дистанции. Ася морально готовилась к испытанию несколько дней и теоретически готова была пробежать не один километр, а марафонскую дистанцию — 40 с лишним. «Подумаешь, — уговаривала она себя, — всего четыре круга!» Но к концу второго круга закололо в боку, к концу третьего потемнело в глазах. До финиша она добралась, опираясь на плечо Стаса, который вместе с Ритой пришел поддержать одноклассницу. Рита! Это для нее предназначался Асин костюм с фосфоресцирующей буквой «М» на спине…

Тропа сделала поворот, огибая раскидистый дуб, и впереди путеводными звездами замерцали огни деревни. Ася вдруг почувствовала прилив сил; очевидно, что-то подобное испытывает до предела измотанная дальней дорогой лошадь, почувствовав запах родного стойла. Ноги задвигались быстрее. Раз-два-три-четыре, раз-два… Боковым зрением она заметила справа огонек. Что это? Неужели их догнали? Неужели расчеты подвели Стаса и весь этот бесконечный мучительный путь оказался напрасным? Ася остановилась и неуклюже поправила перчаткой выбившиеся из-под шапочки волосы. Свет мелькнул снова, и она успокоилась: он был слабым, теплым и живым, не похожим на мертвенный свет галогенных фонарей, которыми наверняка оснащены их преследователи.

— Стас! — окрикнула она спутника. — Там, кажется, был свет!

Стас остановился, воткнул палки в снег.

— Кажется или был? Ась, давай поднажми, немного осталось!

И в этот момент огонек мелькнул снова, и Ася явственно увидела совсем недалеко, метрах в тридцати, дом. Довольно высокий, он был полностью погружен в темноту, лишь в самом низу мелькал огонек, будто кто-то ходил по комнатам со свечой или керосиновой лампой. Свет завораживал, манил, обещая тепло и уют, но одновременно пугал. Кем мог быть хозяин дома, стоящего на отшибе, особняком от остального жилья? Во всяком случае, общительность и человеколюбие явно не относились к его характерным чертам. Интересно, что бы сказал Стас, услышав ее мысли? Они с Ритой всегда смеются над этой Асиной способностью придумать целую историю на пустом месте, называют фантазеркой. Стас не такой. Вот и сейчас он не стал тратить время на пустые разговоры, а решительно направился к дому.

Луч фонарика скользнул по затейливой резьбе, небольшому зарешеченному оконцу, напомнившему Асе проем в калитке монастыря из старого фильма, и остановился на кнопке вполне современного звонка. Рука Стаса потянулась к кнопке, и Асю вдруг охватило непреодолимое желание одернуть его — от двери веяло холодом враждебности, по сравнению с которым усилившийся к ночи мороз казался детской забавой. Но было поздно — Стас уже вовсю давил на кнопку, и Ася, сжавшись от страха, вслушивалась в нервные трели, взрывающие тишину странного дома.

Дверь распахнулась, будто изнутри ее с силой толкнули. На пороге стояла женщина в глухом черном платье. Высокая, абсолютно седые волосы туго стянуты в пучок. Хозяйке (для себя Ася решила, что женщина с такой величавой осанкой и гордой посадкой головы не может оказаться никем, кроме хозяйки особняка) было не меньше семидесяти, но язык не поворачивался назвать ее старухой. Казалось, это средневековая герцогиня открыла дверь своего замка, чтобы дать приют усталым путникам. Усиливали сходство массивные серебряные серьги с черными камнями, ажурный крест на груди и самая настоящая жирандоль с пятью свечами, которую женщина подняла, чтобы получше рассмотреть лица непрошеных гостей. При этом хрусталики, щедро украшающие светильник, тихо зазвенели и рассыпали по стенам блики, а в серьгах хозяйки вспыхнули и тут же погасли темно-малиновые звезды.

— Здравствуйте, — Стас, всю самоуверенность которого как ветром сдуло, изобразил что-то похожее на поклон и застыл в ожидании ответа.

Однако хозяйка продолжала хранить молчание, и Стас, уже слегка пришедший в себя, продолжил:

— Помогите, пожалуйста. Мы с женой, — он кивнул на Асю, — заблудились. Не разрешите ли вы переночевать в вашем доме?

«Зачем он соврал, что я его жена?» — промелькнуло в голове у Аси. Она не сводила глаз с бесстрастного лица хозяйки и уловила, что при слове «жена» ее тонкие губы слегка изогнулись в саркастической усмешке.

— Мы хотели попроситься на ночлег в деревне, — продолжил Стас, не дождавшись ответа, — но супруга очень устала и не может идти дальше. Вы же не допустите, чтобы мы замерзли на пороге вашего дома?

Стас в критический момент умел выглядеть очень убедительным, и сейчас был именно такой момент, но женщина продолжала безмолвствовать.

— Вы слышите меня? — Он слегка повысил голос.

Хозяйка поморщилась:

— Слышу. Но считаю, что вам, молодой человек, и в особенности вашей так называемой жене лучше все-таки дойти до поселка. На лыжах тут не больше двадцати минут ходу, не успеете замерзнуть.

И она предприняла попытку закрыть дверь. Но не таким человеком был Стас, чтобы его удалось вот так запросто отшить. Он ухватился за дверную ручку и вкрадчивым голосом проговорил:

— Я понимаю ваше недовольство. Еще бы: являются среди ночи непонятно кто, нарушают покой, требуют к себе внимания. На самом деле нам достаточно уголка в прихожей. У нас есть спальники, мы приляжем тут, прямо под дверью, а с рассветом покинем ваше жилище.

— Это не мое жилище, я тут такой же гость, как и вы, — возразила женщина. — Сразу видно, что вы издалека и ничего не слышали об этом доме. В противном случае вы бы ни за что не захотели оставаться под его крышей даже на час, не то что на всю ночь.

— Да, мы чужие в этих местах, — Стас склонил голову, делая вид, что он сильно удручен этим обстоятельством. — Иначе не попали бы в подобную передрягу. Но я уверен, что вы не чужды христианского милосердия и не позволите нам замерзнуть на пороге.

Ася никогда не слышала, чтобы Стас выражался подобным образом, но, похоже, ему удалось расположить к себе хозяйку.

— Хорошо, — немного помедлив, согласилась она, — я пущу вас переночевать в холле. За последствия не отвечаю. Только лыжи оставьте, пожалуйста, снаружи.

И она на шаг отступила, впуская гостей в дом. Холл, в котором им был обещан ночлег, начинался сразу от входной двери и был неприветливым и холодным. Осмотревшись, Ася обнаружила большой камин. С двух сторон от него возвышались канделябры в человеческий рост. Легкой походкой, словно она не переступала ногами, а летела над полом, хозяйка (несмотря на ее заверения в обратном, Ася мысленно продолжала именовать ее так) скользнула к канделябрам и зажгла свечи.

Стало чуть-чуть уютнее, но ненамного — уж очень грустный запах стоял в холле. Запах одиночества, заброшенности. Так пахнет в домах, где долгое время никто не живет.

Хозяйка тем временем скользнула к двери, ведущей в глубь дома. Откуда-то в ее руке появилась довольно увесистая связка ключей. Звякнул металл, проскрежетал замок, отрезая вход в остальные комнаты.

— Ну, все, — заявила женщина. — Я ухожу. У вас еще есть время передумать. Я бы не советовала тебе, — взгляд ее глаз был устремлен на Асю, — ночевать здесь.

— Но п-почему? — впервые за время, что они находились в доме, вымолвила Ася.

— Старожилы этих мест говорят, что дом проклят. Ни одна женщина, которая провела хотя бы одну ночь под его кровом, не прожила после этого больше трех лет.

— Но п-почему? — снова промямлила Ася, позабывшая все слова русского языка, кроме этих двух.

Вопрос остался без ответа — как была, в одном платье, с жирандолью в руке, женщина толкнула входную дверь и исчезла. Еще несколько мгновений с улицы доносился звон хрусталя, а потом все стихло.

— И долго будешь столбом стоять? — вывел Асю из состояния ступора раздраженный голос Стаса. — Давай стелиться. Похоже, кормить и согревать нас никто не собирается, будем довольствоваться тем, что есть.

Он стащил перчатки, сбросил рюкзак, пощупал стены, пощелкал пальцами по латунной дровнице с аккуратно сложенными поленьями, присел на корточки и заглянул под забрало рыцарю, гордо держащему в руках кочергу. Подошел к декоративному резному панно на стене напротив камина и восхищенно поцокал языком:

— Ась, глянь, красота какая!

Панно и вправду было очень красивым. На причудливо изогнутых ветвях, среди листьев, вырезанных так искусно, что была отчетливо видна каждая прожилка, прохаживались птицы. Клювы их были открыты, тонкие горлышки вытянуты и напряжены. Создавалось впечатление, что птицы живые, и только из-за какого-то досадного недоразумения холл не наполняют их звонкие голоса. Ася прикоснулась к дереву, и иллюзия жизни растаяла. Оно было холодным и мертвым. Откуда-то из переплетения ветвей тянуло сквозняком. Она отдернула руку, а тем временем Стас, обладающий более грубой душевной организацией, обследовал пальцами край панно.

— Эта штуковина тут неспроста, — заметил он, и тут же, подтверждая его слова, внутри стены что-то щелкнуло. Резное украшение оказалось не чем иным, как дверью.

— Я же говорил!

— Стас, что ты делаешь?! — вскрикнула Ася, возмущенная таким бесцеремонным посягательством на чужое добро.

— Да это шкаф! — сказал Стас, открывая дверь. — Пустой. Ни одного скелета! А ты боялась.

Шкаф, задняя стенка которого представляла собой старое запыленное зеркало, действительно был пуст.

Стас нажал на дверь, и она с тихим щелчком стала на место. Оглядевшись по сторонам в поисках места для отдыха, он направился к небольшой оттоманке, которая вместе с очагом, канделябрами, рыцарем, дремавшей в углу вешалкой с ветвистыми рогами и маленьким столиком для сумок и корреспонденции составляла все убранство прихожей.

— М-да, диванчик подкачал, — сказал Стас, пощупав обивку, — даже не знаю, как лучше — на нем или на полу.

Ася подошла поближе, коснулась пальцами ткани. Это был бархат необычно глубокого ультрамаринового оттенка, отсыревший и кое-где взявшийся пятнами плесени.

— Пожалуй, лучше на полу, — согласилась она.

Для ночевки на снегу у них в арсенале имелись легкие, практически невесомые спальники. Через мгновение Стас уже расстелил оба спальника, пододвинул столик, смахнув рукавом пыль, положил на столешницу пачку галет, поставил термос с чаем и две пластиковые кружки. Затем стащил ботинки, уселся, вытянув ноги, и застонал от удовольствия.

— Здорово-то как, Аська! Всего-то лыжи снял, а ощущение… — Он замолчал, подбирая слова, но, очевидно, приходящие на ум выражения были слишком слабы, чтобы передать состояние охватившего его восторга, поэтому он предпочел оставить слова при себе.

— Садись! — Стас приглашающе похлопал по спальнику. — Сейчас мы с тобой врежем по чайку! Врежем?

Молчание спутницы волновало Стаса. Не хотелось ему связываться с ней, ведь знал, что из всех знакомых баб Аська — самая неподходящая кандидатура. Мало того что доходяга, так еще и мнительная до безобразия. Как что в башку взбредет или кто скажет что не то — считай, все пропало. Вот как сейчас эта бабка с ее бреднями. Теперь будет всю ночь себя накручивать, и какой после этого с нее ходок? И так отстают от графика. А все Ритка! Асю возьмем, Асю! Вот и взяли. На фига, спрашивается? А ведь когда-то он был в нее влюблен. С третьего класса их дразнили женихом и невестой. И мать подливала масла в огонь. Асечка то да Асечка се, цветочек экзотический. Ага, цветочек! Агава бледно-зеленая, — Стас вспомнил любимый Асин цветок. — Вот Марго — на самом деле цветок. Редкостный. Из тех, что питаются доверчивыми мошками, прельщенными их красотой. Со Стасом они — одного поля ягода, а Ася…

Она продолжала стоять, будто статуя в греческом зале. Что бы такое сделать, чтобы она немного расслабилась? Способа у Стаса было всего два. Первый — накатить по соточке. Но сейчас это невозможно — спиртного он с собой не взял и теперь пожалел об этом. Придется воспользоваться вторым, благо для этого, как говорится, все под рукой.

Стас встал, подошел к своей спутнице и, приобняв ее за талию, осторожно усадил на спальник.

— Чаю? — улыбнулся он одной из самых обворожительных своих улыбок, устраиваясь рядом.

Она сосредоточенно кивнула и спросила:

— Как думаешь, это правда, насчет проклятия?

— Дурочка ты моя сентиментальная! — Стас обнял Асю, притянул к себе.

— Думаешь, она нас пугала? Но зачем?

Договорить она не смогла, губы Стаса прижались к ее губам, его рука скользнула ей за пазуху.

На мгновение Ася застыла, не веря в происходящее, а потом попыталась оттолкнуть Стаса. Чувствуя сопротивление, он отбросил все свои учтивые манеры. Движения стали грубыми, руки, стягивающие комбинезон, казалось, сдирали кожу. Ася почувствовала, что задыхается. Извиваясь всем телом, она сумела высвободить одну руку. И вцепилась Стасу в волосы, пытаясь оттащить от себя.

— Дура, больно! — взвыл он.

Приток кислорода и радость от маленькой, но все-таки победы прибавили Асе сил, и, схватив первое, что попалось под руку, она изо всех сил ударила ухажера по голове. Раздался оглушительный хруст. «Боже, я проломила ему череп!» — с ужасом подумала Ася и зажмурилась.

— Чокнутая ты все-таки, Аська! — донесся до нее возмущенный голос Стаса. — Ты ведь когда-то этого хотела. Признайся! Хотела?

Трупы не ругаются, и Ася, открыв глаза, тупо уставилась на смятую пачку галет. Вспышка ярости потихоньку уходила, уступая место раскаянию. А если бы ей под руку попался термос? Ведь она могла убить Стаса!

Возмущенно сопя, Стас налил чаю, отобрал у Аси злосчастную пачку, вытащил две галетины, положил сверху на Асину кружку (как покойнику — отметила она) и шумно отхлебнул из своей. Разговаривать не хотелось. Кто ее знает, эту чокнутую, еще расскажет все Ритке. Но, бросив раздраженный взгляд на Асю, вцепившуюся в кружку, понял — не расскажет. А еще понял, что Марго заранее просчитала ситуацию, потому и подсунула ему сестричку. Знала, что она ничего такого не позволит. Вот змеиная семейка! Отхлебнув еще глоток чаю, Стас засунул в рот сразу две галетины и заглянул в пачку — все остальные от столкновения с его головой превратились в обломки. Выуживать их по одному было лень, поэтому Стас запрокинул голову и вытряхнул в рот содержимое пачки, запив все это хорошим глотком чая. Покончив с довольно скромным ужином, он влез в спальник и, демонстративно повернувшись к Асе спиной, оставил «родственницу» наедине с ее фантазиями.

Асе же спать абсолютно не хотелось. Буквально заставив себя съесть галеты, она сидела, обхватив кружку обеими руками. Кружка была невысокой, округлой, умиротворяюще теплой, Асе казалось, что если она выпьет чаю, это тепло исчезнет и сразу станет холодно. И страшно. Хотя скоро ей все равно стало страшно. Вопреки уверениям синоптиков, за окном разыгралась настоящая буря. Деревья стучали промерзшими сучьями по стенам, будто умоляя пустить их погреться, ветер выл и швырял в окна пригоршни снега. А еще наверху, прямо над головой, кто-то ходил, и шаги эти, медленные и тяжелые, заставляли сердце сжиматься от страха. Не выдержав, Ася потрясла Стаса за плечо.

— А? Что? — вскинулся он спросонья и, разглядев напуганную Асину физиономию, недовольно проворчал: — Ну что тебе еще?

— Шаги! Слышишь? Наверху кто-то ходит!

— Кто-то ходит! — передразнил ее Стас. — Да бабка тутошняя и ходит. Ты что, думала, она в деревню почесала в одном платьишке и без валенок? Да? Тут небось рядом черный ход, она по нему и прошла в дом, а тебе дурочке лапши на уши навешала, чтобы ты сидела смирно и не рыпалась, по дому не шарилась. Все. Я спать, а ты как знаешь. До рассвета всего ничего осталось. В шесть подъем, завтрак — и вперед, заре навстречу. Ты забыла, что у нас на кону? — И он снова повернулся к Асе спиной.

Однако Асино беспокойство все-таки передалось ему. Бормоча под нос что-то вроде «с кем поведешься», он вылез из спальника, забаррикадировал закрытую дверь с помощью оттоманки, вешалки и столика и с чувством выполненного долга улегся на место.

Ася тоже легла, закрыла глаза, но сон не шел. Тяжелая, размеренная поступь никак не вязалась в ее представлении с легкими, скользящими шажками хозяйки. Та, казалось, вообще не касалась ногами земли, а этот кто-то мерял комнату у них над головой тяжеленными шагами, будто не человек это был вовсе, а статуя Командора, явившаяся на званый ужин. Потом наверху скрипнуло то ли кресло, то ли диван, и шаги прекратились. Ася со страхом вслушивалась в звуки дома, но они, если и были, заглушались бесчинством пурги за окном, и страх потихоньку ослаб, уступая место сну.

— Может, хватит спать, принцесса в спальном мешке? — сквозь сон донесся до Аси голос Стаса.

Она открыла глаза, зябко потянулась. В комнате было темно — свечи догорели и погасли.

— Пора? — спросила Ася.

— Пора, пора, — проворчал Стас. — Ну ты и спишь! Наверное, можно из пушки палить — не разбудишь! Уже с полчаса хожу, баррикаду разобрал, дверь откопал — знаешь, сколько за ночь снегу намело! Завтрак накрыл, а ты все дрыхнешь.

Возле Асиного спальника и впрямь стояла чашка, накрытая, как и вечером, двумя галетинами.

Ей хотелось попросить Стаса не класть так печенье, но не было никакого желания нарываться на очередные колкости. Однако Стас почувствовал ее настроение, хотя истолковал его по-своему.

— Не куксись, у меня уже у самого эти галеты во где стоят, — он провел большим пальцем поперек горла. — Через два часа будем готовить обед. Примус запалим, кашки сварим. Будешь кашку?

— А где можно умыться? — не поддержала тему она.

— Извините, — Стас в шутовской манере раскланялся, — удобства у нас нонче во дворе. Умываемся снежком.

Ноги, руки, спина — все тело ныло от усталости и молило об отдыхе. Ася с трудом добралась до входной двери, открыла ее и ахнула. За порогом расстилалось искрящееся покрывало, окрашенное восходящим солнцем в розовый цвет. Воздух, сухой и морозный, был таким свежим, что его хотелось пить вместо наверняка уже остывшего чая с галетами.

Наскоро умывшись и позавтракав, они отправились в дорогу. Оказалось, что дом, в котором они ночевали, обнесен забором с широкими воротами, которые почему-то оказались открытыми. С левой стороны на заборе висела табличка с лаконичной надписью: «Продается» и номером мобильного телефона.

— Интересно, сколько стоит такой дом? — спросил Стас.

Асе интересно не было, и она лишь пожала плечами. Но Стас, который после возвращения домой твердо решил заняться улучшением своих жилищных условий, вытащил мобильный и занес номер в телефонную книгу.

— Вдруг пригодится, — прокомментировал он свои действия.

Ася обернулась и посмотрела на дом. Окна первого этажа были забраны ролетами, отчего казалось, что дом крепко спит. «Как-то нехорошо уходить вот так, молча, не попрощавшись, не поблагодарив за ночлег», — подумала она, и в этот момент внимание ее привлекло какое-то движение в окне второго этажа. Неясная тень мелькнула и скрылась за тяжелыми портьерами. Хозяйка? И, стянув перчатку, Ася помахала рукой, прощаясь с домом и его обитателями…

Content

Евгения Михайлова
Верность как спасение (сборник)

Зависть

Создать образ

Морской козел

Блогерша

Жаба

Совет да любовь

Звезда

В халате Обломова

Родная кровь

Третья мировая война

Ирина Грин Нарушенная заповедь