Тюрьма «Кресты»

24 апреля 1999 — 6 апреля 2000

Леон Малин

Арест, ИВС

Меня арестовали 24 апреля 1999 года. Это было утром, но не ранним, а ближе к полудню. Я заворачивал за угол дома, как увидел идущих не спеша двух молодых людей. Почему я обратил на них внимание? Не знаю. Может быть потому, что одеты они были как-то бедно, не по-современному. Я их обогнал, открыл ключом дверь в подъезд. Парни зашли следом. Поднявшись на один пролет лестницы, я заметил, что они не закрыли за собой дверь.

— Домофон поставили специально для того, чтобы дверь в подъезд закрывалась, — говорю я им.

— А там еще люди идут, — ответили мне.

И действительно, в подъезд вбежали еще двое. Меня прижали к стене. И надели наручники. Впятером, группой, мы вышли из подъезда и направились к машине. Это был «Москвич», куда мы с трудом втиснулись. Меня посадили в центр на заднее сиденье.

Я был ошеломлен и ничего не понимал. Кто это? Милиция, бандиты или еще кто.

— Вы кто, из органов? — обратился я к их старшему.

— Да.

— Куда мы едем?

— Скоро узнаешь.

— Я арестован? Вы уверены, что взяли того человека? Вы не спросили даже документов. У меня с собой паспорт.

— Давай сюда.

Так моя жизнь разделилась на две части: «До тюрьмы» и «После тюрьмы».

Приехали мы на улицу Чайковского, дом 30 (город Санкт-Петербург). При входе в княжеский особняк висела табличка: «РУБОП», управление по борьбе с организованной преступностью. А внутри стояли люди в камуфляже с автоматами. Конечно, это были так называемые «лихие девяностые» годы. Мы поднялись на третий этаж, пошли по коридору. Вдоль всей стены были вмонтированы железные кольца, у которых, пристегнутые наручниками, стояли люди, бандиты. Меня также приковали к одному из этих колец. И так я простоял много часов. Допросы начались ближе к ночи.

После допросов, уже глубокой ночью, меня обыскали. Сняли очки, часы, ремень, шнурки из ботинок. Оставив мне только пачку сигарет. И повели дворами в ИВС, в изолятор временного содержания. Вид у меня, конечно, был жалок. Ботинки падают с ног, рука поддерживает брюки, вторая скована с конвоиром. Да еще в темноте надо без очков углядеть, чтобы не споткнуться обо что-нибудь.

ИВС располагается (располагался) на двух верхних этажах дома на Захарьевской улице, бывшей Каляева. Из форточки моей камеры (забегая вперед) открывался вид на Большой Дом. Наверное, это было как Предупреждение и Назидание.

Конвоиры сдают меня местной администрации. Снова обыск, шмон. Я лишаюсь и половины сигарет в пачке. Потом снятие отпечатков пальцев. И камера.

В камере горит тусклая лампочка. У стен стоят четыре деревянные широкие лавки, типа, кровати. Две из них заняты, там спят. Я ложусь на свободную. Ну вот, можно, наверное, собраться с мыслями. А мысли совсем не веселы. Обвинения предъявлены по особо тяжкой статье. От 7 до 15. Семь лет в тюрьме? Столько я не выдержу. Лучше покончить все одним махом, прямо здесь, сейчас. У меня есть шарф, затянуть его на шее потуже. Пути назад нет, жизнь закончена.

Утром просыпаются сокамерники, разговаривают между собой. Молодые парни, говорят по русски, но половину слов я не понимаю. Это уголовный жаргон, сленг. Потянулись мучительные часы и дни заключения. Одна и та же лампочка, одна и та же шконка (кровать). Изредка допросы, изредка еда, изредка разговоры. И все больше мысли, мысли, черные мысли. Адвокат сказал, что в ИВС не могут держать более трех дней. А потом или на свободу или в Кресты.

На третий день пребывания в изоляторе, меня вызвали на этап, в Кресты. Я понял, что волю увижу не скоро, если увижу ее вообще. Надо было готовиться к самому худшему.

Кресты

Но худшее превзошло мои ожидания. В темном автозаке нас перевезли с Захарьевской улицы на Арсенальную набережную. Автозак подъехал вплотную к стене во внутреннем дворике Крестов, так что из темного кузова грузовика я перешел сразу в полутемный тюремный коридор. Нас разместили в камерах так называемого «Собачника». Собачник — это первый этаж целого корпуса (каждый «крест» тюрьмы, всего их два, состоит из четырех корпусов), место сбора этапированных, некий отстойник. Камера «собачника» — стандартная камера Крестов, около 8 квадратных метров. Вдоль стен стоят низенькие скамейки. На возвышении у входа располагается «дальняк», отхожее место. В советское время в стране были такие общественные туалеты, где сливная трубы уходила прямо в пол, а для ног были предусмотрены специальные подставки по форме подошвы, чтобы на них вставать. В собачниках Крестов из этих больших труб, уходящих вертикально вниз, частенько вылезали крысы.

Потянулось тягостное ожидание. Народу в камеру постепенно набиралось все больше и больше. Сидеть на деревянной низкой скамейке было неудобно, но и вставать было проблематично, так как твое место сразу занимали стоявшие. «Контингент» составляли, в основном, молодые парни. Средний возраст «сидельцев» в тюрьме был, я думаю, лет 20. Большинство попало сюда впервые, но оказались и те, кто ранее здесь уже бывал. Пошли рассказы про местные нравы и обычаи, от них становилось жутко. Вещей у меня с собой не было, но некоторые узники были с баулами, большими сумками. Кто-то достал кипятильник, его прикрепили к оголенным проводам, торчащим из стены. Заварили чай, чифир. Чифир на тюремном (или каком там) жаргоне означает очень крепкий чай. Точнее, чай, в котором воду кипятят вместе с заваркой. Большую кружку с чифиром пустили по кругу. Отхлебнул из нее и я.

За железной дверью камеры слышались лязганье других дверей, крики людей, лай собак. Окна с собачнике не было, оно заложено стеклянным кирпичом. Свет немного проходит, но ничего снаружи не видно. Когда стемнело, нас вывели в коридор и стали распределять по другим камерам. И тут реально я увидел, как человек сошел с ума (ведь не могут же они арестовать сумасшедшего). Молодой парень в спортивном костюме бегал по мрачному коридору и что-то кричал нечленораздельное. Его дикий истерический хохот вгонял сердце еще дальше в пятки.

На ночь завели в специальный, «спальный» собачник. Там в два ряда стояли большие стеллажи из неструганых досок. Большинство полезло наверх, а кому не хватило места, легли внизу. Позже я узнал, что в камере, в постоянной камере, куда нас после «поднимут», спросят, где ночевал в собачнике. Наверху или внизу. Потому что, если спал внизу, то существует более высокая вероятность подцепить какую-нибудь заразу. Например, вшей.

Утром помывка, медосмотр. Душ заключается только в предоставлении воды (хорошо, что горячей). Нет ни мыла, ни полотенец, ни, тем более, чистого белья. А мои вещи уже все в ужасном антисанитарном состоянии.

После медосмотра, где кровь из вены взяли иглой невиданной толщины, последний шмон. Отбирают вообще все. Включая сигареты и зажигалки. Но, отобранное можно обратно выкупить, если уцелели от обыска деньги. У меня их отобрали еще в РУБОПе. Вот, военнослужащий без знаков отличия, в камуфляже, берет сапожный нож и разрезает мои ботинки. Оттуда вынимаются супинаторы, металлические пластины. Ничего, похожу и в таких, без супинаторов и без шнурков. Кое-кто вообще без обуви, в пластмассовых баночках из-под Воймикса (масла, бывшего тогда в продаже).

На шмоне присутствует много «масок». Маски — это сотрудники в масках. На головах у них одеты черные тряпочные мешки, прорези только для глаз, носа и рта. Маски — это специальное силовое подразделение в тюрьме. Молодые здоровые ребята, прыгают как козлики, угрожающе кричат и размахивают дубинками. Они тоже хотят поживиться, на шмоне.

После обыска производится «подъем» в «хаты». «Опущение» в тюрьме подразумевает только одно. Об этом, возможно, ниже.

Хата

Во втором корпусе, в корпусном «стакане», куда меня доставили, идет распределение по камерам. Проводят его оперативники. По очереди вызываются подследственные. В тюрьме (СИЗО, следственном изоляторе) нет подозреваемых, есть только подследственные и подсудимые. Нет и осужденных, они этапируются в другие места. Предъявлено обвинение, это значит, что твое место в СИЗО, в тюрьме.

Меня вызывает уже «мой» оперативник. Это капитан внутренней службы. Форма у него не милицейская, а как будто военная, различаются по цвету только канты. В армии цвет кантов (общевойсковой) красный, во внутренней службе (МВД) — малиновый. Имя, фамилия, статья, как, за что, будем ли помогать следствию? Будем. Тогда надо держать капитана в курсе всех дел, происходящих в камере. Согласен? Надо подумать. Ах, подумать? Статья 163 особо тяжкая, значит, пойдешь в камеру, где сидят убийцы, насильник и рэкетиры. Этого — в 218. «Ключник» ведет меня в камеру. Вот она, Два Один Восемь. Четвертый этаж. Большим ключом (как у Буратино) сопровождающий открывает железную дверь. Я делаю шаг вперед, дверь за спиной закрывается. В этой «хате» я проведу почти ровно год, с апреля 1999 по апрель 2000 года. Здесь я встречу новое тысячелетие. Об этом я тогда еще не знал.

За мной с грохотом закрывается дверь камеры. Я уже был готов ко всему. Если зарежут, то пусть это будет по возможности быстро и безболезненно. Я стоял в дверях и ждал. Но никто, похоже, не обратил на меня внимания.

— Сядь пока здесь, — сказал кто-то.

Я сел на пуфик у двери. Камера поразила меня своим светом и спокойствием. За эти дни я отвык от дневного света. А тут, в довольно большое окно, лились прямые лучи солнца. Оно было еще высоко, хотя дело шло уже к вечеру. На кроватях (с матрасами, бельем и одеялами!) спали безмятежные люди. А где же насильники, бандиты и убийцы? Неужели, это они? Сколько я просидел на тюфяке, я уже не помню. Тишина и ласковое солнце действовали успокаивающе. Возможно, я даже задремал.

На меня обратил внимание худощавый паренек с нижней шконки. Он критически меня осмотрел и толкнул спящего выше крепкого парня.

— Вован, осмотри его.

Вован спрыгнул на пол, шагнул ко мне.

— Раздевайся.

Я снял куртку, рубашку. Парень осмотрел одежду, меня.

— Все чисто.

— У нас есть что-нибудь ему одеть?

— Да, могу дать свой старый спортивный костюм.

Худенький обратился ко мне: — Снимай свое барахло, вещи покидай вон в тот мешок, для стирки. А Вован даст тебе свой костюм.

Я переоделся в чистую одежду.

— Присаживайся на шконарь. Как тебя звать? За что арестован?

— Статья 163, вымогательство.

— Чем занимался на воле?

— У меня небольшой бизнес, торговля. Я директор.

— Директор? Ну, погоняло тебе и будет «Директор».

— А кто у вас главный? Ну, здесь, в камере?

— Главный? — худощавый рассмеялся. — Главных у нас нет, все равны.

Позже я узнал, что главным был именно он. Назывался он не «главный», а «старший». Ведь только «старший» хаты может занимать нижнюю шконку. И никто кроме него не может на нее даже присесть.

Камера 218, как и подавляющее большинство других в Крестах, имела площадь около 8 квадратных метров. При «плохом» царе тюрьма была построена для одноместного содержания узников. А теперь, при «хорошем» режиме?

Многие представляют, что такое восьмиметровая кухня, кто-то в таких квартирах и живет. Так вот, вообразите себе, что в вашу (8-и метровую) кухню набилось 12–13 человек, а именно столько сидело со мной в Крестах. И они здесь, на этой кухне, будут не только есть. Но и спать, справлять нужду и делать все остальное, словом, жить. Представляете? А я это прочувствовал на собственной шкуре. Шесть шконок, в три яруса, унитаз, вот, пожалуй, и все.

В камере «Два один восемь» я прожил год. Выходя из нее изредка и ненадолго на прогулку, в баню, к адвокату и на свидания. Двух одинаковых камер в Крестах нет, все они отличаются друг от друга, потому что люди сидят в них разные. Мне повезло, я вернулся оттуда живым и почти не потерявшим здоровье. А ведь сколько было смертей в Крестах. «Аномально» жарким летом 1999 года каждую ночь из нашего, второго корпуса, выносили покойников. Спасибо тебе, «Два один восемь», за милость. Спасибо за науку. Спасибо за все.

Если с набережной смотреть на тюрьму, то четвертое слева окно (считая с самого края) на 4-м этаже и является окном моей «хаты». Бесчисленное множество раз, лежа на своей шконке второго яруса, в «пенале», я смотрел на Неву, на прогулочные теплоходы, на огни зданий набережной напротив. И из окна камеры я, как и в ИВС, видел серое приземистое здание Большого Дома. Иногда я ловил себя на мысли, что моя мечта «исполнилась». Иметь вид из окна на водную гладь, на Неву, как в прошлом имел это царь из Зимнего дворца, может позволить себе только очень богатый человек. И вот теперь такой возможности удосужился и я.

Быт

Очень скоро я познакомился с тюремным бытом. 12–13 человек в камере. Коек, шконок, только 6. Поэтому «коллектив» разбит на 2 смены, дневную и ночную. Но смены не равнозначные. В дневную людей меньше, их не более пяти. Сюда входит старший камеры, еще несколько достойных людей и повар. Все остальные — в смену ночную. Смена смен происходит тогда, когда захочет лечь смена дневная и, соответственно, встать. А ложится дневная смена, когда наиграется в карты, насмотрится телевизор или напьется водки. Всего этого лишены жители ночной смены. К этому добавлю, что с первого дня пребывания в хате я был в дневной смене.

Уборщиком в камере был здоровый накаченный парень. То ли борец, то ли боксер. Белье для всей камеры стирал ночью другой атлет, тоже, вроде бы, боксер. Я за весь год ни разу ничего не стирал, даже свои носки.

Глядя на сложившуюся среди арестованных иерархию, я невольно задавал (и задаю) себе вопрос. Почему люди, физически явно сильнее других, по сути являются слабейшими? Одним из возможных вариантов ответа может быть таков. Мальчики, парни занимаются силовыми видами спорта, чувствуя свою слабость, изначально проигрывая сверстникам. Мышцы растут, а место, уготованное природой в стаде (в стае) природой, остается неизменным. И в экстремальных ситуациях бицепсы и пресс, увы, не спасают.

Важнейшим элементом быта является, конечно, питание. Питаться тюремной пищей я бы не рекомендовал никому. Чего стоят одни только ее названия — «могила», «хряпа», «черняга». Хлеб «черняга» в Крестах собственного производства. Из чего его делают, я не знаю, но внутри это черная, сырая, непропеченная масса. Если съесть кусок такого хлеба, то в животе неминуемо начнутся рези и прочие неприятности. Черняга хорош лишь для изготовления поделок, о чем речь ниже.

Соответствуют «черняге» по качеству и другие продукты. Лично я «положняковой» пищей практически не питался. Мы ели своей, дневной сменой, продукты, полученные с воли или купленные в местном столе заказов. Каждый день повар радовал нас вкусной едой. Тут я попробовал некоторые блюда, которых раньше никогда и не ел. Чифир мы не употребляли, а пили хороший чай и кофе.

О спиртном тоже ниже. В самой камере старались не курить. Желающий подышать отравой, вставал на край унитаза, «дальняка», и выдыхал дым в дымоход. Кстати, через дымоход у нас была прямая (на расстоянии вытянутой руки) связь с 219 и мы могли в случае необходимости передавать им что-нибудь, как и они нам. Например, те же сигареты или телефон.

Раз в неделю — баня. День нашего корпуса — четверг. В баню идут все. Когда хата ушла в баню, ее осматривает специальная бригада во главе с режимником. То есть, происходит регулярный обязательный шмон. Перед баней, заслышав лязг открываемых на галере камер, предусмотрительные узники прячут запрещенные предметы.

По заведенным тут правилам, хата «раскидывается» (полностью расселяется) в трех случаях. За мобильный телефон, за драку и за наркотики. Телефон могут найти в камере или засечь специальным оборудованием. Говорят, по набережной ездит радиолокационная машина и определяет с точностью до метра сигнал сотового аппарата. Мало того, что она засекает место, откуда идет разговор, она еще может его и прослушать. Поэтому, когда мы уходим в баню, телефон зашивается в самую толстую подушку в хате.

Наличие драки (избиения) определяется по следам на теле арестованных. Каждое утро и каждый вечер нас выводят из камеры в коридор, на галеру, где всех осматривает (якобы) врач. Летом мы выходим в трусах, зимой с голым торсом. И явные следы побоев без внимания не останутся.

Тут следует упомянуть про «лыжников». Иногда бывает, когда все камеры по очереди выводят на галеру для осмотра, кто-то выходит полностью одетый и с вещами. Это «лыжник». Арестант, который сам хочет покинуть свою камеру. Или (чаще) тот, кого «просят» ее покинуть. Отношение, сами понимаете, к таким узникам негативное. И у арестованных, и у администрации. Не вставайте на лыжи.

Наркотики в тюрьме — особая статья. Купить дозу героина в Крестах легко. И желающих ее приобрести немало. Но статья это еще и уголовная. И получить дополнительный срок никто не хочет. Рассказывали, как происходит выемка наркоты из хаты. Вначале в дверь всовывается хобот большой телевизионной камеры. Потом забегает маленькая собачка, типа фокстерьер. Вот она встает в стойку. Здесь героин. В присутствии понятых происходит выемка.

Я провел в 218 целый год, значит за это время мою хату ни разу не раскидали. Возвращаясь к теме обысков, которые в тюрьме являются обыденным делом, добавлю следующее. Я не держал в камере письма, а тем более, фотокарточки дорогих мне людей. Сама мысль, что их будут просматривать, а может быть и обсуждать, посторонние люди, была мне неприятна. Хотя многие сокамерники собирали личные фотоальбомы и при случае охотно их демонстрировали.

Однажды меня вызвали к адвокату. Мы с ним переговорили. Кроме этого, он должен был мне передать 500 рублей.

— Может быть, не стоит сегодня передавать деньги? Говорят, шмонщики свирепствуют. Тем более, у меня только сторублевые купюры.

— Ничего, как-нибудь пронесу.

Уж больно мне чего-то хотелось тогда выпить. Я взял деньги, свернул их в четверо и положил под пятку, в носок. После окончания встречи я вышел из кабинета в зону так называемых «стаканов», где арестанты ожидают шмона и «таксистов». Таксисты в Крестах — это женщины-военнослужащие, этапирующие узников в пределах тюрьмы, с одного корпуса в другой. Ко мне подошел шмонщик. Он прошелся руками по одежде.

— Разувайся.

Я снял кроссовки.

— Снимай носки.

Дело принимало серьезный оборот. В случае обнаружения денег, я их автоматически лишался. Но просто потерять деньги было наименьшим злом. Я мог подставить своего адвоката, ведь это после встречи с ним я возвращался «домой». Меня спасло то, что, обыскивая меня, шмонщик был занят разговором с кем-то другим. Я снял один носок, без денег. Сотрудник побрезговал взять его в руки. Взглядом он определил, что внутри ничего нет. Я слегка замешкался, может быть, он забудет, что посмотрел только один носок.

— Снимай второй.

Я нагнулся, медленно переместил пачку денег с пятки в носок. Потом держа свернутые купюры чрез ткань носка, снял его. Военнослужащий равнодушно провел взглядом по носку и отвернулся. Можно было обуваться.

Итак, в баню идут все. Процедура мытья, конечно, достойна описания. Хата идет за хатой с определенным временным интервалом. Если мы идем за 217, то за нами идет 219. Или наоборот.

Помыть армию арестантов дело сложное, поэтому процесс помывки доведен до автоматизма. Вдоль коридора, по ходу движения, две большие ниши со скамьями. На них лежат большие пакеты. Здесь мы раздеваемся. Одежду складываем в мешки. Внезапно лязгают засовы дверей напротив. Это означает, что нам пора в душевую. Заходим в душ. Напротив закрываются с грохотом двери, через которые вышла с помывки предыдущая хата. Из нескольких смесителей наверху льется вода. Почти всегда — горячая. Но это и хорошо, так гигиеничнее. Время на процедуру ограничено. Скоро залязгают затворы дверей, тогда нам выходить, уже в другую сторону. Душевых сосков на всех не хватает (слово «соски» в тюрьме не употребимо). Душевых струй на всех не хватает. Кто-то моется в очередь. Голые узники моются в полутемной душевой, все в клубах пара. Вот кто-то роняет мыло на пол, наклоняется чтобы его поднять. Сразу раздаются шутки, все смеются. Но долго шутить некогда, время поджимает. Вот открываются двери на выход и почти одновременно с ними те, через которые мы заходили. Это идет уже следующая хата. Выходим в «коридор выхода». Здесь уже наши мешки с одеждой. Быстро одеваемся, друг за другом выходим. Здесь же, в банно-прачеченом комплексе, стирается наше постельное белье. Между банями помыться, по желанию, можно и в хате над раковиной или в импровизированном «душе» над дальняком.

Товарно-денежные отношения

Купить в тюрьме можно все или почти все. Рынок товаров и услуг здесь большой. Пользуются большим спросом, например, тюремные сувениры — различные фигурки, сделанные из хлеба. Не из покупного хлеба, а из своего, из черняги. Искусные мастера делают изумительные по красоте вещи. Фигурки красят, они хорошо держат форму, словом, это настоящие произведения искусства. Цены на изделия из хлеба вполне демократичные. Красивый сувенир (фигурки животных, людей, жанровые сцены) можно купить за пачку сигарет без фильтра. Пачку сигарет стоит и колода карт, изготовленная вручную. Много в ходу одежды и обуви, новой и бывшей в употреблении. Цены на них тут намного ниже, чем на воле. В продаже есть пиво, вино, водка, коньяк. Много предложений по продовольственной группе товаров. Сотрудники учреждения, в частности «прогульщики», предлагаю молочные продукты, фрукты, овощи, колбасу.

За деньги можно решить вопрос, чтобы в камере было меньше народу. За деньги можно поставить в хату телевизор, холодильник. За деньги можно нанять лучшего адвоката, решить вопрос с обвинением и с судом. Что еще писать в этой главе, не знаю.

Отношения между людьми

Здесь я попробую разбить на группы тех, с кем приходится иметь дело в тюрьме.

Адвокаты. Скользкие типы. Никогда нельзя быть уверенным, что твой адвокат работает на тебя, а не на противную сторону. Будь всегда готов к обману и предательству.

Следователи, прокуроры, оперативники. Целью этих людей является полное признание подозреваемым, обвиняемым, подследственным, подсудимым всех вменяемых ему преступлений. В ход идут обман, угрозы, подлог, давление всех видов. Дав слабину на следствии, можно потом очень горько об этом жалеть.

Судьи. Судьи? Про судей могу сказать лишь одно. Судьи всегда на стороне государства, на стороне Системы. Судья всегда против Человека.

Конвой. Милиция, полиция, гвардия, менты. Конвой конвою рознь. И среди ментов встречаются люди. Но, большей частью, отношение конвоя к узникам как к скотине.

Корпусной. Дежурный офицер администрации тюрьмы по корпусу. Работает сутками через двое или через трое. Корпусной для арестанта человек (не человек, мент) значимый. Большее время суток это ближайший извне камеры человек (мент, «цирик»). Имея хорошие отношения с корпусным, можно получать много выгод и избегать разных неприятностей. Хороший корпусной принесет (за деньги) водки. Предупредит заранее о шмоне. Закроет глаза на пьянку и карточную игру.

Режимник. Режимник — офицер администрации, ответственный за мероприятия, соответственно, по режиму. Есть много мелочей в хате, к которым может придраться рьяный режимник. Кипятильник, нож, занавеска над шконкой, мягкое сиденье на дальняк и так далее. Поэтому, иметь хорошие отношения (иногда его «подкармливая») с режимником также необходимо.

На каждого арестанта в Крестах ведется карточка. Туда записываются, в частности, его прегрешения и замечания. Некоторые карточки перечеркнуты красной полосой по диагонали. Это карточки узников, склонных к побегу и к суициду. Не знаю, попадают ли эти карточки на стол к судьям, вместе с материалами дела, но не исключаю такой возможности.

Оперативник. Оперативник следит за каждым твоим словом, за каждым твоим взглядом. Будь уверен, что любая твоя «малява» (записка) на волю или в стенах тюрьмы, окажется на его столе. У оперативника везде есть уши, везде есть глаза. И среди арестованных, и среди сотрудников, и среди рабочих.

Рабочие. Рабочие в тюрьме — это осужденные, которые отбывают здесь наказание. Бытует такое мнение, что они остались сидеть в тюрьме (где сидели под следствием), чтобы не отвечать на зоне за свои «косяки». И говорят также, что они тесно сотрудничают с администрацией по «оперативным» вопросам. То есть, «стучат».

Будучи как-то («До тюрьмы») в командировке на Севере, в Архангельской области, я выпивал в компании с одним прапорщиком внутренних войск. Его часть охраняла там так называемый «лесной лагерь». Отец его, отсидев в этом лагере долгий срок, осел тут же, обзавелся семьей, «пустил корни». Так вот, этот прапорщик несколько раз к месту и не к месту повторял: «Я с рабочими не пью». Я тогда не понял смысла этой фразы. Почему прапорщик не может пить с рабочими? Что за дискриминация. А уже к Крестах я сообразил, что имел в виду прапорщик, сын старого зека. С рабочими тюрьмы.

Еще в тюрьме есть таксисты, о них я писал. Есть шмонщики, есть прогульщики (выводящие на прогулку). Прогулка в тюрьме ежедневно, по часу, выводят на нее желающих. У наших соседей, в 217, сидел крупный авторитет. Так вот, когда приходили прогульщики, то они приносили ему телефон. Авторитет выгонял всех сокамерников на прогулку, а сам мог целый час разговаривать с волей без лишних ушей. Хата приходила с прогулки, телефон снова забирали прогульщики.

Еще есть «маски». Маски — это здоровые отморозки в масках и с дубинками. Стоило, к примеру, какому-нибудь пьяному арестанту крикнуть в «кормушку» (маленькое оконце в двери для передачи пищи): «Корпусной, насекомое!» или что-нибудь подобное, как через некоторое время по галере слышались громкие звуки от бегущих ног, одетых в тяжелые сапоги. Все камеры быстро изнутри закрывали кормушки, опасаясь удара дубинкой или еще каких неприятностей. Маски врывались в провинившуюся хату и мели (били) всех подряд, кто не успел залезть под шконку. Потом они вытаскивали одного или двоих зачинщиков беспорядков и волокли их, скорее всего, в карцер, пиная по дороге.

Арестованные. Видов и подвидов арестованных множество. В принципе, сколько людей, столько и подвидов, ведь все узники разные, двух одинаковых нет. И все же условно арестованных можно разбить на несколько больших групп. «Обиженные» и кандидаты в «обиженку» живут под шконкой. «Авторитеты» и старшие камер (это может быть совсем не одно и то же) спят (живут) на нижних шконках. И есть все остальные, многослойный, так сказать, пирог. Есть еще «строгие», ранее сидевшие. Есть «смертники», обвиняемые по расстрельным статьям, их держат изолированно. Есть воры в законе.

Однажды к нам в хату «заехал» крупный авторитет. Это был уже ранее судимый узник. Он прошел суд и ждал этапа в зону. А пока выбирал колонию (учреждение), в которую ехать. Выбирал колонию так, чтобы стать там «смотрящим». Правда это или нет, не знаю, он так говорил. После заезда авторитета, к нам в камеру через несколько дней заехал его кот по кличке «Сеня». Коту были созданы исключительные условия. Он питался лучше, чем ночная смена. Если представить, что коллектив нашей хаты переехал бы в двухкомнатную квартиру, то диспозиция выглядела бы так. В большой комнате Сам. В маленькой — кот Сеня. Прочие арестанты стояли бы (жили бы) в прихожей.

Как вести себя со всеми группами арестантов и персоналом тюрьмы, чтобы остаться в живых и потерять здоровье лишь в минимальной степени? Об этом речь ниже.

Что делать?

Чем занимаются в тюрьме? Кто чем. Колют героин, пьют водку, играют в карты и кости (кубики). Но есть и другие занятия. Можно читать. В Крестах своя библиотека. Книгу можно получить и с воли. В конец концов, предоставленные судьбой годы, можно потратить на образование, на получение чего-то полезного. Да, «климат» в тюрьме не располагает к чтению и обучению. Плевать! Плевать на климат! Кто-то учится и здесь, получает тут новые знания и навыки. Американский писатель О. Генри, например, свои лучшие рассказы написал именно в тюрьме.

Начать чтение я бы советовал не с Библии, не с англо-русского словаря, не со сборника скандвордов. Главная книга каждого узника — УПК (Уголовно-процессуальный кодекс). Читать его нужно ежедневно и изучать от корки до корки. В УПК находится Ключ к Свободе. Кроме знания своих прав, предоставленных законом, надо пользоваться всей его (закона) противоречивостью и запутанностью. Знаете ли вы, что никакое процессуальное действие нельзя произвести, не нарушив какое-либо положение процессуального кодекса? И этим надо пользоваться! Надо изучить и проанализировать все процессуальные моменты, проведенные следствием по вашему делу и опротестовать (опротестовывать) их. Читать кодекс, проецировать его на свое дело, и писать. Писать, писать и еще раз писать. Куда писать? Писать в правозащитные организации, писать Генеральному Прокурору, писать в вышестоящий суд, писать Президенту страны. Писать минимум по одному письму в день. Как отправлять письма? Через адвоката и по обычной, тюремной почте.

Обжалование следственных действий нельзя путать с жалобами на содержание в СИЗО (тюрьме). Жаловаться во втором случае, надеюсь, вы меня понимаете, не рекомендуется.

Поверь, незнакомый мне друг, что от тебя, твоей борьбы, зависит приближение твоей свободы. На правый суд не надейся, адвокату не верь, следователь и так тебе враг. Остаешься только ты сам. Наедине со своей судьбой.

Резюме

Когда закончилось следствие, мне предъявили обвинение по 4-м (четырем!) статьям УК (уголовного кодекса). В общей сумме до 40 (сорока!) лет заключения. Я был почти уверен, что никогда не выйду уже из застенков. Но я боролся. Я писал по одному письму в день. Во все мыслимые и немыслимые инстанции.

На 6 апреля 2000 года, через год после ареста, у меня был назначен очередной суд. До этого я уже ездил туда несколько раз. Итак, пятого апреля, вечером, сели мы в хате ужинать. И не просто ужинать, а крепко поддать. И поддали.

Имея в целом негативное отношение к алкоголю, вспоминаю, как я проходил в тюрьме психиатрическую экспертизу. Доктор спросил меня, как я отношусь к алкоголю. «Положительно», — ответил я. Он засмеялся и сказал: «Я тоже».

Из тех арестантов, кто был здесь год назад, когда я переступил порог, в хате уже никого не осталось. Кто-то ушел на зону, кто-то на волю. В три часа ночи поднимают на этапы в суды. «С вещами на выход». Я с перепоя, в дурном настроении, выпил чашку кофе и вышел с небольшим пакетом из камеры. Больше я в нее уже не возвращался. Собачники, автозак, конвой, суд. «Освободить из-под стражи в зале суда».

Как же все-таки не «потерять себя» в тюрьме? Как с наименьшими потерями пройти этот труднейший жизненный отрезок пути? Ответ прост и очевиден. Надо оставаться человеком и здесь. Уважать себя, уважать других. Если чего-то не знаешь, тебе подскажут. Не надо строить из себя того, кем на самом деле ты не являешься.

Да, тяжело. Да, трудно. Но тут такие же люди, как и на воле. ЛЮДИ. Что касается сленга, «понятий» и обрядов, то это больше веяния воли. Малолетки за воротами тюрьмы больше следуют «тюремным обычаям», чем те, кто действительно прошел лагеря и тюрьмы.

Будьте людьми и боритесь! Даже в тюрьме. Тем более, в тюрьме.

Content

Тюрьма «Кресты»
24 апреля 1999 — 6 апреля 2000
Леон Малин

Арест, ИВС

Кресты

Хата

Быт

Товарно-денежные отношения

Отношения между людьми

Что делать?

Резюме