Евгений Лукин

Саранча

Саранча летит железная, звеня.

Семь патронов в барабане у меня.

Мария Галина

Господи, есть же на свете счастливцы, которые от боли теряют сознание! Я не из их числа. Каждый раз одна-единственная мысль — застрелиться. И застрелился бы, ей-богу, застрелился, но, во-первых, из охотничьего ружья поди застрелись: руки коротки, а спустить курок большим пальцем ноги — разуться надо сперва! Во-вторых, чем стреляться-то, если оба ствола уже разряжены дуплетом в эту летающую мерзость? А в-третьих, перестаёшь от боли понимать, где у тебя рука, где нога… Хорошо бы ещё и оглохнуть, чтобы не слышать собственный мерзкий визг.

Лет пять назад, когда нас ещё не угораздило стать горячей точкой, загремел я в больницу с сотрясением мозга, и кололи мне там какую-то дрянь — магнезию, кажется. Вот что-то слегка похожее. Словно выжигают тебя изнутри: кости ломит, вены вздуваются — того и гляди лопнут. Однако по сравнению с тем, как жалят эти твари… Колите магнезию!

Гуманность. Хороша гуманность! Чем такое нелетальное оружие, лучше бы уж сразу убивали…

Как я ненавидел правительственные войска! Фашисты, мародёры, дальнобойной артиллерией весь квартал развалили, но хотя бы в перестрелку вступать не боялись. Они садят в нас, мы в них — всё по-честному. А американцы — уроды! Натравили механическую погань, сами не показываются — сидят себе по каким-нибудь центрам управления… Но, с другой стороны, они ж не наобум в чужую драку влезли — наверняка правительство пригласило…

Зато я знаю теперь, что такое рай. Это когда нет боли.

А коли так, то я, считайте, второй день обитаю в раю.

* * *

Рай невелик — тесный полуподвальчик с кирпичными голыми стенами и зарешеченным оконцем под потолком. Внутренняя дверь не запирается — проушины вывернуты вместе с навесным замочком (сам, кстати, и выворачивал с помощью арматурины). Тем не менее каземат мой, смею надеяться, неприступен. Чтобы в этом убедиться, достаточно открыть дверь и выглянуть наружу.

В полумраке (поскольку зарешеченное оконце за спиной — единственный источник света) обозначится короткий поперечный коридорчик. Четыре шага вправо, четыре шага влево. В правом тупичке — пять бетонных ступенек. Поднявшись по ним, упрёшься в тронутую ржавчиной плиту на чудовищных петлях и, ощупав железную задвижку, ещё раз убедишься, что снаружи такое без бронебойного снаряда не взломать. Моё счастье, что пару дней назад страшилище это было распахнуто настежь.

В левом тупичке дверь похлипче, но окована жестью и тоже заперта наглухо. По всей видимости, ведёт она в бывший продуктовый магазинчик, куда, полагаю, лучше не соваться — витрины, скорее всего, выбиты. Есть и третья дверь, узкая, фанерная, и располагается за ней, вы не поверите, туалет с настоящим действующим унитазом. Бачок, правда, не работает, зато из стены торчит кран, откуда можно набрать воды в пластиковое ведёрко. Ни на что иное как на смыв она не годится. Уж не знаю, чем траванули, но — горькая, сволочь! Как хина. Как полынь.

Да и на здоровье! Всё равно пить её я больше не стану — одного глотка хватило. Вернёмся-ка лучше в райское моё гнёздышко с кирпичными белёными стенами и зарешёченной амбразурой под потолком. В левом дальнем углу, обратите внимание, восемь картонных коробок, и в каждой по двадцать банок зелёного горошка. Нет, вру, в одной уже не двадцать, а тринадцать. Но суть не в этом. Суть в том, что мутноватая шершавая жидкость из банок вполне пригодна для питья. А сам горошек — для еды. Когда кончится вся эта заваруха (ну ведь кончится же она когда-нибудь!), долго, ох, долго не смогу я смотреть на бобовые консервы. А было время — любил…

Кирпич вокруг оконца со вчерашнего дня выщерблен картечью — после того как я пальнул с перепугу в прекрасное женское лицо, припавшее извне к решётке.

* * *

Арсенал мой по нашим временам скромен: тульская двустволка да опустошённый на треть патронташ. Нет, можно, конечно, рискнуть — сделать вылазку, попробовать разжиться чем-нибудь посолиднее (брошенного оружия, как я понимаю, снаружи хватает), но, во-первых, наверняка жиганут, а во-вторых, какой смысл! Ну раздобудешь тарахтелку — и что с ней делать? Даже если короткими очередями, гарантированно промажешь — вёрткие, суки! Моргнуть не успеешь — голливудская улыбочка уже рядом. Приходится шарашить навскидку, почти в упор. А значит, лучше залпа крупной дробью ничего не придумаешь. Хотя какая разница! По-моему, ни одного дрона мне так подбить и не удалось. Броня у них, что ли…

Главное неудобство — длинные стволы. И нет инструментов, чтобы соорудить из тулки обрез. Да если бы даже и были! Навыки иметь надо, иначе и пробовать не стоит. Ну сделаешь напильником насечку, ну пальнёшь в ведро с водой… А не дай бог разорвёт? Останешься ни с чем, искалечишься вдобавок…

Никогда не понимал людей, влюблённых в оружие. Хотя, говорят, для мужчины такая страсть вполне естественна. Стало быть, я извращенец. Ничего себе романтика — держишь в руках человечью смерть, да и не одну! И при таких-то вот убеждениях сижу теперь в кирпичном полуподвальчике, готовый в любой момент спустить курки…

А ведь уклонялся как мог: не дожидаясь призыва, в санитары пошёл добровольцем, лишь бы ни в кого не стрелять. Хорошо ещё жену с дочерью успел переправить через границу, а знай я всё наперёд — сам бы за ними подался. Вроде добрались благополучно, сейчас в Саратове у родни… Как будто год назад их проводил, а на самом-то деле и месяца не прошло!

Впрочем, месяц нынче идёт за год. Вовремя, вовремя я их сплавил. Самые тут у нас страхи начались, чистый апокалипсис: земля тряслась, солнце в дыму, луна — мутно-красная… А ночные бомбардировки! Начальство по бункерам пряталось, кто попроще — по щелям да подвалам…

Потом, правда, на время всё приутихло, а там опять по новой. Шандарахнули «градом», от взрывов целый холм в реку ополз, наводнение было, автобусы по улицам плыли…

И всё равно они с нами не сладили, раз американцев пришлось на помощь звать!

Вроде бы решётка в оконце достаточно прочная и частая, никакой дрон сквозь неё не протиснется, но если хоть одна летучая дрянь с личиком Мэрилин Монро (вот ведь додумались, янки хреновы!) ещё раз попробует заглянуть ко мне с улицы — гадом буду! — садану опять из обоих стволов, причём с огромным наслаждением!

* * *

Выпустили их на нас, сам видел, на рассвете. Чиркнуло по небу что-то наподобие метеора, а взрыва не было, один только дым заклубился. Я уж подумал: всё, братва! Химическое оружие применили… Ни черта подобного! Дым рассеялся — и налетела на нас эта погань. Сколько раз меня в тот день уязвило, даже и не скажу. Раз восемь, наверное… Восемь раз умирал и воскресал.

Собственно, дроны, по сути своей, летающие шокеры. Издали не бьют. И на том спасибо — иначе бы меня и подвальчик не выручил: стекло-то в окошке выбито, одна решётка осталась…

Да уж, помню, выдался денёк! Но что до сих пор непонятно: как они, поганки, нас от своих отличают? Не по обмундированию же! Я, например, когда первый раз тяпнули, был в камуфле и без погон, только медицинские эмблемки в петлицах да повязка с красным крестом на рукаве. Повязку потом сорвал, эмблемки тоже. Без разницы, всё равно чкалят! Наверное, выдали они там у себя каждому охранный радиомаячок, а больше мне что-то ничего в голову не приходит…

А Россия нас, по-моему, опять слила. Обещали ведь выручить, если что. Ну и где она, эта их выручка?

* * *

Как я не жахнул сгоряча дуплетом — ума не приложу. Не было счастья — несчастье помогло: полуподвальчик тесный, ружьё неуклюжее, да и сам я далеко не спецназовец. Словом, пока вскидывал двустволку, сообразил, что женское лицо, возникшее по ту сторону решётки, явно не принадлежит прекрасной Мэрилин и не короновано золотым венцом с зубчиками. Кроме того, та, снаружи, ухватилась одной рукой за железный прут. Рукой! Вот чего у дронов отродясь не было, так это рук.

— Во двор беги! — опомнившись, заорал я. — Там дверь! Открою!

Лицо исчезло, я же бросился в коридорчик, споткнулся о бетонную ступеньку, чуть в броню лбом не впечатался, сдвинул со скрежетом тяжёлый засов. Судя по всему, опоздал: за дверью послышалась заполошно долгая автоматная очередь, потом полоснул женский визг. И оборвался.

Всё-таки с сообразительностью дела у меня по-прежнему обстоят из рук вон плохо. Ясно же: раз открыла огонь — значит атаковали, раз завопила — значит жиганули, раз замолчала — значит отключилась. Ну так выжди пару минут, пока дрон свалит подальше! Нет, растворил дверь настежь! А если самого жиганут? А если эта тварь влетит в укрытие? Куда тогда?

Но уж больно меня взбесило, что они, сволочи, оказывается, и женщин жалят!

Хотя, если вдуматься, какая им разница: мужчина, женщина…

Слава богу, обошлось. В воздухе, кроме ворон, никого. Дворик пуст, а в десятке шагов от меня неподвижно скорчилось облачённое в камуфлу тело. Оставил ружьё у порога, кинулся к лежащей. Тётенька лет сорока и весит прилично. Ну да не привыкать — сколько я их потаскал за последний месяц, тел! И на носилках, и на закорках… Любопытно, но коротенький свой автомат, в просторечии именуемый «сучкой», она, даже лишившись чувств, не выпустила. Да и потом, в подвальчике, еле руку ей разжал.

* * *

Застонала, сморщилась. Приподнял под мышки, прислонил спиной к белёной кирпичной стенке, вскрыл банку с горошком, перелил жидкость в другую, пустую банку. Выпила залпом.

— Ещё… — хрипло потребовала она.

Вскрыл другую. Ахнула залпом и эту.

— Спасибо… — уставила на меня мутные от страдания глаза, вернула жестянку. — С утра ничего не пила… — виновато выдохнула она. — Вода везде горькая… пить невозможно… А минералка в бутылке кончилась… утром ещё…

Тут глаза её прояснились. Оглянулась со страхом.

— Вот, — сказал я, подавая ей «сучку».

Вцепилась, выхватила из рук, принялась судорожно перезаряжать. Кое-как открепила опустошенный магазин, полезла в кармашек так называемого армейского лифчика, но тут дело застопорилось. В отличие от настоящих лифчиков брезентовое хранилище боеприпасов не предназначено для ношения на груди восьмого размера. Магазин тыкался в плечо и упорно не желал извлекаться. Стало быть, гостья моя тоже из гражданских, к оружию привычки нет.

Похожее на валун лицо, тяжеловатый подбородок, широкий лоб, встрёпанные волосы до плеч. В прошлом — мелированные.

Перезарядила наконец.

— Да вы не бойтесь, — ободрил я. — Сюда они не пролезут. К решётке только подходить не надо — из окна могут достать…

Опасливо оглядела убогое моё укрытие.

— Давно вы здесь?

— Второй день.

Обессиленно уронила плечи.

— Боже… Как больно…

— Ну всё, всё… — заверил я. — От окна только подальше…

В следующий миг зрачки незнакомки расширились, и она сделала попытку вскинуть ствол. Я оглянулся. За оконной решёткой сидел и бесцеремонно разглядывал нас уличный котяра с мордой вышедшего в тираж боксёра-профессионала: нос проломлен, верхняя губа насмешливо вздёрнута. Уши, естественно, рваные. Налюбовавшись, неспешно встал, пометил с особым цинизмом левую боковину окна — и сгинул. Снизошёл на асфальт.

— Вот кому всё пофиг… — позавидовал я. — Кошек-то, наверное, не трогают…

— Не трогают… — сдавленно подтвердила она. — Ни кошек, ни собак, ни ворон… Только нас…

И разрыдалась. Пришлось вскрыть ещё одну банку. Этак она в два счёта все мои запасы выглотит.

— Подлюки… — всхлипывала она. — Какие подлюки… Тамара…

— Как? — не понял я.

— Меня зовут Тамара… — не разжимая зубов, пояснила она.

— А отчество?

Всхлипы смолкли. Слёз как не было. Гостья ожгла меня изумлённо-злобным взглядом.

— Я так плохо выгляжу?

Честно говоря, выглядела она и впрямь неважно. Да и как иначе! День, а то и два прятаться по развалинам от дронов! Рваный пропылившийся комбинезон, по лицу размазаны то ли остатки косметики, то ли просто грязь. Да и само лицо… Говорят, женщины лучше нас переносят боль, но что толку: каким бы ты терпеливым ни был, ужалят пару раз — и нет тебя. Ни ума, ни памяти. Вмиг вытравлено всё, кроме ненависти и страха. Сам вон второй день сижу в подвале, а дрожь не проходит.

Так что на комплименты меня не хватило.

— Анатолий, — неловко представился я.

Настолько, видимо, неловко, что Тамару накрыло опять.

— Бандиты, бандиты… — взахлёб заговорила она, и, должен сказать, я вполне разделял её чувства. — Представляешь, им каждому чип вживили — вот дроны их и не трогают…

— Точно не трогают?

— Сама слышала!

Интересно, от кого?

— Чип… — усомнился я. — Н-ну, это вряд ли… Чип вживить! Это ж целая операция, наверно… Так, маячок какой-нибудь на шею повесят — и всё…

— Да хоть бы и маячок!.. — бросила она. — А Америка-то какой тварью оказалась, а?..

Я хмыкнул. Оказалась! Надо же: оказалась… Кто б мог подумать! Вот ведь неожиданность…

— Грозила-то, грозила!.. — навзрыд продолжала гостья. — А до дела дошло — нет её!.. Какую-то Рашку сраную испугалась…

— Кого? — не смикитил я поначалу.

Через миг сообразил.

— Погоди… — с угрозой прервал я Тамару. — А ты за кого вообще?..

* * *

Идиот! Идиотом был — идиотом остался. С искажённым лицом и обезумевшими глазами спасённая мною гостья медленно поднималась с бетонного пола, и в руках у неё была только что перезаряженная «сучка». Держала она её неумело, но меня это не утешало ничуть, поскольку верная моя двустволка стояла в углу, и сделать хотя бы шаг в ту сторону означало, скорее всего, расстаться с жизнью.

— Гад… — страшным шёпотом выговорила Тамара. — Сепаратист…

Я попятился. Даже если в тесном замкнутом помещении её саму побьёт рикошетами, легче мне от этого не станет. С двух метров не промахнёшься.

— Ишь, прикинулся… — зловеще продолжала она. — А ну-ка чип сюда… Быстро!

— Какой чип?.. — Губы не слушались. Кого же я, дурак, впустил в своё убежище? Уж лучше бы дрону дверь открыл!

— Маячок! Что у тебя там на шее висит?

— Да крестик это! Православный крест! Вот, смотри…

— Медленно снял и положил на пол!.. — приказала она.

Лопатки упёрлись в кирпичную стену. Дальше пятиться было некуда. Я взялся обеими руками за тонкую цепочку, собираясь медленно её снять и положить на пол, когда меня жиганули сквозь решетку. В аккурат между затылком и шеей.

Бились когда-нибудь в агонии? Нет? Ну, стало быть, ничего не поймёте…

Меня выжигало изнутри, крошились кости и косточки, вены лопались. Я катался по полу, а барабанные перепонки сверлил мой собственный мерзкий визг. И одна-единственная мысль: да нажми же на спуск, дура! Больно же!..

* * *

Удивительно, но на этот раз повезло: пусть не сразу, но сознание я всё-таки потерял. Говорю с полной уверенностью, поскольку очнулся от того, что в лицо мне плеснули водой. Облизнулся, закашлялся. Губы, язык, носоглотку опалило невыносимой горечью. Надо полагать, Тамара набрала воды из-под крана. А больше, кстати, неоткуда…

Зрение возвращалось. Я уже различал её чумазое заплаканное лицо, очертаниями похожее на валун. Она стояла надо мной на коленях и трясла за щёки.

— Господи… — причитала она. — Ну нельзя же так шутить… Я же тебя взаправду за сепаратиста приняла… Я же тебя могла…

Автомат валялся в шаге от нас. Вот пусть там и валяется. Не то что протянуть руку — пальцем шевельнуть не было сил. Боль уходила, и я наслаждался этим восхитительным чувством.

— Какие… шутки?.. — выдохнул я, глупый и счастливый. — Я и есть… сепаратист… санитар…

На враньё тоже сил не оставалось.

Гостья скривилась в недоверчивой улыбке, отёрла мокрый от слёз подбородок.

— Ну да, сепаратист… Сепаратистов не жалят…

— Ещё как!.. Дроны-то — американские…

— Это русские дроны! — возразила она, и лицо её вновь стало тревожным и растерянным.

Я сделал над собой усилие — и сел. Переждал нахлынувшую слабость. Боже, как хорошо…

— Ага… — сипло сказал я. — Русские… С личиком Мэрилин Монро! Да русские бы там скорее Спаса Нерукотворного изобразили…

— А вдруг это Богородица?

— Распокрытая? Ты что, с ума сошла?..

— Но меня же… тоже ужалили… — беспомощно произнесла она.

Уставились друг на друга.

— Ты лучше, знаешь что… Ты это… банку вскрой…

Поднялась, достала банку, вскрыла. Сделал пару-тройку глотков, поперхнулся горошиной, закашлялся. Тамара взглянула вдруг на меня с прежним подозрением и, ухватив за цевьё беспечно брошенную «сучку», отложила подальше. На всякий случай.

* * *

Пришла ночь — опасная, тихая. Настолько опасная и тихая, что я бы предпочёл артобстрел. Кстати, с тех пор как прекратились бомбардировки, воздух снова отстоялся, сделался прозрачен — в зарешеченное оконце светили редкие крупные звёзды. Такое впечатление, будто их стало меньше как минимум на треть. Не иначе посбивали.

Изредка снаружи приходил звук, подобный отдалённому топоту многих ног. Или копыт. Должно быть, дроны.

— Слушай, Толик… — позвала из темноты Тамара (на ночлег она расположилась в противоположном углу — подальше и от меня, и от оконца). — Но если не американские и не русские… Чьи тогда?

Я не знал, что ответить. Поправил скатанный бушлатик, служивший мне подушкой, вздохнул и ничего не сказал.

— Толик… — снова позвала она. — А что если…

— Вот только про инопланетян не надо, — хмуро предупредил я.

— Почему?

— Инопланетяне Библию не читают, — буркнул я. — А дроны — сама видишь — чистая саранча из «Апокалипсиса»… Это ж не случайно, правда? Нарочно так разрисовали…

— А вдруг в самом деле апокалипсис? — тихо спросила она.

Меня аж передёрнуло, но скорее от раздражения, чем от страха.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что саранча — это Божья кара. Тогда бы они одних только вас и жалили…

— Или одних только вас! — огрызнулась она.

Замолчали. Впрочем, ненадолго.

— А как ты сюда попала вообще? — полюбопытствовал я. — Ты ж вроде не военнообязанная… — прикинул, догадался. — А-а… Сын здесь воюет?

— Я — бездетная, — сухо сообщила она.

— Но замужем? — зачем-то уточнил я.

— Была замужем. Сейчас в разводе… Я — певица, — хрипловато добавила она.

Певица? Мне казалось, у певиц голоса должны быть нежнее.

— Приехала с концертной группой…

Ну правильно! Побомбят-побомбят — концерт послушают. И опять бомбить…

Потом уснули. Ружьецо своё вместе с патронташем я от греха подальше разместил возле стеночки. Не ложися на краю… И то ли приснилось мне, то ли проснулся я на минутку, но, кажется, Тамара бормотала какую-то молитву.

* * *

— Горе, горе, горе живущим…

Ни черта себе пробуждение!

Сел рывком, схватил двустволку. Снаружи было позднее утро. В противоположном углу, в точности повторяя моё движение, вскинулась Тамара. Несколько секунд оба сидели неподвижно, уставив стволы в сторону оконца, откуда доносились эти причитания. Впрочем, причитания ли? Как-то слишком уж ликующе они звучали.

— Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны…

По возможности бесшумно поднялись, подступили к решётке, стараясь, впрочем, не слишком к ней приближаться, привстали на цыпочки. По улице брёл босиком некто в белом балахоне и с веточкой в правой руке.

— Имя ему по-еврейски — Аваддон, а по-гречески — Аполлион… — в упоении выкликал он нараспев.

— Чокнулся? — шёпотом спросила Тамара.

— Похоже…

— Может, покричать ему? Его ж жиганут сейчас…

Я нахмурился и не ответил. Можно подумать, у меня тут теремок. Приют. А сам я — мать Тереза…

Вдалеке возник звук треплющегося на сильном ветру флага. Или отдалённого топота. Легки на помине.

Затем произошло невероятное. Дрон спикировал на босоного и завис перед ним подобно огромной жужелице. Обычно они атакуют молниеносно, а тут я впервые смог рассмотреть летающего нелегала во всех подробностях. По бокам — то ли пропеллеры, то ли стремительно бьющиеся полупрозрачные крылышки. Металлически поблёскивающее туловище, скорпионий хвост. Ну и, понятно, мордашка Мэрилин, увенчанная золотой коронкой.

Ненормальный в белом балахоне (а может, это саван на нём?) приостановился и замолчал, с умильной улыбочкой глядя на апокалиптическую тварь. А потом — я глазам своим не поверил! — ласково отогнал её веточкой. Лети, дескать, лети…

— Ах, чёрт… — потрясённо вымолвила Тамара. — Да они ж, наверное, только тех бьют, кто с оружием…

— Нет, — угрюмо отозвался я. — Первый раз, когда меня ударили, я без оружия был…

Умолкла, соображая.

— Но тогда…

Я обернулся и увидел, как тяжёлое лицо её темнеет от прихлынувшей крови, становится беспощадным. Точно таким же было оно, когда, узнав о моей принадлежности к сепаратистам, эта психопатка собиралась выпустить в меня весь боезапас.

— Так вот они чьи…

— Чьи?

— Не знаю, — глухо отозвалась она. — Но сейчас узнаю…

И устремилась прочь из укрытия.

— Куда?! — запоздало рявкнул я. — Стоять!..

В коридорчике лязгнуло дверное железо.

* * *

Что мне оставалось делать? Закрыть за ней внешнюю дверь и задвинуть засов? Уверен, многие бы так и поступили. Я же, как сказано выше, дураком был — дураком останусь. Кинулся, короче, следом…

Асфальт посреди лежащей в развалинах улицы был глубоко промят, словно бы пяткой некоего исполина. Разумеется, вдавлина эта возникла не от попадания бомбы или снаряда — скорее всего, во время наводнения вымыло каверну, и покрытие потом просто в неё просело. И рядом с этим оттиском гигантской пятки стояли двое: он и она.

— Ты кто такой?.. — с пеной у рта вопрошала певица — и ствол «сучки» ходил ходуном. — Почему они тебя не жалят?..

Блаженное, чтобы не сказать придурковатое, лицо озарилось неземной радостью. А на лбу, между прочим, нарисован крест. Как у смертника.

— Доколе, Владыка Святый и Истинный, — громким бесстрашным голосом возгласил он, — не судишь и не мстишь живущим на земле…

— Я тебе покажу Владыку!.. — взвыла Тамара. — Ты у меня сейчас узнаешь Владыку!..

— Узнаю… — благоговейно подтвердил тот и возвёл глаза к небу.

— Хорош базлать! — завопил я. — В укрытие! Быстро!..

Придурок тем временем повернулся и, больше не обращая на нас внимания, двинулся вприпляску по улице.

— И не раскаялись они в убийствах своих, — возвещал он нараспев руинам и деревьям, — ни в чародействах своих… ни в блудодеянии своём, ни в воровстве своём…

— Сука!..

Точно говорю: не ухвати я ствол и не отведи в сторону, вдрызг бы Тамара этого психа разнесла — вместе с веточкой и балахоном.

* * *

Всё-таки я тормоз. Прозреть следовало гораздо раньше — хотя бы в тот момент, когда он ласково отогнал саранчу прутиком.

Вообще-то я человек не шибко верующий, хотя и крещёный, но всё равно — как будто свет в глаза ударил! Какая Америка? Какая Россия? Какие, к чертям, инопланетяне?.. Божьи это дроны! Божьи…

Как зачарованный, я смотрел на удаляющегося праведника в белых одеждах, на омытую позавчерашним дождём листву — и то ли слышал, то ли само всплывало в памяти нечто давно читанное и благополучно забытое: «…не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего…»

Все детали, все подробности сложились вдруг воедино — и стало по-настоящему жутко. Тамара была права: это и впрямь Апокалипсис. Тот самый. С большой буквы.

Кроме шуток, я готов был уже бросить двустволку и стать на колени прямо посреди искалеченной улицы, когда в небе возникла точка.

* * *

Ну всё! Приплыли… До укрытия не добежать.

— Ложись!

Спрыгнули в глубокую асфальтовую вмятину. Залегли, выставив стволы навстречу приближающейся боли. Не знаю, почему, однако на этот раз тварь шла на нас очень медленно. Или так казалось от страха.

«Что же мы делаем? — в панике успел подумать я. — С кем собираемся воевать? С Богом?..»

Но тут справа всхлипнула Тамара — и, мигом припомнив, что нас сейчас ожидает, я решительно взвёл курки.

Только бы не выстрелить раньше времени, только бы не потратить заряд впустую… Мир отступил от нас. Прекрасное женское лицо, увенчанное золотой коронкой, становилось яснее, яснее…

И не было рядом иного друга. И не было впереди иного врага.

Бакалда — Волгоград

Июль 2016

Content

Евгений Лукин
Саранча