Евгений Александрович Шепельский

Варвар, который ошибался

Фатика убили![1]

О ложных героях, или Варвар Фатик М. Джарси как пример подлеца и негодяя

Инвектива Доминуса Мраго, мага Большого Конклава Талестры в изгнании.

Издано: Фаленор, Адварис, Университет Просвещения, год Новой Эры 5-й, март месяц, в омнибусе «Как это было — начистоту», по особому повелению государя col1_0)

Приветствую всех честных и добрых лю… [2]

Уместно ли будет сразу начать с обличений, или сначала набросать непредвзятому оку читателя беглый портрет этого подлеца и негодяя, Фатика Мегарона Джарси? Да, он уже давно мертв, но даже мертвый умудряется каким-то образом строить козни остаткам нашего некогда могучего Конклава, да так, что мы, рассеянные по Южному континенту, не успеваем перепрятываться.

Возможно, вы никогда не слышали о Фатике Джарси, что сомнительно, ибо по обоим континентам нашего мира ныне ширится подложная слава об этом псевдогерое, волосатом, немытом, рано облысевшем необразованном подлеце (слово сие я намеренно употребляю многажды в таком близком соседстве, ибо Ф. М. Джарси — совершенный подлец и негодяй, в чем я расписываюсь!). Да, я, Доминус Мраго, обращаюсь прежде всего к тем, кто ничего еще не знает о Фатике Джарси: не слушайте славословий и легенд, но внимательно прочтите мой труд, и уже затем делайте верные выводы, ибо вы, мои читатели, умны и прозорливы хотя бы уже потому, что умеете читать! Писака из другого измерения набросал об этом подлом варваре две книжонки, «Имею топор — готов путешествовать» и «Эльфы, топор и все остальное». Так вот — не верьте им, не верьте ни единой строчке, ни единому слову! Там все — бесспорная и безусловная ложь![3]

Но сначала я бегло обрисую вам портрет этого негодяя и образ его действий, затем столь же бегло коснусь обстоятельств, кои предшествовали ужасным и роковым событиям в Талестре, и уже после подробно опишу, сколь жестоко и кроваво разделался Фатик Джарси с Тавматург-Академией Магов, в результате чего ныне я, правая рука Кваруса Фальтедро, вынужден скрываться в Веринди под разными вымышленными именами (под именем Мальвуса Оро я уже не живу, учтите, а если вам будут утверждать, что я скрылся, не заплатив за проживание — это гнусная клевета!). Те безмерно достойные господа, среди которых я сейчас обретаюсь, помогая им осуществлять разные достойные дела на благо неимущих, обычно называют таких, как Фатик, «потрох сучий», и я заверяю вас, мои добрые читатели, в абсолютной правдивости сих слов!

Что ж, коснусь портрета, попробую набросать его, хотя я и невеликий мастер описывать негодяев… Фатик Мегарон Джарси родился где-то в отстойнике на горах Джарси, и воспитан был в варварском клане Мегарон, люди которого исповедали отвратительный промискуитет и кровосмесительство. Клан этот, как заведено у варваров, промышлял грабежами и убийствами; особо кровожадных подонков нанимали разные темные личности, чтобы руками безумных варваров творить бесчинства еще более страшные. Тем и промышлял Фатик Джарси более десяти лет. Как говорит мой новый друг Хьюберт Жоп-Без-Глаза (он занят на поприще силовых решений разнообразных финансовых конфликтов) — «Борзое падло». И характеристика сия верна безусловно!

Был Фатик не особо высок для варвара, однако крепок, и отличался особой подлостью своей змеиной натуры, что выражалось в бесчисленном количестве преступлений, кои он совершил. Лично я слыхал, что Фатик Джарси преуспевал на ниве преступного ремесла, присовокупив к нему занятия еще более гнусные, навроде торговли живым товаром, сиречь девственницами-рабынями, коих он усиленно портил и доставлял заказчикам в непотребном виде! (Врет, как сивый мерин, ну я же пояснял, что и как было в той истории! — Примечание Фатика М. Джарси.) В частности, он совершил такие преступления, как…

Страница оборвана…

Ну а потом за свои подлые дела он угодил в тюрьму, и на время решил завязать с преступлениями. Как говорит мой новый друг Жамка Две Селедки (работающий на поприще защиты купцов от оголтелых преступников-вымогателей): «Рога лосю поотшибали, вот он и забзд…»

Страница оборвана…

Он обжился в Хараште, столице синдиката Харашты, вместе с подельником — гномом по имени Олник, с коим познакомился в тюрьме. К несчастью для всего мира, Фатика нашли эльфы Витриума, и он обманом, втершись к ним в доверие, вынудил их взять его в качестве проводника в Дольмир, к Облачному Храму, где располагался Оракул Вопроса. Мотивы действий эльфов (в команде оказались также люди и гномша) были понятны: Оракул должен был открыть имя последнего наследника Империи Фаленор, коя претерпевала лишения под пятой злодея — герцога Тавро Вортигена. Он вырезал всех прямых наследников истинного императора, Травельяна Гордфаэля. «Пошел по беспределу», как говорит еще один мой новый друг Мокрило Жабья Морда (работа его связана по улучшению человеческой породы, обычно ножом или удавкой, или, если порода совсем крепкая, кирпичом). Однако внебрачного ребенка он не учел… Прошли годы. Ребенок вырос, не зная о своем предназначении. Вырос в клане Мегарон гор Джарси… Народы Империи и сопредельных стран объединились в освободительный Альянс, коему недоставало истинного предводителя, который бы сплотил все расы и сословия в войне против Вортигена. И вот этим предводителем суждено было стать… Нет, вовсе не Фатику. Ибо, как выяснилось позднее, Оракул указал совсем на другого человека… На его сводного брата, Шатци Мегарона Джарси! А Фатик все это время играл роль подсадной утки, отвлекая внимание убийц, подосланных Вортигеном! Однако все это неважно для нашего повествования.

Продвигаясь к Дольмиру, по дороге Фатик совершил немало бесчинств — в частности, убийств, а также на его совести соблазнение эльфийки! А они очень страстные в постели, очень страстные, очень, очень, очень страстные… (ОЧЕНЬ СТРАСТНЫЕ!) Он ее соблазнил и затем на ней женился, вот же подлец, а!

Нет, все же я должен начать с главного — Фатик М. Джарси последовательно уничтожил все наши надежды на новые социальные устройства — во Фрайторе, Мантиохии и в Дольмире! Я до сих пор недоумеваю, как этот недалекий и подлый варваришка сумел не раз и не два раза помешать нам привести к покорности человеческое стадо, с которым мы совершаем эксперименты уже много сотен лет! Он помог одной самозванке выиграть войну во Фрайторе, избавил жителей Мантиохии от гибели в страшном иномировом смерче и поставил над ними нового короля-актера, а в Дольмире спас старого правителя от заслуженного отправления на вечный покой и, можно сказать, реставрировал монархию.

Как говорит мой новый друг Горо Сунь-В-Нос-Палец (он занимается углубленными исследованиями кружек для религиозных подношений): «За все хорошее — надо поставить Фатика на ножи», и я подпишусь под его словами. А теперь кратко поведаю о том, что случилось непосредственно в Храме Оракула.

Страница оборвана…

Ну а теперь вы узнаете, каким образом Фатик уничтожил нашу прекрасную Тавматург-Академию, а затем пал, убитый в самое сердце рукой человека, коего почитал своим другом…

Здесь заканчивается текст инвективы, оборванный рукой самого Фатика.

Приписка рукой Фатика М. Джарси:

Теперь вы видите, что думают обо мне маги… которые еще остались в живых… Поймаю этого Мраго — рога ему поотшибаю и в нюх вотру, беспредельщику! Посажу на параш…

Страница оборвана…

Панегирик моему другу, написанный у его могилы. За авторством Олника Гагабурка-второго Доули, выполненный собственноручно (без редактуры профессоров Университета Просвещения):

Фтик очен хроший друк. Мне пчално што он умр.

Приписка от руки Джальтаны Мегарон Джарси (бывшей возлюбленной Фатика М. Джарси, отринувшей его ради Шатци М. Джарси):

Не мой характер. Вы понимаете? Слишком спокойный и ровный. Он не может достать звездочку с неба, если я попрошу. Да, будет рядом, но… Он пресный, с ним скучно, он ужасно предсказуем, и даже не хотел со мной драться, когда мы, бывало, скандалили. Ну, вы знаете — он бы потягал меня за волосы, я врезала бы ему промеж глаз — зато потом все завершилось бы сладким и страстным примирением. А то, что финал истории сложился для него так скверно, и он, можно сказать, умер… Ну-у-у… Я даже не знаю, что сказать… Вы сами прочитайте и во всем разберитесь.

Приписка от руки Виджи Риэль Альтеро (супруги Фатика Мегарона Джарси):

Фатик умер, но всегда живет в моем сердце.

Приписка от руки самого Фатика:

Я не умер, меня убили. А теперь догадайтесь, каким образом я пишу эти строки, хожу, дышу и люблю свою жену? Ответ — в этой книге.

Пролог

Адварис, столица Фаленора. Время действия — примерно тогда же, когда я, Фатик Джарси, разбираюсь с проблемами в недрах горы Оракула.

За много сотен миль от Дольмира солнце пыталось пробиться сквозь тучу пепла, накрывшую Адварис.

Пепел тихо сеялся с неба, оседал на крышах, забивал водостоки, проникал сквозь щели окон, забирался в постели и рты горожан.

Вечный снегопад пепла — начало и конец каждого дня в столице Империи вот уже двадцать лет. Да, пепел сыплет и днем, но горожане, поглощенные работой, не слишком его замечают. О том, что есть другая жизнь и другой свет, они вспоминают поутру и на закате — когда солнце, подсвечивая тучу, бросает на город золотисто-розовые блики.

Пепел, разумеется, падает и ночью.

Утром жители сгребают его в клоаки. Там, в воде, пепел растворяется и уносится в море серым потоком.

Дышать на улицах можно, лишь натянув на лицо полотняную маску. Нельзя долго дышать пепельным воздухом без маски: невесомые хлопья забьют легкие, и человек умрет, хрипя и пуская пену изо рта. На кошек и собак не натянешь маски: они давно мертвы. Из городской живности уцелели только крысы, уцелели — и расплодились в невиданных количествах.

Птиц в городе нет.

Пепел убил деревья и траву. Деревья в парках напоминают окаменевших мертвецов, трава давно стала пылью.

Туча — отражатель любой магии, кроме магии смертоносцев императора, некогда людей, ныне — измененных, полудемонов, самого Вортигена и скованных чародеев — бывших служителей Ордена Империи, плененных узурпатором. В подземной части дворца Гордфаэлей они заняты непрестанным поддержанием заклятия, а их магические силы питает непрерывная гекатомба — ежедневная и беспрерывная смерть десятков людей.

Адварис — столица Империи. А дворец Гордфаэлей — ее сердце. Сейчас на этом сердце — черный нарост Крепости, издалека похожий на колючий исполинский куст, опутавший наружными корнями белый мрамор дворца до самого фундамента. Крепость Вортигена растет над дворцом Гордфаэлей, растет ежедневно, ежечасно, питаемая чужемирной магией. Центральная башня Крепости, называемая Агастр, похожа на черный тюльпан с наполовину раскрывшимся бутоном. Он слегка кренится на тонкой ножке и нависает над городом, готовый раскрыть свои лепестки…

На самом верху башни находится не слишком просторный зал. Колонны у его стен и сами стены странно изогнуты, от чего зал напоминает выпотрошенную грудную клетку. Там, в зале, в том месте, где в грудной клетке помещается сердце, набросив глубокий капюшон, сидит создание, которое давно перестало быть человеком…

* * *

Огромная фигура зябко куталась в меховой плащ, усеянный пролысинами больше, нежели мехом. Острые плечи создавали впечатление сложенных под плащом крыльев — кожистых, нетопырьих. Руки в перчатках — и сразу бросается в глаза, что пальцы слишком длинные, отчего кисти, прижатые к груди, кажутся парой крупных, сцепившихся лапами пауков.

На лице создания была маска — серебряный лик, изображавший человека, несомненно, волевого и решительного, с острыми скулами и выпяченным подбородком. На маске отпечаталось выражение пугающего, отстраненного равнодушия, словно ее обладатель давно расстался с земными заботами и пребывал в горних высях. В черных прорезях поблескивали глаза.

Та́вро Вортиген, бывший герцог и нынешний император, узурпировавший трон Фаленора, сидел на дрянной, точенной шашелем трехногой табуретке и дрожал.

Некогда он так боялся физической смерти, что решился смешать свою плоть с плотью демонов мира Агон, чтобы обрести если не бессмертие, то его иллюзию. Болезнь, жравшая его тело, отступила, но не ушла, затаилась в глубине тела и давала о себе знать всякий раз, когда приходило время новой трансформации.

Мотивы великих злодеев зачастую весьма просты. Вортиген просто боялся сдохнуть, он хотел быть, существовать, дышать и ради этого был готов пойти на всё. Вообще на всё. Уничтожить бесконечное число жизней, пожертвовать родными и близкими. Практически забыть свою личность.

Впрочем, трансформация помогла лишь частично: он и сейчас безумно боялся смерти. Не от болезни или старости, а от удара в спину, мятежа, или даже от своих союзников из Агона, которые с каждым годом выражали все большее недовольство тем, что ему никак не удается уничтожить Витриум, сжечь, спалить, перевешать всех эльфов, предварительно отрезав им острые уши и сложив из них памятный курган.

Сейчас был период очередной трансформации, — в его тело посредством магических ритуалов добавили новую частичку демонской плоти.

Болезненный процесс.

Но и необходимый. Без новой частички демонской плоти болезнь снова напоминала о себе и начинала быстро жрать его тело, не брезгуя чужемирной добавкой.

Союзники каждый раз уверяли, что надежно сепарируют демонскую душу, отделив ее от плоти, но остатки этой души с ее странными, чужеродными мыслями, желаниями, горестями, неизменно просачивались, и после смешения некоторое время корежили тело и изводили, точили душу императора.

Вортиген полагал, что союзники намеренно оставляют частичку души демона, чтобы напоминать, кто его благодетель.

За его спиной было огромное, выпуклое в сторону города окно в частых стальных переплетах, похожих на паутину. Над столицей до самого морского рейда сеяла пепел колдовская туча.

Перед Вортигеном вросла плоским основанием в черный пол овальная чаша из цельного куска багрово-красного мрамора. Ее размеры вызывали в памяти сказки о пирах горных великанов. Рука эльфа-чародея по имени Митризен изрезала внешнюю сторону низких стенок острыми колючими знаками, выражавшими лишь одну эмоцию — ненависть. С этой чаши началось восхождение Вортигена к власти. С этой чаши начался поход бессмертных эльфов Агона против смертных собратьев из Витриума.

Пока — безуспешный поход.

В чаше, завиваясь спиралью, почти вровень с краями, кружил густо-багряный туман.

Чаша была Вратами и Голосом. Голосом тех, кто дьявольски хотел, но не мог материально воплотиться в мире Вортигена, да, собственно, и ни в каком ином мире. Их клеткой был мир-тюрьма, куда в свое время заключил их Творец. Их души горели местью. Местью эльфам Витриума, смертным существам, души которых Творец смешал с душами людей, подарив им великий дар конечного существования.

Голос ожил и заговорил — внезапно для императора.

Голос, в котором звучало жужжание разворошенного пчелиного роя, сказал:

— Наша личность присутствует, внемли. — Обертоны голоса Владыки Агона были слишком чужды, каждое слово болезненной волной отдавалось в теле императора. Так бывало всегда, когда говорил сам хозяин Агона, а не кто-то из его слуг. Голос Владыки прижигал кожу Вортигена изнутри.

Владыка никогда не снисходил к разговору просто так.

— Ты слышишь шепот? — сказал он.

— Шепот? — с трудом повторило существо, настолько боявшееся смерти, что предало своих родителей.

— Шепот твоего мира, — сказал Владыка. — Шепот сквозь Врата. Наша личность его слышит.

Вортиген насторожился: сердце мощными толчками гнало кровь по телу, и она гудела в ушах. Обычное дело во время трансформации. Обычные звуки.

— Я не слышу…

— Странно, что ты его не слышишь… — сказал Голос.

Император усилием воли заставил свои зубы не лязгать: трансформация — болезненный процесс, а Голос ее усугублял.

— Я еще не закончил… обращение, — сипло сказал он. — Мне… больно.

— Я знаю, — сказал Владыка с неясным чувством, и его голос — хор раскаленных пчел — забрался под кожу императора и принялся деловито терзать его плоть. — Но все же — прислушайся еще раз.

Вортиген повиновался.

— Я ничего не слышу. О чем он говорит, этот шепот? Это — знак? Предвестие беды?

Пауза.

Голос сказал неторопливо:

— Наша личность не может уяснить это. В твоем мире происходит нечто странное. Попытайся разобраться сам. Пусть слушают твои смертоносцы…

— Я скажу…

— Слушай еще. Построй большие Врата на границе с Витриумом. Ты знаешь, что для этого нужно…

Вортиген едва справился с болезненной дрожью.

— Я сделаю.

— Построй их как можно быстрее. Наша личность дает тебе срок — месяц. Пришло время нашей личности вмешаться, раз ты не можешь совладать с Витриумом. Теперь мы знаем — как.

С каким бы удовольствием Вортиген расколотил чашу, с какой мстительной радостью истоптал бы сапогами ее осколки, чтобы больше никогда не слышать союзников и самого Владыку, не чувствовать себя нашкодившим щенком, которого тычут носом в собственную лужу. Но он не мог: он безумно боялся смерти. А смерть без очередной порции демонской плоти в нужный срок — неминуема. Он это знал, и союзники знали, и потому вертели им, как хотели.

К его горлу подкатила дурнота. Наступал самый худший период трансформации, когда осколки воспоминаний чужой души начинают гулять в сознании, обжигая всем спектром эмоций: щемящей болью и безумной радостью, сладостью победы и горечью потерь, чувствами любви, ненависти, дружбы, — задевая собственные чувства императора. Те самые чувства, которым давно полагалось усохнуть, отмереть, заглушиться единственным оставшимся живым чувством — чувством страха.

Это был долгий и самый болезненный период, за которым следовало освобождение. Ничего, к утру трансформация завершится, и он насладится легкостью и свободой нового тела — еще на полгода.

— Хорошо, — повторил Голос, все так же обжигая плоть Вортигена огненными пчелами. — Наша личность будет ждать. Что касается наследника, плетение нитей говорит странное… Наследник все так же должен умереть в зале Оракула… Он умрет и не умрет… наша личность не может понять…

Вортиген не ответил. О событиях, что последуют вслед за смертью наследника престола, плетение нитей говорило сущую несуразицу. Выходило так, что наследник восстанет из мертвых и, более того, раздвоится, причем его первая, основная ипостась с некоторого момента уйдет в глубокую тень, по сути исчезнет, а вот вторая — начнет приближаться к Адварису странным зигзагом, — через Южный континент и Срединное море. Дальнейшие события распадались на тысячи возможных вероятностей, слишком странных и страшных, чтобы толком их осмыслить. Там, в частности, фигурировала супружеская пара гномов, отряд поющих огров и некий всесокрушающий топор. Но две трети этих вероятностей заканчивались победой Вортигена, и это было славно, это ободряло и заглушало страх.

— Наша личность уходит, — сказал Голос. — Странно, что ты не слышишь шепот.

Туман в чаше разгладился, растянулся багровой мерцающей пленкой.

Создание, настолько боявшееся смерти, что перестало быть человеком, выбранилось. Затем оно отвернулось к окну, легким щелчком отсоединило маску, поднесло к голове рукав плаща и высморкалось, измарав волчий мех кровью.

Его лицо сейчас напоминало кусок гнилого мяса, из которого щерились острые белоснежные зубы да сверкали парой рубинов глаза.

Ничего, скоро боль уйдет, трансформация закончится, лицо снова нарастит кожу, правда, совсем уже не похожую на человеческую. Но это неважно. Боль уйдет. Станет хорошо и тихо.

Что же это за шепот, о котором твердил Голос? Нет, Вортиген не может его различить…

Когда завершилась трансформация, Вортиген так и не услышал шепота. Не различили его и смертоносцы Внутреннего Круга, которым он запоздало велел слушать.

1

Пожалуй, я начну там, где закончил предыдущий свой опус, но не с самого конца. Там, если вы помните, красовались сразу два эпилога, один из которых я опрометчиво пообещал сделать прологом новой истории. Так вот: не вышло ни с первым, ни со вторым. Считайте, что я вас обманул, да.

Меня дурили всю дорогу. Я не был наследником престола. Я был… лопухом, пешкой, отвлекавшей внимание врага. А другая пешка тем временем шустро пронырнула к краю карты и превратилась в ферзя.

Можете смеяться, я позволяю.

Да, я оказался игрушкой в игре могучих сил, и мне это не понравилось. Еще больше мне не понравилось то, что мой сводный брат, Шатци Мегарон Джарси, наследник фаленорского престола, наклонившись, выдал свой монолог, сдобренный парами чеснока. Закончил он его следующим образом:

— Ай, долго объяснять! И у тебя в отряде — магов шпион! А сейчас скажу тебе главное, слушай…

Я оглянулся на своих праведников-обманщиков, резко, готовый прикончить негодяя, если шпион только подаст вид, скажем, дрогнет, а то и кинется бежать. Стоят, насторожили уши. Блеснули глаза Имоен, Монго что-то промямлил. Скареди позади них качнул головой, отчетливо хрустнув позвонками:

— Святая Барбарилла, шпион?

Ну да, шпион. О нем говорил и Тулвар, а Шатци подтвердил…

Крессинда выдержала мой взгляд, затем покосилась на Олника. Мой беспамятный приятель по стеночке, по стеночке пятился от ретивой невесты. Наконец он облюбовал место возле нас с братом, став так, чтобы туша чорона закрывала его от Крессинды.

Самантий по-прежнему маячил подле Альбо, баюкая свою сковородку — осколок артефакта трактирного всевластия. Рядом с ними Тулвар, прислонился к стене коридора, выпятив тощие груди, — по виду, вот-вот отдаст концы от страха.

Шпион, яханный фонарь! Кто? Ну же, дернись, выдай себя! И… дай подержаться за твою шею!

Тулвар после спасения говорил о соглядатае, да я тогда пропустил его слова мимо ушей, — очень уж много всего навалилось, если вы помните. Решил — потом разберусь. Глупо, недальновидно поступил старина Фатик.

Я перехватил руку брата, сжимавшую мой топор. Дернул рукоять на себя, однако брат держал ее крепко.

Я разжал пальцы: Шатци был сильнее меня ровно в два раза.

Виджи спала неподалеку, медовые волосы запахнули лицо. Месяц жизни, всего только месяц жизни ей обещан! Мысли путались, сталкивались, происходящее казалось страшным сном. Сейчас я проснусь рядом со своей утконосой эльфийкой, стоит только приложить небольшое усилие!

Оплывшее тело Гродара… Тускло отблескивает на полу слетевшая маска… Быстро я прикончил смертоносца, надо признать!

Шатци был в кольчужной рубахе, забрызганной кровью, и в меховых штанах по колено — классический походный набор варвара Джарси (не хватало еще безрукавки из шкуры барса, мой брат, видимо, где-то ее задевал). Нижнюю часть этого набора я весьма не любил — очень часто в этих шкурных штанах заводились навязчивые насекомые. Если мне случалось ехать на дело прямо из клана Джарси, я, едва спускался с гор, тут же менял меховые штаны на нормальные, из льняной ткани.

В горле Квинтариминиэля бурлила кровь.

Я содрогнулся и вновь рванул топорище на себя.

— Да брось, Фатик, — сказал Шатци гулко. — Не бузи, хе-хе, хы, го! Прознатчик ведь не опасный. Маги его используют, ну, как это… Он это… слепая лошадка. Они сквозь его гляделки зырят, могут пару слов сказать его голосом. А так, чтобы шпион сотворил что-то там, нож в спину скажем, так нет. Ну, то есть как… чем ближе шпион к магу — тем лучше им управлять, чем дальше — тем сложнее, вот! Мы ж тут одного мага поймали, поговорили с ним по-свойски, он и выдал… Имени шпиона не сказал, маг из младших чинов, такого ему знать не положено. И сейчас они слушают, слушают, хе-хе-хе! Пускай слушают, да зубами скрежещут. Не по их желанию все вышло, Великая Торба! А теперь я скажу тебе все-таки главное! Хе-хе, хы, го!

Как же меня бесили его прихохатывания. Наверное, сильнее, чем смрад чеснока, который я должен был вдыхать.

— Ну? — я снова рванул топорище, но Шатци был намного сильнее меня.

— Короче, Фатик, — прошептал этот охламон, выдвинув вперед челюсть, которую можно было использовать для колки орехов. — Я таки сделал Джальтане ребенка, и теперь, согласно нашим клановым законам, должен на ней жениться. Ты понимаешь? Нет, мало мне того, что я наследник Гордфаэлей и будущий император, так еще и это… Я не хочу, понимаешь? А она хочет, с… сук… су… Ох-х, яханный фонарь… А ведь говорила — да действуй смело до самого конца, в этот день не зачнем. Ты понимаешь, что она меня обманула, лишь бы только женить на себе? Вот она, бабья подлость!

Тьфу ты, Великая Торба! Я-то думал, он выдаст мне очередную порцию обжигающих тайн и загадок.

Мой брат, в дополнение к невеликому уму, еще и приличный эгоист. Это свойство на самом деле помогает ему брать от жизни всё. Умножает его удачу. Хотя, пожалуй, то, что он сделал ребенка моей бывшей возлюбленной… женщине, которую сам же у меня отбил давным-давно, а вдобавок оказался наследником Фаленорской Империи, могло свидетельствовать, что его удача пошатнулась. Скажем так: беременность Джальтаны и будущий брак были малой карой за все грехи Шатци, а вот то, что он, свободолюбивый эгоист, должен взвалить на себя ответственность за Альянс и, в перспективе, возглавить освободительную битву за Империю, было карой превеликой.

Я ощутил неприкрытое злорадство. Ничего, родной, помучайся, хватит с тебя неба в алмазах.

— Ну, так драпай, наследник династии Гордфаэлей, — криво усмехнулся я. — Беги прямо сейчас. Выход — вон там.

— Я боюсь гнева дедушки Трампа, — промямлила эта орясина.

Дедушки, который на самом деле — мой отец. Я поежился. Снова дернул за топорище. На руку капнуло что-то вязкое и липкое. Кровь чорона.

Шатци покачал головой:

— Нет, Фатик, топор я тебе не отдам.

— Почему?

— Эльфы его выкупили сразу после того, как ты его в ломбард зафинтил.

— Ну, это ясно. Следили за мной, хитрецы.

— Следили. А топор мне всучили. Я, конечно, удивился. А эльфы мне и говорят, что, мол, если ты получишь топор, пока «…не закончится твоя жизнь», то ты сгинешь.

— Чего? Как это — сгину? Погоди. Ты все точно запомнил?

— Само собой, Фатик. Не обижай брата! Память у меня — ого-го. Хе-хе, хы, го!

— Тогда получается бессмыслица. Я могу получить топор, только когда я умру. Но если я заполучу топор раньше — то сгину. Чушь какая-то. И так и так помирать?

Шатци передернул глыбами плеч.

— Ты лучше расспроси об этом моих эльфов. Они вот что велели тебе при встрече передать. Используй, сказали, то оружие, что добыл у горгон. Оно, мол, хорошее, проковано с добавкой металла Агона. Не знаю, что там за Агон, хе-хе, хы, го!

Зато я знаю, дорогой мой брат. Это мир, в который Творец заключил истинных эльфов, обезумевших от свалившегося на них бессмертия.

— У горгон? Я отобрал мечи у оргов Митризена.

Братец кивнул:

— Ага. Орги — они же горгоны. Орги — это если укороченно. Твари с Горгонид. Отсель далече, в Южном океане, есть такой архипелаг. Полуразумные твари…

«Прямо как ты», — едва не ввернул я.

— Митризен, что Сеет Пагубу, он же Изгнанный из Витриума, в странствиях обнаружил их. И открыл кое-какие их свойства…

Горгониды… «Горгонид» — назывался корабль Димеро Буна. Интересное совпадение. Слишком много совпадений в этой истории, яханный фонарь! А еще этот Митризен, который, по словам Шатци, бродит где-то в Храме…

Я хотел расспросить о свойствах тварей, спросить и про Митризена, но принц внезапно закашлялся, сдвинулся и издал стон.

— Фа… а-а-а… ти-и-ик…

Я склонился над ним. Эльф распахнул веки, нашарил меня глазами, по которым опять, как в Ридондо, расползлась тьма.

— Обещай…

— Все, что угодно.

— Произведи сейчас свое слово… псс-ха-а-а… — Кровь заклокотала в его груди, поднялась вместе со словами к горлу, он сделал над собой усилие и сплюнул длинную тягучую струю. — Бросишь… сейчас… меня…

— Не брошу.

— Бросишь… крентенел… пока есть время! В яму Оракула. Ты. Пока я живой немногим буду…

— Зачем мне тебя убивать?

На самом деле я должен был спросить в лоб: «На черта я буду тебя убивать? Ты же отец моей жены, верно, и сам сейчас отдашь концы?»

Он задышал быстро, в предагонии, всхлипывая и клокоча.

— Ответ на вопрос… Как спасти мою дочь.

Твою же! Вот что задумал этот ушастый на пороге смерти! Смело — и отнюдь не глупо. И тяжело — для меня. Старине Фатику нужно прорваться к Оракулу, пока эльф еще дышит — ибо мертвое тело с отлетевшей душой Оракул не примет.

И хитро. Давайте учтем, что принц активно противился моей связи с Виджи, всеми четырьмя лапами упирался. Похоже, я становлюсь параноиком, но смотрите: если я убью Квинтариминиэля (между нами — за одно это имя его стоило пустить в расход), пусть даже ради жизни его дочери, пусть даже он и так готовится распрощаться с нашим миром, я превращусь в отцеубийцу. Не отвернется ли от меня Виджи, или, того хуже, — хотя что может быть хуже? — не ляжет ли на нее обязанность кровной мести? Кто их знает, этих эльфов. Не скажу, что я боюсь смерти от руки любимой женщины, но хочется все-таки пожить, и крайне желательно — в ее обществе.

Эльф захрипел.

— Обещай мне свое заднее слово срочно! Я тяну… пс-с-ха-а-а… свою жизнь еще час, потом уйду за порог. Дай могучее слово Джарси!

Гритт!

Слово варваров Джарси нерушимо. Это основа основ нашего Кодекса, который мы, все — и мальчики, и девочки — заучиваем наизусть, начиная с момента, когда начинаем самостоятельно ходить на горшок. Угу, именно так — нам читают Кодекс, и мы заучиваем все сотни его страниц на протяжении детства, отрочества и юности (зачастую сидя на том самом горшке). И в конце концов сдаем экзамен на знание Кодекса.

Мой брат, сопя, склонился над нами. Я тут же превратился в дольку чеснока.

— Чего он там стрекочет, этот воробей? Зашвырнуть его к Оракулу заради ответа? Фатик, я это сделаю, не вопрос. Да и весит он как перышко от синичкиной попки.

Принц распахнул глаза и взглянул на Шатци с ужасом.

— Запре… пссс-ха-а-а… щаю! Аллин тир аммен! Ты, малый варвар с плешью, ты отправишь меня в яму!

Даже на пороге смерти он не удержался от того, чтобы меня подколоть.

— Слово… варвар… с-слово-о-о… Если любишь мою дочь.

Кровь стекала с углов губ, тягучая, черная в полумраке.

Я видел по его глазам, что ему нужно мое слово, жизненно нужно, как бы смешно это ни звучало.

Черт с ним. Я произнес клятву Джарси, нерушимую, и так далее, и тому подобное.

Эльф вздохнул, как мне показалось, облегченно, хотя какое может быть облегчение, когда в твоей груди зияет дыра размером с кулак?

Ледяные пальцы коснулись моего запястья.

— Бла… годарю… Будь мужественным на всю свою малую длину.

Все-таки он меня не любил.

Я оглянулся на отряд и решил нарушить свою клятву. Чихал я на аллин тир аммен.

Принц издал жалобный вздох и закрыл глаза, но сердце его продолжало биться. Он знал, что протянет еще час, оттягивал момент смерти каким-то хитросваренным эльфийским способом, может быть, перекрывал силой воли магистральные сосуды, чтобы до времени не истечь кровью. А я знал, что нарушу клятву, потому что… У меня есть еще одно существо с душой, которое я могу принести в жертву ненасытной утробе Оракула.

Альбо. Пророк Гритта-Миротворца. Разум его стерт, но душа, надеюсь, жива — эльфы говорили, что транкас убивает разум, но не стирает душу.

Поверю эльфам на этот раз.

— Во-от, — промолвил Шатци над самым моим ухом, — я как чувствовал, что Зал Оракула тебе будет нужен. Да и Талиэль мне это же сказал… Смотри, — он еще понизил голос, — ситуация такая. Мы изначально закрепились в Зале Оракула, держим его и часть переходов Храма. У нас в заложниках несколько аколитов и сам настоятель Чедаак. Маги бьются со смертоносцами и их шатией, попутно режут аколитов, аколиты режут магов и смертоносцев, в общем, все режут друг друга, чехарда еще та, и мы в самой ее сердцевинке. Да, Талиэль что-то там говорил о каком-то странном шепоте…

Мой брат — настоящий талисман удачи. Я испытал прилив сил и веселого ухарства. Надо же, как все сложилось. То есть сложилось оно, конечно, скверно, но лучик надежды осветил дно пропасти, где я сидел.

«Нарушивший клятву Джарси навсегда покидает клан и объявляется среди других Джарси вне закона», — строки из Кодекса Джарси эхом отдались в голове.

Так было с некоторыми из нас. Так случилось с Черным Пахарем, который попрал клятву, бросил клан и организовал среди чернокожих юга свое королевство. Так случится и со мной. Поживу вне закона Джарси, зато — рядом с любимой. И тень отца Виджи, убитого моей рукой, не будет лежать между нами.

Что ж, примемся за Альбо. Он стал растением (вернее даже, овощем, корнеплодом, если учитывать его габариты), это будет убийство из милосердия.

Самантий вдруг охнул, сковородка со звоном выпала из рук.

— Фатик! Твой священник!.. Он только что открыл глаза, глубоко вздохнул, и… умер!

В любой ситуации варвар должен держать лицо спокойным, а штаны — сухими [4].

2

Вот это поворот! Вот это пи… п… Твою же растреклятую гоблинскую мать!

Я заорал и молнией слетел вниз, локтями растолкав гоп-компанию праведников. Застывшее лицо Альбо было изжелта-серым, выпученные глаза стеклянно уставились в низкий свод перехода.

Самантий вздохнул слегка виновато:

— Мне кажется, любезный мой Фатик, это я его, мнэ, удручил.

Но в его голосе не звучало сильного волнения. Он пожил достаточно и побывал в разных передрягах, чтобы слишком расстраиваться из-за убийства едва знакомого ему человека, который только что угрожал смертью мне и моим близким. Альбо умер внезапно, это и испугало тучного трактирщика.

Я коснулся пульса на шее пророка. Сердце молчало. Ощупал голову, где там отек от удара сковородки? Нет? Какая неожиданность. Перелома костей черепа тоже не оказалось. Мистические силы, влившиеся в тело Альбо, успели залечить все увечья, если те все-таки были.

Кроме стирания разума транкасом. Здесь силы Гритта были не властны.

— Не думаю, Самантий. Он умер, потому что… Сейчас я не смогу тебе объяснить.

— Так это не я его… убил?

— Нет.

— Ох… Хорошо. Все-таки… это было бы несправедливо! А от чего же он помер, Фатик?

У меня нет времени рассусоливать и отвечать на вопросы. Сперва — дело.

Я закрыл Альбо глаза и встал. Некто обрезал нить жизни своей марионетки, потерявшей моими стараниями управление. Некто, обладающий сверхъестественной силой.

Гритт.

Кстати, смешно бы получилось, окажись Альбо вдобавок шпионом талестрианских чародеев.

Только теперь выходит так, что я должен сбросить в пропасть Квинтариминиэля.

Яханный фонарь.

— Фатик, — простонал сквозь зубы Тулвар. — Все это так ужасно для нашей тонкой душевной организации! Умоляю, ты, подлая помесь шакала и верблюжьей колючки, ишачий пупок на хворых ножках, пес, покрытый паршой, давай же покинем это ужасное место поскорей! Забирай свою уродливую плоскогрудую женщину, и бежим, умоляю тебя на коленях!

— Иди к екру, — сказал я.

Тулвар зарыдал. Повышенная эмоциональность, обретенная бывшим монархом в женском теле, делала его совершенно нестерпимым. Ах да, тем из вас, кто впервые читает о моих приключениях, нужно пояснить. Тулвар — монарх Дольмира, старый тучный селадон, ну, или, чтобы было понятнее — развратник. Именно ему я как-то привез целый воз девственниц, кои оказались, хм, подпорчены. Ныне же, благодаря маске Атрея, которая ведает переселением душ, развратная и самовлюбленная душонка Тулвара перекочевала в тело субтильной магички по имени Дагеста. Маги Талестры совершили, таким образом, государственный переворот, да только Тулвар бежал и попросился под мою защиту. Однако эгоистичная царская натура делала его совершенно нестерпимым.

— Эркешш махандарр![5] — Олник подобрался ко мне и вручил клинок Гхашш, тот самый, что я бросил под ноги Гродару, играя в труса. — Слушай, Фатик, ты давай это… или вперед, или назад, потому что вот тут, на этом самом месте, меня скоро схватит горный карачун или даже гномья курва!

Произнося это, он смотрел на Крессинду (та смотрела на него, в полумраке видно было, как изумленно округлились ее глаза). Горным карачуном и гномьей курвой была именно она. Женщины, женщины, вы воистину и ангелы, и чудовища — все зависит от мужского взгляда.

Ко мне спустился брат, деловито оттирая куском ветоши кровь с топора. Глянул на труп Альбо.

— Да уж, парниша смертельно устал. Не нужно его больше трогать.

— Идем к Оракулу, Шатци[6].

— Обязательно, Фатик. Но сперва… Значит, такое дело… Вот эта крючконосая с маленькими титьками, она была в твоем отряде с самого начала? — Замечу, что уважение к женщине, то самое, глубинное, истинное, ни мне, ни Трампу в Шатци вбить так и не удалось.

— Крючконосая? — задохнулся Тулвар. — Ах ты… И груди нашей милости в полном порядке! Потрогай, какие упругие соски!

— Заткнись, — велел я устало. — Еще слово, и брошу тебя и твои упругие соски рядом с трупами. Нет, Шатци, она навязалась к нам у Самантия. Бесполезная дура. — Замечу без скобок, что мое уважение к женщинам осталось неизменным — но Каргрим Тулвар оставался для меня тем же слабовольным и глупым монархом-мужчиной.

— Фа… ах… о…

— Цыть!

— Ну и добренько. Хе-хе, хы, го! Значит, тебе, ей, трактирщику, и этому твоему… как бишь его?.. карапет такой, не могу его в темноте разглядеть, навроде гриба-поганки. Светит лысиной и воняет паленым. Ты мне скажи, он напился пьян и свалился башкой в костер, верно?

— Гшантаракш гхор!

Я ощутил, как в моей груди начинает расти ком ярости — верный предшественник амока, а амок — это та штука, что изредка накрывает варваров Джарси. В этот состоянии мы можем наломать дров и нарубить капусты.

— Шатци, заткнись! Все — тихо. Брат, говори только по делу. Олник, молчать!

— Хе-хе, хы, го! По делу, братец, по делу. Всем остальным, всему твоему братству, хранителям твоей милости, хе-хе, мы завяжем глаза. У тебя в отряде магов шпион, и дорогу к Оракулу — а также путь к отступлению, он не должен увидеть.

Это звучало разумно.

— Завяжем им глаза и дадим гномские имена, чтобы никто не догадался! — влез Олник. — Гофур, Мофур, Дохур, а вот эта, — он показал на Крессинду, — Яханный Офур.

— Цыть!

Шатци сказал вполголоса:

— Гном у тебя, Фатик, по-прежнему не блещет… — Он звучно постучал себя по лбу. — Талиэль обещал заглянуть в голову каждого, прямо сюда, — найти шпиона и вытащить чужие глаза наружу… Так что за штука нужна от тебя магам? Она ведь все еще при тебе?

Бог-в-Себе, дорогой Шатци, но вот только зачем она им нужна?

— Талиэль — один из твоих эльфов, кто остался жив?

— Он. Брат его прыгнул в провал и пропал, хе-хе-хе.

Я ведь и сам должен прыгнуть в провал… и пропасть. Или — победить. Добраться до Источника и во всем разобраться на месте. Впрочем, Талаши сказала, что с прыжком в провал у меня не сложится. Да, и сначала я должен буду спровадить туда Квинтариминиэля.

Тут я вспомнил, что Талаши поведала мне кое-что еще.

Наследник Гордфаэлей погибнет в Зале Оракула.

Получается, я не должен брать Шатци с собой? А кто же покажет мне путь в Зал? Но, взяв Шатци с собой, я обрекаю его на смерть? В то же время, не пройдя в Зал, я не выполню то, что до́лжно.

Чертова дилемма. Хренов моральный выбор. Да, да, да, я пожертвую сводным братом, лишь бы спасти мир, мир — и свою женщину. И пошли вы все туда, куда не хотите идти! Фатик стал подлецом, так и запишите в книге судеб! И ни черта я Шатци не скажу — во-первых, он все равно пойдет, а во-вторых, у меня нет желания объяснять. С другой стороны — Шатци уже побывал в Зале и не умер, так может быть, его демон удачи сумел обвести смерть вокруг пальца? В любом случае я должен прибыть в Зал. И я надеюсь, что наследник Гордфаэлей не врежет там дуба.

— Что еще сказал этот… Талиэль?

Шатци вдруг подобрался, двинул плечами, завертел головой.

— Хм, хм… Сказал, тебе кровь из носу понадобится узнать ответ Оракула. Он, дескать, это видит … Фатик?

— А?

— Слышишь шепот?

— Что, Шатци?

— Шепот! Талиэль сказал, что слышит какой-то шепот, что у нас немного времени.

— Не понимаю, о чем ты, но давай торопиться.

— Да, завяжем всем глаза. Стойте здесь, я вернусь. — И он направился к трупу Альбо.

Последовали протесты. Слабые, вроде писка, со стороны Имоен и Монго, невнятные в виде гудения — со стороны Скареди, и громогласные, гневные — от Крессинды.

— Я точно знаю, что я не шпион! — ревела она. — А кто вообще может сказать, что ты — не шпион? Какие твои доказательства? — Она ткнула большим пальцем в Шатци. — Или вот этот — полоумный лысый безбородый гном? Яханный Офур… Да как у тебя язык повернулся сказать такое мне, своей невесте?

Ее губы задрожали, и она огласила переход рыданиями, спрятав лицо в ладонях, которые были едва ли меньше моих.

На Шатци женские слезы не действовали.

— Тем не менее, леди, я завяжу глаза всем, кто вышел из Катрейна, — сказал он и, сдобрив слова ухмылкой, шагнул к Крессинде с полосками ткани, отрезанными от одеяния Альбо. — Кому не по нраву сей аксессуар, — может оставаться здесь или выкатываться наружу к едреной матери.

Крессинда вырвала шмат ткани из его руки:

— Не сметь трогать меня! Я сама! Я не в хлеву родилась! И никакая я не леди, леди у тебя в штанах вшей ищет! Я — Жрица Рассудка, так и запиши на своем чугунном лбу!

Она утерла слезы, завязала себе глаза и гневно топнула ногой.

Я еще кое-что поясню вам, ладно? Мой отряд всю дорогу до Оракула служил для отвлечения внимания посланцев Вортигена. Естественно, в число обманного отряда были включены гномы, эльфы и люди — представители разных сословий, — то есть отряд мой был точной копией того отряда, который вел Шатци. Свирондил Альбо представлял культ Атрея, сэр Джонас Скареди — рыцарское сословие, Монго Крэйвен — недобитых дворян, Имоен — свободное крестьянство и охотников с нагорья Тоссара (на самом деле там держали власть друиды, но это не суть важно). Гномша Крессинда Доули являлась посланницей гномской феминократии. Квинтариминиэль и его дочь Виджи Риэль Альтеро выступали от лица эльфов Витриума. Итак, мой отряд был точной копией отряда Шатци, и нам в полной мере удалось обмануть смертоносцев Вортигена. А тем временем отряд Шатци первым дотопал до Оракула, и представители сословий, а также эльфов (на самом деле остался один эльф) и гномов выслушали ответ, о котором вы уже знаете. Теперь дело оставалось за малым — вернуть всех обратно в Фаленор. Там члены настоящего отряда разойдутся по домам и убедят всех, что Шатци Мегарон Джарси — истинный наследник, под знамена которого должен встать рассыпающийся Альянс. А вот мой обманный отряд, состоящий из патриотов и праведников, готовых умереть в любой момент, оказался с гнильцой. Со шпионом. К счастью, шпион был не Вортигена, а магов Талестры, игравших в свои игры. Однако соглядатая необходимо разоблачить и выкорчевать, дабы маги Талестры не совали в дела Альянса свои длинные руки. И в этом разоблачении я — Фатик Мегарон Джарси — должен принять самое деятельное участие.

Как-то так.

Используя обрезки ткани, мы превратили зубастых праведников в слепых крольчат. Опасно, безусловно, это было опасно, но я положился на удачу новоиспеченного лидера Альянса.

— Вперед! Верить можно только мечу… и топору! — хохотнул Шатци и крутанул топор, мой топор.

Внезапно брат всхрипнул, схватился за голову свободной рукой и устремил на меня взгляд, в котором застыли осколки льда.

— Фа… Фатик… Все, что я тут… Опомнись!

— Шатци?

— Шепот! Шепот…

Проклятие! Да не слышу я шепота!

— Голоса в твоей голове?

— Нет! Шепот, не голоса!.. — Взгляд брата затуманился, но очистился за какой-то миг. И вот уже Шатци взирает на меня с прежней глумливой ухмылкой.

— Шатци?

— Хе, Фатик, забудь. Забудь. Нужно идти.

Я оглянулся, снедаемый недобрыми предчувствиями. Альбо казался в полумраке статуей из алебастра, статуей, что небрежно прикрыли одеждой… Туша чорона уже начинала издавать знакомое зловоние. Еще пара минут, и она распадется прахом, подобно гшаану. Или чирвалам, или шаграутту, нашедшим успокоение на дне пропасти Дул-Меркарин.

Гродар лежал на боку, львиная грива запахнула демонскую морду, сквозь окровавленные слипшиеся пряди блестела крупная бусина глаза. Я подумал, что Охотник Борк, если он встретится мне на пути, вряд ли будет столь же легкой добычей. Да и мешочков с огненной смесью у меня больше нет. Но со мной брат, настоящий пробивной талисман! Сладим, сдюжим, прорвемся!

Виджи я понесу, а принц…

— Скареди?

— Да, мастер Фатик?

— Вытяните руки, вот так. — Я осторожно сгрузил на руки паладина Квинтариминиэля. Весил он не то чтобы очень много.

— Ваша ноша, Скареди.

— Святая Барбарилла! Я слеп, ровно крот!

— Это принц. Вы его не уроните. Самантий!

Трактирщик, задыхаясь, подковылял ко мне, грохнув сковородкой о стену.

— Будешь его сопровождать. Придерживай под локоть. Ты его глаза. Голубые очи.

— Ясно, Фатик. Это справедливо!

Эк тебя переклинило на справедливости, приятель.

— Тулвар! Пойдешь следом за ними. И молчи! Молчи!.. Молчи, я сказал! Крессинда, клади руки на плечи Тулвара. Монго — на плечи Крессинды, Имоен — на плечи Монго. Если кто-то уберет руку — значит, он хочет снять повязку. Если он хочет снять повязку — значит, он и есть предатель. — Так я сказал, разумеется, блефуя: руку можно снять с плеча по десятку причин и поводов. Но припугнуть моих бывших праведников — а ныне вполне сложившихся лжецов — стоило. — Олник — замыкающий. Да, черт подери, я приказываю тебе охранять наш тыл! Если кто-то снимет руку — закричишь!

Так мы и двинулись — самый нелепый отряд в истории посещений Оракула. Я шел рядом с братом, Виджи спала на моих руках сном младенца, немного приоткрыв рот. Я мог бы нести ее вечно (и любить — тоже).

— Нам долго идти, Шатци?

— Нет, Фатик. — Он снова заговорил шепотом: — Будь спок, прорвемся, и всем по черепку настучим, кто захочет, а кто не захочет — тех мы за ноги подвесим. Гритт, что за шепот имел в виду Талиэль?

Понятия не имею, Шатци. Я знаю, что иду в Зал Оракула, где тебе обещана смерть. И я рад, что наследником престола оказался ты, мой сводный брат. Я бы не справился. А тебе и справляться не нужно — дуракам сопутствует удача.

Мы продвинулись шагов на сто, редкие светильники освещали наш путь. Дважды мы встречали трупы аколитов, некоторые были изрублены с особой жестокостью — это явно постарались посланники Вортигена. Затем впереди показался изгиб коридора, мы повернули и увидели туман, устеливший пол серовато-желтой периной. Тот самый туман. Его просто не могло тут быть. Однако он был.

Теперь я понял, о каком шепоте толковал Шатци.

Чуждое явилось. Оракулу, как и храмовой горе, осталось недолго.

Когда варвар чувствует приближение смерти, ему надлежит убежать.

3

Я охнул.

— Туман… — проронил мой брат, шумно потянув носом. — Не дым, нет. Вообще не пахнет. Морок явный.

— Всем стоять, — успел сказать я, и тут Виджи изогнулась с протяжным хриплым вздохом. Это случилось так внезапно, что я едва не выронил ее; тень птицы со сломанными крыльями метнулась по гладко отесанной стене. Затем эльфийка обвисла на моих руках, запрокинув голову. Я подставил под ее затылок локоть, взглянул на лицо. Его исказила застывшая гримаса боли, однако в сознание Виджи так и не пришла. Только теперь это был не сон, нет, болезненное забвение с полузакрытыми глазами.

Терпи, лисьи ушки… Я знаю, что чуждое давит на тебя, на всех эльфов.

— Самантий, как раненый?

Трактирщик шумно завозился в полумраке.

— Доходит. Сердчишко едва-едва… Несправедливо это… Ох, несправедливо!

Великая Торба, нужно торопиться!

— Да, справедливостью здесь и не пахнет. Она, Самантий, в наших руках.

Трактирщик кивнул со значением:

— Да, да, Фатик, как же ты прав! Справедливость всегда в руках простого человека, и он воплощает ее как может, в меру своих сил!

К чему ты это плетешь, Самантий? Смерть Альбо, кажется, помутила твой разум…

— Всё. Тихо. Пошли!

Чуждое выпивает жизнь и магию, стало быть, час, обещанный мне принцем, надо ужать вполовину, а лучше — минут до двадцати. Но я справлюсь. Главный вопрос теперь — успеем ли мы убраться до того, как смерч уничтожит храмовую гору. Вернее, не так. Успеют ли убраться все, кому надо убраться, после того, как Фатик Мегарон Джарси сиганет в провал Оракула? И нужно ли будет им убираться, если новый бог моего мира все-таки надумает родиться и прекратит все безобразия?

— Шатци, сколько еще?

— Скоро придем, Фатик.

— Быстрее.

— Скорострел ты, братец. Хе-хе, хы, го!

А ты бездарный зубоскал с волшебной удачей. Но сейчас я рад, что ты рядом. А еще, повторю, я рад, что жребий тяжкой ноши лидера Альянса выпал тебе, а не мне. Я бы такое не потянул. Я бы сломался.

Наверное, сломался. С приставкой «бы».

Просто одним суждено побеждать, а другим — разгребать дерьмо за победителями. Я из вторых, это очевидный факт (и не смейте говорить, что я неудачник!).

Туман поднялся выше лодыжек. Шатци нагнулся и взбаламутил морок плоской стороной топора.

— И чего это он тут? Мнэ-э…

Крессинда сказала гулко:

— Мастер Фатик. Туман… тот самый?

Умная гномша.

— Тот самый, Крессинда.

— Это плохо.

— У нас еще есть время. — Я сказал это и сам не поверил. — Шатци, вперед.

— Как тут мерзко и гадко! — проговорил Тулвар сиплым фальцетом. — Я примерно накажу настоятеля Чедаака за то, что позволил этой трижды отвратной желтой мгле запятнать наши ноги! Фатик, будь ты навсегда проклят, мразь, негодяй, подонок, сын драконьей суки и говорящего осла с вялой пипкой, ответь, пожалуйста, дружочек, ты точно уверен, что туман не ядовит?

— Самантий, — сказал я. — Если эта девица еще хотя бы пискнет, хряпни ее по лицу сковородкой. Помнится, нос у нее кривой, ты подправишь.

Чтобы снять напряжение, я начал считать шаги. Через тридцать шагов нам повстречался поперечный коридор. Он поднимался вверх полого, в тусклом пятне света ярдах в десяти от горловины мне померещились две тени в свободных одеждах типа бурнусов. Я напрягся, но Шатци только хмыкнул довольно:

— Не трясись, Фатик, это свои. Нам прямо. Путь к Оракулу мы выстлали для тебя лепестками роз.

Я снова посмотрел вбок — желтое отражение светильника на стене чуть заметно подрагивало. Так бывает, когда кто-то быстро перемещается, и ток воздуха тревожит пламя. Кстати, тумана в поперечном проходе не было. Жаль, как жаль, что я не додумался захватить в поход боевого пса Джарси… А ведь мог, не поленившись, обзавестись в Хараште одним из потомков Катинки Мегарон Джарси. Такая собачка сбегала бы наверх и аккуратно прихватила того, кто прятался в тени, за сокровенное. А уж там мы разобрались бы — друг он или враг.

— Великая Торба, как вам вообще удалось взять Зал Оракула, поясни? Сколько вас здесь? Ты, Джальтана, эльф, гномы, несколько людей? А кто еще? Может быть, ты встретил по пути нескольких Джарси?

Шатци издал смешок, который я мог бы охарактеризовать как «хитрый». Все-таки как же меня бесила эта его кипучая самоуверенность!

— Нас тут чуток больше, чем «немного», и намного больше, чем «маленечко». Терпение, братец, явимся в Зал, и все уразумеешь. Гарантирую тебе удивление… приятное.

Ох… Только открытий чудных мне и не хватало. Может быть, брат нанял местных орков? Этим отморозкам все равно, кого убивать, только плати. Но все же, а что, если, кроме Шатци и Джальтаны, в Зале Оракула есть еще Джарси? Мог же дедушка Трамп… м-м-м, мой отец Трамп, отправить к Оракулу помощь? Учтем, что с эльфами Витриума у него налажены самые тесные связи, и все расклады он, очевидно, знал заранее. То, что он пожертвовал мной — это правильно и верно, ведь на благое дело посылал, а то, что не сказал правды — еще вернее, иначе я начал бы дергаться и наломал дровишек. Но это не избавляет меня от прилива злости — к нему и к своим праведникам-обманщикам.

Итак, что же ждет меня внутри?

Зайди — и сам увидишь.

Туман, густея, поднялся до середины голени. Я вновь начал отсчитывать шаги.

Проклятие, а куда делись крысы? Предчувствуя беду, они драпанули из Ридондо первыми. Или нет в этом храме крыс? Но тут аколитов за сотню человек, имеются кухни и кладовые. Могу предположить, что крысы бежали из горы через парадный вход.

Шатци спросил шепотом:

— То, что потребно от тебя магам, оно с тобой?

— Угу.

— Береги его и никому не отдавай!

Удивительно ценный совет.

Крессинда подала голос:

— Мастер Фатик, я хочу высказать личное мнение!

— Не сейчас.

— Мастер Фатик, я точно знаю, что я не шпион! Позвольте мне развязать глаза и взять в руки оружие! У меня скверные предчувствия, мастер Фатик!

Черт!

— Крессинда! Если твои руки уберутся с плеч Тулвара, я велю тебя связать. И пока не выяснится, кто шпион, я буду считать тебя таковым!

— Я готов связать Яханного Офура и вести его на веревочке! — заявил Олник. — А если начнет рыпаться, дам пинка под зад. Он такой большой, даже в темноте не промахнешься!

— Ах ты… неблагодарный мозгодуй! Мне, своей невесте… После того, что между нами было… Все дни и ночи, что я тебе посвятила…

— Крессинда, молчать! Олник, закройся! — Я стал вполоборота, пытаясь разглядеть что там, позади, в желтоватом полумраке, но фигура Скареди перекрывала обзор. — Тулвар, руки гномши на твоих плечах?.. Почему не отвечаешь? Говори!

— Ты же сам запретил ей говорить, — мягко напомнил Самантий.

Яханный фонарь троллю через огрово колено! Я с ними со всеми с ума сойду в этих пещерах!

— Тулвар, разрешаю ответить — один раз. Руки все еще на твоих плечах?

— Да, бесконечно отвратительный Фатик, чтобы ты сдох.

— Хорошо. Ты скажешь мне, если хотя бы одна рука уберется.

— Да, ужасный и мер…

— Больше ни слова. Молчи, Тулвар! Молчи, Крессинда! И улыбайтесь! Улыбка помогает.

Помогает не двинуться рассудком, следовало бы мне добавить.

— Я вам повинуюсь, мастер Фатик, — сказала гномша тихо. — Но только до Зала Оракула. Я давала слово.

Похоже, мой поступок оставил скверную зарубку у нее в памяти.

— Я не требую большего.

— Вы же слышали слова брата: чем ближе к магам, тем больше власти у них над шпионом!

— Я это знаю.

— Он может сделать что-то…

— Я знаю, Крессинда! Тот, кто уберет руки — может быть шпионом! Олник следит за всеми вами. Он даст знать, а Самантий не сплохует со своей сковородкой. Так ясно?

Гномша издала звук, похожий на всхрап норовистой кобылы, которую вдруг определили под хомут.

Мы двинулись вперед. Мы шли, а туман поднимался и густел на глазах.

Я попытался вспомнить, когда же начал слышать в Ридондо потусторонний шепот, и не смог. Кажется, когда туман полностью поглотил город. Таков уж у меня разум — не слишком восприимчивый к тонким материям и вибрациям.

Значит, есть еще время. Да, есть.

Вновь поперечный коридор. Беспокойная тень от светильника на стене. Тут я поймал себя на мысли, что в недрах горы удивительно тихо. То есть я прекрасно понимал, что каменная толща глушит любые звуки, но ощущения... Ощущения были таковы, что любое шевеление в Храме Оракула прекратилось, все и вся погрузились в тревожное ожидание. Осознав эту мысль, я даже замедлил шаги. Братец сказал с ухмылкой:

— Двигай, Фатик, дверь уже рядом, за этим поворотом. Пропущу тебя вперед, ты же с дамой, хе-хе, хы, го! Для тебя всегда открыто, входи!

Я прошел за поворот и увидел дверь — потертую, приземистую и широкую.

Черный вход в зал судьбы.

* * *

Я стою перед дверью в зал Оракула. Моей женщине осталось жить месяц. Моему миру — меньше года. Я все еще пешка в чужой игре. Был пешкой, и ею остался. Но, Гритт подери, я приложу все усилия, чтобы стать ферзем!

Дверь. Оракул. Час истины. Моя судьба.

Сейчас я открою дверь и войду.

* * *

Я пнул дверь без всякого почтения и вошел.

Мы вошли.

Мы все.

Дверь звучно захлопнулась, и тут же за моей спиной раздался странный шум. Не успел я оглянуться, как мою шею обожгло льдом топора — острая кромка оцарапала кожу сбоку, где проходит артерия.

Голос брата — чужой, мертвый — сказал:

— Больша-а-ая ошибка.

Откуда-то сбоку вырисовался мой старый знакомец — Кварус Фальтедро, маг из Талестры, умыкнувший у меня маску Атрея.

Маг был бледен, измотан, по лбу его стекал пот. Он приветствовал меня кратким кивком.

— Молодец, Фатик, ты принес то, что нам нужно, вовремя. Теперь отдай.

Путь варвара — путь непрерывных испытаний.

Проваливать их нельзя.

Или, во всяком случае, нежелательно.

4

Старый подлец выглядел по-прежнему молодцевато и подтянуто, и даже печать усталости не изменила его величавой осанки. Декан кафедры Духовного просветления Тавматург-Академии Талестры слегка обкорнал свою окладистую бороду и сбросил фунтов десять, что только пошло на пользу его аскетичной фигуре. Все такой же глубокий взгляд, все такой же любопытный заостренный нос. Внешность безупречно респектабельная, сразу и не скажешь, что ее обладатель — законченный жулик.

Придушенно пискнул Тулвар. Самантий что-то промямлил. Сковородка брякнула о камни.

— А!.. — сказал голос Крессинды. — О… Хр-р…

Шмяк!

Кажется, ретивой гномше врезали под дых.

— Фа… А чего происхо…

— Несправедл… ой…

За спиной происходило шевеление: моих спутников вязали.

Шмяк! Бамс!

— Эркеш…

А это угостили тумаками Олника.

— Святая Ба…

— Скареди, положите принца… осторожно!

Ноги и все тело сковала слабость, мне пришлось напрячься, чтобы не уронить Виджи. Внезапное нервное потрясение, вот как охарактеризовал бы мое состояние любой из мозгоправов Харашты, у которых я пытался найти смысл жизни, чтобы затем, разочаровавшись, устроить им дефенестрацию, то есть выбрасывание из окна против их воли. Дурак, что поделать. Мозгоправы не могут найти даже собственный… м-м-м… не буду конкретизировать, особенно если мозгоправ женщина, в общем, деньги, припасенные на поход к такому горе-доктору, вы можете смело пропить в ближайшем кабаке — пользы будет значительно больше.

Туман поднялся уже до груди — необычайно плотный, хоть режь на куски. Нижняя часть Зала Оракула была укутана им настолько тщательно, что я не мог разглядеть яму Оракула, находящуюся почти точно посредине, но зато хорошо различил головы кверлингов, маячившие там и сям, как огромные перезревшие репки. Верхняя кольцевая галерея тоже была заполнена ими. На неподвижных лицах, источенных хищными штрихами татуировок, играли желтые тени светильников. Бурнусы темных тонов, сабли, луки… Несколько кверлингов сопровождали Фальтедро. Позади же, судя по звукам, их было чуть больше, чем «несколько».

Шатци Мегарон Джарси привел мой отряд прямиком в западню, а я шел как баран на бойню, и сомнений у меня не возникло…

Я покосился на брата — и увидел статую с пустыми глазами. Маги опередили нас, переиграли по всем пунктам, поймав отряд Шатци в ловушку и пересадив его личность в какого-то хмыря с помощью маски Атрея. Если бы у меня было чуть больше времени на размышления, если бы события не развивались столь бурно…

Фальтедро подтянул рукава свободной серой хламиды и покачал коротко стриженной головой:

— Нет-нет, Фатик, это не маска. Шатци наш давний шпион. Видишь ли, он, как и ты, посещал в свое время Талестру, где нам удалось поработать над его разумом. Щепотка сонного зелья в вино — и вот он уже в распоряжении нашей академии… Глубокое внушение и настройка на ведущего, слияние разумов, после которого ведущий обретает способность слышать ведомого на огромном расстоянии, и чем ближе оказывается ведомый, тем большей властью начинает обладать над ним ведущий. На расстоянии в несколько сотен футов ведущий превращается в кукловода, а ведомый принимает его мысли за свои, но ведет себя как обычно, полностью подчиняясь внушению. Например, твой брат искренне считал, что Зал Оракула захвачен его людьми — и сказал тебе об этом. И это не магия, а всего лишь силы разума. Вспомни, как мы работаем с кроутерами. Ментализм, Фатик. Силы продвинутого разума.

Заткнулся бы, гнида. Лекций проникновенным голосом мне только не хватало!

Шатци соврал, когда говорил, что шпион не может ничего сделать. Вернее, соврал маг, говорящий его устами. Как оказалось, вблизи от ведущего шпион превращается в покорную марионетку.

По лицу Фальтедро прошла судорога — болезненная и страшная, глубокая сетка морщин вдруг состарила его лет на тридцать. Чуждое воздействовало на мага куда сильнее, чем на меднолобого варвара Фатика М. Джарси.

— У меня очень мало времени, Фатик. Этот шепот начинает сводить с ума… Отдай предмет, спрятанный в твоем поясе. Пожалуйста.

— Подойди и возьми.

Фальтедро пожал плечами и уставил взгляд на моего брата. Шатци, зажав топор между ног, схватился за мой хитрый пояс и, поработав пальцами, расстегнул тайную застежку.

А я все стоял, удерживая на руках беспамятную Виджи.

Шатци подал Фальтедро Бога-в-Себе — яркую, играющую огнями рубиновую жемчужину.

Фальтедро начал баюкать ее на ладони, поглаживая указательным пальцем, и я изо всех сил пожелал ему уронить новую игрушку, так, чтобы она, подпрыгивая, подкатилась к яме и рухнула туда.

— Магия… прекрасная утерянная магия… Да, да, да, как сладко ощущать давно забытое…

Кви…

Интересно, где Джальтана, эльф по имени Талиэль и прочие из окружения брата? Мертвы или пока живы? Смертоносцев, похоже, кверлинги вырезали, как и аколитов. А сколько правды в словах брата? Он — наследник? Или Монго Крэйвен? Прыгал ли эльф в пропасть, услышал ли отряд слова Оракула? И кто в моей команде — шпион?

…и-иши-и-и…

Синекожая богиня сказала, что наследник Гордфаэлей умрет в зале. Похоже, ее слова грозили сбыться.

Думай, что делать, Фатик. Думай, что делать!

Я осторожно уложил добрую фею на каменный пол, выпрямился и совсем не героическим жестом подтянул штаны.

Фальтедро все еще играл с жемчужиной, ее мерцающий свет дробился рубиновыми искрами в его карих глазах.

Кви-и-и-ши-и-и…

А вот и шепот. Легок на помине. Теперь до появления смерча осталось немного.

Думай, Фатик!

Метнуться к Фальтедро и вырвать у него жемчужину? А потом, одним рывком, кинуться в пропасть? А если Бог-в-Себе просто соскочит с ладони мага и ухнет в провал? Ну а я следом, в качестве бесплатного довеска? Зерно нерожденного бога должно быть при мне, только тогда оно сможет защитить меня от смерти. Если же я разобьюсь, кто доставит зерно к Источнику?

Слишком рискованно. Впрочем, что я теряю? Не думаю, что Фальтедро собирается оставить нас в живых.

Я почти примерился метнуться к чародею, как Фальтедро поднял голову и, взглянув на меня, строго покачал головой. Тут же руки Шатци заключили меня в железные объятия.

— Но-но, Фатик. Я вижу, что у тебя на уме. Не стоит, расслабься. Я считаю, что должен тебе кое-что пояснить, прежде чем уйду. Прежде чем уйдет твой брат. Я вижу в том свой моральный долг. Тебя обманывали как-то слишком нагло, и много, и мне тебя, скажу я честно, жаль… Итак, слушай…

— Времени у меня маловато тебя слушать, — буркнул я.

Маг улыбнулся — бледно так, иронично.

— У всех у нас маловато времени, Фатик. У тебя, у меня, даже у мира, в котором мы сейчас пребываем. Но кое-что отныне изменится.

Снова лекции. Сквозь удивление и ярость я ощутил нечто похожее на скуку. Слишком банально услышать оправдания злыдня; они всегда оправдываются перед тем, как тебя прикончить, если имеют интеллект чуть выше табуретки. Впрочем, Фальтедро не считает себя злыднем. Он блюдет свои интересы, я — свои, и вот они пересеклись — и чародей, приложив умение и хитрость, одержал победу.

Кви-и-и-ши-и-и…

Фальтедро передернул плечами и спрятал зерно нерожденного бога куда-то в складки своего наряда. Пот крупными каплями покрывал его лоб.

— Ты привел к нам Тулвара. Это правильно. Совершенно бесполезный субъект, однако же своим бегством доставивший нам беспокойство. Живое шельмование идеи абсолютизма… Дагеста… м-да, все равно не любила свой прежний облик… А маска делает нас фактически бессмертными — переход из оболочки в оболочку происходит мгновенно…

Он замолк, погруженный в свои мысли, — видимо, однажды проводил эксперимент с маской Атрея и на себе, но все-таки вернулся в свое тело — еще крепкое, годное к длительной службе.

Отрывистые предложения, которыми он меня потчевал, раскрыли главное — в живых ни меня, ни Тулвара, ни кого-либо из моего отряда он оставлять не намерен. А что касается Шатци и его окружения?

Сердце отчаянно стучало в груди.

Кви-и-и-ши-и-и…

Туман охватил уже плечи Фальтедро. Пока он думал, полуприкрыв глаза, я осмотрелся украдкой, не особо крутя головой. Напротив меня, по другую сторону невидимой ямы Оракула, виднеется циклопическая арка центральных ворот, чем-то похожих на врата Боевой Арены в клане Джарси. Створки закрыты. Проходы на кольцевую галерею затянуты туманом, их не видно. Между ними находятся каменные ниши, похожие на книжные шкафы — там, в свитках, хранятся записи посещений Оракула за все время его существования. Много пергамента с регистрациями смертей и именами тех, кто посетил Оракул, пусть даже зачастую эти имена выдуманы, ибо посетители стремятся соблюдать инкогнито. Где же Джальтана и прочие из отряда Шатци? Здесь, скрыты туманом, или давно отдыхают на дне ямы, списанные Фальтедро за ненадобностью?

Я уставился в перевернутую чашу потолка, рассматривая выцветшие от времени фрески с изображением Аркелиона и самого Рамшеха — роскошно одетого бородача с огромными глазами. По-моему, бог страдал хворью, от которой выпучиваются гляделки.

Амок был готов взорваться в моей голове.

Но я держал его на привязи — понимал, что из объятий Шатци мне не вырваться.

Затем я ощутил, как меня давит чей-то взгляд. В кольцевой галерее, над аркой ворот, в глубокой тени стоял некий скрытный господин. Он взирал на меня с живейшим интересом, так голодный лев смотрит на ягненка.

Кви-и-иши-и… шии-и-и мо-о-о ква-а-ай…

Фальтедро встряхнулся и сказал, утерев пот:

— Я помню, Фатик, как в нашем путешествии за маской по земле клана Амброт-Занг мы говорили с тобой об устройстве государств и о том, что любой строй, каким бы он ни был, изначально порочен, и превращает жизнь маленького человека — да, это твои слова! — в ад.

— Было дело, — сказал я. — Ты показался мне весьма подкованным умником, прямо как один мой знакомый абортмахер.

Он улыбнулся чуть заметно.

— Сейчас я стал мудрее. Да, это правда: какое бы устройство государства ни было, нельзя добиться справедливости для всех. По правде говоря, справедливостью и большинством благ пользуется кучка тех, кто присвоил себе власть — не важно, кто это, аристократы, священники, демократы.

— Или маги.

Он не купился на подначку, кивая в такт своим словам и мыслям. Пот струился по его лицу. Ему было плохо от чуждого, но фонтан его красноречия пока не иссяк. Скрытный господин взирал на меня неотрывно. Видимо, очень хотел есть.

— Академия Талестры, Фатик, давно экспериментирует с социальным устройством, но до сих пор любой наш эксперимент оканчивался неудачей. Поставленные на вершину власти начинали жрать материальные блага. У них открывались бездонные желудки. Мы ставили на место королей и прочих правителей лиц самых достойных. Мы давали власть людям из народа, играя в демократию… Мы пытались… сколько раз мы пытались создать общество, справедливое для всех, но постоянно, раз за разом, терпели неудачу…

Над моей головой вздохнул Шатци. Я подумал, что он продал душу чесночному дьяволу.

— Вы вроде как тайное общество? — сказал я. — «Черная рука справедливости», как в Хараште? «Кровавый молот чести», как в Хлеберине? Или «Баран расправил плечи», как в Фаленоре до воцарения Вортигена? Или фемический суд, как в Дольмире и Одируме? В Турне была еще секта этих… которые не хотят работать, а только думают о судьбах родины, плюя в потолок и обрастая бородой… энти лигенты. Все они забавные ребята — но ни черта у них не получается. Они преуспели в одном — в производстве сотен глупостей и духовного дерьма.

Кви-и-и-ши-и-и…

Туман поднялся выше подбородка Фальтедро — густой, но все же я увидел, как тонкие губы сложились в улыбку.

— Не ставь нас на доску с примитивами, Фатик. Магия это необоримая сила. Смешно думать, что обладающие магией будут смиренно нести службу при дворах таких, как Тулвар, или даже самых достойных правителей. С самого начала разумного мира мы незримо правим многими и многими странами. Пытаемся учить и направлять. Но знаешь, к какому выводу мы со временем пришли? Мы не видим прогресса. Человек остается необучаемым животным. Жрать, сношаться, спать и давить слабого — все, чего он по большей части хочет. А к животным не может быть снисхождения…

Красиво — назначить себя выше большинства людей и тем самым лишить себя части моральных ограничений. Так делают дворяне и попы. Первые по праву рождения, вторые — потому, что служат высшей силе.

— Мы стали действовать жестче. Особенно с тех пор, как магия начала утекать из мира и диапазон наших возможностей существенно сократился.

Я тщетно подергался в объятиях Шатци, склонил голову и нашел свою эльфийку.

Виджи подтянула ноги к животу, свернулась калачиком; веки, насколько вижу сквозь туман — подрагивают, дыхание прерывистое. Кажется, вот-вот очнется. А как там мои горе-праведники? Молчат… Кверлинги скрутили их надежно. Самое время появиться богу из машины, потому что я не знаю, кто еще может нас спасти.

Скрытный господин смотрел неотрывно; я напряг зрение и разглядел колеблющуюся тень — черную, как вакса для ботинок, на фоне теней серых. Тень дышала, тень текла, меняя очертания — то растягиваясь жирным пятном, то сжимаясь до размеров тощего доходяги.

Кви-и-и-ши-и-и…

Скрытный господин был, очевидно, сверхъестественным существом.

— А как в вашу схему вписываются боги?

— Никак. Бог этого мира мертв, о чем нам достоверно известно от нашего нового друга. А человеку изначально дана свобода воли. И человек виноват, что направляет свою волю на то, чтобы превращать все вокруг себя в дерьмо. Человек занял доминирующее положение среди иных рас этого мира, но остался диким и жадным ублюдком. Скажи, разве я не прав?

Пожатие плечами в моем положении было невозможно, потому я просто кивнул.

Фальтедро кивнул мне в ответ.

— Тогда ты должен нас понять. Жемчужина — великий артефакт, из которого мы сможем зачерпнуть силу. Фактически она будет питать всю магию Академии Талестры, а также позволит насытить мощью предметы, которых нам хватит на долгое время. В мире, откуда магия почти исчезла, мы станем почти всемогущи и сможем… да, сможем многое… Недавно мы потерпели ряд болезненных неудач. По странному стечению судьбы виновником их был ты. В Арконии, Фрайторе, Мантиохии… а также в Дольмире, ты вмешался в наши дела и победил, расстроив наши планы создать из поименованных государств новый Альянс, способный противостоять возросшей мощи Вортигена. Мы видели все глазами нашего соглядатая, но не могли тебе противостоять. У тебя талант, Фатик, баламутить воду и побеждать. Всегда побеждать.

У меня? Талант? Побеждать? У меня, Фатика Мегарона Джарси, который постоянно получает оплеухи судьбы? Не смешите мои подштанники!

Кви-и-иши-и… шии-и-и мо-о-о ква-а-ай…

Туман запахнул голову Фальтедро, окончательно превратив его в дымного призрака. Финальные слова монолога прозвучали сухо.

— Фактически мы полагаем тебя, Фатик, опаснейшим врагом Тавматург-Академии и считаем, что ты должен быть немедленно уничтожен. А также все, кого ты с собой привел. Да, Шатци Мегарон Джарси — истинный наследник Гордфаэля. После того, как мы дополнительно поработаем с его разумом в Академии, он под нашим руководством соберет силы Альянса и разобьет Вортигена. Мне слегка жаль, что наследником оказался не ты. Твой брат глуп и занудно прямолинеен, а ты гибок и умен, но такой правитель нам не нужен. Сейчас я уйду и заберу с собой отряд твоего брата и его самого. В Талестре мы поработаем с ними со всеми, и они станут проводниками нашей воли, когда вернутся в Фаленор. Они подтвердят право Шатци Мегарона Джарси на престол. Мы сокрушим зарвавшегося выскочку. Затем, когда с Вортигеном будет покончено, мы снова начнем эксперименты по улучшению мира.

— Это называется утопия, — сказал я. — Вы глупцы. Мир распадается. Мне нужна жемчужина, чтобы…

— Ты получил артефакт от внемировой сущности, Фатик. Сущность заперта в пещере силой или законом еще более сильным. Артефакт настолько силен, что поможет удержать мир от распада. Фактически…

Очень он любил это слово — фактически.

— …мы договорились с нашим новым другом о том, что он поможет справиться с напастью. Нужен только артефакт… и пара мелких услуг. Новый друг, — он вновь сделал акцент на этих словах, — знает, как наложить на нашу реальность новые крепи. Но хватит разговоров.

Он отдал приказ на боевом языке кверлингов.

Мои руки связали за спиной. То же самое, судя по звукам, проделали со всеми из моего отряда. Но Виджи не тронули — Фальтедро, по-видимому, знал, как действует чуждое на эльфов.

Кви-и-и-ши-и-и…

Шепот нарастал. Шепот бился в мозгу клубком яростного багрового пламени.

— На той стороне ямы — Охотник Борк, — сказал Фальтедро, прерывисто дыша. — Мы пленили его и усыпили. Он интересный экземпляр смертоносца, и в другое время я бы не отказался с ним поработать, но не сейчас. Сейчас в него вольют бодрящее зелье. Через несколько минут после нашего ухода он пробудится. Смертоносец знает, что ты, Фатик, на этой стороне ямы. Он очень интересно умеет чуять ауры, особенно если прочитает ее слепок с предмета, некогда принадлежавшего владельцу… Например, с твоего топора, варвар… Борк думает, что ты наследник. Он придет за тобой и убьет. Ну а затем убьет всех, кто пришел вместе с тобой. Возможно, у тебя хватит времени и сил распутать веревки… Это небольшой шанс, который предоставляю тебе я и наш новый друг.

— Последнее слово, — сказал я; туман поднялся выше моих глаз. — Кто шпион в моем отряде?

— Монго Крэйвен. Он когда-то посещал Талестру, надеялся стать магом, но оказался слаб талантами. Мы приготовили его впрок. Мы многое делаем впрок, Фатик. Но с тобой мы просчитались. Ты ведь тоже бывал в Академии и, более того, прослушал начальный курс по магии. Но мы не взяли тебя в расчет — тогда ты показался нам не слишком… перспективным.

Кви-и-иши-и… шии-и-и мо-о-о ква-а-ай…

Фальтедро направился к арке центральных ворот. С ним ушел Шатци, взяв мой топор в обе руки. И кверлинги. И еще несколько теней, в одной из которых я опознал свою бывшую любовь — Джальтану.

Тень скрытного господина тоже исчезла — утекла, растворилась между камней.

Наследник Гордфаэлей не умер в зале Оракула.

Талаши ошиблась.

Если варвар встретил врага сильнее себя — да убежит варвар, забыв о приличиях.

Ну, или пусть дерется. На его усмотрение. Но иногда проще убежать.

Интерлюдия I (Десять лет назад, горы Джарси, варварский клан Мегарон.)

Шатци сдает экзамен, я ревную, страсти кипят

Ворота Боевой Арены со скрежетом начали раздвигаться; подростки тянули обитые сверкающей медью створы, скользя ногами по песку.

— Гро-о-о-о-о! — раздалось из проема. Горячий вихрь пронесся над нашими головами. От вихря разило пивом.

— Запомни еще раз, — произнес я, чувствуя, как мурашки разгуливают по моей коже. — Не подставляй под его дубину даже край меча — выбьет. Попадет в руку — покалечит. Угодит в голову — сплющит. Видал Хромого Бью? Ему досталось по полной.

— Хе-хе, — сказал Шатци Мегарон Джарси, подмигнув кому-то за моей спиной. — Хе-хе, хе, хе… Не учи, знаю, хе-хе.

— Ладно, — сказал я. — Используй смекалку… Или боло. Да что я тебе говорю… Это предпоследнее испытание. Пройдешь его, а потом экзамен на знание Кодекса, да по письму и чтению — и добро пожаловать к нам, боевым варварам. Дедушка Трамп тебя заметит и… благословит, хм. И начнется у тебя другое житье — будешь бегать по горам и весям, зарабатывая деньги для клана.

— Да помню я, хе-хе, — прогудел Шатци, встряхнув запыленной гривой рыжеватых волос. — Не обижай сиротинушку, с памятью у меня — ха-ха, хе, хо!

Он был спокоен, как скала, а вот я нервничал. Он взял со стойки тяжелый деревянный меч без гарды и выпрямился — выше меня почти на голову и почти вполовину шире в плечах. Хитрая смазливая физиономия со свежей ссадиной на выпяченном подбородке. Боло — свинцовые шары на стальной цепочке, пристегнуто к наборному поясу. Пояс — и короткая набедренная повязка из кожи, вот и все, что было на моем братце.

Он был лучшим из молодых варваров и прекрасно это знал. Медвежьи манеры — это было врожденное. Он гордился ими очевидно и явно, выпячивал, холил. Ни я, ни дедушка Трамп, что воспитывал Шатци еще ребенком, не могли их укротить. Не могли — и все тут. Трепка, порка и прочие наказания малолетнего сироты — дедушка выкупил его у странствующих эльфов в свое время, а те подобрали малыша на пепелище крестьянского дома, который сожгли каратели Вортигена — не заставили его отказаться от гыгыканья, хехеканья, гаканья, грохочущего смеха и даже ковыряния в носу. Его повадки были как бы негативным приложением к выдающимся военным талантам. Он рос настоящим, могучим боевым варваром. И удачливым к тому же. Эта дурашливая ребячливость, с которой он брался за дело и достигал успеха, больше всего меня раздражала. Он относился к делу несерьезно, и все у него получалось!

— Вишь, какой меч! — воскликнул он, обдав меня запахом чеснока. — У меня побольше твоего, хе-хе, гы-гы, го!

Я чуть не отвесил ему подзатыльник: последние экзамены на носу, а этот хлюст вздумал перед кем-то рисоваться!

— Хорошая шутка, — сказал я. — Но у меня стальной топор. Соберись!

Он фыркнул и снова подмигнул поверх моего плеча. Кому это он раздает авансы?

— Гро-о-о-о! — В воротах застыла массивная фигура горного тролля, в основном состоящая из плеч, ну и брюха, если взглянуть на тролля в профиль. Для такого массивного туловища голова была слишком маленькой. Голубовато-сизая, с массой черных пигментных пятнышек, она была похожа на грязноватое яйцо, которое отложила меж плеч тролля исполинская галка. Обычно у троллей имеется комплект из двух ушей-трубочек, напоминающих фанфары, но левую фанфару Зелмо Верхогляду кто-то отжевал. Он еще раз взревел, повел маленькими черными глазками и шандарахнул дубиной по Арене. Дубина у тролля была знатная, охваченная кольцами из вороненого железа с заклепками размером с виноградину.

Переваливаясь, тролль вышел на солнце. Эти топтыги запросто переносят прямые солнечные лучи. Так же хорошо они переносят смесь пива, вина и эля в своем брюхе. Единственное, что они плохо переносят, это голод. А, ну да — меч в брюхе они плохо переносят.

На Верхогляде были драные портки скорбного серого цвета с вкраплением бурых пятен.

— Он не слышит на левое ухо, учти! — сказал я.

— Ага, — сказал братец.

Тут я посмотрел через плечо — проследил взгляд Шатци до каменных рядов амфитеатра.

Там сидели старейшины, все, кроме дедушки Трампа, ребятня и клановые мужчины. И Джальтана. Мне хватило секунды, чтобы проследить ее взгляд, направленный — верно, на Шатци. Сверху вниз, поверх моей головы.

К моим ушам прилила кровь.

Арена и трибуны амфитеатра запретны для девушек и женщин. Им нельзя учиться навыкам боевых варваров и смотреть на испытания мужчин. Такие уж в кланах Джарси порядки. Мужчинам — мужское, женщинам — женское, хотя женщины кланов Джарси легко управляются с луком и копьями, а кое-кто запросто может отходить кланового мужчину (бывали случаи). Так вот Джальтана была единственной девочкой, которой сам дедушка Трамп, главный старейшина клана, страдавший углубленной мизогинией[7], разрешил — вы не поверите! — учиться рядом с мужчинами, а позднее возвел в ранг боевого варвара.

Мотивов он не разглашал, а Джальтана, рядом с которой учился и я, своими талантами затмила почти всех мужчин. Кроме меня, гм.

Мы были близки в свое время. Наш роман то вспыхивал, то затухал, а потом Джальтана уехала — «отбыла зарабатывать деньги для клана», как сказал бы мой дедушка Трамп. Мы не виделись год, и, наконец, позавчера она возвратилась, и… и…

Она пялится на моего сводного брата! Смотрит, прищурясь, а вернее, жмурясь, как сытая довольная тигрица, и между бровей ее вновь пролегла знакомая мне саркастичная складка.

Вот почему она старательно избегала меня вчера: этот ушлепок, этот обезьяний царь, этот… Он успел встретиться с ней раньше!

За этот год мой братец подрос и раздался вширь, а еще в нем проснулся великий врожденный талант: привлекать женщин, ничего для этого не делая. Есть мужчины, обладающие своего рода животным обаянием, которое действует на женщин — не на всех, однако на многих — как манок на уток. Такой мужчина может просто поплевывать на них, унижать, а то и всячески притеснять, больно шлепать по попе, таскать за волосы, не обращать внимания, не мыться, не бриться, даже завести блох в одежде и вшей в бороде, но женщина — даже суровая варварша, Гритт ее маму за ногу! — пойдет за ним на край света.

«И ты, Джальтана!» — мог бы сказать я. Но не сказал. Тролль рыкнул, вернее, рыгнул, распространив по Арене запах горелого солода (перед дракой он накачался дармовым пивом). Джальтана перебросила боевое копье, установленное между ног, с одного бедра на другое, тряхнула упругим хвостом светлых волос и удостоила меня мимолетного взгляда. «Останемся друзьями», — вот что говорили ее глаза. Знаменитый, классический эвфемизм выражения «Пошел на хрен»!

— Гро-о-о-о! — заревел тролль нетерпеливо: мол, да что вы там, уснули?

— Ладно, — сказал я Шатци, ощутив новый взгляд Джальтаны меж лопатками, — двигай.

Сводный брат плавно перебежал на середину Арены, держа меч «острием» книзу.

— Утю-тю-тю-тю! — обратился он к троллю. — Откуда ты такой хороший? А глазки-то, глазки!

От топота Верхогляда Арена заходила ходуном. Он впечатал дубину туда, где только что был Шатци. Однако мой ученик давно прянул вбок и врезал деревянным мечом по ляжке тролля. В настоящей схватке такой удар едва поранил бы прочную шкуру, но брат знал, что делает: унижение порой жалит сильнее острого меча.

Я вскинул ладонь:

— Порез засчитан!

Еще три пореза — и будем считать, что тролль начал истекать кровью. Даже такая туша может истечь кровью и врезать дуба — то есть окаменеть. Так умирают тролли. Причем наши, северные тролли каменеют сразу, южные же, в силу неких загадочных причин — спустя несколько минут, и иные могут не каменеть и до получаса. Если какой-нибудь падальщик умудрится за это время попробовать мясо тролля, то вскоре сдохнет от камней в желудке.

Зелмо издал хрюкающий рев, разворачивая свою тушу. Несмотря на значительную массу и связанную с ней инерцию, тролли умудряются двигаться очень и очень быстро. К тому же у них отменный глазомер, а равновесие они умудряются сохранять лучше, чем люди. Шатци присел — дубина Верхогляда пронеслась над головой. Ткнул мечом в пузо тролля, но топтыга запросто отбил удар свободной ручищей; деревянный меч запрыгал по Арене. Шатци клубком перекатился в сторону меча, успел подхватить, распрямиться и отпрыгнуть, прежде чем — бух-бух-бух! — дубина опустилась ему на темечко.

— Слепоглазый одноух!

— Гро-о-о-о!

— А на заднице дырка!

— Не-е-ету-у-у! — Бух-бух-бух!

— Да есть, ты, голодранец!

Бух-бух-бух!

Шатци все делал правильно: сперва «раскачать» тролля, вывести из себя настолько, что тролль потеряет контроль над собой, потом выждать момент и атаковать.

Троллю не очень страшны скользящие удары даже стальным заточенным клинком — шкура прочная, и «истекать кровью» тролль будет весьма долго. Я же, как честный судья, не допущу для Шатци поблажек. Чтобы решить дело тролля по-быстрому, нужен смертельный укол пробойником. Глубокий укол в чувствительное место — в брюхо, шею, поясницу. В нашем случае — просто ткнуть тупой деревяшкой в нужное место. Однако пока задеть тролля уколом не удавалось. (Добавлю в скобках, что тролля можно завалить и с помощью топора — но это высший класс боевого мастерства, на который сподобились только дедушка Трамп и… Фатик Мегарон Джарси, то есть я.)

— Второй порез!

Мало-помалу Арена пропиталась пивным духом, окуталась облаками песчаной пыли. Тело Шатци покрылось липкой коркой из налипших песчинок; струйки пота чертили на ней извилистые дорожки. Тролль — существо, практически не подверженное усталости, а человек — слаб. Я начал волноваться за сводного брата, хотя в глубине души меня преследовала навязчивая мысль: было бы хорошо, если бы Шатци проиграл.

Два пореза — слишком мало, чтобы присудить победу. Необходимо хотя бы четыре — в разных, наиболее «кровоточивых» местах. И обязательно, как я уже говорил, нужно выждать время, потребное на то, чтобы тролль «истек» кровью. А за это самое время случиться может что угодно, ведь тролль имеет право действовать дубиной почти в полную силу. Ну а человек — устает, устает, устает… Впрочем, он может нанести еще несколько порезов, и тогда я, как судья, могу присудить победу. Однако Шатци больше не использовал меч для нанесения порезов.

— Ах ты мой косоглазенький!

— Гро-о-о-о!

Шатци водил тролля по Арене, даже не думая прибегать к помощи боло, которым достаточно легко спутать ноги тролля. Несколько раз брат чудом уклонялся от могучих ударов Верхогляда. Я волновался и ждал. Когда мне показалось, что братец сейчас выдохнется и признает поражение, Шатци вынудил Зелмо стать против солнца, выманил на себя и сделал «поцелуй в пустоту»: убрался с дороги разогнавшегося тролля в последний момент. Это, пожалуй, был единственный способ — кроме боло и подножки, что грозила Шатци сломанной голенью и проломленным дубиной черепом — заставить тролля потерять равновесие.

Арена вздрогнула: Верхогляд издал раскатистый рев и умостился мордой в песок.

Шатци прыгнул на выпуклую пупырчатую спину, бросил руку с мечом к тролличьему затылку, обозначив укол, и что есть духу проорал наш варварский клич (я не стану его озвучивать, иначе вы оглохнете).

— Победа! — в свою очередь крикнул я. — Ты — лучший!

Великолепный, чудесный, максимальный результат.

На скамьях захлопали.

Я оглянулся и скрипнул зубами: Джальтана аплодировала стоя.

— Фати-и-ик! — подал голос Верхогляд, откашливая песок. — Ы-ы-ы-ы! Мы так не договаривались! Это станет клану в лишнего поросенка!

В пылу победного восторга Шатци сдернул с тролля портки, нацепил их на меч и размахивал этим «флагом» над головой.

* * *

Шатци любил побеждать и не любил проигрывать. А еще — он терпеть не мог, когда на него сваливалась слишком большая ответственность вроде той, что придавила его в Зале Оракула. Придавила слишком сильно.

Конец первой интерлюдии, мы возвращаемся в Зал Оракула.

5

И наступила тишина.

Я стоял в Зале Оракула, куда так стремился попасть, со связанными за спиной руками. Скрытые туманом, мои спутники хранили стоическое молчание. Смело, что и говорить! Затем, однако, я услышал не вполне стоическое мычание знакомой мне гномши (она уже мычала так на поле Хотта) и скулеж знакомого мне монарха, после чего сообразил, что спутникам моим попросту заткнули рты. Это — чтобы не сжевали веревки. Фальтедро, впрочем, сделал милостивый реверанс в сторону тупицы-варвара — мой рот он оставил свободным: жуй чужие веревки, авось да пережуешь за отпущенные тебе минуты. Если учесть, что Монго по-прежнему был их ушами и глазами, магам предоставлялась возможность славно поразвлечься, наблюдая (больше слушая, конечно) мои суетные попытки освободиться и бесславную кончину от рук смертоносца.

Кви-и-иши-и… шии-и-и мо-о-о ква-а-ай…

Шепот снова возник в голове — яростный, злобный.

Я напряг запястья, но веревки (и узлы) были сделаны на совесть.

Все наше оружие забрали кверлинги. Интересно, какие у меня шансы победить Охотника Борка голыми руками? Меньше, чем если бы я решил убить ежа голым задом.

Мысли мои сковал паралич. Я впал в прострацию, мой скромный гений, помогавший ранее выбираться из передряг, убыл в бессрочный отпуск, подхватил там моровую язву и помер.

Я попытался вызвать амок, чтобы на сверхчеловеческом усилии порвать веревки, но и он спрятался, скукожился до размера ореха где-то в желудке.

Из глубин зала донесся странный звук, похожий на шуршание крыс в старых пергаментах: «Сноф, сноф!» — примерно так.

Что за чертовщина…

Я напрягся.

Кто-то, прохрипев «уф-ф-ф!», дернул меня за запястья.

Я подпрыгнул, наверное, выше собственной головы и упал на камни Зала, неловко выставив локоть. Перед моим носом возникло окровавленное лицо эльфийского принца. В руках он сжимал маленький серебряный ножик-чинку. Боевое оружие эльфийской аристократии, не иначе.

— Тион… крентенел… псс-ха-а-а…

Кверлинги не связали принца! Фальтедро счел его покойником, у которого по странному недоразумению все еще билось сердце.

Я извернулся, скрежеща зубами от боли в ушибленном локте, и подставил запястья под ножик эльфа. А перед глазами стояло его лицо — с неподвижными, стеклянными, черными как ночь глазами. Счет времени жизни Квинтариминиэля пошел на мгновения.

Кви-и-и-ши-и-и…

Как же достал этот безумный издевательский шепот! Эй, вы там, на верхотуре, закройте свои рты, иначе пробью дыру в потолке!

Я разнял руки, стряхнул с запястий остатки веревок.

Принц смотрел на меня пустеющим взглядом.

— Брось… нашу… прелесть… время… истекает… аллин тир аммен!

Великая Торба…

Нет времени размышлять, он сейчас умрет, и что я тогда скажу Виджи? Прости, родная, я не смог убить твоего отца, хотя он так просил.

Время, Фатик…

— Уклончиво ночная морда, — прохрипел Квинтариминиэль. — Аллин тир а… а… а…

Я взял и бросил.

Затем отступил от края (провал не был защищен даже хилым парапетом) и вздохнул.

Успел — или нет?

Принял ли Оракул жертву?

«Сноф-сноф!»

Ближе… Что за звук?

Добрая фея, известная также как эльфийская ведьма, все еще пребывала в болезненной летаргии, но сознание, кажется, постепенно возвращалось к ней. Держись, все будет хорошо! Фатик гарантирует это!

— Брутально, мастер Фатик! Вы его убили!

Принц успел разрезать веревки на Крессинде, и бойкая гномша занималась освобождением… Олника (бедняга, горный карачун тебе обеспечен), при этом поглядывая на меня через плечо. Гномы видят в тумане и полумраке намного лучше людей. Я же различал лишь ее размытый профиль с носом-пуговицей и круглую голову Олника.

— Он просил… сам!

— Но вы… вы его убили!

Только не вздумай читать мне мораль!

— Вы, мастер Фа… ох-х!

«Сноф-сноф!»

Сбоку надвинулась высокая тень, и я, повинуясь инстинкту, отпрыгнул от нее испуганным зайцем. Удар огромного топора вышиб из пола каменную крошку. Борк!

Он приближался, издавая странные сопящие звуки. Я не видел лица, не видел маски, не видел ничего, кроме тени высотой в семь футов. Острые плечи, словно за спиной сложены крылья. Оплывшая, лишенная волос голова…

У меня нет оружия. У нас нет оружия. Судя по звукам, кверлинги забрали даже сковородку Самантия. Сдохнуть — или бежать?

Борк перешагнул Виджи. Топор взметнулся над головой.

Виджи ему без надобности. Главная цель — я.

Я начал удирать. Рванул к ближайшей стене что было духу. Смертоносец настроен на меня, буду считать, что до моих спутников ему пока нет дела. Помотав Борка по Залу, я дам им шанс уйти — Крессинда ведь не спит, развязывает веревки!

«Сноф-сноф-сноф!»

Борк ускорился, сопение ударило в плечи. Я увидел перед собой стену, в которой до самой кольцевой галереи, на пять ярдов вверх, пробиты полки для манускриптов, и прыгнул. Раненое плечо екнуло, локоть ахнул, правая ступня заорала, когда я вцепился в полки, как паук. Елозя подбородком о камень, обдирая пальцы до крови, я полез вверх. Пальцы погружались в старые манускрипты с описаниями смертей и грехов, соскальзывали, но я лез, каждый миг ожидая удара топором. Лез, вдыхая вековую пыль и трухлятину разложившейся от грибка кожи. Вынырнул из тумана, который поднялся уже на три ярда.

Внизу что-то бряцнуло.

«Сноф… сноф!»

Я бросил взгляд вниз и обомлел. Смертоносец лез за мной, оставив, по всей видимости, топор на полу. Лез быстро. Лицо, скрытое равнодушной серебряной маской, взглянуло на меня. Из белого сумрака вырвалась костлявая рука, покрытая отвратительной дряблой кожей, и я едва отдернулся — меня почти сцапали за лодыжку. Безволосое темечко Борка, серое, будто пролежавшая на солнце кость, оказалось слишком хорошей мишенью, и я саданул по нему каблуком ботинка — раз, другой, третий!

Борк свалился на пол. Со звоном отлетела маска. Я мог праздновать частичную победу.

Кви-и-и-ши-и-и…

Ага, победа, как же. Тварь вскочила (я видел только громадный, костлявый силуэт), она не думала о том, что в пятнадцати ярдах справа на первом этаже находится лестница на кольцевую галерею. Признаться, и я не думал об этом, когда пытался вскарабкаться по стене. Прыжок — и вот Борк снова там, где мы закончили первый раунд.

Я отдернул ногу, вцепился в полку повыше, подтянулся. До балюстрады галереи полтора ярда.

Я посмотрел вниз, охнул и изрек непристойность.

Борк был слеп. Лицо-череп, голая кость с круглыми провалами глаз, обнаженными кривыми зубами и заостренным подбородком. Вместо носа был бледный кольчатый хоботок, живший как бы отдельно от хозяина. Он поднялся и уставился на меня круглым отверстием, которое пульсировало, сжималось и разжималось.

«Сноф-сноф!»

Он очень интересно умеет чуять ауры…

Я понял, что хоботок не просто странсмутировавший нос, это орган зрения, который даже в тумане может различить больше, чем обычные глаза.

Демонов, с плотью которых смешали человека по имени Борк, зачали в самых гнусных преисподних Агона.

Взметнулась рука, похожая на ветку умершего дерева. Я вскарабкался на галерею быстрее, чем самый ловкий кот. Если мне повезет, на галерее будут трупы аколитов, у которых кверлинги не додумались забрать оружие.

Я пустился бегом, мимо запертых дверей, мимо балюстрады. Никаких трупов, никакого оружия.

Позади раздалось сопение. «Сноф-сноф», и всё. Ни тебе рева, ни воплей, ни угроз. Сплошное джентльменское молчание. Фатик, сказал я, увеличивая скорость, чтобы добраться до второго спуска с галереи как можно быстрей, этот хрен с горы разберет тебя на кусочки руками-ветками быстрее, чем ты произнесешь «промискуитет первобытного племени пентюхов» (все слова на «п», ревнители стилистики бьются в истерике), а потом сожрет каждый твой кусок, потому что именно это приказал ему сделать безумный узурпатор Тавро Вортиген. Борк с Гродаром, очевидно, соревновались, кто первым доберется до меня в храмовой горе. Борку не повезло, он оказался пленником магов, а вот Гродар прорвался прямо ко мне.

Сколдинг Фрей, Гродар, а теперь еще Охотник Борк. Каждый новый смертоносец оказывается опасней предыдущего. И уродливей. До того гнусные твари, что принуждены носить маски.

В моем мире личинами никого не удивишь — в них ходят прокаженные, или существа, которые стремятся сохранять инкогнито. Разумеется, маски приветствуются не во всех странах, но Охотник Борк промышлял, скорее всего, в границах Империи, и только острая нужда заставила Вортигена отправить ближайшего помощника за море вместе со свитой. Свиту кверлинги перебили, а Борка пленили чародеи Талестры, чтобы… использовать оружие Вортигена против меня.

Кви-и-и-ши-и-и…

Галерея имела два выхода на первый этаж, и я оказался у второго примерно за тридцать секунд заполошного бега. Вспомнилось: именно сюда, наверх, я отступал с Чедааком в облипку, когда вместе с рабынями пытался пробиться из Храма. Давно было дело. И отвратительно было.

«Сноф-сноф!»

Сопение настигало, смешивалось с дьявольским шепотом, сверлящим мою несчастную голову. Я оглянулся — Борк мчался ко мне, черное пятно в сумраке тумана.

Где-то на галерее есть выходы в коридоры Храма, но двери, безусловно, заперты, да и не побегу я по коридорам, где все еще бродят маги — не оставлю своих праведников и утконосую эльфийку. Пока я помотаю Борка по Залу, авось, да и удастся, исхитрившись, сбросить его в пропасть.

Я бросился вниз по лестнице, отметив по пути, что из провала явился синюшный лик Оракула. Он был соткан из странной непрозрачной субстанции, блестящей и текучей, как ртуть, имел два черных глаза без зрачка и радужки, круглый выступ носа, лишенный ноздрей, и некое подобие рта. Он висел в воздухе на тонкой завитой ножке и в целом напоминал творение начинающего скульптора.

К топору!

Лик воззрился на меня, как показалось, с удивлением.

Он всегда повернут к тому, кто принес жертву.

На сей раз это был я.

Лик ждал вопроса.

Прости, дружок, вот конкретно сейчас у меня нет времени. Чуть позже, ага?

Я нырнул в туман, чуя смерть за своей спиной, и ринулся к топору Борка.

Успею — или нет?

Шаги за спиной подсказали: не успею. Борк сграбастает меня раньше, чем я нагнусь и подниму топор. Да черт подери, это уже не смешно!!!

Я снова прыгнул на стену. Человек, мать его, паук!

Борк метнулся следом за мной — ну никакой фантазии.

«Сноф-сноф!»

— Крессинда, топор! — заорал я, карабкаясь вверх, как нашкодивший кот. — Топор!

Бросив руку в нишу, я заграбастал полный кулак пергаментной трухи, паутины и дохлых жучков. И тут меня осенило. Я нагнулся и швырнул жменю грешного праха в рыло Борка. Нет у меня мешочков с «огненной смесью», ничего! Вдыхай, скотина, вдыхай!

Он вдохнул — как Гродар. Вдохнул и чихнул. Резко и сильно. И еще раз. И еще.

Я влупил по его рылу ботинком. Читай ауру кожаной подметки, сволочь!

Смертоносец с именем, похожим на отрыжку великана, разжал руки и, упав, звучно ударился о камень. Я прыгнул следом — обеими ногами на грудь твари. Ва-банк! Все — или ничего. Смерть или жизнь Фатика!

Хрустнуло под подошвами ботинок.

В тот же миг меня столкнула тяжелая рука смертоносца. Я откатился до самого края пропасти и услышал звук, с каким топор врубается в кость. Я приподнялся и увидел, как Борк отбрасывает Крессинду.

Топор Борка — здоровенный, с лезвием в виде полумесяца — увяз в бедре смертоносца на добрую четверть. Борк чихнул — громогласно, и начал выдирать топор. Раздался гнусный скрежет (Крессинда достала до кости), но Борк даже не вскрикнул. Я начал вставать, но понял, что не успею. Что мне конец.

Тут к Борку подлетел Скареди. Паладин не стал играть в доброго малого и ударил ногой в гнусное рыло смертоносца. Имоен вцепилась в правую ногу, Монго — в левую, а Олник что было сил вмазал Борку промежду оных (и ушибся, кстати). Крессинда схватила рукоять топора, пытаясь перебороть дьявольскую силу твари. Мои праведники облепили существо, как муравьи гусеницу.

— За справедливость!

Сбоку налетел Самантий, повис на свободной руке Борка. Тулвар у дверей черного хода визжал что-то непотребное.

Я все-таки встал и, шатаясь, как хмельной, подковылял к Крессинде. Вместе мы, переборов силу одной руки Борка, выдрали топор, который размерами едва не превосходил гномшу. Я схватил его обеими руками, и тут на меня накатило — темнота заволокла взгляд, пчелы в голове устроили шабаш. Сквозь тьму я услышал крики моих праведников. Олник бесконечно орал «Эркешш махандарр!», Крессинда визжала совершенно по-женски. Вопли Имоен, Скареди и Монго смешались. Я стоял и шатался, мне хотелось звучно проблеваться и прямо тут, на камнях, устроиться спать. Часов на десять, не более.

Борк начал деловито хрустеть костями. Чужими костями. Костями моих спутников. Многоголосый вопль поднялся к потолку.

Яханный фонарь!

Я разогнал тьму, поднял топор, который весил примерно сто тысяч фунтов, и обрушил на грудь смертоносца. Хряск костей. Я ударил еще дважды. Четвертый удар не получился, ибо Борк перехватил топорище и попытался выкрутить его из моих рук. Смертоносец распластался подо мной, похожий на скелет с лохмотьями плоти — так выглядела теперь его хламида, сквозь дыры в которой проглядывали выпуклые кости. Хоботок все еще шевелился, панически дергался, выгибался. Самантий обрушил на него каблук сапога. Борк захрипел от боли и разжал пальцы. Отлично! Как говорил один знакомый убийца, втыкая нож в жертву — «Без боли нет победы».

Истину глаголил!

Я взялся за топор двумя руками и начал рубить Борка, как заправский дровосек. Тварь имела плотные кости. Я рубил, а она дергалась и сопротивлялась, даже когда Самантий наступил каблуком на тонкую сморщенную шею.

Наконец я отрубил правую ногу, затем — левую, затем — руку. Крови почти не было, да и та растеклась по камням маленькими почти черными лужицами с отвратным запахом.

Шепот гулял в моей голове, наполняя ее безумием. Я оттолкнул Самантия и примерился отрубить Борку голову.

— Не нужно… — сказала тварь голосом пятилетнего ребенка. — Нет, нет, оставь!

Святые небеса!

Я ударил топором ровно три раза — до того плотный хребет был у чудовища, и пинком спровадил голову в яму Оракула, а затем сбросил туда все еще трепыхающееся тело.

Затем безумие схлынуло. Я взбежал по ступенькам до середины лестницы. Синий лик взирал на меня с очевидным изумлением. Не знаю, видел ли он нашу схватку сквозь туман, но что-то, очевидно, его задело.

— Моей женщине отпущен месяц жизни. Как спасти? Можно спасти? Говори?

По лику проходили волны. Туман, густея, почти захлестнул черную дыру рта.

Раздался глухой, безжизненный, равнодушный всему живому голос:

— Другой эльф… Ты вытянешь из него жизнь своей жены. Он будет рядом, когда потребуется.

— Кто?

Это был уже второй вопрос, лик растаял. И возник снова — Оракул принял душу Охотника Борка! Видимо, тварь была настолько живуча, что рухнула в пропасть с бьющимся сердцем. Ну а что по частям — так извините, так вышло.

Я открыл рот, чтобы задать второй вопрос, но меня опередили.

Виджи! Она очнулась, я видел в тумане на полу тонкий силуэт. Она спросила что-то на эльфийском, выкрикнула тонко, пронзительно, как раненая птица.

Лик ответил.

На эльфийской дивной речи, будь она неладна трижды три раза.

Я ни хрена не понял.

Виджи снова опала на камни, и лик растаял.

Черт! Черт! Черт!

Шепот разразился глумливым хохотом. Я спустился вниз и с помощью топора Борка одержал верх над дверью черного хода.

Имею топор — готов путешествовать, да?

Под безумный яростный шепот, раздиравший наши головы, мы выбрались из Храма тем же путем, каким в него вошли. Топор Борка я зашвырнул в яму Оракула. Это было тошнотворное оружие.

* * *

Мы ковыляли вниз, несли покалеченных Борком, пыхтели, потели, торопились (Монго стонал на закорках Крессинды, а Скареди — на закорках Самантия, я же нес Виджи, без конца вглядываясь в ее искаженное гримасой лицо), а над головой сгущались тучи смерча — точного близнеца того, что поглотил Ридондо. Мы успели спуститься до того момента, как из смерча принялись выстреливать молнии. Спустились, чтобы обнаружить, что повозки исчезли.

Маги умыкнули все наше имущество, включая мой гарем и деньги Фаерано.

И было кое-что еще, что меня встревожило.

Улепетывая, мы увидели труп Гродара и грязно-серое пятно, оставшееся от чорона.

Однако труп Альбо пропал.

Варвар, если дверь закрыта, ломись в окно.

Если окно слишком узко — попробуй выбраться через дымоход.

Если ты застрял в дымоходе, значит, дальше хода нет.

6

Ну и скажите теперь, что такое — настоящий герой? Уничтожитель чудищ? (Парочку монстров я и правда уничтожил.) Ниспровергатель злодеев? (Ниспроверг — было дело.) Освободитель красавиц? (Кто сказал, что Виджи — красавица по общепринятым меркам?) Человек, который добровольно воздерживается от выпивки? (Тоже хрень — от выпивки меня «избавила» богиня.)

Банально, все банально.

Герой — это человек, который принял обязательства помочь своим искалеченным спутникам. И плевать, что спутники кормили его разваристой лапшой всю дорогу, использовали как приманку для убийц, чтобы отвлечь внимание от отряда, в котором находился истинный наследник Империи. Что эльф, которого я спровадил в пропасть, решил отравить лошадей, дабы задержать отряд-приманку, привязать его к Сколдингу Фрею, нацеленному на убийство старины Фатика. Гуманные эльфы! Высокие отношения!

Эльфы не лгут, да-да, разумеется. А вот полукровки эльфов — лгут и не краснеют!

А сейчас я, высокий (в духовном смысле) герой Фатик, чьи подвиги будут воспевать нетрезвые потомки, по вечерней зорьке вместе с говорливым гномом иду нанимать повозку. Голова моя лопается от боли, расцарапанные о камень пальцы и локти саднят, раненое плечо токает, в душе все кипит и клокочет.

Однако — по порядку.

* * *

Маги сперли наши фургоны. Нам пришлось удирать от чуждого на своих двоих. (Кто-то, я не скажу кто, ибо не отличаюсь склонностью к распространению сплетен, драпал на четвереньках, завывая о царском неудовольствии.)

У меня сложилось впечатление, что смерч выпустил нас.

Смутно помню, как мы бежали, а камни под ногами вспыхивали красным от молний. Мы волокли на себе покалеченных Борком, земля стонала и вздрагивала, а затем — так мне показалось — пошла волнами.

— Боги, начинается! — взвизгнула Крессинда, окончательно утратив весь надуманный лоск Жрицы Рассудка.

— Вперед и не оглядываться! — гаркнул я (разумеется, оглянувшись). Виджи на моих руках вздрогнула и застонала протяжно.

И правда, началось.

Земля раскачивалась, я качался следом за ней, рискуя уронить Виджи.

Назад я более не смотрел, разнузданной бранью подгоняя братство хранителей Фатика М. Джарси.

Смерч творил вакханалию разрушения, засасывая в ненасытную утробу часть плоти моего мира.

Началось и кончилось, с пронзительным свистом и горячим ветром, ударившим в наши спины.

Как и в прошлый раз, я ощутил, что меня внимательно разглядывают сверху.

От храмовой горы не осталось и следа. На ее месте теперь красовалась каверна, уходящая в непроглядную тьму. Гладкие края, почти идеальный круг, дыра в бесконечность. Хаос выел кусок моего мира, не спрося на то разрешения Фатика. Город у подножия тоже был уничтожен. От нас до края дыры было ярдов пятьсот — промедли мы внутри горы еще немного, и остались бы от нас только дурацкие воспоминания, слезливые мемуары и скучные записки.

Стена каверны, освещенная заходящим солнцем, напоминала слоеный торт. Почва. Камень. Снова камень — но уже другого цвета, и так до тех пор, пока все не растворяется в первобытной подземной тьме. Во все стороны от каверны паучьими лапами разбежались трещины, и ближайшая оканчивалась у подножия нашего холма.

Глядя на это непотребство, я подвел краткий итог.

Бог-в-Себе похищен. Мир, если верить словам Лигейи-Талаши, обречен. С какой скоростью чуждое будет вертеть в нем дыры, надо будет уточнить у богини. Надеюсь, она явится ко мне во снах. Только спать мне уже не хочется. Хочется лечь и сдохнуть. Это бы разом решило все проблемы.

Мы находились примерно на середине пологого спуска, ведшего в храмовую долину. Собрав остатки сил, я завязал Монго глаза и велел всем подняться повыше, с целью затеряться среди кустарников.

Предосторожность, если надумают вернуться маги. Перспектива сражаться с кверлингами и моим братом-зомби меня не прельщала.

Один день из жизни Фатика! Хотите хорошо провести время? Спросите меня — как!

Мы нашли лощину, по дну которой протекал ручей. Тулвар после живительных пинков набрал олеандровых дров, мы вскипятили на них чай, надышались ядовитым дымом и умерли.

Ну ладно, никаких дров царь, разумеется, не набрал, да и чайник у нас свистнули. По сути, мы остались только с тем, что на нас было. Ни денег, ни оружия. Выжить любой ценой, Фатик!

М-да, уж это я умею — и в тундре, и в тайге, и даже в борделе без денег. Главное, чтобы никто со мной не одичал, пока я буду блуждать по пустыне.

Для начала я разобрался с травмами праведников: наложил лубки на переломы, перемотал полосками ткани, оторванными от наших одежд (и надежд, увы, тоже). Навыками костоправа я владел, совмещал отломки костей умело, а что до стонов и воплей, то опыт научил меня сохранять спокойствие, пока я обрабатываю чужие не смертельные раны.

Борк мастерски крушил конечности и ребра. Скареди досталось сильнее всего — смертоносец сломал ему плечо правой руки и ключицу левой. У Имоен пострадали два ребра и запястье левой руки. Фальшивый наследник — да-да, я имею в виду Монго — долгое время не сможет действовать правой рукой. При случае нужно посоветовать ему работать левой, и плевать на волосы, что густо покроют ладонь. И дышать ему будет больно, пока не срастется ребро. Легче всего отделалась Крессинда — Борк выбил ей большой палец на руке, коий я запросто вправил. Синяк на пол-лица гномша не считала чем-то серьезным. Олник и Самантий не пострадали. Тулвар… этот бесполезный хмырь только криком поддерживал нашу схватку.

Далее я закрыл спиною солнце и открыл совещание. Однако сперва отвел Монго на тридцать футов вниз и связал по возможности аккуратно.

— Извиняй, уши чародеев, так нужно.

Он не протестовал. Он при всем желании не смог бы вымолвить и слова, так как я заткнул ему рот, чтобы он случайно не сказал ничего чужими устами.

Имоен попыталась замолвить за него словечко, но я пообещал сломать ей второе запястье.

— Он — шпион магов. Хороший человек, признаю, но шпион. Я не хочу, чтобы через Монго чародеи услышали наш разговор. Будет так, как я сказал.

Разумеется, я знал, что Имоен все поведает Монго. Но в этом случае маги будут доверять моим словам больше, чем если бы я распинался прямо перед их шпионом.

Я вернулся к лощине, забрав с собой Имоен. Виджи продолжала спать. Я пристроил ее в тени деревьев. Скоро ночь, укрыть ее нечем. Накормить — тем более. Мы голодранцы. Закономерный итог всех искателей приключений.

Я обвел всех взглядом и заговорил.

* * *

Нет ничего хуже обвинений после того, как раскрылся обман. Ты или принимаешь его и уходишь, или начинаешь обвинять, начинаешь беситься, изливая тонны филиппик в лицо обманщика. В худшем случае ты пытаешься мстить.

Я не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Я просто подытожил наше положение, не прибегая к скользким уловкам. Я рассказал все без утайки, осветил дела с Оракулом и Богом-в-Себе. Коснулся версий Талаши и Альбо, пророка Гритта-миротворца, заметив, что склоняюсь больше к версии богини. Да, я говорил в том числе и для ушей магов Талестры — пусть знают всю подноготную, теперь уже терять нечего. А узнав нюансы и истинную природу Бога-в-Себе, они, возможно призадумаются, сделают определенные выводы, которые позволят мне — при определенном стечении обстоятельств — с ними договориться.

Бесполезные надежды. Но попытка — не пытка, верно?

Ахи, вздохи, шепоты и бессвязные восклицания я опущу. Все пересуды — тоже. Раздавив праведников вестью о скорой гибели мира, я взял быка за рога и узнал, кто же, в конце концов, отравил лошадей в таверне (вопрос этот не давал мне покоя).

Оказывается, лошадей отравил принц с именем, похожим на кваканье лягушки. Это, значит, чтобы как следует задержать подсадных уточек для погони из Харашты. Ах ты ж гребаный…

В какой-то момент самообладание оставило меня, и я начал расхаживать вдоль ручья, размахивая руками и бросая словесные перлы, в которых преобладали верблюжьи ерки, кошачьи тестикулы, яханные фонари и прочие чудеса моего мира. Затем я увидел, что добрая фея проснулась от воплей и наблюдает за мной вполглаза.

Я сбавил тон и взял себя в руки.

— Отлично. Я принял решение. Мой контракт выполнен, и я свободен. На мир мне уже плевать, на брата-предателя тоже. Я беру в охапку свою супругу и еду в Витриум, к эльфам, это не женский монастырь, где мне всегда рады, но тоже неплохо. Оракул сказал, что я смогу избавить свою жену от проклятия с помощью другого эльфа, а эта синяя морда, насколько мне известно, не лжет. Имоен, Монго, Скареди — продолжать путь вы не сможете по очевидным причинам. Я найду место, где вы залижете свои раны… и средства, которые позволят вам с комфортом находиться в этом самом месте. Даю слово Джарси.

Я поймал вопросительный взгляд Самантия и хитро подмигнул — мол, не верь всему, что слышишь, старый прощелыга.

Тулвар ахнул.

— Ты же обещал вернуть мне тело, гнусный негодяй и трижды гнидозвон Фатик! Как мне жить с этими грудями и без екра, скажи?

Я пожал плечами и скорчил подлейшую рожу.

— Мало ли что я обещал. Хочешь — вали отсюда и закончи жизнь в портовом борделе. Хочешь — оставайся со мной. У эльфов тебе, по крайней мере, не придется работать. Мне за Оракула обещан немалый гонорар. Даю слово, я разделю его с тобой.

— А…

— Теперь заткнись, я еще не все сказал. Для начала нам потребен фургон, чтобы отвезти раненых в ближайший город. У кого-то есть припрятанные деньги? В противном случае мне придется идти на большую дорогу и добывать средства на фургон действиями подлыми и преступными.

Молчание. Ясно.

Э-э-эхх, нищеброды!

Внезапно меня дернули за штанину. Олник.

— Я… Фатик, у меня есть немножечко денег…

— Немножечко?

Бывший напарник склонил голову — багрово-красную от ожога.

— Ну-у-у… у меня в поясе три хараштийских золотых реала.

Я сдавленно зарычал.

— Хочешь сказать, когда мы сидели без гроша… когда я снес в ломбард свой топор… когда последний кусок черствого хлеба вырвали из наших рук эти эльфы…

Олник хитро прищурился.

— Вот ты сейчас на меня орешь, а я приберегал деньги на самый черный день. И вот этот день наступил. Так почему ты орешь, если прав — я?

Не найдя слов для атаки, я повернулся к Виджи, но добрая фея сделала вид, что погружена в глубокий сон.

* * *

И вот в сопровождении гнома я иду к ближайшему городу за фургоном. Память у меня хорошая, я могу воссоздать перед глазами карту Облачного Храма и окрестностей. Вернее — теперь уже только окрестностей, без всякого Храма. Ближайшее местечко в девяти милях. Девять миль по закатному солнцу — красному и без меры горячему.

Не успели мы пройти и четверти мили, как из кустов на дорогу выскользнула добрая фея. Она была смертельно бледна, под глазами залегли круги.

— Фатик!

— Да, Виджи?

— Все, что ты сказал там…

— Разумеется, ложь. Имоен передаст мои слова Монго, а именно Монго — шпион чародеев. Дальше, я думаю, пояснять нет смысла. Я планирую двигаться в Талестру и взять магов внезапностью… Ну, или хотя бы испугать их до полусмерти зверской рожей. Бога-в-Себе и маску Атрея я должен у них отобрать, брата и всю его шатию, включая Джальтану — освободить. А еще я должен спасти тебя.

Виджи молча зашагала рядом со мной.

Когда я начну бой против всего мира, она встанет за моей спиной и будет подавать стрелы, не спрашивая, сколько денег у меня в кошельке.

Редкая порода женщин.

Варвар, помни: иногда терпеть полезно.

7

Иная порода женщин встречалась мне гораздо чаще. Более того, сейчас, подскакивая и немилосердно скрипя, битый жизнью и временем фургон (два золотых реала, хриплые торги с дракой) нес меня по ночной дороге именно к такой дамочке.

Еще один призрак былого. Не слишком скверный, скорее — поучительный. Я надеялся, что он, вернее конечно же она, по-прежнему заведует в Ирнезе кредитной конторой. Немного унижений, и я получу деньги, которые помогут сбагрить моих праведников, закупить оружие и выдвинуться в сторону Талестры.

Немного? Как обычно, я ошибся.

Два дня путешествия до границы с Одирумом прошли скверно. Я устал, мои праведники, вповалку лежащие на устланном соломой дне фургона, стонали. Каргрим Тулвар выл и жаловался на приход месячных — как и всякий мужчина, месячными он был недоволен. Дважды нам попались лагеря беженцев из Селибрии — растерянные люди, серые лица. Я боялся, что Ирнез, всполошенный слухами о чуме, которые распустил мой брат, дабы посеять смятение в рядах защитников Храма, закроет свои ворота, и потому подгонял дохлых лошаденок.

Монго я транспортировал, завязав ему глаза. Приходилось надзирать за ним постоянно и не распространяться о том, куда именно я везу отряд. Тулвар и Самантий, знавшие Дольмир, были предупреждены не трепаться о возможном направлении нашего движения.

Самантий постоянно вспоминал свое заведение и кипел жаждой мести.

— За сковородку они мне ответят! — повторял он. Фальтедро и правда не стоило отбирать у Самантия последнее, что осталось от постоялого двора.

Питались мы полбой и сухарями, запивая эту радость кипяченой водой. От такой пищи я хотел выть на луну.

Талаши не пожелала явиться мне во снах. Возможно, потому, что спал я с Виджи — а Талаши хотя и была богиней, тем не менее оставалась женщиной.

Я ехал и размышлял, Виджи обычно сидела рядом со мной, молча смотря вдаль и изредка сжимая мое запястье тонкими, но необычайно сильными пальцами. Когда она уходила в фургон, место на облучке занимал гном, прятавшийся таким образом от Крессинды.

Пару раз я пытался подступиться к Виджи с вопросом о том, что она такое спрашивала у Оракула. Оба раза меня проигнорировали. На вопросы о Митризене также не последовало ответа.

Я ехал и размышлял. Я подбивал общие итоги. По ним выходило, что старина Фатик М. Джарси проиграл почти все, что можно, и сейчас, собрав остатки средств, готовится сделать финальную ставку. Выигрыш, как водится — это жизнь. При этом не только моя, но и всего мира. Однако закавыка в том, что провал Оракула уничтожен, значит, врата в верхний мир потеряны. Как мне поступить теперь? Положим, я отберу у магов и маску, и Бога-в-Себе. Но что я буду делать дальше? Без Источника Воплощения Бог-в-Себе — ничто, или, во всяком случае, ничто в моих руках. Фальтедро обещал, что с помощью нового союзника и зерна нерожденного бога маги Талестры смогут наложить на мир крепи, которые удержат его от распада. Если же я отберу зерно — то обреку мир на гибель.

Закавыка. Нестыковка. Засада. Нерешаемо без советов богини или такой же компетентной личности.

Как водится, я решил во всем разобраться на месте. Во всяком случае, я должен забрать у магов то, что им не принадлежит — моего брата, Джальтану и прочих из первой команды. И маску. Ее обладатель становится, по сути, бессмертным, а бессмертие в мире смертных, одержимых страстями, приводит к быстрой деградации и сумасшествию. От мысли, что моим миром будет править кучка бессмертных (и, в перспективе, душевнобольных) магов мне становилось не по себе — если так случится, мой мир быстро станет филиалом Агона, куда творец заключил сбрендивших от бессмертия эльфов.

Маску нужно отобрать любой ценой.

Дело, в общем, было за малым — добраться до Талестры, проникнуть в Тавматург-Академию и навести там шороху. Просто? Еще бы! Любой план выглядит просто на бумаге — не говоря уже о планах, которые складываются в голове.

Для того чтобы проникнуть в закрытую часть Академии, нужна команда профессиональных преступников — абсолютно отмороженных личностей. Пока из таких личностей у меня был только я сам. Но один в поле не воин, а на команду необходимы средства, которых у меня, разумеется, нет.

Оставалось надеяться, что Вирна будет на месте. Призрак прошлого…

* * *

Есть такая порода женщин, которые оценивают привлекательность мужчины исключительно по толщине его кошелька. Однажды в молодости я задержался в Ирнезе, проматывая свою часть гонорара. Я не умел тогда разбираться в женщинах (лукавлю — и сейчас у меня с этим плохо), и Вирна показалась мне богиней, в которой сосредоточились все женские достоинства. Ласковая, игривая, без меры страстная, о, какой же она была! Любовь, чувства, Фатик развесил ослиные уши.

Как часто мы принимаем грааль скверны за средоточие света…

Любовь и страсть Вирны начали слабеть по мере того, как худел мой кошелек. Дальше, думаю, разжевывать нет смысла? В конечном итоге старине Фатику дали отставку. Самое мерзкое, что ее любовь была искренней — я ощущал это в полной мере.

До тех пор, пока я тратил на нее деньги.

Отношения обогатили мой опыт и прибавили ранней седины на висках. Хорошо, что заикаться не начал. Но страдал, о да, молодой и глупый болван, как же я страдал! Я убрался из Ирнеза под покровом темноты, пьяный, в слезах и соплях, подгоняя лошадь, и гнал до самой Семеринды, где нанялся простым матросом на корабль и уплыл в Харашту.

Деньги были фетишем Вирны, мужчины с деньгами — ее страстью. К несчастью, она, как нередко случается у южан, быстро расплылась, и, превратившись в крупную девочку с усами, больше не могла привлекать мужчин с соответствующими средствами. Карьера куртизанки не задалась. Тогда она организовала ссудную контору, которой пользовались в том числе и кое-кто из Джарси. Я узнал об этом лет через пять, когда она через одного из Джарси передала мне привет. Нашего брата она всегда охотно ссужала деньгами, поскольку мы скрупулезно платили долги. Позднее, бывая в Ирнезе, я не раз и не два порывался заглянуть к Вирне, но всякий раз что-то останавливало меня. По-моему, это были усы.

Утром третьего дня, хмуро любуясь на пятьдесят оттенков серого рассветного неба, я подъехал к воротам Ирнеза. К закрытым воротам. Стражи были осведомлены о чуме. Они заглянули в фургон, где осмотрели моих праведников на предмет бубонов. Скрипя зубами, я заплатил припрятанный золотой, чтобы избавиться от докучливых расспросов о ранах и переломах. Вдобавок я выторговал немного воды и пищи и место у крепостной стены на два часа.

Поставив фургон в тени и велев Самантию надзирать за Монго, я в сопровождении гнома отправился на поиски конторы Вирны. Не прошло и минуты, как с другой стороны неслышно возникла Виджи — без моих напоминаний повязавшая голову платком, чтобы скрыть светлые волосы и острые уши. Словно маленькая девочка, она нашарила мою руку и крепко ее сжала.

Ну что ты будешь делать! Я принадлежу ей, она — мне, и все тут.

И если я не спасу ее вовремя, мне и самому придется умереть, это я твердо решил.

* * *

Ирнез — крупный приграничный город, набитый людьми и нелюдями, основное занятие которых — торговля и контрабанда, и иногда — азартные игры и убийства. Чувствовал я себя здесь как рыба в воде. Я был рыбой-вожаком, за мною плыла моя любимая утконосая рыбка и наш внебрачный сынуля, без устали вертевший головой.

Улицы, как пишут в дешевых книжонка разные бездари, кипели жизнью. К счастью, в толпе излишне возбужденных существ всех мастей и расцветок нам не встретилось ни единого талестрианского мага.

Контору Вирны мы разыскали быстро — она располагалась в Квартале Вирны; с тех пор, как я в последний раз был в Ирнезе, моя бывшая еще немного разбогатела и обзавелась рядом доходных домов и игорных заведений. В заведениях велась кипучая деятельность по отъему денег у идиотов, больных игорной страстью. Мельком заглянув в окно подобного заведения, я увидел, как на сцене нагая девица, опасно балансируя, танцует на горлышках больших пивных бутылок. Тело у нее было ладное и лишенное волос везде, кроме головы. Другое окно другого заведения открыло мне, как зеленый прыщавый гоблин закладывал крупье свои портки. Лудоман, яханный фонарь!

Охраной порядка занимались профитролли — бывшие профессиональные кулачные бойцы из породы, естественно, троллей. Южных троллей — это важно учитывать. Они поменьше северных собратьев, плодятся исключительно в горах, а соображают примерно так же, как тухлый арбуз в теплую погоду, иными словами, так, как и надлежит соображать троллю. И при этом имеют важную особенность — их плоть каменеет не сразу, а спустя несколько минут после смерти.

Профитролли важно расхаживали по кварталу в серой с голубым униформе, позвякивая стальными перчатками на руках и шмыгая расплющенными носами. Дубинки профитроллям не нужны — их кулаки, окованные железом, могучее оружие. Поскольку раньше я был связан с тролльими боями (давняя история, не спрашивайте), кое-кого из бойцов я знал.

Конторой служил трехэтажный особняк, стоявший в конце квартала на высокой насыпи. Очевидно, дела у Вирны шли более чем хорошо: перед калиткой огромных ворот выстроилась цепочка просителей (неплохо придумано — игорный дом раздевает тебя до подштанников, ты идешь к владельцу дома — получаешь кредит, и так до тех пор, пока твое жилье не оказывается в собственности кредитора). Я пробился к столику секретаря, игнорируя вопли, и, сграбастав за грудки канцелярскую крысу, встряхнул (но не взболтал) и велел доложить о том, что явился Джарси. Фатик М. Джарси.

Сизокожий профитролль, охранявший секретаря, издал звук, похожий на бурление кипящей воды в чайнике.

Я взглянул на него строго:

— Молчать, Маннон Колчек!

— Бур-р-р-р…

Маннон Колчек и его старший брат, Маммон Колчек, были в свое время неплохими кулачными бойцами. К несчастью, век профитролля недолог — слишком много травм получает тролль даже в результате одного поединка, здоровье его быстро портится, он обзаводится одышкой, хроническим насморком и тугоухостью. К тому же удары по голове выбивают из тролля и без того скудные запасы ума, так что многие к сорока годам могут стать форменными дураками — после чего им прямая дорога в охранники или бандиты.

Я вел себя слишком уверенно и надменно, и секретарь почел за лучшее донести обо мне хозяйке. Вернулся он минут десять спустя; под мышкой табурет, в руках — лист бумаги.

— Госпожа Вирна просит изложить ваше дело в письменной форме.

О черт!

Пишу я не сказать, чтоб без ошибок! Надеюсь, вы еще помните письмо Трампу, составленное мною в обители воров? И это я еще не слишком волновался!

Тем не менее я сел и написал — торопливо, утирая пот и сдерживая дрожь рук, из-за чего буквы получались неимоверно корявые.

Если мне не удастся получить деньги… Если Вирна откажет… Черт подери, я не знаю, что мне делать в таком случае!

Все время, пока я черкал, Виджи стояла за моей спиной, а Олник лез под руку с советами.

Секретарь схватил мою писульку и унес в дом.

Ответа я ждал еще десять минут. Наконец канцелярская крыса вернулась.

— Госпожа Вирна просит вас внутрь… Одного!

Ну, я и вошел.

При определенных обстоятельствах варвар должен воспользоваться черносливом.

8

— Фатик!

— Вирна!

Смоляная нить усов красовались на ее оплывшем лице, производя на меня неописуемо хлесткоевпечатление. Эти усы были словно кулак, колотящий меня раз за разом — стоило только остановить на них взгляд.

Святые небеса, какое счастье, что когда-то она дала мне отставку!

У нее были еще кудрявые бакенбарды, какие изредка отращивают женщины юга, также весьма отвратительные, но усы… усы производили на меня впечатление самое убийственное.

Это был апокалипсис, и состоялся он в грешной душе Фатика Мегарона Джарси.

Прошло, наверное, около минуты, прежде чем я опомнился и смог связно думать и говорить.

Сказал я «Кхм-м!», а подумал вот что.

Высшие силы все-таки отслеживают мою судьбу, иначе я мог бы сейчас… вы понимаете? Растолкую для непонятливых: повернись судьба иначе, и я женился бы на Вирне. И со временем она превратилась бы в огромную женщину с усами и бакенбардами, идущими до самого низа челюсти. Мрачная метаморфоза, убийственная! И более того, эта женщина меня бы не любила.

Нет, я бы точно в этом случае покончил с собой.

Вирна не предложила мне сесть, более того, по отпечаткам на ковре я понял, что вот только что перед ее богатым столом из палисандрового дерева с позолотой стояло кресло. Его убрали перед моим приходом. Ну-ну… У меня нет денег, стало быть, я — меньше чем ничто. Вдобавок я бывший — а что может быть слаще, чем унижение бывшего мужчины? Даже… если ты сама убрала его из своей жизни.

Ее наряд — нечто неописуемо-пышное, красное (как известно, красный — цвет власти), производил не меньшее впечатление, чем усы и бакенбарды. На руках и складчатой шее блестело золото. Толстые мочки ушей оттянуты серьгами с крупными бриллиантами.

Убранство кабинета было ей под стать — много алого, багряного, розового, крикливого и пышного. Пальмы в кадках — такое я видел только во дворцах герцогов да графов. Тяжелый запах духов, сладких как мед, скребся у меня в носу кошачьими лапами — кажется, кот, забравшийся мне в нос, совершил грех в неположенном месте.

Вирна повторно взяла бумагу с моим прошением и начала читать, рассеянно накручивая на палец локоны бакенбард.

— «В ообщем в веду тяжолого финанасового попожжения, прошу денех нах на пупешествие в виду протери собственных денех…» Многовато оплошек, но кое-что ты исправил…

— Где успел, Вирна. Я торопился. Пишу я с ошибками, это врожденное и не лечится. Мой сводный брат, Шатци, например, с трудом читает по складам… Тоже врожденное, тоже не лечится. Ну а я, когда волнуюсь — промахиваюсь втрое больше.

— Ты, Фатик, настоящий энтих лигент!

— Возможно, Вирна.

— А твоего брата я знаю, бывал здесь несколько раз, настоящий красавчик с ядреной попой.

Я смолчал. Меня унижали — а я молчал. Она ждала именно этого — молчания или подтверждения своих слов, то есть — моей покорности и своей победы. Пришлось подыграть.

Маммон Колчек — покрытая пупырышками серая громадина с плоской мордой, шумно высморкался за моей спиной. Охранял Вирну. По-видимому, среди просителей встречались личности буйные. И то верно: когда твой последний шанс — это кредитор, способный отказать тебе по самому немудреному поводу, поневоле можешь прийти… в бешенство.

— Бур-р-р! Апелляция будет рассмотрена в кратчайшие сроки апелляции.

Нахватался от Вирны умных словечек, а она его даже не осекает — видимо, бубнеж Колчека ей по вкусу.

Вирна окинула меня долгим изучающим взглядом. Глаза — пожалуй, это все, что осталось в ней привлекательного. Большие карие глаза, в глубине которых все еще светился знакомый мне огонек.

— Фатик, Фатик, тебе скоро сорок лет, и чего ты достиг? Шатаешься с клиентами по городам и весям, умудрился потерять деньги. Что ты умеешь, кроме того, чтобы крошить-кромсать, а? Ну давай, расскажи мне, чего ты достиг!

— Я делаю то, чему меня обучили, Вирна.

— Да уж, а можешь ты немногое.

Она усмехнулась с оттенком усталого превосходства.

Чем-то она напоминала Митризена. Такая же взыскующая и безжалостная. И любящая деньги, как вампир — кровь. Да и братья-профитролли напоминали оргов-горгон. Надеюсь, и орги, и сам Митризен сгинули в Облачном Храме…

— Ты даже не попытался изменить уготованное тебе другими людьми, мой родной.

— Пытался. Я не настолько глуп и инертен. Я бросил ремесло героя и решил зарабатывать коммерцией. Торговлей, и еще много чем. Разорился и был вынужден приняться за старое.

— Но и на старом поприще тебя постигла неудача.

— Ты, как всегда, права, Вирна.

Видите, как я пою?

Служка-человек, размерами еще меньше секретарской крысы (по-моему, Вирна коллекционировала мужчин ростом с ноготок), принес госпоже блюдо с виноградом и персиками. Она начала есть, а я смотрел и катал во рту пересохший язык. Когда я стану богатым… Впрочем, зачем кормить себя сказками?

— Хорошо, мой родной, — он вытерла мокрый подбородок розовым батистовым платочком, — считай, я поверила в твои писульки. Я дам тебе средства на то, чтобы подлечить твоих горемычных клиентов.

Ура!

— Но…

Но? Яханный фонарь, какое еще но?

— Ты спроворишь для меня одну работенку, и только тогда сможешь получить остальные деньги.

Гритт его маму за ногу… вы слышали? Работенку!

Я подался вперед и оперся кулаками о стол.

— Работенку? Какого рода?

— Все по порядку, Фатик. И отойди на два шага, от тебя пахнет.

Гритт!

— Сегодня утром я мылся в ручье.

— Но перед тем как проведать меня, баню ты не посетил, и ароматами не натерся, так что отойди, ты весь пропитался дорожной пылью и лошадиным потом.

Я отошел.

— Бур-р-р! — прогудел Колчек над моим затылком. — Мужчина должен мыться, иначе мужчина будет грязным, если не помоется, потому что если не помоешься, будешь грязным! Бур-р-р!

Что, и ему кажется, что я не слишком свеж? Великая Торба!

Проклятие, Вирна совершенно не видит во мне мужчину! (Хорошо, что мужчину во мне не видит Колчек.) В этом вся беда. Когда женщина не видит в мужчине мужчину, она будет придираться ко всему — это факт, и его нужно для себя уяснить и принять. Все ее будет раздражать. Тут хоть из штанов выпрыгни — ничто тебе не поможет.

— Знаешь ли ты, Фатик, что такое карго-оккультизм?

— Не вполне. Предположу: это нечто, связанное с перевозкой всяких мистических штуковин. Я прав?

Вирна кивнула.

— Именно. Это перевозка товаров оккультного назначения. В Талестре многобожие, и я делаю на этом бизнес. К тому же в Талестре маги, а для их работы требуются разные ингредиенты — в том числе крайне редкие. Деньги надо зарабатывать на всем, мой родной, и только тогда они у тебя будут. Ты хорошо меня понимаешь?

— Конечно, Вирна.

— Не думаю, что слишком хорошо. Но учиться никогда не поздно, верно, мой родной?

— Конечно, Вирна. В Талестре многобожие. Там полно культов, как в Хараште, но в главной силе два — Сегизма Сноходца и Горма Омфалоса.

Многобожие, прямо как у нас в Хараште. Небось, снова выдумка талестрианских чародеев. Один из их социальных экспериментов. В этом мире, сплошь выстроенном на лжи, верить нельзя никому и ничему!

Вирна обтерла пальцы все тем же платком и, вытащив из ящика стола маленький золотой гребешок, степенно принялась… о Гритт, принялась расчесывать свои усы!

— Есть некие вещи, предметы, ингредиенты, которых священники и маги не могут достать ни в Одируме, ни в Талестре, ни даже в Дольмире.

Усы… усы, черт, усы!!! Я спал с этими усами, когда они еще были в зародыше, поймите!

Меня начала давить зевота — очевидный признак того, что я на взводе. Еще бы амок до кучи — и я буду счастлив. Ежели грянет амок, Маммон Колчек выбросит меня сквозь окно, и не посмотрит, что на нем колышется прозрачная шелковая занавеска!

Слова Вирны стали звучать неотчетливо.

— И я достаю на дальнем юге и поставляю им то, в чем они испытывают нужды. На данный момент талестрианские служители Горма Омфалоса и Сегизма Сноходца нуждаются в определенных предметах к празднику Разделения. Сроку на доставку — неделя. Я поставляю им нужное уже десять лет и не хочу терять выгодных клиентов. Но наметилась проблемка — два моих проводника через границу отошли от дел… скажем так, по болезни… Они проворовались, говоря иначе, и я велела Маммону переломать им руки. Теперь мне потребен надежный проводник, который знает контрабандные пути из Одирума в Талестру. Ты ведь знаешь такие пути, а, мой родной?

Конечно же я знал.

— Значит, тебе надлежит сопроводить мой груз, разумеется, контрабандным путем. Ты ведь знаком с братством Свободного Товарооборота?

Я был знаком. Контрабандисты — не бандиты и не убийцы, и с ними у Джарси всегда были не только нормальные отношения, но и теплое сотрудничество.

— Ввозить этот груз в Одирум — запрещено, в Талестру — можно, но пошлины, установленные магами, слишком велики, чтобы получить ощутимый доход. Поэтому я должна буду использовать контрабандный путь. Ты, милый мой, отдашь груз культистам, получишь от них деньги и отнесешь в банк Траука. Там у меня счет, и ты сделаешь его толще. Тогда Маммон Колчек выдаст тебе аккредитив для того же банка. Таким образом, ты обретешь нужные тебе средства.

Она провела по усам большим и указательным пальцами. Мне потребовались силы, чтобы сдержать стон.

— Что именно требуется доставить в срок?

— Бур-р-р! — сказал Маммон Колчек. Я ему не нравился. Когда-то давно я продвигал профитролля, который победил его брата Маннона, а тролли, как известно, помнят всё — как слоны и элефанты. — Бур-р-р! Много груза, Фатик, потому что мало груза невыгодно возить, а если возить много, то выгодно, бур-р-р!

Ох… удары по голове еще никого не сделали мудрецом!

Вирна отыскала в ящике стола лист бумаги.

— Так… Сброженный сок ягод мо́джи, десять жестяных бочонков. Такое же количество цветущих кустов ва́нгрии. И черный козел с выменем.

Я решил, что ослышался.

— С именем?

Она отмахнулась от меня, как от назойливой мухи.

— Козел-гермафродит, неужели сложно понять? Его вымя приносит молоко, это молоко культисты Сноходца продадут своим адептам на празднике Разделения, их прошлый козел перестал доиться и был зарезан. Что тебе неясно?

— О… э-э-э… хм-м…

Она углубилась в список.

— Так, козла — кстати, зовут его Мальчик — придется доить по утрам и вечерам, иначе молоко в вымени перегорит.

— О… э-э-э… хм-м…

Вирна смерила меня жестким, лишенным какой-либо иронии взглядом.

— Это часть твоей работы, Фатик. Имеешь возражения?

— О… э-э-э… хм-м… Нет. Работа есть работа.

Приключение, господа, вот оно, наконец — доить козла! Волнующая и прекрасная авантюра! Апофеоз моей деятельности! Доить козла — это работа мечты!

— Я дам тебе тазик. Молоко можешь выплеснуть, а хочешь — пей. Главное, чтобы козел доехал в Талестру здоровым. Запустишь дойку — потеряешь деньги. Уразумел?

— Ясно.

Про себя я подумал, что вскоре у Олника появится новая и весьма необычная работа. Если же он откажется, я найду способы его уговорить. Но Джарси — нет, Джарси доить козла не будет!

Заимодавка снова пробежала глазами по списку.

— Брожение ягод моджи все еще длится. Дважды в сутки, утром и вечером, необходимо откручивать пробки и стравливать скопившийся газ, иначе бочонки могут лопнуть. Простая работа?

— Вроде…

— Не куксись, Фатик. Я даю тебе приличные деньги! Больше, чем платила своим калекам. Напиток не пробовать! Это сильный галлюциноген. Да-да, Фатик, его тоже будут продавать — только теперь уже последователям Омфалоса. Для нелюдей напиток особенно опасен — начисто срывает крышу даже от малой дозы, а действие его длится до тех пор, пока не принят антидот. Достаточно какому-нибудь гному попробовать его на язык, и случится такое, о чем тебе лучше не знать.

— Яханный фонарь!

— О, Фатик, как долго я не слышала этой присказки… — Но и сейчас в ее речи не прозвучало сентиментальности, тепла и затаенного желания (усы, правда, шевельнулись). — Что до кустов вангрии: их нужно поливать…

— Утром и вечером, — я досказал за нее, заработав уважительный кивок.

— И не особенно трясти по пути. От тряски цветы вангрии осыпаются. В Талестре отдашь по пять кустов в руки каждому из представителей культов. Сначала вручишь искомое адептам Омфалоса. Затем — Сегизма Сноходца, но так, чтобы они не встречались друг с другом. Иерархи обычно сами принимают столь важный груз. Тебе известно, что культы сии после Разделения находятся в затяжном противоборстве?

— Да.

— Отлично. Значит, ты настороже и все понимаешь. Если они узнают, что товар им и их конкурентам по религиозному бизнесу продает один человек — будет серьезное горе. Возможно, они найдут других поставщиков, и наверняка — захотят сделать что-то болезненное с тобой, твоей девкой и моими деньгами. Монахи Сноходца и Омфалоса — очень серьезные ребята.

— Я знаю, Вирна. Иерархи культов используют собственных монахов как личную гвардию. Когда я бывал в Талестре, я старался не перебегать дорогу ни той, ни другой шайке.

— Ты правильно поступал, мой родной. Монахи — ребята крутые, и если возьмут тебя в оборот — мало не покажется.

Это я понимал.

— Скажи, кто сейчас стоит во главе культов?

— Культ Омфалоса сейчас возглавляет его благость Гарбс Керован.

— А культ Сноходца?

Вирна наморщила лоб.

— Признаться, не помню, надо искать в бумагах, да и не важно. Ты просто покажешь мой перстень с печаткой, и тебя сопроводят к иерарху. Расплачиваются они всегда честно — поскольку не хотят потерять надежного поставщика.

Зря я не уточнил про иерарха культа Сноходца. Ох, зря!

— Лепестки, как водится, культисты продадут адептам на празднестве Разделения. Учти — ты должен поспеть в срок и прибыть в Талестру накануне праздника!

— Я понимаю.

Она придвинула ко мне список.

— Возьми и спрячь. Тут указано кому, куда и зачем. Даешь ли ты мне слово Джарси, что сопроводишь груз на озвученных мною условиях? Что любой ценой спасешь его, ежели случится в пути любая опасность? Мне достаточно слова, я верю Джарси, и расписки не нужно.

Я пожал плечами. За исключением уже решенной проблемы с дойкой козла, дело не казалось мне особенно сложным.

— Да. Я даю слово Джарси.

Вирна сделала одобрительный кивок, от чего ее шея пошла волнами складок. Заимодавка была умной. Очень умной. Умнее меня.

— Но есть один нюанс. Фатик, мой родной, в провинции Талестры, коя примыкает к Одируму, располагается каторга, носящая имя провинции — Брадмур.

— Знаю ее. Бывал там.

— Мало знать — надо бояться. Неделю назад тамошние каторжники — головорезы, насильники и обычные мазурики, устроили бунт. Разгромили все что можно — и бежали. По пути самые бойкие олухи разрушили Зверинец наших обожаемых чародеев.

— О Гритт!

Если виварий, располагавшийся непосредственно на территории Академии Талестры, занимался опытами над животными, то Зверинец, вынесенный к самой границе Талестры, использовался магами в качестве ферм. Там выращивали кроутеров и прочую живность, прошедшую апробацию в виварии. Брадмурская каторга примыкала к Зверинцу, и, как поговаривали, некоторых заключенных использовали для ухода за чудовищами.

Вирна подловила меня, оставив десерт на потом. Впрочем, я все равно дал бы ей слово, хотя ситуация, конечно, вышла комичной: уже не в первый раз меня обманом принудили дать слово Джарси.

— Стало быть, граница Одирума и Талестры полыхает, как геморройная задница.

Вирна поморщилась.

— Ты сможешь пересечь эту задницу, мой родной. Ты богат талантами. Если понадобится — я выдам тебе мыло. Жди, сейчас я заполню аккредитив… Утром фургоны будут ждать за стенами Ирнеза. Карл проводит и покажет. Оружие, экипировка — получишь все, что нужно. Сколько с тобой… существ? Я видела двоих — женщину, по виду эльфийку, тощую, как лучина, и гнома, похожего на головешку. Есть кто-то еще?

Пока я, высунув язык, кропал прошение, Вирна успела рассмотреть моих спутников — очевидно, через тайный глазок в воротах. Даже платок на голове Виджи не скрыл от глаз Вирны то, что она видит перед собой эльфийку.

Исключительно умная женщина.

Хотя и с усами.

— Да, сейчас перечислю… Гном мой родственник, кстати. Ну, мы молочные братья, выкормленные тигрицей в снежных горах Джарси…

Она не оценила юмора, взглянула с горькой иронией — мол, ну и докатился ты, Фатик, шутить и то разучился.

— Ох… Со мной еще два человека. Женщина и мужчина. Всего, значит, четверо. А если посчитать старину Фатика, то пятеро. Оружие, Вирна, я хочу самое лучшее. Я сам его выберу и сам куплю.

— Согласна, Фатик. Дам тебе денег и на оружие.

— И найди мне, будь добра, торговца готовым платьем. Мне потребны штаны, рубахи, шляпы, куртки и, главное, исподнее. Все в нескольких экземплярах.

Вирна взглянула на меня искоса:

— Поиздержался в пути, а?

Знала бы ты, в каком виде мы убрались из Семеринды!

— Есть немного.

Она улыбнулась.

— У твоей эльфийки просвечивает коленка. Я ведь в курсе, что ты неравнодушен к женским коленкам, Фатик! Любишь целовать коленки своей мадам, а? Не больно-то они выдающиеся, тощие, костистые…

Я не ответил. Коленки Виджи, я, конечно, целовал, как и все остальные части ее тела. Ум Вирны был как бритва: она все заметила, выстроила правильные логические цепочки… И не преминула унизить мою женщину. Но это я готов был простить: она играла в игру под названием «Размажем бывшего любовничка», я это понимал, терпел и почти не злился. Даже призрак амока исчез, вроде его и не было.

— Ладно, молчун, получишь… батистовые портки! И побрейся, смотреть на тебя противно! Выдам тебе деньги и на брадобрея!

Я промолчал снова. Бритье — ладно, но исподнее в дальнем пути — вещь если не самая, то одна из наиважнейших. Можно путешествовать без топора, но без тройного комплекта нижнего белья я буду себя чувствовать как минимум нерешительно. Люблю чистоту, яханный фонарь. А уж как ее любят женщины, у которых в разгар путешествия может начаться менструация!

Однако у Виджи давно не случалось месячных. Не знаю, может, у эльфиек они происходят раз в полгода или вообще раз в год, на день рождение, скажем.

Я сказал со смущением:

— Мне необходимы также некоторые принадлежности женские…

Вирна кивнула:

— Будет тебе исподнее и все, что пожелаешь, даже женские панталоны.

— Три пары женских сапог и три пары ботинок. Это для меня. Я ношу ботинки. И три шляпы. Я ношу шляпы.

И зачем я оправдываюсь, а?

Заимодавка усмехнулась… в усы.

— Получишь от Карла мой перстень с печаткой — это пароль для культистов. Они знают, что обладатель перстня привезет им товар. Знаешь, где в Талестре сидят их… главари?

Я знал. Вирна кивнула удовлетворенно.

— Жди, дружочек, сейчас оформлю нашу коллаборацию…

Я почувствовал пиетет к Вирне, хотя по-прежнему не мог сосредоточить взгляд на ее усах.

Отпуская меня с карманом, в котором лежал набитый золотом кошелек, она промолвила:

— Мой родной, а волосы-то у тебя поредели.

Взлелеянное мной уважение мгновенно пропало.

О магах я Вирну не спросил — не решился. Я был уверен, что Фальтедро едет в Талестру, опережая нас на два-три дня.

* * *

Я вышел через калитку под лучи полуденного солнца и увидел, как в сторонке от толпы Олник что-то увлеченно рассказывает Виджи. Они стояли ко мне вполоборота, и я, приблизившись неслышно, различил:

— И вот Фатик схватил этого уродца за бороду и хряп-хряп об коленку! Только зубы брызнули. Нет, он молодец, он не стал его убивать. Дларма, да ведь шмаровоз лучшего и не заслуживает… Так Фатик и познакомился с графиней дар Конти. Но конечно, тогда она была обычная уличная девка, их еще называют шлюхами, они же стервозы, или, как еще говорят, трепушки, знаете таких, мадам эльфка? Это те, что отдаются за деньги… Ну а шмаровоз их, стало быть, опекает… А уже потом, как дар Конти заново сошлась с Фатиком, она купила себе титул графини и стала заведовать публичным домом.

Виджи увидела меня. Глаза ее вспыхнули:

— Фатик, тебе нужно многое мне рассказать.

Варвар, не прислуживай.

Интерлюдия II (там же)

Шатци готовится к последним экзаменам

Боевая Арена Джарси стоит на скальном плато. Поближе к небу, подальше от мирских соблазнов. К Арене примыкают бараки, где живут ученики. Зимой в бараках холодно, летом — жарко, осенью… Осенью то жарко, то холодно — смотря по погоде. Ученики Трампа Грейхоуна должны с малолетства привыкать к суровым испытаниям.

Сегодня Шатци Мегарон Джарси покидал бараки навсегда. Вернее, должен покинуть, коли сладит с последними экзаменами.

Мы вышли за ворота на каменную площадку, что огибала Арену и бараки. С западной стороны площадка выдавалась над пропастью узким языком. Если стать на него, можно увидеть земли Фаленора — мягкие очертания зеленых холмов, синие ленты рек. Теперь Империей владел Вортиген-узурпатор, истребивший весь род императора до самых дальних родственников. Не так давно он решил взять под свою руку и перевалы в горах Джарси, но получил достойный отпор. Пытался сделать заставы неподалеку от перевалов, в долинах, чтобы отлавливать беглецов из Фаленора, но варвары Джарси прошлись по заставам огнем и мечом, превратив их в головешки. Вортиген отстал. Образно выражаясь, варвары Джарси дали ему по зубам, мы, горцы, это умеем.

— Так, — сказал я, искоса глянув на брата. — Дело почти сделано. Тролля ты завалил, барсов добыл, основной устав Джарси усвоил, дерево посадил, дом… ну, будем считать, что построил. Что еще? Ребенка родить всегда успеешь. — Я рассмеялся. Очень скверный был у меня смех — злой.

А Шатци уже пробрала мелкая дрожь. Видите ли, этот… хм, бесстрашный варвар боялся последних экзаменов.

Что? Нет, речь шла не о том, чтобы в одиночку сразить еще парочку троллей или голыми руками завалить медведя.

Дедушка Трамп собирался проверить способности нового варвара к письму и чтению.

Беда в том, что Шатци так и не научился быстро и складно читать. Писал он тоже с помарками, а конкретно в слове «помарка» однажды умудрился сделать столько ошибок, что получилось слово «вино»; уж не знаю, о чем он думал, когда в седьмой раз вместо: «Я пишу без помарок», старательно вывел обкусанным гусиным пером: «Я пишу без вина». Грамоту мы кое-как постигли, Шатци навострился выводить буквы-закорючки Общего, но чтение брату не давалось — он, как и год назад, с трудом читал по складам, сперва проговаривая слово про себя, а потом уже вслух — высоким, блеющим, неуверенным, слабым голосом. Чтение было для него мучением, сущим адом.

За месяц до экзаменов я понял, что дело швах: мозг Шатци оказывал активное противодействие всякой попытке научить своего хозяина беглому чтению. От вида книг брата начинало трясти, от слов, что я выводил (с ошибками, ибо не умею писать грамотно — такова уж особенность моего разума) на песке Арены, его мутило. А ведь за провал экзаменов дедушка Трамп строже спросит с меня, учителя, чем с ученика. Нет, ученику тоже достанется, но слабее, слабее…

В общем, я экстренно принял кое-какие меры. Возможно, потому, что меры эти касались работы руками и, в меньшей степени, головой, Шатци усвоил новую науку в кратчайшие сроки. Экзамены мы встретили во всеоружии.

Я снова взглянул на брата: жаль, что Джальтана его сейчас не видит! Экзамены по письму и грамоте — это не боевая забава, охочих смотреть на него не нашлось.

— Не бойся, я тебя не брошу… Да точно, точно! Всегда двое их: учитель и его болван, который не способен ничему научиться… — Я рассмеялся невеселым смехом и направился к лестнице.

Тут у него подогнулись коленки:

— Да я хочу! Но не для меня эта грамота!

— А счет? Деньги ты умело считаешь.

— Великая Торба, деньги считать все умеют!

Мы начали спускаться по отлогим каменным ступеням. Я бросил взгляд на перевал на стороне Фаленора: между остроконечных серых скал виднелась большая группа повозок; разномастные лошади старательно тянули их в нашу сторону. Трепетали на ветру цветные ленты, привязанные за обода тентов, да и сами тенты были раскрашены яркими красками. Бродячие эльфы… В последнее время их фургоны шли через перевал сплошным потоком: Вортиген, так и не совладав с Витриумом, обрушился на эльфов-бродяг. Те из ушастых, кто не сумел вовремя унести ноги из Империи, качались в петлях или угодили под топор палача. Бедняги. Уцелевшим еще предстоит пересечь долину Харашты, где ненавидят любых эльфов[8]. Таясь, двигаясь по ночам, прошмыгнуть к Большому перевалу в Галидорских горах, если повозок немного, или рискнуть, сбиться в большой отряд, и миновать долину Харашты без тайны и спешки, рискуя навлечь на себя гнев крестьян.

— Эльфы, гляди-кось, — сказал мой забубенный братец, приоткрыв рот до размера среднего совиного дупла. — Эльфы… музыка, танцы…

Должен сказать, что учеников мой дедуля держал в строгости, и к эльфам и вообще на всякие празднества вниз не отпускал. Однако ж после экзаменов по письму и чтению мой братец станет полноправным боевым варваром, а значит…

— Эльфы… — проронил Шатци задумчиво. — Эльфийки… Голые. Ты видал когда-нибудь голую эльфийку, Фатик?

Мало ему Джальтаны!

— Держи рот закрытым, думай об экзаменах, — буркнул я.

Позади громыхнуло, пахнуло солодом. Зелмо Верхогляд торопился за честно заработанной платой. Он переоделся в кожаные штаны с помочами, а боевые портки скорбного цвета превратил в объемистый мешок, связав обе штанины снизу грязными веревками.

— Три куры и четыре порося! — тревожно пророкотал он, нагнувшись через мое плечо. — И бочонок!

— Дыши в сторонку, — обронил я. — Будь другом.

Он отодвинулся и пробубнил:

— Прости, Фатик, что, очень слышно?

— Нужно меньше пить.

— Я… ик!.. стараю-ю-юсь! — Он чем-то захрустел. Наверняка еловой шишкой. Тролли всегда жуют еловые шишки, чтобы освежить дыхание.

* * *

Брат Тенезмий отирался у ворот общинной свинофермы. Мирское платье в виде поношенной дерюжки превратило его в простого худощавого мужчину средних лет. Лишь до сих пор блестящие глаза обличали фанатика веры. Еще задолго до того, как Вортиген начал гонения на культ Атрея (они, как обычно, включали в себя срезание жира со святых отцов и укорочение голов самым непокорным), брат Тенезмий уже работал в клане Джарси. Он, понимаете ли, был миссионером и искренне верил, что несет свет истинной веры и культуры отсталым варварам. Искренний и, хм, чистый фанатик культа Атрея — самого распространенного религиозного культа на Северном континенте. Фанатик — а значит, дурак. Фанатики всегда дураки.

— То есть ты предлагаешь нам принять вашу веру, — ласково спросил дедушка Трамп, когда брат Тенезмий впервые предстал пред светлым ликом главы старейшин клана Мегарон. — Ага… Стало быть, ты хочешь, чтобы мы приняли власть жрецов, и все у нас стало, как у людей культурных и религиозных там, внизу, ага? Это, стало быть, молиться по три раза на дню у идола, делая постную рожу, думать о смирении, подавать нищим — которых у нас нет! — а дома поколачивать жену, подсиживать соседушку, радоваться чужому горю, как истинный единоличник, лицемерить на все стороны света, а потом, может, поставить над собой короля, дворян и вас, жрецов в рясах? А? Что? Не убий? Заповеди? Но вы же убиваете сплошь и рядом во славу своего бога! А у нас свои заповеди, железные. Мы стоим друг за друга горой, не насаждаем свои порядки, не лезем к другим со своей верой. Примем вашу веру — начнем резать друг друга, грабить и подличать. Так что же изменится для людей Джарси в лучшую сторону? Скажи-ка мне, дорогой, в чем будет наша выгода?

— Вы спасете свои души истинной верой для жизни в посмертии.

— И все? И тебе начхать, какими мы будем вот тут, в земной жизни?

— Паства…

Тут дедушка завелся. Я хорошо помню его речи, ибо отирался неподалеку и думал, где бы мне найти чистый платок, чтобы высморкаться.

— Стадо баранов! — крикнул он, вскочив на ноги (земля содрогнулась). — Злых, тупых, жадных, лицемерных баранов, вот кем мы будем. Лицемерь перед всеми, даже перед богом. У-у-у! А если согрешил, иди к священнику, который отпустит тебе грехи за монету — это же так просто. Гр-р-ритт! Свои грехи нужно искупать здесь, на земле! Молчи, пока я говорю! Мы, варвары Джарси, не безгрешны, но всегда и везде мы — настоящие люди! Молчи, я сказал! Мы не смиряемся перед обстоятельствами, мы не подсиживаем ближнего, мы не подличаем и живем честно. Честно — от слова честь! Молчи! Я верю в этический кодекс Джарси, в свой топор и свое упорство. Я верю в людей моего клана. Больше того, я верю в человека!

— В какого человека? — немедленно спросил брат Тенезмий, а в глазах его читалось примерно следующее: «Ага, значит, у вас уже есть тот, кому вы поклоняетесь и приносите жертвы! Живой мессия, несомненно, обжуливший варваров-простаков».

— А вот в этого! — Дедуля указал на сопливого, но уже плечистого пацаненка. Им, по странному стечению обстоятельств, был я.

— Этого? — безмерно удивился клирик, в то время как я, плюнув на приличия, достал из кармана платок, похожий на измятый и застывший ком глины, и, разломив его, трубно высморкался в две половинки. — Это ваш…

— И вот в этого! — Кургузый палец Трампа перепрыгнул на здоровенного Фрого Мегарона Джарси, который энергично жевал медовую коврижку.

— Э…

— И вот в этого! — Тут палец дедушки указал на глубоко беременную Мэй, супругу Годрика Вшивого. Мэй немедленно разрумянилась.

— И этого!

— И этого…

— И еще вон в того, с брюхом… У-у-у! Кринти, повернись к обществу! Не смотри, что у него под глазом слива, я в него верю! Я верю в каждого человека в моем клане, и каждый человек в моем клане верит в себя и других. Этой веры нам достаточно. Да, мы не безгрешны, но мы живем и умираем людьми! Так говорит наш Кодекс: всегда и везде быть человеком. Гритт и Великая Торба, ты слышишь? Мы живем и умираем людьми! А если твоя вера не предусматривает для таких, как мы, настоящихлюдей вне твоей веры, истинного посмертия, то разве она праведна? И на хрена нам нужно твое посмертие, если мы войдем в него стадом безмозглых покорных баранов? Приняв твою веру, мы истребим в себе разум и все доброе, что есть в нас сейчас, мы перестанем быть людьми, это ты понимаешь?

Дедушка тяжело задышал. Брат Тенезмий пугливо пялился на него. Бледные уста немо шевельнулись.

— Знаешь что? — сказал дедушка. — А ведь мы верим в Творца. Это он вытряхнул на поверхность земли из Великой Торбы все живое. И дал ему, только представь — свободу воли. И только мы решаем, быть нам зверями в людском облике или настоящими людьми. Но мы не верим тем, кто приходит насаждать именем Творца власть и сшибать с нас золотишко. Ведь ты не первый, нет. Бывали у нас миссионеры Атрея всех конфессий, и служители Чоза Двурогого и Трехрогого, и даже адепты Рамшеха, которому поклоняются на Южном континенте… И никто, ни один из них толком не ответил на простой вопрос: на кой всесильному богу, устами коего говорят его жрецы, нужны мои деньги?

Брат Тенезмий промямлил что-то насчет «смирения», «украшения храмов» и «искупления грехов», но быстро стушевался под взглядом Трампа.

— Знаешь что? — повторил дедуля. — Перебьешься. Не было у нас королей, дворян и жрецов, не было и не будет. Есть и были — люди. Порядочные, честные. Мы верим в человека и его земной путь. И каждому на этом земном пути воздаем по истинным заслугам его, а не по власти и богатству… Гритт и Великая Торба! Мы живем и умираем честными людьми. Честными — от слова честь, святоша! Напиши это себе на лбу золотой краской!

— Но я все же попробую повернуть вас к свету истинной веры… Веры в Великого Атрея! — заикнулся клирик.

— Попробуй, — кивнул дедушка. — Рискни. Раньше я выпроваживал вашу братию из клана пинком под зад. Но ты, я вижу, человек хороший… У-у-у, честный упрямец. Потому я дам тебе шанс. Начни с общинного свинарника. Там как раз не хватает рабочих рук. В свободное время разрешаю гнать пур… проповедовать взрослым Джарси. Но если я услышу, что ты навязываешь свое учение подросткам до семнадцати лет — будешь порот и изгнан из клана.

С тех пор брат Тенезмий смотрел за свиньями. Он наложил на себя епитимью не покидать клана, пока не повернет к свету истинной веры хотя бы одного из Джарси.

Бедняга обрек себя на жизнь в нашем клане до самой смерти.

Он пытался проповедовать у ворот свинофермы каждое утро и вечер. Эффект от проповедей брата Тенезмия был — они веселили душу, от них поднималось настроение даже у тех, кто маялся похмельем.

— Эк заливает, а! — говорили в народе и весело смеялись, передавая речи брата Тенезмия о всеобщем и личном прижизненном смирении. — Смирение, вы слыхали, да? Расслабься, когда тебя бьют, ага! Возлюби пастыря своего и короля своего, нет, вы слышали?

За годы клирик стойким и честным трудом дослужился до смотрителя свинофермы. Не думаю, впрочем, что такое повышение в должности даровало ему душевный покой: он стал еще суше, еще желчнее и, как говорят, тайком заглядывал в кружку с горячительным, а еще наловчился так ругаться, что даже дедушка Трамп завидовал.

* * *

— Утро доброе, — сказал я.

Брат Тенезмий скупо кивнул и покосился на тролля. На поясе Верхогляда связанными лапками кверху висели три пеструшки. Пока тролль стягивал им лапы, одна умудрилась от испуга снести яйцо.

— Четыре порося… — прогудел Зелмо, показав Тенезмию три толстенных пальца.

Клирик поджал губы. Согласно постулатам пророков Атрея, тролли не имеют души, а стало быть, не могут быть спасены духовной силой при жизни, дабы вознестись на небеса, следственно, тратить на них силы бессмысленно, более того, обращаться с такими существами следует как с животными.

— Пусть выберет четырех десятимесячных подсвинков, — сказал я. — Заработал.

Брат Тенезмий отпустил крепкое и, несомненно, греховное ругательство.

Неужели он начал превращаться в настоящего человека?

Пожалуй, стоит свести его с Мэй, вдовой Годрика Вшивого…

* * *

— Все помнишь? — спросил я у Шатци, когда Зелмо, бросив на плечо торбу с визжащими поросятами и бочонком прокисшего пива, утопал на юг, в свою семейную — представьте, у него была супруга — берлогу.

Брата колотило, как в лихорадке.

— Д-да… — Он посмотрел на меня, расширив глаза: пацан пацаном. И что в нем бабы находят? — Ты не сплохуешь, Фатик?

Вместо ответа я показал ему кулак.

— Вечерком отпразднуем.

— Я боюсь, ох! Я сбегу, ох, слушай, Фатик, я не выдержу, я сбегу!

— Джарси не бегают от опасности.

Его полные губы — обличавшие того еще волокиту-развратника, затряслись мелко-мелко.

— Не мо-гу-у! Я сбегу, Фатик! Ей же ей, сбегу!

Я двинул его в солнечное сплетение. Это был скромный отрезвляющий удар костяшками правого кулака. Брат сперва согнулся, затем с хрипом выпрямился. Румянец залил его щеки.

— Сможешь.

— Не знаю… Мне страшно, Фатик! Я боюсь дедушку!

Я ударил его снова — в то же место.

— Дай мне слово Джарси, что никогда не сбежишь.

— Во… о-о-оххх… Вообще ни от чего? Ни от кого?

Я ударил его в третий раз — изо всех сил, по-настоящему больно.

— Хм. Нет. Дай мне слово, что в ситуации, которая пугает тебя до чертиков, но в которой ты можешь победить — ты не сбежишь.

Он, согнувшись, смотрел на мой кулак у своего лица.

— Хо… хорошо. Я… даю слово Джарси!

Он держал его ровно час.

Конец второй интерлюдии, мы возвращаемся в Одирум.

9

Припав на колено, Олник осторожно заглянул под хвост черному козлу — лохматой бестии с загнутыми тяжелыми рогами.

Мальчик трусливо мемекнул. Пахло от него как от козла. Думаю, вы знаете, как пахнет козел. Если не знаете — я скажу: так пахнет ночь в аду.

В глазах гнома застыло жалостное выражение.

— Не-е-ет, Фатик, я не буду доить!

— Вирна настояла! В контракте написано — доить будет красивый статный гном с огненным взглядом.

— Правда? Так и написала?

— Истинная.

— А поклянись?

— Клянусь тебе всеми святыми! — в которых я не верю, следовало бы добавить. — Горными богами, богами небес и силами латентного волюнтаризма!

Волюнтаризм произвел на гнома особенно сильное впечатление.

— Ну-у… коли так — ладно! Но за каждую дойку ты мне будешь должен один золотой реал!

— Даю слово Джарси — оплачу.

Олник приосанился и повеселел. А мог бы, раскинув мозгами, потребовать контракт (в этом случае я бы сбрехал, что контракт остался у Вирны). Тщеславие, что ты делаешь с нами!

Доить, скажу меж строк, умели мы оба — Олник, как и я, хлебнул горюшка во Фрайторе на разных, крайне интересных работах.

Виджи смерила меня неодобрительным взглядом. Я пожал плечами — ну ты же знаешь, я лгу для общего блага!

— Фальтедро опережает нас на три дня, — сказала она внезапно. — Твой брат и зерно нерожденного бога едут в Талестру.

— И мы едем туда, — промолвил я. — Что ждет нас там, Виджи?

Она промолчала, только взяла меня за руку и стиснула пальцы.

Дело было на рассвете, недалеко от стен Ирнеза (малиново-розовое солнце и пение птиц прилагается). На небольшой мериносовой ферме, откуда нам следовало начинать путь, присутствовали я, Виджи, Олник, Самантий Великолепный, Тулвар (будь он неладен миллион раз), двое плечистых возниц, Маммон Колчек — приданный мне в качестве охраны, и один из бухгалтеров Вирны со странным именем Карл. Ростом с Олника, он носил широкополую шляпу и производил впечатление карася, выкинутого на берег — клевал носом, пучил глаза и все время держал рот открытым.

От Вирны я получил два фургона, крытых серой, как крысиные шкурки, тканью. Один для пассажиров, второй для груза. Каждый фургон о шести колесах, запряженный четверкой лошадей. По южной моде, дуги такого фургона загибались, образуя заостренную верхушку, от чего конструкция издали напоминала чесночную головку.

Я кликнул бывшего напарника и полез в фургон смотреть оккультное карго. Растолкал мешки с экипировкой и жратвой, по большей части, предназначенной для прокорма профитролля. Олник пропихнулся внутрь, и тут же громогласно чихнул: профитролльи сухари давно заплесневели и источали аромат на весь фургон. Но пахли не только они.

Напиток из ягод моджи вонял мокрым веником и давлеными мокрицами. Вместительные жестяные бочонки стояли у одной стены, прихваченные к дощатому полу широкими кожаными ремнями. Кусты вангрии — какого-то невзрачного, блеклого растеньица с мелкими оранжевыми цветами — находились у другой стены: каждый горшок установлен в круглую прорезь прочной деревянной подставки, накрепко приколоченной к полу. Свет падает из клапана обтяжки фургона. Если идет дождь — клапан можно закрыть, просто потянув за веревку.

Над цветками вились мошки и несколько пчел. Цветы привлекали их запахом, напоминавшим мне об общинных свинарниках в клане Джарси, которыми все еще заведовал брат Тенезмий.

— Значит, крышки бочонков открутил-закрутил, полил цветочки — и гуляй, рванина. Сечешь, Олник?

Зря я нагнулся над цветами, так как гном, оставшись без пригляда, заново свинтил крышку ближайшего бочонка и потянул носом.

— Дларма… Дохлый зяблик! Оно и правда все еще бродит! И бодренько так бродит! Хм-м…

Я выхватил крышку из загребущей длани, успев в последний момент — Олник уже приноровился попробовать конденсат языком.

— Не пить! Я же говорил: не смей даже пробовать, иначе будет горе — уши у тебя отпадут и нос отвалится! Это ядовитый для гномов напиток! Бродит-шмодит, тебе какое дело? Вирна снабдила нас… тьфу, тебя, я не пью — пивом!

— А интересно-о-о… Слушай, а что это за надписи на бочонках… — Он прочитал по складам: — «Nakurwic Sie». Похоже на страшное заклятие черной магии!

— Понятия не имею. Возможно, имя поставщика. Смотри, каждое слово с большой буквы — имя, фамилия. Я не углублялся в расспросы, пока говорил с Вирной. Все это оттуда, — я махнул рукой, — из глубин южных земель. Там львы, слоны, чернокожие люди, один из бывших Джарси по прозвищу Черный Пахарь, и таинственные загадки бытия вроде белого человека, который голышом бегает по джунглям… Может, этот тот самый Черный Пахарь и есть…

— Фатик, Фатик, — гном показал на ближайший к себе бочонок. — Тут накарябано еще — смотри, снизу, — он прочитал по складам: — «Wu… pie… rda… lay». Тоже с большой буквы!

— Олник, отстань, молчи. Поройся в здешнем бардаке и найди доильный тазик: покончим с первой дойкой как можно скорей.

За моей спиной раздался шорох и вопль гнома:

— Фатик, Фатик, я нашел лакричные лепешки!

Чертов сладкоежка.

* * *

Утреннее прощание с праведниками вышло скомканным. Мы проглотили обильный завтрак, затем те, кому было надо, собрались и покинули стены гостиницы, скупо обменявшись пожеланиями удачи с теми, кто оставался. Все слова были сказаны вчера. Денег праведникам я оставил много. При должном ведении хозяйства средств будет довольно на два месяца, а этого времени хватит, чтобы залечить переломы.

Имоен, Скареди, Монго, Крессинда… Вы обманывали меня всю дорогу, играли роли, но я не держу на вас зла (сунуть бы вас задницами в муравейник, шуты вы гороховые). Прощайте, желаю вам лучшей доли, чем та, что выпала мне. Однако знайте, если я не справлюсь — мир провалится в тартарары, так что эпитафий мне вдогонку можете не писать.

Так и не узнал я вас по-настоящему, да и не стремился узнать, честно говоря. Кое-где вы мне помогли, и помогли неплохо, кое-где, а вернее — на всем протяжении пути к Оракулу — подгаживали так, что словами не передать. Удачи! Надеюсь, когда-нибудь свидимся… Лет через двести. А лучше — пятьсот.

Как только я покину город, Имоен развяжет Монго глаза, и спустя некоторое время маги поймут, что я еду в Талестру через Одирум. Но куда я направляюсь в точности — этого они проведать не смогут. Буду действовать нагло. Наглость — второе счастье. А кому-то — и первое.

Вчера я снова повторил байку о том, что срочно отправляюсь в Витриум, и чихать мне на все невзгоды и обязанности. Контракт исполнен. Баста.

— Хороший у вас план, Фатик, — услышал в ответ от Скареди. Имоен промолчала. Монго, которого я по-прежнему держал с завязанными глазами, тоже ничего не сказал. Его била трясучка — изможденный болезнями и переломами организм сдавал. Но Монго выживет, я знал это.

Крессинда фыркала и смотрела исподлобья, но я, приложив немало усилий (она стала называть меня на «ты», всякий страх потеряла!), все же убедил ее остаться. Единственная, у кого нет тяжелых ран, она станет курицей-наседкой. Надеюсь, цыплятки с поломанными лапками будут слушать мамочку.

— Вот-вот, помогать, смотреть, оберегать, чтобы никто не сбежал! — ввернул Олник из-за моей спины. Он был несказанно счастлив тем, что Крессинда остается.

Засранец.

Самантий взглянул на Крессинду и вздохнул тяжко и безысходно, мясистые ноздри раздулись, щеки оплыли. Гномша запала в душу трактирщику — ох, запала. Но желание отомстить магам Талестры, по чьей вине сгорел постоялый двор, гнало его вперед — с одышкой, ахами, охами, но — вперед. Враги спалили его райскую обитель, где он играл в бога и имел (в буквальном смысле) массу любовниц, и вот этого Самантий им простить не мог.

— Я еще вернусь, — проронил он, глядя на гномшу масляными глазками. — Вернусь в Ирнез, не пройдет и месяца. Куплю здесь трактир, начну квасить капустку… Я бы хотел уточнить — едят ли гномы квашеную капустку, и если нет — то почему?

Ответные слова Крессинды я не стану воспроизводить — они были полны инвектив. В сторону — вы не поверите! — Олника.

Мы ушли. Самантий отстал на середине пути, затерялся на улицах — я был уверен, хочет прикупить для Крессинды прощальный подарок.

* * *

Покидая Ирнез, я совершенно отчетливо сообразил, что за мною следят. Слежка — неявная — началась от гостиницы, где остались мои праведники, продолжилась по улицам города и закончилась за воротами. Сначала я не уразумел, что это слежка — слишком много глаз принимали в ней участие, и мои инстинкты не подняли тревогу. Меня вели, передавая от человека к человеку — или от нелюдя к нелюдю? — мягко и осторожно до самых ворот. Но затем, когда несколько взглядов совершенно явно уперлись мне в спину, я осознал неладное. Осторожно оглянулся, бросив на городскую стену взгляд из-под шляпы. Стены Ирнеза состояли в основном из беленых фасадов домов, тесно примыкавших друг к другу. Десятки распахнутых окон равнодушно уставились на старину Фатика.

Но не все окна смотрели равнодушно.

Некоторые — я насчитал как минимум три в разных домах — смотрели на меня со значением.

Я не мог прочитать эти взгляды — в них не было ненависти или злобы, скорее — спокойная и деловитая заинтересованность в моей особе.

Нет, это явно не кверлинги и не маги, и не смертоносцы.

Значит, призраки прошлого? Интересно, кому я насолил?

Странно, что они не попытались разобраться со мною на улицах или хотя бы поговорить.

Я отправился на ферму, испытывая как минимум недоумение. Соглядатаи за мной не последовали.

* * *

Мы благополучно пережили утреннюю дойку. Олник, напялив на обгоревшую голову брыль, подоил Мальчика, после чего выплеснул молоко (его было совсем немного) на землю, взял батожок и от души огрел козла по крупу.

— Один реал, Фатик!

— Да. И не бей козла, иначе он обидится и раздумает доиться.

— Фу ты, ну ты, обидчивая цаца… Вымя отрастил, теперь носись с ним… Гляди, Фатик, у меня черный пояс! Шокерная штучка! — Он радовался обновкам, которые мы купили вчера, и чувствовал очевидное облегчение от того, что Крессинды не будет рядом.

Я стоял, обняв Виджи за плечи, и ощущал ее дрожь. Предстоящее путешествие, очевидно, ее пугало. Она снова увидела что-то в будущем, но не сказала мне — что. А я, наученный характером эльфийки, не спрашивал. Скажет сама — если посчитает, что мне нужно это знать.

Из Ирнеза вернулся Самантий — щеки раскраснелись, поспешал по жаре вприпрыжку. Кажется, весьма взволнован. Хм-м, неужели свидание с гномшей прошло… скажем так, в мирном русле? Зыркнул на меня, пробормотал под нос что-то о «справедливости», о которой так много толковал в недрах Горы Оракула. Взволнован он был чрезмерно. Я хотел спросить, не увидел ли он по дороге чего-то подозрительного, но не стал озвучивать свою паранойю. Никто на меня не напал — уже хорошо. Даже — замечательно.

Мы ждали, пока бухгалтер со странным именем Карл разберется с владельцем фермы. Из приземистого домика раздавалось скуление хозяина:

— Ты понимаешь, Карл? Я живу на этом месте уже сорок лет, Карл, и последние три года я работаю на эту ведьму! Мне плохо, Карл. Я хочу вернуть долговую расписку Вирне…

В ответ Карл что-то пробубнил. Судя по унылому виду, он сам пребывал в долговом рабстве у моей бывшей (усы, бакенбарды и телеса элефанта, закованные в тесное красное платье, прилагаются).

— Погоди, я покажу тебе расписку. Там совершенно точно сказано — мне остался один платеж, а ты говоришь — два!

Не знаю, где он хранил расписку, ибо не прошло и мига, как бухгалтер с воплем «Тараканы!» вылетел наружу. Должник выскочил за ним, потрясая развернутым свитком, откуда действительно деловито сыпались мелкие таракашки и еще более мелкие хлебные крошки.

Думаю, хозяин мериносовой фермы приманивал тараканов не один день. Он погнался за Карлом, потрясая распиской, и прижал его к ограде. Я кинулся их разнимать, и вдоволь наобнимался с обоими.

Дело кончилось тем, что миньон Вирны, изрядно побледнев, простил хозяину один платеж. Мысленно я поаплодировал хозяину — он, несомненно, был великий комбинатор.

Наконец, Карл покончил с делами, и мы погрузились в фургоны. Я решил, что жилой фургон будет двигаться первым, за ним — грузовой с привязанным позади козлом — пусть вонью сбивает с панталыку наших предполагаемых врагов и соглядатаев.

— Бур-р-р! — Рассветное солнышко подкрасило вставные челюсти Маммона Колчека пурпуром. — Мы едем в Талестру! Чтобы туда доехать быстро, нужно ехать быстро, бур-р-р!

Профитролль намеревался следовать сбоку нашего поезда. Быстро. Тролли почти не знают усталости.

Я уселся рядом с возницей, бросил взгляд в тенистую глубину фургона, подмигнул моей утконосой, и мы двинулись в путь.

Точнее, я так думал.

— Стоять! Я сказала — стоять! Фатик, ты — не пройдешь! Я требую… справедливости!

В воротах фермы возникла Крессинда — взмокшая, румяная, с обломком штакетины наперевес, похожим на турнирное копье.

Так вот кого встретил Самантий по дороге!

— Я — не пройду? С какой радости?

— Дохлый зяблик! Яханный Офур явился! Помоги мне, папочка!

Крессинда посмотрела на меня, на Олника, что высунулся из фургона, снова на меня, и боевито взмахнула дубинкой:

— Пока не возьмешь меня с собой! Иначе я расскажу Монго, куда вы намылились. А потом… потом вас догоню и начну бить этого паршивого гнома, пока он не сдохнет в невыносимой, мучительной агонии!

Мы взяли ее с собой.

* * *

Отъехав от фермы на изрядное расстояние, я обнаружил в кармане своей куртки записку. Это было весьма загадочно — так как подложить ее могли только в суете, возникшей в то время, как я разнимал Карла и хозяина фермы. В записке, начерканной на серой ноздреватой бумаге красными ритуальными чернилами, говорилось следующее:

«Фатик Мегарон Джарси! Ты обвиняешься в преступлениях вольным фемгерихтом Дольмира и Одирума. За неявку в суд приговор — смерть! Суд состоится завтра в городе Ирнез, по улице Лип, в доме за нумером восемь в полночь. Явись!»

Под запиской красовались сразу восемь подписей-имен, а вернее — кличек членов тайного общества — Месть, Честь, Долг, Воля и тому подобные эмоциональные прозвища. Написание одной из кличек показалось мне знакомым, я долго всматривался в почерк.

Хм-м, неужели… Вирна? Не может быть. Я нужен ей, и она затягивала бы судилище любыми путями. Черт, но где-то же я видел этот почерк! Не помню… Нет, не могу вспомнить. Но этот человек, несомненно, мне знаком. Я встречал его на жизненном пути, общался тесно.

Великая Торба! Призраки прошлого настигли меня в такой необычной форме. И эти идиоты хотя бы сказали мне, какие преступления я совершил! Но нет, конечно, нет — им главное уведомить меня, да еще тогда, когда я выступил в путь и при всем желании не могу посетить судилище.

Впрочем, я бы его и так и так не посетил.

Но теперь хотя бы ясно, что за мною следили шеффены фемгерихта[9].

Шли бы они в задницу, козлы.

Нет таких дел, которые бы не смог сделать варвар.

Варвар может даже родить.

Если он — женщина.

Или зачать, если он — мужчина.

Обратное обычно невозможно.

10

Это путешествие вышло безумным — в буквальном смысле слова. Я имею в виду… ну, все вместе. А уж финал его стал апофеозом безрассудства, фатальных ошибок, роковых стечений обстоятельств и закончился самой настоящей катастрофой.

Заинтриговал ли я вас? Думаю, да (а если нет — значит, сам виноват).

Начну по порядку.

Башни Ирнеза скрылись за волнистой линией горизонта. Мощеная дорога вывела нас к границе, где Карл (я был уверен на сто процентов, что он — шеффен фемгерихта, подложивший мне записку, может быть, именно он носил кличку Смерть или Воля) купил проезд у таможенников Одирума — выдрессированных Вирной, как собачки. Со стороны Дольмира торговый путь не охранялся — что было не удивительно, если учесть, какой слабовольный монарх до недавнего времени правил страной.

С Талестрой будет сложнее — ее рубежи опекают маги, пресекая всякую контрабанду. Но я изыщу тайные пути, не впервой.

На границе Карл покинул нас, передав мне официальную записку от Вирны. Это был квадрат розовой бумаги, надушенной пряными духами, которые я про себя назвал «Кот сикнул и зарывает».

В записке говорилось следующее:

«Фатик, я вспомнила вкус твоих поцелуев. Ты вновь пробудил во мне женщину. Приезжай сразу, как покончишь с делами. Я разделю с тобой все свои богатства.

P. S. Пожалуйста, сожги эту записку. W…»

К записке был пришпилен черный локон. И — нет, почерк Вирны не совпадал с почерком носителя клички, который показался мне знакомым.

О Гритт, мой визит пробудил в ней женщину! Бежать, бежать, бежааать!

Я сжег бумагу и локон (и записку фемгерихта до кучи), и дал себе слово Джарси, что больше никогда не появлюсь в Ирнезе. Там были ровно две вещи, меня ужасавшие — фемгерихт и Вирна. Что касается последней — то я не хотел видеть ее по вполне ясной причине. Ну а фемический суд, хм… Не могу сказать о нем ничего доброго. Там, где официальное правосудие хромает (а хромает оно везде), появляются разные уродливые наросты в виде тайных обществ правосудия и тому подобного. Члены фемгерихта всегда были фанатиками, а значит — дураками. Они решили, что могут продвигать справедливость, как они ее понимают, тайным образом среди всех сословий. Как и всякие радикалы, они могли быть управляемы и направляемы умными циниками, пробившимися в это самое тайное общество, чтобы нагреть руки на дурачках. Фанатизм — всегда зло, даже если верит в добро, причем зло тупое, не рассуждающее, как наш брат Тенезмий. Помнится, варвары Джарси сталкивались с фемгерихтом несколько раз, и столкновения эти заканчивались не в нашу пользу. Беда была в том, что шеффеном мог оказаться буквально каждый взрослый человек любого сословия. Уровень фанатизма не написан на лбу, и вычислить фанатика, если он скрывает свою личину, весьма сложно. Джарси потеряли нескольких человек, обвиненных, как водится, огульно недругами. Шеффены потеряли на нескольких человек меньше, поскольку мы, Джарси, умеем мстить за своих. Ах да, забыл сказать — в фемическом суде председательствовали только люди.

Меня пока успокаивало одно — к тому времени, как приговор огласят (я не явился в суд, стало быть, приговор — смерть), я буду уже далеко от Ирнеза. Даже если неведомые палачи-шеффены, которых выберут для исполнения приговора, двинутся за мною следом — я буду опережать их более чем на день пути. Ну а в Талестре меня вряд ли найдут, да и приверженцев на этой территории фемический суд не имеет — главные там фанатичные прислужники Горма Омфалоса и Сегизма Сноходца. И маги. Как же без магов.

Но в целом… Яханный фонарь, в чем же таком меня обвиняет фемический суд?

По примеру Олника я был готов вовсю взывать к папочке. Или к небесам. Или к черной стороне своей натуры, которая раскрывалась все больше. Кажется, скоро я буду готов пойти на любую подлость, лишь бы удачно завершить дела в Талестре и бежать с Южного континента.

* * *

Итак, на исходе лета (седьмого августа для любителей точности) я ехал к северной оконечности Южного континента, в город, который назывался так же, как и страна — Талестра, чтобы провернуть то, что вообще невозможно было провернуть.

С другой стороны, мне ведь удалось выиграть войну во Фрайторе — а это тоже казалось миссией совершенно невыполнимой. Так что я ехал — и надеялся. Надежды питали мой дух.

Поймите меня правильно — я просто обязан справиться. Слово «нет» я запер на тяжеленный гномский замок. С момента появления Виджи моя жизнь оказалась слишком плотно заполнена, в ней не осталось пустот, их место заняли проблемы. Я решал их — оступался, но решал — и пребывал в плюсе. Теперь же, после проигрыша магам, мне оставалось только пойти ва-банк. Я либо выиграю — либо проиграю с концами. Отыгрыша не будет.

Ну и хватит об этом.

Экипировка и оружие были у нас самыми лучшими, или, во всяком случае, лучшими из тех, что я сумел отыскать в такой дыре, как Ирнез. У меня — длинный кинжал и полуторный клинок с прямым лезвием и кольчужная безрукавка. У Олника — топор на длинной рукоятке и пара кинжалов. Кинжалы, правда, отобрала Крессинда (или Олник сам их отдал под угрозой поцелуев, не суть). Виджи я купил шпагу — прекрасно сбалансированную, легкую, чем-то похожую на утраченный ею клинок из Витриума.

Еды было вдоволь. Мясо — свежее и в виде окороков, колбас и даже солонины. Пиво для всех (кроме меня), пресная вода, чай и каркаде — для подлых трезвенников (вы уже догадались, о ком идет речь). Овощи и фрукты… Первые два дня я ощущал себя на седьмом небе, несмотря на вечный скулеж Каргрима Тулвара, нытье Самантия, перебранки Крессинды и Олника. Виджи была тиха и задумчива, но ночью… хм, ночью мы, отойдя подальше от лагеря, предавались любви, от которой гасли звезды и умолкали ночные птицы. Нагота Виджи сводила меня с ума, каждый раз мне казалось, что я вижу ее обнаженной впервые, и это ощущение кружило голову и волновало плоть. Страсть наша была обоюдна, и я надеялся, что так будет вечно. Или, во всяком случае, еще лет пятьдесят.

Олник исправно доил Мальчика, выплескивая затем молоко, и поливал цветы вангрии. Пробки от бочонков откручивал я. Двое возниц Вирны — Нанук и Ванко — обихаживали коней, которых я заставлял везти фургоны несколько быстрее, чем нужно.

Маммон Колчек — наша основная ударная сила и мой личный банк — чинно шествовал рядом с грузовым фургоном, без перерыва жуя прелые сухари и сморкаясь в дорожную пыль. Дубинкой, как вы уже знаете, профитролль не работает, его кулаки с железными рукавицами — весьма эффективное оружие. Если, конечно, разумно его направить… Тролли и так небогаты разумом, а профитролль — и подавно. От постоянных ударов по голове профитролль терпит умственный ущерб, получает хронический насморк и обзаводится жубами. Нет, не смотрите так — жубы это всего лишь вставные челюсти. Удары профитроллей имеют колоссальную силу, и зубы вылетают изо рта, как выбитые из ладони доминошки. Соответственно, уже в первый год карьеры профитролль обзаводится жубами, обычно — сделанными из высококачественной стали, с заостренными клыками, ничуть не похожими на тупые тролльи жевалки. Жубы свои Колчек холил и лелеял, регулярно натирал песком до блеска утром и вечером, потом со зловещим лязгом загонял в пасть. Спал он сидя, как и все тролли, и почти не храпел. Зато храпела Крессинда.

Я намеревался проделать весь путь до Талестры за пять дней вместо шести. Я прибуду в город накануне празднества Разделения, найму команду отчаянных громил и, дождавшись шумных торжеств (крики, драки, возлияния и салюты), заберусь в Академию и наведу там шороху. Кое-какой план у меня уже сложился. Дело было за малым — сбыть товар без проблем и получить деньги на вербовку команды.

Карта Одирума лежала у меня перед глазами — я отчетливо представлял себе узкий участок в двести миль, зажатый между Дольмиром и Талестрой. Его можно пересечь за четыре дня. Затем — сутки пути к городу магов. И — игра. Игра. Еще раз — игра.

Я выиграю. У меня нет другого выхода.

Третий день начался с того, что я, пробудившись, принес Виджи завтрак. А затем, тихо и спокойно (трепеща, однако, внутренне) рассказал ей о том, как умер Квинтариминиэль.

Вопреки ожиданиям, глаза ее вспыхнули счастьем:

— Фатик!

— Что?

— Ты… — она бросила тарелку с яичницей, по щекам покатились слезы. — Ты…

— Я, лисьи ушки. Я знаю, я убил твоего отца — и нет мне прощения.

— Нет! Не верно, Фатик! Пойми, прервать нить жизни умирающего эльфа по его просьбе великий почет для любого… из Витриума. — Она задыхалась от эмоций. — До сегодняшнего дня по пальцам можно пересчитать случаи, когда эту честь предоставляли… младшим… младшей крови!

Я был обескуражен.

— Великая Торба, ты хочешь сказать…

— Да! Отец признал тебя и благословил нас!

Чертова сентиментальность. Однако я был рад. Обескуражен — но рад. В общем-то, я хотел спросить другое — что, и правда, полуэльфы Витриума относятся к людям как к несмышленышам?

Виджи заключила меня в объятия, сладкие, мягкие, жесткие, властные и податливые одновременно. Я выбросил дурные мысли о старшинстве рас и, взяв дело в свои руки, стал покрывать поцелуями ее лицо…

В общем, ничего мы толком не успели, так как со стороны лагеря донесся страшный захлебывающийся крик:

— Оооооооооо!!!

В мгновение ока мы оказались на ногах, оружие — наготове. Крик повторился ближе. Не сговариваясь, мы кинулись вперед (я все-таки успел натянуть штаны). На полпути к лагерю из самшитовых кустов вывалился Олник — на нем был черный пояс с бляшками, и более ничего. Ах да, в руках — топор.

— Фатик! — крикнул он и снова издал свое «Оооооооооо!!!». — Фатик, у меня бочонок протекает!

— Олник?

Взгляд бывшего напарника был сумасшедшим.

— Фатик! Они говорят — чуки, чуки, чуки! Зачем они так говорят? Зачем меня одели в этот пышный наряд? — Он провел обухом топора по волосатой груди. — Зачем эти шелка и меха неведомых зверей? Я простой гном и не создан для высшего света! — Он кинул взгляд вниз. — У меня там стручковая фасоль, или мне кажется? Злые птицы, злые! Нет, нет, не отдавай меня им — я не хочу больше летать!

Меня пронзила догадка:

— Мурло ты брехливое! Ты что, пробовал моджи?

— Я летал! Фатик, я больше не хочу носить крылья! Гшантаракш гхор, почему ты так вырос? И зачем тут бассейн?

— Эх, братишка, да ты совсем поехавший…

— Я делаю крыльями так: раз, раз, и лечу-у-у!

— Олник! Посмотри на меня!

Он вперил в меня пустой взгляд.

— Я пойду летать, и потом испарюсь, не ищи меня, не ищи! Я уйду, растворюсь, но ты запомнишь наши дни! А любовь, как цветы, из сердец проросла и крылами коснулась…

Он не успел уточнить, чего же именно коснулась крылами любовь, так как добрая фея, неслышно скользнув в сторону, зашла со спины и ударила гнома рукояткой шпаги в затылок. Затем она мягко опустила его на траву.

— Фатик?

— Да, Виджи?

— Я видела голого гнома и спереди, и сзади. Второй раз я этого видеть не хочу.

Я не нашелся, что на это сказать.

* * *

Днем, когда спеленатый Олник лежал в фургоне и выкрикивал бессвязные восклицания, я остановился на недолгий привал. Самантий крикнул, что юго-восточный горизонт темнеет.

Со стороны Ирнеза надвигалось ненастье.

Варвар, при нужде воспользуйся кустами.

11

— Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати!

Четвертый день пути начался с выкриков гнома — особенно ярых, совершенно безумных.

Если учесть, что Олник не давал нам покоя всю ночь, вы можете представить, с какой физиономией я встретил рассвет.

А я так надеялся, что дни путешествия дадут мне немного отдыха.

Не вышло. Теперь я должен опекать сбрендившего гнома, скрежеща зубами от собственной глупости. Понимаете, я позабыл уточнить у Вирны, каким антидотом снимается безумие моджи. Не исключено, что антидот — это какое-то растение, мимо которого мы проезжаем. Листик, цветок, корневище. От этого было особенно досадно.

Крессинда помогала надзирать за Олником. Гном был накрепко связан, вращал глазами и временами выкрикивал такое, что хотелось залить воском уши. Не знаю, из каких глубин памяти он почерпнул эти пословицы. Когда же Олник начинал декламировать стихи (поверьте, прескверные), меня охватывал ужас.

А если безумие не рассеется за несколько суток и, как говорила Вирна, будет длиться до тех пор, пока гном не примет антидот? Яханный фонарь, это беда. Вместо того чтобы выручать брата, спасать мир и Виджи, я вынужден буду потратить в Талестре неизвестно сколько времени на то, чтобы узнать секрет — чем таким-этаким можно снять гномье безумие? А если антидот — какая-то редкость из глубин Южного континента? В этом случае я в полной яме. У меня нет времени возиться с полоумным. Придется сдать его в желтый дом — или сбагрить на руки Крессинде.

— Старый хрыч — пора тебе спину стричь!

Несколько раз ночью я пытался заткнуть Олнику рот ветошью, но гном начинал краснеть и задыхаться. В состоянии помрачения рассудка он почему-то не мог толком дышать носом, ну что ты поделаешь!

Козла, разумеется, пришлось доить мне. Смейтесь, смейтесь.

Грозовая туча со стороны Ирнеза не рассеялась за ночь, напротив, она расползлась по юго-восточному горизонту, загустев до лиловой черноты. Погоняя лошадей, я иногда привставал и оглядывался. Туча тихо, медленно и неустанно надвигалась на Одирум клубящейся стеной, и от этого неуклонного движения у меня по спине пробегали мурашки.

Мы ехали в липкой, плотной жаре. Головным фургоном правил я, отослав возницу к своему собрату. Мимо проплывали возделанные поля, фермы и загоны для скота. Одирум был страной зажиточной и плотно населенной, может быть, потому, что королевская фамилия в свое время уничтожила рабство и не очень шалила с налогами. Особенно много было общин зеленых гоблинов, добывавших пропитание выращиванием овощей и фруктов. Местные орки разводили лошадей и вели себя намного тише, чем в Дольмире. Борзеть там, где тебя в любой момент может покарать рука кверлинга, не рекомендуется, а именно кверлингов использовала власть для того, чтобы подавлять недовольство. Неподалеку от столицы Одирума — Арии, находилась главная ставка Злой Роты. Туда свозили человеческих детей-сирот, исключительно мальчиков, где путем жестокого воспитания лишали их всяких признаков… человека.

— Баю баюшки-баю, колотушек надаю!

— Брутально, Олник! Я пытаюсь тебя накормить!

— Ныне корова, а завтра — стерва! — Думаю, это он адресовал напрямую Крессинде. Однако гномша была преисполнена ангельского терпения. Звание настоящей женщины я бы разделил между нею и Виджи.

— Барышня-красавица, а почему у вас шнопак разбитый?

Ох-х…

Приземистые фермы с гонтовыми крышами, стога подсохшего сена, межевые столбы, выкрашенные в канареечный цвет… Я пытался отвлекать себя мирными видами Одирума, но выкрики Олника сверлили мне мозг.

Словно почувствовав мое состояние, Виджи присела рядом и положила прохладную ладонь на мой затылок. Не знаю, что она делала, но уже через несколько минут я меланхолично наблюдал за пейзажем.

— Кукиш — и без денег купишь!

Вот как? Хм-м…

В полдень мы устроили длительный привал, дав отдых лошадям. На ближайшей ферме я достал свежих фруктов, мы перекусили. Я забрался на ближайшую горушку и долго смотрел на юго-восток. Черный парус тучи застил холмистый горизонт. Будь это ураган, он бы настиг нас еще затемно, то же относилось и к дождевой туче. Пылевых бурь в Одируме не бывает — вся земля возделана, пересечена каналами и посадками деревьев, а до ближайшей пустыни — триста миль.

Туча выглядела зловеще.

Сердце и задница — два самых верных в деле предчувствий органа — были солидарны: надвигается нечто скверное…

Виджи оказалась рядом — неслышно взяла меня за локоть, прижалась со спины, ткнулась носом в плечо. Какое-то время я просто вдыхал запах ее волос. Затем она отстранилась, взглянула на горизонт и медленно кивнула:

— Да, Фатик, оттуда идет нечто, чему я не могу найти объяснения.

— Оно… живое?

— Я не могу понять. Оно не живое и не мертвое…

— Опасное?

— Да, смертельно. Но не мы нужны ему… Оно движется по нашим следам, наши пути совпадают… Оно начало двигаться за нами от Облачного Храма. Я чувствовала его эманации, но не говорила тебе, так как не могла определиться — что это. Оно было слабым тогда, неопасным, оно ползло, а сейчас усилилось и идет. И усиливается с каждым часом.

Чудесно. Надеюсь, туча сожрет шеффенов, кои, без сомнения, высланы в погоню.

Я показал на лиловый горизонт:

— Усиливается, мне кажется, фатально.

Добрая фея кивнула — чуть заметно.

— Оно черпает силы, и я не могу понять, откуда. И сейчас оно опасно. Оно кипит яростью — чужой яростью.

— Если бы Фальтедро не увез Бога-в-Себе в Талестру, я мог бы выдвинуть предположение, откуда оно черпает силу.

— Нет, Фатик, там другое… И сегодня оно не догонит нас.

— А завтра?

— Завтра мы уже будем в Талестре. Я так вижу.

— А там… что ждет нас там, Виджи?

Вместо ответа она провела пальцами по моему лицу. В глазах ее вдруг запрыгали чертики.

— Согрей меня, Фатик.

Я согрел ее, и это было чудесно.

* * *

К вечеру до границы с Талестрой оставалось примерно двадцать миль. Я подгонял лошадей, я не хотел, чтобы туча нас захватила сегодня, завтра или послезавтра. В этом было нечто трусливое и истеричное, не подходящее варварам Джарси, и особенно — воспитаннику самого Трампа: это когда, интересно, я настолько боялся, что рисковал загнать лошадей? Я остановил караван. Все, баста, приехали. Границу с Талестрой будем пересекать завтра утром — памятуя о том, что там могут бродить шайки, бежавшие с каторги.

Брадмур неподалеку…

Интересно, призвали ли чародеи кверлингов для того, чтобы очистить от швали приграничье? Варвары Джарси обошлись бы им дешевле. С другой стороны, Джарси — гуманисты, а кверлинги — та же самая шваль, только связанная узами человеконенавистнической философии и дисциплины.

Туча слилась с темнеющим горизонтом. Она стала еще ближе. Зарниц не было.

Мы разожгли костры. Маммон Колчек сжевал десять фунтов сухарей, запил бочонком порядком заигравшего на жаре пива, начистил жубы и, плюхнувшись на плоское седалище, мгновенно уснул. Туча не слишком его волновала. Я приготовил ужин для доброй феи и себя, разложил мясо и овощи по тарелкам. Однако не успел отнести — меня позвала Крессинда. Наш общий гном вроде бы слегка оклемался.

Я забрался в фургон, временный филиал сумасшедшего дома. Крессинда осталась снаружи — проявила нечто вроде благородства, мол, встреча старых друзей, то да се. Спеленатый Олник смотрел на меня глазами круглыми, как у совы. Он сидел, откинувшись на подушку, заботливо подставленную Крессиндой.

— Фатик? Я вижу твою оболочку… у тебя с левой стороны протекает… Почти вытекло… Красное…

Мое сердце нехорошо екнуло.

Видит — или бредит? Вот вопрос.

Испарина выступила на его лбу. Гном дышал тяжело, в легких хрипело и клокотало.

— Если протекает, заткнем. Все не вытечет. Как ты, Ол?

Он подался ко мне, но веревки мешали. Мне пришлось поддержать гнома, иначе бы он зарылся носом.

— Я видел, Фатик, ой… Я видел мозгуна и лузгавку, а еще свиньяка — и я больше не хочу их видеть! Они, Фатик, они впереди… они ждут нас! А позади нас идет мертвый ужас!

Туча?

— Но впереди страшнее… Я видел кракенваген, Фатик! Он лязгает, хрипит и визжит: «Куок! Куок! Куок!»

Правду ты говоришь или бредишь, Олник?

— А над Талестрой парит драккор… Они его все-таки вырастили, да-да, вырастили из мяса и костей, как кракенваген! У него внутри железы, большие, набухли огнем, и он уже готов им плеваться! Ой, ой, как же я не хочу все это видеть!

Маги Талестры что-то вырастили… Значит, правда…

— А еще, Фатик, мне виделся другой мир… и там нет эльфов, гномов и всяких зверюшек вроде карликов и хламлингов! Одни человеки! И это страшно… ты пойми, мир ихний — он еще хуже, чем наш. Там почти все люди — гнилые, трухлявые подонки… души у них трухлявые, Фатик… гниют и не понимают, что гниют… о-о-о-й… сколько всего в моей голове…

Речь его становилась все менее связной. Он продолжал плести что-то про другой мир, затем вдруг его взгляд затуманился, он задрожал и выкрикнул:

— Фатик, Фатик! За тобой тени смерти. Посмотри через левое плечо — она там стоит!

Я оглянулся — на самом деле испуганный.

Позади стоял Самантий.

— Фатик, как гном?

Я махнул рукой и вымолвил непечатное.

— Женился — как на льду обломился!

Безумие Олника вновь пробудилось.

Я выскочил из фургона, подобрал тарелки и отправился к Виджи.

В туче играли золотисто-красные зарницы.

Варвар, бесконечно терпеть — вредно.

12

На заднице у орла все выпали перья.

Печальная осень настала…

— Ик! Ик!

Это было утро. Раннее, когда только начинают пробовать голоса первые пташки. К несчастью, одна злая пташка не спала всю ночь. И всю ночь из ее клюва исторгались стихи, да такие, от которых мои уши норовили скукожиться. Они перемежались икотой, бессвязными выкриками и — о да — снова пословицами!

Мерзко? Да не то слово. Я десять раз проклял неуемного засранца. Крессинда, однако, была само ангельское терпение: она ворковала, щебетала и кудахтала, как наседка. Хм. Ну, женская душа — потемки. Любовь у нее, опять же, чувства. Женщины умеют терпеть до последнего, когда у них чувства. Зато когда последнее заканчивается и плотину эмоций прорывает…

В хижине рыбака

Громко рыдают:

Протухла селедка…

Яханный фонарь, в каких глубинах гномьего мозга рождались эти трехстишия?

Ночь мы, конечно, не спали. Выкрики гнома, близость границы, да еще эта странная туча действовали на нервы всем, даже Маммону Колчеку. Он трижды вставал помочиться, а мочится тролль, как носорог — по несколько минут, бурча под нос какие-то свои, тролльи выражения. Всякий раз я боялся, что наш бивак затопит. Виджи лежала, как мышка. Я уныло смотрел на звезды и несколько раз поднимался, чтобы кинуть взгляд на юго-восток. Туча приближалась до странности медленно, я бы сказал — как неспешно бредущий пешеход. Багровые зарницы, однако, вспыхивали все ярче. У меня было ощущение, что туча, как бы сказать, набирает силу, оживает.

В пять утра, едва явилось новое солнце, я поднял бивак, и мы тронулись. На козлах грузового фургона я восседал в гордом одиночестве. Виджи была внутри, дремала на мешках меж кустов вангрии и бочонков с ягодами моджи, все прочие были в заднем фургоне, в приятнейшем обществе говорливого гнома.

Оплывшие горы впереди являлись пограничными и со стороны Одирума носили имя царя Оргиана (нынче он пребывал в статусе августейшего скелета в королевской усыпальнице Одирума). Со стороны Талестры горы именовались «Мудрые». Местные обеих стран называли их Бычьи Зубы, или просто Бычьи. Народ всегда зрит в корень и чихал на любую пафосную дребедень. Горы и правда напоминали бычьи зубы — такие же тупые, налезающие друг на друга, полустертые временем. Не раз, не два, не три я шастал через них с делами отнюдь не законными.

— Пьем да посуду бьем! А кому не мило — тому в рыло!

Олник, видимо, вспомнил свои ранние годы.

Под горами лежал торговый город под названием Авандон — таможенные врата в Талестру на этом участке Бычьих. Позади него начиналась официальная торговая дорога и два контрабандных пути. Нормальные люди, как и повсюду в мире, пользовались обходными путями.

В платье из лунного света,

Девственность нежно храня,

Она танцевала, как фея,

И слушала трель… ик!.. соловья!

О боги, о Великая Торба, он, кажется, вознамерился сочинить поэму!

Что он там говорил о тени смерти за моей спиной? Уж не тучу ли имел в виду?

Я привстал, глянул через плечо. Туча распространилась по всему южному горизонту; ее плоть рассекла багряная молчаливая ухмылка, стремительная, страшная; рассекла и пропала.

Я опасался бы в десять раз меньше, если бы в туче шумело и грохотало.

Маммон Колчек поравнялся со мной и, щелкнув жубами, сказал наставительно:

— Если туча прибудет раньше нас, то мы можем намокнуть, потому что в туче дождь, а когда идет дождь, то делается мокро.

Я кивнул:

— А если мы прибудем раньше, то не намокнем, потому что мокро не будет.

Маммон Колчек сказал «Бур-р-р!», как мне представилось, с удовлетворением. Надо почаще говорить на понятном ему языке.

Ох уж эти мне кулачные бойцы!

— А еще, если будет сильное солнце, то оно высушит тучу, потому что солнце жарко сушит, а туча мокрая, но вода слабее, чем солнце! Бур-р-р!

— Ты мог бы стать прекрасным городским головой, — сказал я. — Ты умен, логичен и умеешь складывать слова так, что всякий дурак поймет тебя верно. Я даже больше скажу — из тебя определенно получится великолепный филантроп, не менее прекрасный солипсист, и, без сомнения, выдающийся абсцесс!

Он не стал возражать, выковыривая из жубов остатки сухаря. Любил сложные слова, хотя и не понимал их смысла. Тем не менее я ощутил, что профитролль — эта вот каменная, абсолютно флегматичная громада, нервничает. Дурные предчувствия, навеянные тучей и выкриками гнома, стало быть, преследовали не только меня.

В платье из лучиков солнца

Она танцевала в полях,

Где травы так яростно пахнут,

Что враз защекочет в ноздрях!

Воск! Мне срочно нужен воск, чтобы залить уши!

Я опять привстал, опять посмотрел. Маммон Колчек оглянулся тоже.

Сквозь темную пелену отчетливо проступал багрянец, словно внутри тучи кипел огонь. Новая молния хлестнула наискосок, нарисовав на туче кровавый жадный рот. Мне стало по-настоящему страшно. Верх тучи начинал загибаться в нашу сторону — уже вот-вот, десять-двадцать часов, и она раскинется над нашими головами, и, кто знает, может, просто поглотит нас… без следа, этим самым ртом.

— Бур-р-р! — сказал Колчек и, поотстав, пристроился у обочины репетировать мокрый дождь.

Видимо, нервы заставляли почки тролля работать раза в три быстрее обычного.

Слова гнома о тени смерти начинали тревожить все больше. Я переживал не за себя. Если со мной приключится нечто худое — я не смогу выручить Виджи.

— Спереди любил бы, а сзади — убил бы!

О Небеса… Про что это гном? Про определенные виды секса?

В утренних сумерках далеко впереди обозначилась похожая на гриб постройка репазиторияхламлингов. Их деревушка лежала и, хм, слегка попахивала летней порой, на окраине Авандона, точнехонько напротив прибрежных пакгаузов, куда торговый люд складировал груз. Квартал пакгаузов был удивительно пуст и тих.

Ну, хотя бы на таможне не возникнет проблем. Местного призрака прошлого я знал с хорошей стороны. Лейтенант Мраузек, начальник таможенной службы, готов пропустить любой товар по любомупути, только плати деньги.

А деньги у меня были.

В платье из листьев осенних

Она танцевала в лесу,

И дятел стучал благозвучно,

Приветствуя девы красу!

Не выдержали нервы у Крессинды:

— Олник, эркешш махандарр, помолчи хоть минутку!

Олник замолчал. Видимо, сочинял новую строфу.

Тут же повеял легкий ветерок… Рассветная птичка подала робкий голос… Пастельные краски рассвета смешались с первыми золотыми лучиками солнца. Короче, про бриллианты росы я уже вам как-то говорил, а теперь — вот, получите пастель рассвета и золото солнца на одной тарелке, и забудьте про всю романтическую хренотень до конца книги.

Небо за моей спиной было багряно-черным.

Я поймал себя на том, что подхлестываю лошадей, что мне неуютно, что мне не хочется, чтобы туча нас догнала. Плевать, что впереди, я не хочу, чтобы нас настигло то, что движется сзади!

И, пожалуйста, пожалуйста, святые небеса, избавьте меня от песен сбрендившего гнома!

Виджи неслышно откинула полог, так же неслышно скользнула на место рядом, прижалась плотно, оплела рукой мою талию. Когда нет лишних глаз, она… совершенно другой… эльф. Наши губы соприкоснулись, и я выпал из реальности на несколько минут.

Вкусно… сладко… очень сладко… И твой язык похож на клубнику. Как же по-женски чутко ты слышишь мое состояние, как же по-женски умело ты снимаешь все страхи… Как же мне хорошо, что я нашел тебя, что я рядом с тобой, что ты рядом…

В платье из барсовой шкуры

Она танцевала в горах,

Пока не гакнулась в пропасть,

Увы ей, несчастной, и ах!

Кисло, горько… Омерзительно! Яханный фонарь, кто запихнул мне в голову два лимона?

Добавлю, что подлец горланил жуткую песню хриплым басом пьяного матроса. Заткнуть бы ему рот — так ведь нельзя, начинает задыхаться.

Несколько минут мы провели в благословенной тишине.

— Поедем напрямую через город, — сказал я Виджи. — Чтобы заехать на контрабандный путь бесплатно — нужно заложить немалый крюк, ну а через город будет гораздо быстрее, нам ведь нужно попасть в Талестру уже сегодня. Я недорого куплю нам проезд.

Со стороны репазитория вдруг послышалось низкое хоровое пение. Голоса грянули заунывно-тягучее:

— Йо хэй хэй йо-о-о! Йо! Йо! Йо!

Чем-то этот вой напоминал рабочую песню гномов-шахтеров, что горланил Олник в «Полнолунии», только гномская песня была намного живее.

— Фатик? — Виджи показала на множество смутных, затянутых утренним туманом фигур у подножия репазитория. Вздрогнула, прижалась ко мне. Кажется, вспомнила наше приключение с отшельниками в Долине Харашты.

Я беспечно махнул рукой, закончив движение на плече Виджи:

— Все в порядке, лисьи ушки.

— Уверен?

— Да. Это хламлинги. Слыхала ли ты про такое племя?

— Ты… кажется, однажды упоминал про них, Фатик.

— Ага. Ушастые карлики с очень волосатыми ногами; они их стесняются и носят поэтому очень большие, громоздкие деревянные ботинки из цельного куска дерева. Одни ученые говорят, что хламлинги — родичи гномов, другие относят их род к коричневым гоблинам, третьи и вовсе считают, что прародители их — обыкновенные суслики. Обитают только на юге, на севере для них слишком холодно. Мирные и крайне малочисленные земледельцы-вегетарианцы, которые выращивают репу и зерна амаранта. Мирные, если только не трогать их святыню. Но мы же ее трогать не будем. Вот если тронуть — они озвереют и порвут нас на кусочки… Вот так…

— М-м-м… Фатик, перестань, что ты делаешь…

— Моя святыня рядом, ты же не станешь звереть, если я…

— Фатик!

— …буду ее трогать…

— Они нас увидят…

— Очень сомневаюсь — они заняты жертвоприношением.

Виджи снова напряглась, и я поспешил развеять ее страхи:

— Вон та штука, в виде гриба, называется репазиторий, и они приносят ему в жертву урожай репы. Она полая внутри; сколочена из мореных досок и покрыта кровлей. Такая святыня есть в каждой деревне хламлингов. Это одновременно символ их веры и алтарь.

— Алтарь? М-м-м, Фатик!

— Разве мне нельзя трогать мой алтарь?

— Фатик!

— Тш-ш-ш… Он же мой, да?

— Твой…

Она задышала отрывисто и немного хрипло, я же продолжил пояснения:

— Никто не знает, из каких глубин пришла вера хламлингов в то, что, если каждый год закладывать в репазиторий репу, которая будет тихо перегнивать, то из нее рано или поздно вылупится мессия. Вегетарианский бог.

— Как… не… обычно… Фа… Фатик…

— Йо хэй хэй йо-о-о! Йо! Йо! Йо!

— Гундосят они, признаться, лучше, чем наш общий гном.

— Они… Фа… Фа… Фа-а-ати-и-ик! — Ее пальцы стиснули мои запястья так сильно, что ногти впились в кожу. — Они и правда странные, — промолвила она, когда отдышалась. Глаза ее налились тем блеском, который для мужчины ценнее всех сокровищ мира.

— Не более странные, чем люди и прочие с их религиозными ритуалами вроде распивания молока черного козла или пожирания лепестков вангрии. И это я не говорю уже про поклонение семи невидимым дарам Чоза и прочие дурацкие обряды. Самозарождение верховной божественной власти в гниющей репе — это концептуально. А свежий урожай репы уже поспел и каждый день в репазиторий засыпается по корзине. Да, сок гниющей репы просачивается сквозь доски и стекает в подставленные лотки. Хламлинги пьют его на своих обрядах и пьянеют. — Я принюхался. — Репа в такую жару гниет быстро. Чуешь запашок?

Тем временем гнома снова прорвало:

Больше она не танцует:

Кости криво срослись.

Женилась и деток пестует,

Такая паскудная жизнь!

Однако я чувствовал себя умиротворенно — временно, конечно. А Виджи… она плавала сейчас на волнах нереальности, и мне было хорошо от того, что хорошо ей.

Мы поравнялись с репазиторием. Этот деревянный гриб-переросток (высотой, наверное, в два тролля) стоял и зверски вонял ярдах в пятидесяти от дороги. Он был окружен хламлингами — навскидку голов двести, они держались за руки, образовав вокруг репазитория пять концентрических кругов. Очевидно, для проведения ритуала явилось все взрослое население деревни, все мужчины и женщины. В серых домотканых одеждах, в больших деревянных башмаках, в широкополых соломенных шляпах, они напоминали уменьшенные копии людей. Глаза на смуглых широких лицах, правда, были великоваты, как и носы, и рты, словно их лепил неумелый кукольник.

По приставной лесенке как раз поднимался староста с плетеной корзиной за спиной. Корзину отягощали янтарные клубни. Староста достиг ската крыши, открыл люк, прорезанный в стене под самой кровлей, и под заунывное пение жителей ссыпал клубни в репазиторий. Судя по тяжелому запаху овощной гнили и стоящим у стен здания лоткам — это была далеко не первая, и даже не десятая акция. Репазиторий был набит под завязку. Я невольно посочувствовал хламлингам. Каждый год в каждой деревне они проделывали одно и то же, а реповый мессия все не являлся. Тем не менее стоило позавидовать силе их веры. Впрочем, у меня был свой алтарь.

— Йо хэй хэй йо-о-о! Йо! Йо! Йо!

— Пахнет! Вкусно пахнет! Хочу-у-у! Пусти меня, ужасная гномша! Пусти, кому говорят! Я хочу туда — оно пахнет вкусно! Это же репа! Репа!

Ох… Я подстегнул лошадей. Гном, сбрендив, внезапно стал реполюбцем.

Авандон в двух минутах езды: здания бедные, обшарпанные. Тем не менее это обманчивый вид. Просто живущие здесь не выставляли богатство напоказ, как в Ирнезе — налоги с роскоши, в отличие от Дольмира, в Одируме собирались исправно.

Мы выехали на мощеную улицу.

Виджи взяла меня за локоть, нервно стиснула пальцы:

— Посмотри!

Я привстал. На каменистом берегу реки неподалеку от таможенного двора собралась небольшая толпа. Народ сгрудился вокруг чего-то крупного, глянцево-серого, по виду здоровенной рыбы, выбросившейся на берег.

Странно, рыбы такого размера не обитают в узких горных реках — им элементарно не хватит там места.

Я остановил фургон, помог спуститься доброй фее. Вместе мы направились к реке. Бычьи Зубы были рядышком — горы настолько низкие, что на них никогда не оседали ледовые шапки. Сейчас, сейчас я повстречаю Мраузека, узнаю последние новости о Брадмуре и куплю нам прямой проезд по одному из контрабандных маршрутов.

Существо, валявшееся на берегу, рыбой все-таки не было. Длиной ярдов в семь, с четырьмя короткими мускулистыми лапами (когти были — мое почтение!) и плоским тюленьим хвостом, оно скорее напоминало химеру из сна-кошмара. Серая кожа покрыта подсохшей уже слизью, но без признаков чешуи. Морда и зубастая пасть — акульи, но жаберных щелей я не увидел и решил отнести эту уродину к разряду амфибий. Из пасти свисал какой-то сморщенный кожистый мешок розовато-синюшного цвета. По-моему, это был желудок твари. Как и акулы, тварь время от времени выворачивала собственный желудок наизнанку, чтобы очистить его от всякой дряни. Сдохла она от многочисленных укусов кого-то более крупного. Особенно этот крупняк потрудился над ее брюхом, в котором среди белых загнутых ребер виднелись осклизлые внутренности.

Так. Прав был Олник. Это мозгун, лузгавка или свиньяк — в сортах чародейских монстров я не разбираюсь. Сбежала тварь из брадмурского зверинца, вместе с другими бестиями. Ничего, спокойно купим проезд, аккуратно выедем по Чесночному или Луковому пути — и так же тихо заедем в Талестру, никакой мозгун нас не почует. Только бы гном не сильно вопил. Напоить его, что ли? По крайней мере, хуже стать не должно…

И еще я подумал вот что: если Олник прав насчет чудовищ, так значит, и про тень смерти за моим плечом он тоже прав, и мне стоит поберечься. Проклятый фемический суд! Чертова туча!

Толпа живо обсуждала монстра. По разговорам я понял, что тварь сама пришлепала с Бычьих Зубов по реке часом ранее, выхаркнула желудок и тут, на берегу рядом с таможней, околела.

Осмелевшие дети тыкали в чудовище палками. Собаки, поджав хвосты, обнюхивали тушу.

Я заметил несколько красных мундиров таможенной стражи. Где-то там и лейтенант Мраузек, один из призраков моего прошлого, настроенный ко мне вполне дружелюбно. Ну, сейчас дела решатся к моему благополучию.

— Дохлый зяблик! Я летаю! А-а-а-а-а!

Крессинда, заткни уж Олника, будь добра…

На крик из толпы протолкался один из мундиров — тонкий, как хлыст, с узкой полоской смоляных усов над верхней губой, ранней лысиной и желчным взглядом.

— Капитан Аджог Карибдиз.

— Фатик… хм… Джарси.

— Коммерсант?

А что, по моей зверской роже не видно?

— Лейтенант Мраузек… — заикнулся я и вдруг начал кашлять: горло царапали сразу два игривых котенка.

Оранжевая плеть зарницы хлестнула по лицу Карибдиза.

— Лейтенант Мраузек снят с должности за мздоимство и препровожден в столичную тюрьму. Теперь здесь честная… — он сделал значительную паузу, — власть. Народ дышит свободно и легко! У нас раздолье для свободной торговли! Вы коммерсант? — Он показал на наши повозки: — Товар?

Я сказал, что да — таки купец, а товар — ну да, в первом фургоне товар, а вон тот тролль — он не продается, нет, даже если очень хочется купить себе домашнюю игрушку. Пошутил. А у самого кошки скребли по горлу.

Аджог Карибдиз лично проверил товар, на что ему потребовалось три минуты. Когда он вернулся, молнии в его глазах сверкали ярче, чем в туче.

— Этот оккультный груз недопустим для ввоза как в Талестру, так и в Одирум! Товар арестован для разбирательств. Через час пожалуйте на таможенный двор, купец Фатик, хм, Джарси!

Я вновь начал безудержно кашлять, мечтая познакомить желчную физиономию капитана со своим кулаком.

Капитан Карибдиз развернулся и начал раздавать приказы.

Виджи тронула меня за локоть:

— Фатик?

Я захлебывался кашлем.

Шальной голос Олника промолвил:

— Эх, хорошо-о-о! — и грянул:

Жила однажды Нуробель,

Эльфийка с головы до пят.

И оказаться в постели с ней

Каждый из нас был бы рад!

Увы, уж нам не суждено

Познать ее со всех сторон:

Она за море уплыла,

Такой, увы, облом!

Мне захотелось провалиться сквозь землю.

Варвар и стыд — несовместимы.

Для дела — наденешь и женское платье.

Но не привыкай его носить слишком часто.

Интерлюдия III (там же и нигде больше)

Шатци нарушает слово Джарси

— Все помнишь? — спросил я у Шатци, когда Зелмо, бросив на плечо торбу с визжащими поросятами и бочонком прокисшего пива, утопал на юг, в свою семейную — представьте, у него была супруга — берлогу.

Брата колотило, как в лихорадке.

— Д-да… — Он посмотрел на меня, расширив глаза: пацан пацаном. И что в нем бабы находят? — Ты будешь рядом, Фатик? Ей же ей, я сбегу, если ты не будешь рядом!

Вместо ответа я показал ему кулак.

— Вечерком отпразднуем.

Мы остановились у кромки главной площади, на которую как раз въезжали фургоны эльфов. Один, два, три… восемь. Вблизи оказалось, что тканевая обтяжка фургонов в дырах и подпалинах, а пестрые ленты заскорузли от грязи. В ободе заднего колеса головной повозки застрял арбалетный болт. Каратели Вортигена постарались… А может, и смертоносцы. У бродячих эльфов есть своя магия, но против карателей и смертоносцев она не шибко помогает по той простой причине, что миньонов Вортигена всегда больше, и магия у них того, сильнее.

Зная наши порядки, эльфы составили из запыленных фургонов шеренгу, задниками к центру площади. На заставе фургоны уже проверили клановые воины, однако в нынешние времена нужно дуть и на холодное, потому перворожденных встречал отряд из двадцати вооруженных человек и пяти боевых псов.

Эльфы выбирались из фургона без оружия: издалека мужчины почти неотличимы от женщин — и те и другие одинаково длинноволосы и, добавлю, бесстыдно остроухи, с лицами, как правило, лишенными грубых черт, а что касается груди, то у большинства эльфиек этот признак выражен настолько слабо, что говорить о нем, когда он скрыт под одеждой, нет никакого смысла. У этих эльфов были серые, вытянутые лица с запавшими глазами и запыленные, тоже серые, волосы с легким серебристым отливом. Похоже, во время бегства из Фаленора ушастым пришлось выложиться по части магии, а в нашем мире любые чары могут истощить до смерти. Эльфийских детей и подростков я, как обычно, не узрел.

Хм, чем же они будут расплачиваться за кров, пищу и проход через перевалы? Натужной музыкой и усталыми песнями? Слезами тоски, горстями пыли, соленой от слез? И в лучшие времена песни и музыка эльфов отдавали такой отчаянной грустью, что слушать их приходили в основном женщины Джарси.

Ответ на вопрос я получил быстро: после краткого разговора с клановым старейшиной эльфы потащили из фургонов битые доспехи в бурых пятнах подсохшей крови. Нагрудники, шлемы, латные перчатки, железный сапог с торчащей косточкой… Бродячие эльфы всегда тянут то, что плохо лежит — во всяком случае, так говорят злые языки. На сей раз им повезло набрести на смертное поле раньше, чем туда добрались крестьяне.

Миньоны Вортигена, по-видимому, схлестнулись с мятежными баронами. Как обычно — с плачевным для баронов результатом.

К фургонам уже сбегались клановые детишки, свободные от уроков.

— Вон та — эльфийка, точно тебе говорю! — вдруг промямлил Шатци. Он шумно потянул носом и встряхнулся. Был бы у него хвост, он бы им завилял: мол, здрасьте, здрасьте, дорогие… э-э… собачки женского пола. Дрожь слетела с него, будто и не было.

Длинноволосая, на которую он показал, стояла к нам боком у задника фургона. До нее было ярдов двадцать. Внезапно она оглянулась и мазнула по нам равнодушным, пустым взглядом. Обычно эльфы смотрят на людей как на… Короче, без всякого уважения они смотрят. Бессмертные, Великая Торба! «Ты приходишь и уходишь, а мы остаемся», — вот что говорит их взгляд. Что касается гномов, то на них эльфы обычно смотрят как на дерьмо.

Лицо этой эльфийки было усталым и… пожилым, не подберу иного слова. Глубокие носогубные складки, круги под глазами и пустой взгляд давно живущего существа, равнодушного ко всему мирскому…

Мой брат, однако, ни хрена не заметил.

— Слушай, — сказал он, фыркнув и крякнув. — Я ни разу не видел голой эльфийки… Ха-ха, хе, хе… Интересно, как они там устроены, а?

Внезапно в светлых глазах эльфийки появилось удивленное выражение. Нет, с такого расстояния, да при таком гомоне она не могла нас расслышать, но, может, она умела читать по губам? Или?.. Ее брови сошлись над узкой переносицей. Взгляд пробежал по мне, буквально прощупал, затем метнулся к Шатци — быстрым росчерком. Снова ко мне… Неуютный был взгляд у эльфийки, такой… пронизывающий, словно она заглядывала в наши души.

— Оставь эти мысли, — сказал я. — Дедуля ждет. Я тоже не видел. И не увижу. И не хочу видеть. Пошли.

Знал бы я, что случится со мной через десять лет…

Когда мы отмерили с полсотни ярдов, я оглянулся. Эльфийка смотрела нам вслед. И не одна: рядом стояло еще двое, гм, эльфийских особей — почти одного роста, одной стати. Они таращились в нашу сторону, как истуканы.

Я подумал тогда вот что: если эти эльфы — женщины, не значит ли это, что мужская притягательность Шатци проняла и их тоже? Не дай Небо, они увяжутся за нами, а уж если Шатци представится возможность увидеть сразу трех голых эльфиек, этот баловник, скорее всего, наплюет на последний экзамен.

Малолетний прохвост, бесстыдник и прощелыга!

— Шевели задницей! — прикрикнул я и, не совладав с порывом, отвесил братцу, который уже утопал вперед, подзатыльник.

Такая незадача: я привстал для этого на цыпочки.

А он… он вдруг шумно вздохнул и… побежал!

Я понял, что нервы у моего братца все-таки сдали, ринулся вдогонку резвым аллюром, догнал, стукнул в затылок и повалил в пыль.

— Идиот!

Шатци возился в пыли, глаза у него были как у нашкодившего кота.

— Фатик…

— Ты же нарушил слово Джарси, ты понимаешь?

— Ох… Ох…

— За это изгоняют из клана… навсегда! Идиот! Кретин! Придурок!

— Я понимаю…

Я влепил ему пощечину — сильную, наотмашь.

— Если я расскажу дедушке… да кому угодно… Это позор, страшный и неизбывный. Позор и изгнание из клана навсегда!

Бесстрашный Шатци Мегарон Джарси проскулил, обливаясь самыми натуральными слезами:

— Фатик, прошу тебя… Я ничего… ничего не мог с собой поделать! Я же провалю… — он рыдал, сглатывая слезы, — провалю экзамен. Я боюсь… гнева дедушки! Это внутри… это сильнее меня! Ты понимаешь… Я хочу сбежать… Для вольной жизни!

Малодушен… Как же ты малодушен!

— Я обещал тебе помочь! У нас есть план!

— Я понимаю, я все понимаю, Фатик. Но это сильнее меня…

Я врезал по его челюсти наотмашь, но только ушиб кулак. Однако брата удар как будто немного отрезвил. Он подобрался, утер слезы. Приступ паники и страха проще всего вылечить именно так — телесными наказаниями.

— Помилуй, Фатик… Ты никому не расскажешь, что я нарушил слово Джарси?

— Иди ты! Разумеется, нет!

И никому я ничего не рассказал.

И зря.

Ох как зря!

Знал бы я, что случится через десять лет!

Конец интерлюдии, мы возвращаемся в Авандон.

13

Фургон с оккультным карго был конфискован и препровожден на таможенный двор — за каменные стены высотой в два человеческих роста. Вдобавок Аджог Карибдиз конфисковал все наше оружие — высочайшим повелением, так сказать. Маммон Колчек, правда, сберег свои рукавицы.

Я стоял на дороге в окружении отчаянья, тоски и скорби. Амок колыхался где-то на границе сознания.

Ну, и скажите мне, ребята (и девчата тоже, как же без девчат?), не гад ли он, этот капитан?

— Злодей! — страстно промолвила Виджи.

О, как же она изменилась! Раньше я получил бы реплику о том, что правда превыше всего, и так далее, и тому подобное. Но сейчас даже она, воспитанная в идиллическом лесу, поняла, что правд в мире бывает куда больше одной — да еще эти правды умудряются изменяться в связи с перипетиями жизни, а зачастую — растут, чахнут и бесславно умирают, как все мы.

Отчаянье, тоску и скорбь с полпинка сопроводила на обочину стылая ярость.

— Хуже, — сказал я, откашлявшись, — честный человек.

Добрая фея приподняла изрядно выгоревшие брови (какое лицо… носик… Ох, ребята!):

— Честный человек? То есть груз мы теперь не получим?

— Получим, но гораздо дороже. Честные люди среди таможенников — худший вариант. Они обыкновенно обирают злополучных торговцев до нитки. Мздоимцы обычно имеют фиксированную таксу, а вот честные сдерут и последние портки, поскольку пределов алчности не знают… Нет, стой, потом объясню. Давай навестим Олника. Хочу разведать у него кое о чем.

Черное полотнище раскинулось от горизонта до горизонта и уже нависало над нашими головами (так мне казалось, во всяком случае). До нас ему оставалось миль тридцать, и обычный ураган миновал бы это расстояние меньше чем за полчаса, однако туча приближалась со скоростью… бредущего пешехода.

Бычья голова Самантия просунулась меж складок полога:

— Фатик, таможенник ушел? Что, мы все теперь арестованы?

— Никто не арестован. Груз арестован. Вот ему — не повезло. Но у нас и у него — это временная остановка. Слезай.

— Мы с подружкой угорели от этого гнома.

— Ты, жирный бурдюк перебродившего сала, не смей, не смей называть меня подружкой, или я прикажу лишить тебя головы и самого дорогого, что у тебя есть!

Догадайтесь с трех раз, что имел в виду Каргрим Тулвар.

Бывший царь резво, отпихнув Самантия, спрыгнул с фургона и осмотрелся. Вид он (ну, формально — она) имел весьма потасканный, словно всю ночь принимал клиентов в борделе — под глазами обозначились круги, нос еще больше заострился.

— Так куда же мы приехали, отвратительный и гнусный, как мой облик, варвар? Таможенный капитан был паршив, как таракан! В моем царстве…

— Цыть! Это место — знаменитый перевалочный пункт, где торгуют шалавами всех мастей и расцветок. И я тебя продам, если будешь крыть нас почем зря.

Тулвар взвизгнул и забрался обратно в фургон. Самантий же, напротив, тяжело перевалился через борт и деловито принялся наматывать на голову пестрый тюрбан.

— Хых-пых… Мне нужно пройтись-прогуляться. Больше песен я не выдержу.

— Мы будем на постоялом дворе «Чаша».

— Знаешь тут все, а, Фатик?

Я не стал отрицать. В моем горле по-прежнему резвились котята.

— И я здесь бывал, но давненько. Пойду, прогуляюсь, найду знакомую харчевню, хых-пых. Там когда-то подавали отменную баранину, м-м-м, да, отменную!

Я пожал плечами:

— Поторопись, мы уедем приблизительно через час.

Он кивнул, его взгляд сбежал вниз, к туше монстра.

— О-о-о, какой огромный, екра шадрам! Интересно, можно ли из него приготовить фрикасе, и если нет, то почему?

Первый раз вижу, чтобы чудища вызывали у человека чисто гастрономический интерес.

Олник лежал на матрасе в голове фургона и бессмысленно смотрел в потолок, на шее вздулись синие жилы толщиной с большой палец. Руки и ноги надежно стянуты веревками, по следам на кистях ясно — вырывался, да так бойко.

Взмокшая Крессинда обмахивала гнома каким-то покрывалом.

— Ему очень плохо, Фатик! — Кажется, она обвиняла меня в том, что я не присмотрел за ее мужчиной — как будто это была моя задача, оберегать гнома от выпивки.

Бывший напарник вскинулся на мой голос.

— Здоровье — дороже денег! — степенно изрек удалец, силясь встать. Тулвар тут же запричитал о том, чтобы я, такой-сякой варвар, унял, наконец, гнома, дескать, его милость владыка Дольмира от постоянных стихов в расстроенных чувствах.

Крессинда — добрая душа! — помогла Олнику присесть. Бывший напарник взглянул на меня абсолютно пустыми глазами-вишнями и прочитал с выражением:

На помойке нищий варвар

Жадно роется в объедках.

Может, истину в них ищет?

Что вы, люди, не надейтесь;

Просто очень жрать охота!

— Неплохо, Олник. В самую точку. Через некоторое время я отдам капитану Карибдизу выкуп за товар и стану самым нищим варваром на свете.

— Его разум сейчас пребывает отдельно от тела, — сказала Виджи.

— Я бы уточнил: его разум всегда пребывал отдельно от тела.

— Брутально, дларма тогхирр! Мастер Фатик, не будь вы так дороги Олнику, я бы отвесила вам оплеуху!

Я был готов зарядить встречную колкость, но Олник вдруг вздрогнул и сфокусировал взгляд на мне:

— Фатик! Фатик! Скоро тебя убьют, я это вижу!

Гритт… Это-то я как раз не хотел бы слышать…

Котята в моем горле превратились в двух озверевших ревнивых кошек.

— Кто убьет, Олник?

— Дохлый зяблик, не знаю!

— Убьют за дело?

— Очень вкусно пахнет… Хочу моченой репы!

Ч-черт! Я призвал на помощь все свое хладнокровие.

— Убьют за дело? В бою? Как меня убьют?

— Не бойся друга умного, бойся врага глупого!

— Олник. Впереди есть мозгун или лузгавка?

Он задышал с хрипами.

— А? Откуда ты знаешь?

Значит, есть…

— Может, ты видишь, как их победить, если они привяжутся к нам?

— Будет много огня!

— Что?

— Будет много огня!

Покрытая струпьями голова начала крениться на грудь, Олник обмяк.

— Мастер Фатик, — сказала Крессинда, — шли бы вы… на… на…

Я ушел. В моем горле разгорался настоящий пожар. У фургона я спросил Виджи, очень надеясь, что мой голос не звучит предательски-хрипло:

— Меня убьют?

— Я не знаю, Фатик.

Однако глаза ее ответили утвердительно.

Впрочем, она знала и видела в плетении нитей моей судьбы еще что-то. И это самое что-то заставило ее ответить спокойно. Как будто она видела в моей смерти не конец, а… начало? Но какое начало может быть в смерти, яханный фонарь? Разве что — превратиться в бестолково ковыляющего паршивого зомби? Нет уж, ищите дурака! Если сдох — то сдох.

Мне было слишком паршиво, чтобы затевать расспросы, да она и не ответила бы — я выучил ее досконально. Отделалась бы парой заумных фраз, а то и вовсе — соврала бы. Эльфы не лгут, а полукровки — лгут и не краснеют, повторяю это уже в сотый, наверное, раз.

* * *

Когда я стану старым, брюзгливым и окончательно облысею, я напишу мемуары под названием «Хороших людей нет». Заметьте: я не буду называть свою книгу «Все люди — дерьмо!» или «Не могу я пить вино, потому весь мир — дерьмо!», я назову ее достаточно скромно. Сейчас весь мир людишек казался мне крайне дерьмовым, а запить свое раздражение я не мог по известной вам причине.

Я купил нам места в «Чаше», загнал уцелевший фургон во двор, прошел в зал харчевни вместе с Виджи, Тулваром и возницами Вирны — Нануком и Ванко. Маммон Колчек остался подле фургона, в котором продолжал бушевать Олник; ему что-то успокоительно говорила Крессинда.

Мы заказали нечто, что могло сойти за ранний обед или поздний завтрак.

Вместо пива я попросил воды.

Возницы Вирны — два плечистых молодца с физиями, обличавшими в них весьма серьезных ребят, слушали меня не перебивая. Тулвар поскуливал. Виджи молчала, положив руку мне на запястье.

— Честные люди — худший вариант таможенника, — сказал я. — Раньше-то тут заведовал делами лейтенант Мраузек, мой знакомец, дружище. Он имел стойкую таксу на провоз любого груза и вел дела разумно. Да я слона мог провезти контрабандой. А вот Аджог Карибдиз — совсем другое дело. Мне знакома эта порода людишек — объявляют себя честными, кичатся своей честностью, а на деле — жрут не в два даже, в три горла. Крайняя степень алчности, другими словами. Если таможенник говорит, что он честен — знайте, перед вами алчный ублюдок без малейшей чести. Сейчас Карибдиз мотыляет нас на крючке и уже почти подсек. Да, разумеется, Виджи, он играет в честность, причем делает это искусно. Полагаю, ему нужны все деньги, что у нас есть. Тогда, возможно, груз нам вернут. А может быть — и нет. Возможно, он примет взятку и сделает вид, что не получил денег. Такое тоже бывало. Бывало и так, что алчная сволочь брала деньги и, одновременно, бросала купца за решетку по обвинению в контрабанде — чтобы доказать, что никакая она не сволочь и не алчная. Сейчас мы поедим, а затем я прибью свою гордость гвоздями к стенке и отправлюсь к Карибдизу на разговор.

Так я и поступил.

Еда с трудом пролезала в распухающее горло. Я определенно заболел.

Виджи я оставил в харчевне, хотя она порывалась идти со мной даже в пекло. Однако в таможенное пекло я отправился один, резонно указав, что разговор с капитаном Карибдизом потребует известной интимности. Виджи поняла. Все-таки она здорово пропиталась миром людишек.

По дороге я заглянул к Олнику. Он все так же тяжко дышал, пребывал в беспамятстве. По глазам Крессинды я понял, что гномша в отчаянии. Я положил руку ей на плечо (никогда бы не подумал, что смогу это сделать!) и сказал как мог проникновенно:

— В Талестре мы найдем противоядие.

Услыхав мой голос, Олник вскинулся, нашарил меня взглядом.

— Фатик! Дай своей эльфке метлу! Она же ведьма, пусть летает! О-о-о, она знает, что скоро тебя убьют, знает, но не говорит! Ох, Фатик, бойся маговых машин… Они живые! Бойся кракенвагена! Эркешш махандарр, как же я хочу моченой репы! Развяжи меня, о склонная к тучности женщина гномов! Развяжи, чтобы я мог насладиться дивным вкусом моченой репы и никогда больше не видеть твоего обрюзглого лица и огромного зада! Я тебя не люблю, я тебя не хочу, я тебя ненавижу!

Крессинда спрятала лицо в ладонях и совершенно по-женски разрыдалась.

Гритт, еще бы — какой женщине понравится, когда ей скажут, что она нелюбима, имеет обрюзглое лицо и немаленький зад?

Олник привстал и выговорил полушепотом, совершенно чужим голосом:

— А еще, мнэ-э, слыхал я историю о чудно́м кольце, ты надеваешь его на палец и — хоп! — исчезаешь!

— Чушь, Олник, — терпеливо сказал я. — Если ты исчезнешь, то сам не сможешь видеть, ослепнешь… Даже я, неуч, знаю о преломлении света.

— Эх, ты, дважды неуч, ты исчезаешь из внешнего мира и перемещаешься в тонкий, оставаясь во внешнем. И так ты сможешь видеть истинное обличье всякого существа!

О боги! Железная логика!

Олник запел:

Бабы — дуры! Я — хорош!

И меня не проведешь!

Бабы дуры — я красавец,

Не ценю их ни на грош!

Я выметнулся из фургона, и явился на таможенный двор, и поговорил с капитаном Карибдизом. Разговор наш занял около пяти минут. Затем я вернулся в «Чашу» и увидел несколько пар вопрошающих глаз. Пока я отсутствовал, к нашей компании присоединился Самантий — был он бледен, чем-то взволнован и постоянно вытирал лицо цветастым платком.

Я откашлялся и сказал:

— Есть два типа честных людей — алчные людоеды и маньяки. Капитан — маньяк. Груз он нам не отдаст ни за какие взятки, но, поскольку мы предались в его руки добровольно, а не были пойманы на контрабандном маршруте — преследовать нас он не имеет права, я всего лишь уплатил немаленький штраф. У капитана — крайняя степень нравственной чистоты. Убил бы!

По глазам Виджи я понял, что мне — снова! — удалось ее шокировать. Возницы и Тулвар хранили разумное молчание: прекрасно знали, какая это дрянь — врожденная честность.

Я тяжело оперся о стол, звякнули опустошенные тарелки, посмотрел на Виджи и сказал:

— Как и любые крайности, излишняя честность ужасна. Это не добродетель, о нет, это порок, вот как у эльфов — неспособность ко лжи. — Я подмигнул доброй фее. — Честный человек вовсе не означает — хороший человек. Карибдиз не рассудочно честен, он болен честностью с рождения, это его врожденный порок, как косоглазие, хвост или мягкое темечко у взрослого. Такой же порок, как лень, глупость или жестокость. Как же он до чина капитана-то дослужился, интересно… Ну… Виджи, вот тебе банальный пример: от недужного необходимо скрыть, что он болен, и тогда, возможно, недуг отступит. Так бывает, и часто. Понимаешь? Но человек, страдающий честностью, на вопрос больного ответит — да, конечно, ты болен, болезнь твоя, как говорят врачи, смертельна. Что в таком случае случится с недужным, а? То-то же. Ох, Виджи, все мы по-своему ужасны, кто-то больше — кто-то меньше. Но люди, в которых нашли свои отражения любые крайности — ужасны стократ.

Моя эльфийка просто молча кивнула. Она поняла.

Я обрадовался.

Раньше мне приходилось тратить куда больше слов и энергии, чтобы она уразумела, что к чему в мире людишек.

Самантий рыкнул, что-то пробурчал под нос, затем взглянул на меня:

— Что делать будем, Фатик?

— Встанем на обочину, улыбнемся и помашем грузу. Затем повесим барабан на шею и уйдем на закат, играя похоронные марши. — Я закашлялся: кошки драли мое горло без всякой жалости. — На самом деле, мы дождемся сумерек и похитим груз. Вернем его, как выражаются мои друзья из хараштийских низов… взад. Пишется вместе. — Я взглянул на возниц, — вы достанете четыре масляные лампы. Это для Лукового пути. И убедитесь, что лампы — заправлены. Ехать мы будем во тьме кромешной, и от ламп будет зависеть наша жизнь. Сейчас я схожу, разведаю обстановку, подсчитаю количество таможенных солдат, то да се. А вечером… совершим акцию. К счастью, у нас есть ударная сила — тролль. Если Карибдиз будет слишком ерепениться, я его убью.

Добрая фея кивнула:

— Мы убьем.

Господи, как же я любил ее!

Варвар, если дело требует — соври.

Врать следует так, чтобы тебе поверили.

Хотя лучше сказать правду.

14

Я сказал, чтобы меня ждали, и ждали терпеливо, я, мол, вернусь, и убрел на рекогносцировку, затенив лицо шляпой. Без оружия я чувствовал себя новорожденным младенцем, которого каждый — ну, почти каждый — может безнаказанно шлепать по попке. Еще одна запись в счете для капитана Карибдиза. Эта сволочь лишила меня не только груза, но и оружия, а для унижения варвара Джарси нельзя придумать ничего лучше!

А черно-багровая туча медленно, но неумолимо приближалась. Ее нес на плечах неизвестный мне пешеход. Он брел, шаг за шагом, к одному ему ведомой цели, с маниакальным упорством переставляя ноги, и в этом был, в общем, похож на меня. Однако же я ни за какие коврижки не стал бы встречаться с этим пешеходом нос к носу.

До Авандона туче оставалось не более тридцати миль.

Нет, меньше. Уже меньше.

Первым делом я, кашляя, отыскал известный мне веселый дом, что стоял рядом с таможенным двором. Там я купил час времени в комнате на втором этаже, выпроводил бойкую девицу под тем предлогом, что мне надо подготовиться морально (впервые изменяю супруге, черт, как же мне стыдно, нет, стой, не уходи… Нет, уйди, я позову, когда созрею, и не цыкай зубами, мне стыдно, о, как мне стыдно, однако зов плоти неумолим, смотри, как выпирает, и я скоро буду готов заняться прелюбодейством!), и принялся наблюдать за врагами, а солнце тем временем вставало все выше, и улицы наливались летним зноем.

Под началом Карибдиза было примерно два десятка солдат и дюжина клерков-счетоводов. Двигались они все, как и полагается живущим на юге, лениво, серьезными бойцами не выглядели. Я подумал, что Маммон Колчек в одиночку может расшвырять всех солдат, если его верно настроить, ну а счетоводы сами разбегутся. Акцию можно совершить задолго до сумерек. Однако необходимо придумать что-то для отвлечения городской стражи.

С нашего фургона уже выпрягли лошадей и отвели в таможенные конюшни, а вот козел по имени Мальчик все еще оставался привязанным к задней дуге, и бесконечно маялся на солнце. Значит, груз пока еще не оприходовали, и, если судить по ленивым движениям чиновников, не оприходуют до самого вечера. Это хорошо, это радует. Лучше, чтобы груз был в одном месте, когда мы нападем. Ну а если я промедлю — цветы вангрии могут осыпаться, бочонки с моджи — лопнуть, а молоко в вымени Мальчика — перегореть. И прости-прощай, моя премия! Да еще эта туча…

Я высунулся из окна, увидел тучу и поежился.

А что, если за этой черной стеной моего мира уже нет? Что, если это хаос пожирает мой мир — неторопливо, шаг за шагом…

К ночи туча будет здесь, и…

Да, сумерек ожидать явно не стоит.

Мы с боем отберем груз намного раньше и двинемся по контрабандному маршруту. Пока Карибдиз, буде останется жив, почесав задницу, отправит нарочных за подмогой, мы уже прорвемся в Талестру.

Город просыпается рано и к трем часам дня замирает, когда солнце, осушив росу, нестерпимо раскаляет воздух, и любое движение по улицам поднимает столбы пыли. Вот в это ленивое время суток время мы и осуществим акцию.

Итак, ставки повышены максимально. Чтобы получить деньги — нужно ограбить и, возможно, убить капитана. Совершить зло — чтобы затем совершить добро. И спасти мир. И брата. И свою эльфийку.

Якобы устыдившись, я покинул веселый дом (в глазах бойкой девицы стояла насмешка) и, повязав куртку вокруг бедер, отправился на базар — послушать, о чем судачит народ. Меня волновали Брадмур, свиньяк и лузгавка. Ну и про мозгуна тоже стоило разведать.

Шум, пыль, гам: раньше в эти три слова укладывалось описание южного базара в Авандоне. Вопеж тут стоял страшный. Торговали всем, чем можно, и чем не можно — тоже. Купцы сбывали товар оптом и в розницу. Тут же, на свободных от лавок пятачках, показывали фокусы, танцы живота, заклинали змей, а факиры занимались мазохизмом на досках с гвоздями. Пространство между рядами было заполнено людьми, ослами, верблюдами, лошадьми и повозками. Под ногами метались одуревшие от жары собаки и мелкие гоблины-посыльные. Я ковылял на цыпочках, получал тычки и отбивался локтями.

Так было раньше.

Сейчас же рынок опустел. Больше половины рядов, возносясь огромным амфитеатром, показывали голые прилавки, лавчонки и крупные торговые дома стояли заколоченными. Из разговоров там и тут я понял: капитан Карибдиз оказался настолько честным, что прижал всяческую торговлю, взимая непомерные налоги, пени и штрафы. Даже дощатые пакгаузы, в которых ранее купцы держали всевозможные грузы, перестали ремонтировать и использовать — не нужны они были, бойкие торговцы налаживали пути в обход Авандона, и город жил благодаря старым контрактам и связям. Нового всплеска торговли — не будет. По крайней мере, пока у власти находится капитан Карибдиз. Вот так и умирает торговля из-за одного идиота — а следом за нею и город, живущий с торговых путей. Скажу вам больше — отсутствие гибкости и тупая прямолинейность губит не только города, но и великие империи.

Знакомые мне криминальные верхи убрались из города, так сообщили мне криминальные низы, которых я сумел отыскать. В городе царил бандитский беспредел, где каждый творил что хотел. Кое с кем из низов я, однако, договорился кое о чем.

О том, что происходит в Брадмуре, ходили самые зловещие слухи. Что-то шебуршилось на обоих контрабандных маршрутах. Ходили слухи, что на той стороне путников поджидает какой-то сухопутный дракон. Или даже огромная жаба, что куда страшнее дракона — по крайней мере, уж уродливей, так точно. Но что конкретно, и возле какого маршрута поджидает, я так и не уяснил. Слухов было много, и все они, как и водится, были наполнены несусветной чушью — путников, рискнувших отринуть закон и последовать по контрабандному маршруту, однозначно схарчат демоны, или гулы, как их тут называют. Официальный торговый путь был вроде как приоткрыт, находясь под охраной магов, но туда соваться я не мог по вполне ясным причинам.

Одно было ясно: под влиянием галлюциногена Олник частично прозревал будущее и обещал мне скорую встречу с гулами — лузгавкой, мозгуном и, возможно, свиньяком. Не знаю уж, кто из них выглядел как сухопутный дракон, или даже как огромная жаба.

Черт, с огромной жабой я совсем не хотел драться. Скорее всего, имелся в виду какой-то крупный экземпляр кроутера, а на этих тварей я порядочно насмотрелся, и даже таскал шрам, оставленный челюстями особо бойкого экземпляра.

Но обещание встречи с монстрами, вкупе с предсказанием о том, что меня убьют, радовало мало.

В общем, ничего путного я не узнал, однако понял главное — стоит драпать с контрабандных маршрутов и искать объездные пути. Да только беда — времени на объезд у нас нет. Ну вот нисколечко!

Поэтому — положимся на удачу и двинемся по контрабандному пути. Только вперед. Если бы еще это проклятое горло перестало болеть!

На берегу монстра-амфибию деловито распиливали на куски. Разделкой руководил капитан Карибдиз — я слышал его мертвенный, лишенный обертонов голос, словно мертвец взывал из могилы.

Ну, это правильно — на здешней жаре мертвечина начинает гнить быстро. Интересно, лузгавка, мозгун и свиньяк — это официальные названия экземпляров брадмурского зверинца? Я почему-то ожидал куда более зловещих имен, что-то вроде хъярьяглпотер, или жзахрбррсавурон, или упрыжглышланистер, ну, или что-то такое же вымороченное, рожденное в воспаленном мозгу маньяка.

Вообразите теперь картину — вот такая радость, как эта амфибия, прет на меня, героя по найму, вооруженного мечом. В этом случае герою по найму остается положиться на свои ноги и красиво сбежать — если сможет, конечно. Если же он герой по призванию — ему не возбраняется остаться, сражаться и окончить свои дни в утробе чудовища. С другой стороны, и слона можно победить, показав ему мышь. Но у меня нет времени узнавать слабые стороны фауны, что вырвалась из брадмурского зверинца. Если встретим такого — плохо нам будет.

У солдат, что окружали капитана, я заметил тяжелые протазаны — и это мне не понравилось. Похоже, Карибдиз приказал открыть арсенал и дополнительно вооружить отряд на случай появления новых тварей. Мда, задача усложняется. Копья вряд ли понравятся Маммону Колчеку. Да и кому они могут понравиться?

Черт, задача усложняется чрезмерно. Хватит ли пожара пакгаузов, чтобы отвлечь большую часть солдат капитана? Как покажет себя при атаке Колчек?

Горло и не думало сдаваться. Озноб постепенно охватывал тело.

Скверно. Простуда — вещь нелегкая, а лихорадка никогда не способствовала свершению героических дел.

В расстроенных чувствах я выбрел к пустующим пакгаузам, что высились напротив селения хламлингов. Здесь я назначил встречу местным злыдням. Не криминальная элита, но приходится работать с тем, что в наличии. Злыдни по моей команде устроят пожар, поднимут тарарам, нагонят паники, и, когда солдаты Карибдиза ринутся тушить возгорание, наш отряд под шумок проберется на таможенный двор…

Я прошелся мимо пакгаузов, ожидая сигнала — однако местный сброд, кажется, запаздывал.

Что ж, подождем.

Мохноногие коротышки продолжали галдеть, но сместились в сторону от репазитория. Они порядочно захмелели, приняв забродившего сока репы, и на ровном пространстве неподалеку от деревянного гриба устроили танцы, аккомпанируя себе на флейтах. Я как-то говорил, что хламлинги исповедуют полиаморию — стало быть, семьи у них насчитывают сразу несколько жен и мужей, количество которых (что жен, что мужей) может колебаться в произвольном порядке. Мужья и жены могут произвольно же менять семьи, переходя в новую ячейку, обычно ячейки эти формируются из хламлингов примерно одного возраста, таким образом, есть молодые, средних лет, пожилые и стариковские семьи, дети же воспитываются совместно. Весьма необычный метод семейной жизни для такого моногамного паренька, как я, но хламлинги, как говорят, весьма счастливы, хотя бы потому, что понятие измены в такой полиаморийной семье попросту неизвестно, и семейное счастье может длиться до глубокой старости. Вот только реповый мессия к ним никак не приходит…

По лесенке репазитория споро взбирался какой-то хламлинг в неизменной шляпе. Странно, что без овощной корзины за спиной… Да и одежда как будто не хламлинга… Я прищурился: и ботинки у него явно кожаные, а не те жуткие стукалки, в которых эти карлики ходят… Очень необычно. Неужто какой-то гоблин решил украсть у хламлингов забродившую репу? Если это так — его просто убьют. Я вздрогнул: лжехламлинг отворил дверцу под скатом крыши и… рыбкой занырнул внутрь репазитория. Я ожидал вскриков толпы — однако хламлинги к тому времени слишком набрались забродившего репового сока, никто не заметил нарушителя. Интересно, что они скажут, когда он выберется наружу?

Я пожал плечами и двинулся к пакгаузам. Если злыдни не придут к Фатику, значит… Фатик дождется злыдней, а затем выпишет им люлей.

У меня вдруг защемило сердце. Что-то было не так… Инстинкты варвара проснулись слишком поздно, заглушенные ознобом и саднящим горлом.

В этот неприятный момент кто-то со стороны пакгаузов решил оборвать нить моей жизни, выстрелив из арбалета. К счастью, перед выстрелом убийцу настиг чих — самый натуральный, из тех, что могут накрыть человека в любой момент — хоть на любовном, хоть на смертном ложе, хоть во время убийства.

Стрелок чихнул — находился он в ближайшем ко мне пакгаузе, стрелял из-за ставни, а я отдернулся, и арбалетный болт, сопровождаемый звуком тугого удара тетивы, с шелестом пролетел мимо, задев рукав сорочки.

Ого-го! Меня настигли шеффены?

По бокам выросли две тени. Я не стал мешкать и по-дурному вертеть головой, — потеряв шляпу, молча ринулся в узкий, мощенный горбылями коридор между пакгаузами, чувствуя, как липнет к спине сорочка. Я рассудил, что меня верней пришпилят на открытом месте, чем среди пакгаузов. Ходят слухи, что где-то на просторах Южного континента есть монастырь, в котором адептов учат отбивать летящие стрелы мечом, или даже рукой, иные мастера, говорят, умеют ловить стрелы зубами. В этот момент я позавидовал его адептам. Но — чего не умею, того не умею. А раз не умею — остается только бежать.

Вслед мне застучали шаги. А коридор меж пакгаузами все не кончался. Ошибочка вышла — мне нужно было бежать в направлении Авандона.

Черт, я младенчик с голой попкой! Сейчас в меня вы…

Сзади раздался хлопок тетивы, и я резво распластался на горбылях. Затем вскочил. Затем снова упал — когда раздался новый хлопок. Говорят, физические упражнения полезны для здоровья — и я в полной мере это подтверждаю: буквально два падения на согнутые руки и подогнутые коленки дважды уберегли меня от стрел.

Ну вот, едва не погубили хорошего человека! Примерного труженика и семьянина!

Я галопом устремился вглубь квартала пакгаузов, даже не пытаясь обернуться. Раздалось три выстрела — значит, арбалеты у молодцев опустошены. Теперь они возьмутся за ножи, или что там у них есть — а вот здесь все будет решать резвость моих ног. Мне нужно двигаться в сторону города — там солдаты Карибдиза не дадут меня в обиду. Нет, конечно, убийцы могут попытаться перезарядить арбалеты и подстрелить меня на открытом пространстве, но дело это долгое, я успею сбежать.

Дробный перестук шагов за спиной. Меня преследовали двое. Третий, затейник, отстал — или перезаряжал арбалет, или решил отрезать мне путь. Впрочем, убийц может быть не трое — а куда больше.

Я наддал, переходя в сумасшедший галоп. В некоторых обстоятельствах самое умное — драпать, сверкая голым задом. Обшарпанные стены пакгаузов мелькали по сторонам; из-под ног порскали крысы.

Мои уши вдруг донесли: один из преследователей отстал. Ничего доброго это не сулило. Мерзавец, скорее всего, затеял обход, зная расположение пакгаузов.

Гритт!

Я совершил один трюк, который мог дорого мне обойтись. А мог — спасти жизнь, ликвидировав, по крайней мере, одного преследователя.

Я развернулся и упал на задницу — больно! — и сделал единственное, что мог в этих обстоятельствах — врезал убийце ногами в живот.

Трюк старый, но частенько срабатывает, если преследователь набрал изрядную скорость.

Он отлетел, выронив саблю, черный бурнус запахнул обезображенное татуировками лицо.

Кверлинг!

А я, дурак, не подумал, что чародеи могли оставить в приграничных городках этих уродов, сообщив им мои приметы. Кверлингам было достаточно наблюдать за прибывающими караванами, а затем улучить момент, и…

Что они и сделали.

Я прыгнул на кверлинга и ударил в нос каблуком ботинка, от души, от всей своей варварской сущности.

Затем подхватил саблю и заколол гадину ударом в горло.

Сбоку из проулка выдвинулся еще один кверлинг, сверкнула полоска стали. Я выставил саблю и парировал не слишком умело, так как задница моя все еще гудела от удара и, кажется, порывалась отделиться от тела.

Кверлинг поднажал, но я чудом скользнул (глупое слово в этих обстоятельствах, на самом деле — отхромал) в сторону, сабля противника врезалась в дощатую стену пакгауза. Я ударил кверлинга в бок, куда-то меж ребер, удачно извлек клинок и добавил в шею, затем, не помня себя от злости, врезал наискось по искаженному болью лицу, рассек его, как иные рассекают арбуз — до красной мякоти, — ударил еще раз, рассекая яремную вену, еще, и опомнился, лишь когда кверлинг завалился на бок.

К счастью, кверлинг не напялил кольчугу — ведь убить меня намеревались стрелами, и рукопашная не планировалась.

Терпкий запах крови поплыл в воздухе.

Я оперся о колени, пытаясь отдышаться. Перед глазами расходились цветные круги. Сердце бухало в груди, как пудовый гномский молот.

Что-то озверел старина Фатик. Но он просто не любит, когда его пытаются подленько прищучить из-за угла, особенно когда сам он — безоружный младенчик с голой попкой.

Тут-то меня настиг третий кверлинг — он выскочил из того же проулка, что и второй, и с ходу попытался нанизать меня на саблю. Я едва подставил свой клинок под удар и начал пятиться, чувствуя, как токает больное плечо.

Яханный фонарь!

Кверлинг был посильнее, чем его товарищи, или это я подустал. Он теснил меня, осыпая ударами, что-то шипел под нос. Я пятился, и было мне настолько скверно, что словами не передать. Кверлинг вытеснил меня на маленькую площадь, окруженную пакгаузами со всех сторон. Здесь пахло крысиным пометом и свежей кровью. Под стенами буйно разрослись кусты амаранта, выпустившие багровые плети соцветий.

Я извернулся и попробовал перейти в контратаку, но противник отбивал удары играючи, умело заводя меня против солнца.

Два моих подельника из криминальных низов, те самые, которым полагалось натаскать хвороста и поджечь пакгаузы, валялись с перерезанными глотками у дощатой стены, подмяв кусты амаранта. Один бедняга даже успел окунуть палец в собственную кровь и накалякать на стенке послание к потомкам — состояло оно из матного слова. Ну никакой фантазии. У второго на лице отпечаталось удивленное выражение в стиле «А меня-то за что?».

Значит, кто-то из кверлингов вел меня через город, прочие поджидали здесь. А когда сюда пришли мои подельники — попросту их умертвили, чтобы не путались под ногами. Мои же инстинкты предательски молчали, заглушенные хворью.

Я попытался провести несколько финтов — все впустую. Усталость окончательно меня сломила. Я хыкал, хекал, хрипел, — а сердце колотилось о кадык. Глаза заливал пот.

Руки заметно дрожали, ноги не чуяли земли. Нагретый воздух струями поднимался ввысь, и от этого все кругом казалось нарисованным на холсте, который колеблется от ветра. Все — декорация. Протяни руку, отдерни холст, и…

Кверлинг чихнул.

Уж не знаю, что у него был за день, но он чихнул второй раз, и второй раз его чих спас мне жизнь, так как кверлинг отвлекся.

Я пробил защиту врага и со звериным рыком вогнал клинок в глазницу до середины.

Кажется, всё. Я согнулся в приступе кашля, оставив саблю в башке кверлинга. Горло пекло огнем.

Затем я подобрал обе сабли, скрыв их в обрывки бурнуса и, пошатываясь, направился к городу. Вот и последний проулок — за ним виднеется улица Авандона. В теперешнем своем состоянии я легко сойду за пьяного. Нужно добраться до «Чаши» и выработать новый план. Кто-то, например, Самантий и Тулвар, подожжет пакгаузы, мы же — я, Виджи, Колчек и двое возниц Вирны — совершим налет на таможенный двор.

Тут позади раздался довольно звучный шорох, после чего на мой затылок обрушилось нечто увесистое. Мир накренился, завертелся волчком. Я еще успел сообразить, что падаю, а потом… Толчок, удар, темнота.

В бою — иногда оглядывайся назад, но не слишком резко, иначе свернешь шею.

15

В моем черепе кувыркались маленькие гномики. Кульбит — приземление, кульбит — приземление, а потом — хлоп по темени боевым топором!

— О-о-охх, где же… как же ты так напился, зараза?

Язык едва повиновался мне, горло же распухло и с трудом проталкивало воздух для рождения слов. Я лежал на боку, щекой в соломе, руки скованы за спиной, на глазах повязка из колючей дерюги. Над головой кружат мухи — целые стаи, судя по звуку.

Я вяло шевельнулся: воздух был жаркий, спертый и пах… ну, как в логове тролля, что ли. Пованивало, короче. Я прислушался к ощущениям… М-да… Голова раскалывается, в ушах свистит, в ноги словно влили по пуду свинца, а руки, похоже, до отказа набили ватой.

Грабители? Хм. Но я ощущаю на пальце тяжесть перстня Вирны.

И почему… чем это пахнет?

Рядом кто-то возился, чавкал, потом заблеял — жалобно так, тоненько.

Все ясно. Я в тюряге Карибдиза. Поместили рядом с пьянью, да еще обобрали, наверное. Но как… когда? Ничего не помню! Может, вспомню, когда полегчает: вот выйду на волю, хлебну пива… Нет, погоди — ведь Талаши отобрала у меня одну из радостей жизни: я больше не могу употреблять алкоголь, даже капельку, даже для согрева, смелости, «на посошок», «за приезд», «за отъезд»; и сколько бы я ни придумал причин, мой организм будет отторгать любую дозу выпивки!

Внезапно вспомнилось — меня преследовали кверлинги Злой Роты. Я отбивался — вполне удачно, но затем получил удар по головушке. Да, все так и было… Неужели до меня добрался кто-то из ребят капитана? Но за какие грехи я помещен в кутузку?

Рядом снова заблеял какой-то пьяный дурак. Черт! Таких надо вытрезвлять в холодных одиночках! Он же на нервы действует, в самом-то деле!

— Яханный фонарь, дурило! Говорить не можешь, так молчи!

Чьи-то руки сдернули с меня повязку. Приглушенный голос велел:

— Сядь.

Кряхтя, я повернул голову влево.

— Не… не понял?

Ко мне наклонилась морда, обросшая черной кудрявой шерстью. Выпученные зенки, хищно нацеленные тяжелые рога… Гул! Свиньяк, лузгавка. Какое-то из чудищ Брадмура! Да еще говорящий!

Сердце прыгнуло к горлу, я заорал. Не то чтобы испугался, скорее — заорал от отчаяния. Все-таки — предсказание Олника грозило сбыться. Чудище мгновенно исчезло, а через секунду меня оглушило многоголосое блеянье. Так он здесь не один, а с товарищами! Сейчас набросятся, растерзают! А я даже не могу защищаться — руки-то скованы!

Я попытался встать, но не сумел — ноги слушались плохо, позорно приземлился на задницу и… узрел стадо чернорунных баранов, настоящих баранов, сбившихся в кучу на другом конце тесного, присыпанного соломой загона. Мои вопли напугали их до полусмерти: бараны блеяли хором, некоторые даже пытались перескочить через заграждение из толстых жердей, посыпая своих товарищей шариками помета. Другие ломились в запертую калитку, лбом, как и полагается баранам.

— Тихо! Тихо, ребята! Я свой! В смысле не баран, но друг!

Тут-то я и увидел, что по ту сторону загородки у двери стоят два человека — один высокий и тощий, второй — крупный, похожий на шар — до того он был толст. Третий, что сдернул мою повязку — замухрышка, почти карлик, как раз перебирался через заграждение. Все трое были в каких-то глухих ритуальных плащах черного цвета, лица скрыты за черными глухими же масками с прорезями для глаз, на головах — черные же остроконечные колпаки. Короче, полный одежный набор для идиота, решившего поиграть в какое-либо тайное общество из тех, что я называл Фальтедро в Зале Оракула.

Впрочем, эти парни не играли.

Это были шеффены, и настроены они были серьезно, хотя бы потому, что передо мной, переброшенная через балку, болталась веревочная петля.

Виселица для старины Фатика.

Веревка грязная и пыльная.

Колючая.

Сейчас, полагаю, мне зачтут приговор.

Гритт!

Высокий дрищ спросил:

— Фатик Мегарон Джарси, ты нас слышишь?

Глупый вопрос.

Я издал слабый стон и поелозил задницей в соломе. Задница болела — помнила свои приключения среди пакгаузов.

— Слышу, слышу. Кха, кха! И даже вижу. Не могли бы вы меня расковать? Я даже голову потереть не могу — а ведь там, спасибо вам, красавцы, большая шишка!

— Тебе отказано в свободе. Тебе отказано в жизни. Но тебе не отказано в правосудии!

Но голос твой дрожит, я чую это. Не такие уж вы и профессионалы, ребята.

— Ну, ладно, как скажете. Кто вы?

— Мы — шеффены вольного суда Дольмира и Одирума. Я — Смерть.

— Я — Воля, — это замухрышка.

— Я — Справедливость, — это толстяк.

— А я — Черный Ужас Ночного Сортира, — а это сказал, как вы догадались, Фатик М. Джарси.

Мои слова не произвели впечатления, хотя толстяк издал звук, похожий на нервный смешок. Голоса шмакодявки и толстяка казались мне смутно знакомыми, однако все трое говорили явно через тряпки, или набив в рот камней, чтобы их не узнали. Но все же где я слышал эти голоса?

Высокий дрищ (видимо, он был главарем) проговорил торжественно и величаво:

— Ты не явился в суд. За неявку в суд приговор — смерть! Мы здесь, дабы свершилось правосудие!

Окатанные формулы, которые он изрекал, отзывались в моей голове нестерпимой болью. Терпеть не могу пафос, особенно когда он помножен на глупость. Шеффены фемгерихта были точно такими же тупыми и не рассуждающими фанатиками, как и кверлинги. И, как и кверлингов, их использовала чья-то злая воля, я был убежден!

— Мы могли убить тебя раньше, ибо приговор уже объявлен нашим судом. Однако же один из нас… — значительная пауза, — зная тебя, испросил милости: тебя препроводили сюда, в убежище одного из наших приспешников, дабы зачитать приговор и умертвить по возможности гуманно.

— Надеюсь, этот кто-то, он знает меня с хорошей стороны? Я бы не хотел, чтобы он знал меня с плохой стороны, потому что знать меня с плохой стороны… это плохо.

Путешествие с Мамоном Колчеком не прибавило мне ума.

Я дернул цепь и обнаружил, что она прикована к стенке. Длины цепи не хватило бы даже для того, чтобы я толком встал. Но сидеть — сидеть я мог, да. На привязи.

Попал ты из огня да в полымя, Фатик.

— Умертвить гуманно — это значит повесить? А не гуманно — это как? Под печальную музыку распилить надвое? Ну, ребята, штаб ваш выглядит не слишком — воняет ваш штаб, прямо скажу.

Они переглянулись: не ожидали, что кто-то будет зубоскалить на пороге смерти. Затем дрищ гулко произнес:

— Фатик Мегарон Джарси с гор Джарси, ты обвиняешься в подлом нападении и убийстве.

Настало время удивительных историй!

Голова моя кружилась, горло нестерпимо саднило. Я закашлялся, сплюнул на солому кровью. Ненавижу простуды, особенно такие сильные, когда горло начинает саднить до крови. Однако обоняние у меня пока еще не отнялось. И оно, как бы вам сказать… Короче, мой нос всегда унюхает женщину. Тело женщины пахнет сладко. Уж такова его природа. А я безумно люблю женщин.

Так вот, несмотря на специфический запах овчарни, я учуял даму. Высоким дрищом была именно она, и, если прислушаться к модуляциям ее голоса, было ей лет около тридцати пяти — сорока.

Главный шеффен — женщина!

Дает мне это шанс на спасение?

Не знаю.

Используя логику Маммона Колчека, я могу сказать следующее: женщины лучше мужчин хотя бы потому, что они — женщины. И — да: женщины, несомненно, умнее мужчин, ибо умеют мыслить интуитивно и благодаря этому куда чаще находят верный путь. Однако есть одна штука, которая при умелом обращении может превратить даже гениальную женщину в не рассуждающую дуру.

Эмоции.

Эмоции порой захлестывают женщину, помрачая ее рассудок. Эмоции женщины можно вызывать, умело — а порой даже весьма топорно — манипулируя разными близкими ее сердцу вещами, как-то: любовью, детьми, кошечками, собачками, всяческими несправедливыми страданиями.

Я решил сбавить тон и спросил покаянно:

— И на кого же я подло напал? Кого убил? И когда?

Женщина-шеффен ответила — мрачно:

— Ты подло напал на мирный торговый корабль «Горгонид». Ты перебил большую часть экипажа и лично заколол капитана — видного гражданина и честного человека Дольмира Димеро Буна!

Я попытался сдержать хохот. Упал на солому, меня скрутило от смеха, который я еле-еле выдал за плач. Отсмеявшись, вновь сел, кусая губы, слезы же лились из моих глаз самые натуральные — от смеха. Димеро Бун — видный гражданин и честный человек! Ну да, разумеется, Димеро Бун творил непотребства на море да у берегов Мантиохии — а в Дольмире имел репутацию честного работорговца. Хотя с его-то нравом…

— Кем выдвинуто обвинение?

— Тебе не нужно знать обвинителей. Это люди, заслуживающие всяческого доверия.

— Предположу — это боцман «Горгонида», забыл его имя… и остатки команды, которых я помиловал. — Боцман обещал, что Вольное Общество меня не забудет. Однако этого я вслух не сказал.

Женщина-шеффен повторила:

— Это люди, заслуживающие всяческого доверия.

Я зарыдал, сожалея, что не могу молитвенно воздеть руки.

— Но я никогда не убивал невинных! Эти люди хотели отобрать у меня груз, и я честно вызвал капитана на поединок… и честно его убил! Это ведь я, я — честный человек! А их слова — поклеп, гнусный поклеп, подлая и страшная клевета!

Видали, сколько раз я ввернул слово «честный»?

Женщина покачала головой:

— Слова и доказательства этих людей не подлежат сомнению. Фемгерихт провел заседание, на которое ты не явился. Приговор — смерть! Ты был признан виновным. Приговор — смерть. Я — Смерть.

— Я — Воля!

— Я — Справедливость!

Напугали варвара голым задом. Нет, меня без хрена не сожрешь. И без соли — тоже. Думай, Фатик, думай!

Подписи «Смерти» под запиской-предупреждением не значилось, стало быть, она — местный житель. А вот «Справедливость» и «Воля» — это явно жители Ирнеза, пустились за мной в погоню, настигли, обратились в местное отделение тайного общества и обстряпали дело. Так… Узнать бы их, вычислить слабые стороны и обработать как следует… Если уловка с женщиной-шеффеном не сработает, я буду иметь запасной вариант.

Замухрышка издал звук, похожий на чих.

И тут-то я его узнал.

Ну, наконец.

Я скривил губы и заменил рыдания на униженное хныканье. А после расхохотался, вроде как у меня сдали нервы (скажу откровенно — они уже были на грани), перемежая хохот отчаянным плачем — даже бараны заблеяли со мной в унисон. Я взглянул на Волю и издал протяжный зов:

— О-о-о-о! Слушай, я тебя раскусил, приятель: ты же Карл, ты работаешь на Вирну. Ты меня знаешь через свою хозяйку. Пусть она за меня поручится. Я никогда не убивал невинных. Даю слово варвара Джарси! Она знает, что слово Джарси — нерушимо!

Шмакодявка дернулся и засопел.

— Зачем тебе заниматься такими страшными, несправедливыми вещами? Благо твоей хозяйки превыше всего. Если я не исполню возложенную на меня миссию, она понесет убытки! Требую отсрочки приговора! Боже, боже, Рамшех, Атрей, Горм Омфалос — взгляните, какая страшная творится несправедливость!

Карл затряс головой. Женщина-шеффен положила руку ему на плечо, как бы оберегая от вредных мыслей.

Ну, это правильно — мыслить нужно в том русле, которое задает статут организации, даже если он делает из тебя… не рассуждающего зомби, голема. А именно таковыми и были шеффены, глубоко убежденные, что именно они — карающие длани истинного правосудия.

— Вирна не понесет убытков, — изрек Карл, пряча глаза. — Я возглавлю караван.

— Нет! Не выйдет! Груз арестован капитаном Карибдизом, и только я могу его выручить! О боги, вы же видите, что творится несправедливость! Снизойдите, услышьте мои мольбы!

Толстый шеффен вздрогнул, посмотрел на Карла. Карл прятал глаза. Женщина-шеффен сжала его плечо. Чертовы тупые фанатики! Святые фанатики. Нижние звенья таких организаций всегда набраны из людей честных. Они чем-то напоминали моих праведников — эти тоже готовы были совершить злодеяние ради высшей цели. Ну а мудрые кукловоды тем временем…

— Люди, люди! — закричал я. — За что вы хотите казнить невинного человека? О боги, боги, снизойдите — творится несправедливость! Карл! Если меня казнят — твоя хозяйка понесет страшные убытки! Ты совершишь преступление, за которое фемгерихт приговорит тебя к смерти, если Вирна только узнает… О, Атрей, снизойди!.. Да что же это… Да почему… Я никогда… Ни при каких обстоятельствах… О боги! Боги! Боги!

Мой вокабуляр весьма богат, и я дал ему волю, пять минут осыпая членов тайного общества и Карла в частности обвинениями, мольбами и красочными метафорами творящейся несправедливости.

Затем встал на колени, глядя на шеффенов глазами жертвенного агнца.

Толстяк хрюкнул, иным словом я не могу охарактеризовать звук, который родился в его горле. Напоминал он мне… Черт, я понял: толстяк напоминал мне Самантия Великолепного!

О Гритт!

Он еще в Храме Оракула твердил про справедливость! Так вот же она — Справедливость, во всей своей красе!

Неужели и этот рациональный и рассудительный (там, где дело не касается капустки и женщин) человек — глупейший фанатик? Я решил воззвать и к нему, однако тут женщина-шеффен промолвила (однако я заметил, что взирает она на меня куда более печально):

— Крики твои и мольбы бесполезны. Приговор — вынесен. Останься наедине с собой. Мы даем тебе времени полчаса. Причастись светлых мыслей. Подумай о грехах. И уйди в мир иной с чистым сердцем.

Воздев очи к небесам, я взвыл (эта сценка посвящалась дамочке):

— Моя жена… жена! Боже, что вы делаете со мною! Моя жена… эльфийка… Да, из Витриума… Карл ее видел! Она беременна… Она отринула свое бессмертие ради семейного счастья, да-да, семейного счастья с достойным и честным человеком! Мы так хотели ребенка… Мы мечтали о нем холодными днями и жаркими ночами… И вот не так давно она понесла… Если приложить ухо к ее животу, уже можно услышать биение сердца ребенка! За что, подлые люди… За что вы лишаете меня счастья отцовства? За что вы лишаете ее счастья материнства? Она ведь убьет себя, если я погибну! Так принято у эльфов. Вы понимаете, звери? Она убьет себя, если я умру, она давно так решила и говорила мне об этом неоднократно! Она умрет с не рожденным ребенком в чреве! А ребенок будет биться ножками о ее чрево, постепенно затихая! — Я смотрел на женщину-шеффена в упор. — Дитя! Дитя! Ребенок! Биения его сердца будут преследовать вас, о подлые люди, творящие несправедливость. Каждый удар его умирающего сердца отразится в ваших ушах! Каждый удар!!!

Затем я упал лицом в солому и притворился рыдающим. Около минуты царило молчание. После — раздались голоса (но куда менее уверенные и мрачные, чем раньше):

— Правосудие превыше всего! Я — Смерть.

— Воздаяние превыше всего. Я — Воля.

— Справедливость превыше всего. Я — Справедливость.

Справедливость? Жирный ты бурдюк!

И с этими ритуальными фразами, достойными парада кретинов, они ушли, оставив меня наедине со своими мыслями. Дверь заперли снаружи.

Я немедленно уселся на задницу и попытался разорвать цепь. Втуне. Пальцы нащупали замок — тяжелый и ржавый, как мозги шеффенов, но прочный.

Не сидеть! Действовать! Я начал затравленно озираться, мысли путались, сердце заработало с перебоями. Это все паника! Паника подавляет сознание! Причем боюсь не за себя, за Виджи. У нее месяц жизни, и только я могу ее спасти, вытянув ее жизнь из другого эльфа. Поэтому — быстро взял себя в руки! Ну? Глубокий вдох. Один, второй, третий. Так… Теперь думай. Время еще есть.

Овчарня небольшая, для загона отведена основная часть. Справа свободное пространство, там свален разный инвентарь — тачка, вилы, лопаты, виднеется горка свежескошенной травы. Сквозь дверь и дырявую кровлю пробиваются клинья света, прекрасно освещая петлю, мне уготованную. Если бы я только смог подтянуть ногой, скажем, вилы, да просунуть в скважину замка острие, и приналечь… Нет, даже ногой не дотянуться.

Сколько времени сейчас? Сколько я пробыл в беспамятстве? Что думает и делает Виджи? Крессинда? Что сотворит с собой Виджи, если я не вернусь? Может быть, мои слова — пророческие, и она не станет ждать целый месяц…

К двери кто-то подбежал. Звякнули ключи, раскряхтелся замок. Кряхтел он долго, неизвестный даже взмолился: «Да открывайся ты, ради Рамшеха!» Наконец дверь отворилась, внутрь сунулся Карл — уже без своего ритуального наряда, в обычных немарких штанах и мышастой сорочке. Личико бледное, испуганное, сосредоточенное. На меня повеяло запахом пережаренного сала и дымом очага.

— Ты… Фатик Джарси… — руки у него тряслись, как у запойного пьяницы, в одной был зажат огромный ржавый ключ.

— Слушаю тебя, Карл.

— Это правда… Я слыхал от Вирны, что слово Джарси — нерушимо!

— Истину глаголила.

— Дай слово Джарси, что в этой истории ты — невиновен!

— Даю слово Джарси, Карл. Меня оговорили. — Я сказал это спокойно и с чистым сердцем.

Он, задыхаясь, потея за шестерых, даром что бледный, метнулся к куче инвентаря, вернулся с топором.

— Ключа от твоего замка нет, он у Фелины, у нее же второй ключ от овчарни… Я попробую топором… Замок я разрублю позже, сначала поддену скобу у стены…

Я рискнул спросить:

— Как зовут Справедливость? — всегда оставался шанс, что я обманулся и оговорил хорошего человека.

Однако снаружи раздались шаги. Карл затрясся, бараны почуяли его страх и впали в истерику.

— Тачка! — шепнул я. — Прячься под тачку! Быстрей!

Он юркнул под тачку, благо субтильная его комплекция позволяла. И вовремя — в двери прошмыгнула тонкая женская фигура.

Могу сказать, что не ошибся — Фелине было около сорока. Лицо благообразное и строгое, все еще красивое, но той мрачной красотой с поджатыми губами и выставленным подбородком, которая как бы сообщает — руки прочь, мужчины — я старая дева и останусь ею вовек! Как и Виджи, она не пользовалась косметикой, однако в ее жизни не случился столь прекрасный мужчина, как я. И если вы решили, что я хвалю себя в припадке величия — вы не правы. В ее жизни, скорее всего, был мужчина-предатель, после которого она повесила на свое сердце замок. Я же никогда не предавал женщин.

Отпертая дверь весьма озадачил Фелину. Она уставилась на меня с недоумением.

— Старая дверь, рассохлась, — доверительным тоном сообщил я. — Так бывает, и замок сам отворяется. Никакой мистики.

— Ты — Фатик Джарси!

— Точно.

В руках ее с тонкими пальцами было два ключа. Один, надо полагать, от моего узилища, а второй — непосредственно от замка, что запирал мою цепь.

— Скажи, ты невиновен в этой истории?

— Моей вины нет ни на грош.

Дрожащими руками она сняла замок с цепи.

Я благодарно взглянул на нее, растирая запястья. Ее руки гуляли, губы тряслись, глаза безумно блестели. Обработка, которой я ее подверг, прошла даже лучше, чем я думал.

Я воздел себя на ноги, чувствуя, как кружится голова.

— Поклянись, что слово Джарси — нерушимо.

— Клянусь. Спроси у Карла, он подтвердит.

— Тогда — дай мне слово Джарси, что все, что ты сказал про свою супругу — правда! Что она беременна и убьет себя, если ты умрешь!

Ну, об этом надо было спрашивать до того, как ты меня освободила. Но эмоции, что я посеял и взрастил, не позволили тебе мыслить трезво.

Только что я сказал вам, что хвалю себя совсем не зря. И ошибся. Увы, в жизни Фелины встретился еще один мужчина-предатель: он накормил ее эмоциональными сказками, вскрыл, можно сказать, а затем цинично воспользовался и… улизнул.

— Увы, это ложь, — сказал я и мягко ударил Фелину в висок. Она повалилась на солому.

Да, вы знаете, что мужчины-Джарси не бьют женщин. Должен сказать, что эта максима имеет в Кодексе Джарси много оговорок. Например, я уже как-то имел радость стукнуть Джальтану по заднице — о да, было дело. А вот давать ложное слово Джарси я не умел и не хотел. Поэтому мне пришлось сделать то, что я сделал.

— Фа… — пискнул Карл, вынырнув из-под тачки.

Я ударил в висок и его. Умею бить так, чтобы человек (или нелюдь) потерял сознание без особого вреда для себя.

От моих действий бараны окончательно впали в истерику и завопили пуще прежнего. Я сграбастал топор Карла, широкий мясницкий тесак на короткой рукоятке. Не боевой лабрис Джарси, но сойдет, чтобы раскроить пару черепушек, если кто-то еще не захочет со мной по-хорошему…

Шеффены были столь фанатично преданы химере справедливости, что не тронули кошелек с золотом Вирны, дремавший в кармане моих штанов.

Снаружи раздались шаги. О боги, неужели моя обработка проняла и третьего шеффена?

Таки да: в овчарню вломился одышливый толстяк в засаленном синем халате и тюрбане, который выглядел как половая тряпка, намотанная на голову.

И это был не Самантий!

Толстяк увидел меня.

Следующая сцена напоминала разговор двух немых.

Он:

— Ик!.. И-и-и… Ох!

Я, простирая руку и покачивая головой:

— Ы!.. Ы-ы-ы… О!.. — Ну не пришло мне ничего связного на ум, не пришло! В моей душе царили разброд и шатание.

Пузан спал с лица. То ли поел недавно несвежего, то ли меня испугался.

— Э-э… ну… вот… — сказал я. — Добрый день, и вообще…

Он истошно завопил, выскочил из овчарни и захлопнул дверь.

— А-а-а, проклятый замок, да закрывайся ты, Рамшеха ради!

Я стукнул обухом по двери, та распахнулась. Толстяк верещал без умолку, как мартышка, созывая подельников. Когда я выскочил на залитый солнцем двор, он устремил на меня безумный взгляд, а потом упал на колени. Тюрбан скатился с головы, ярко блеснула лысина. Оскалив зубы, я занес над нею топор.

— Говоришь, ты — Справедливость? Сейчас будет тебе справедливость!

Нет, убивать я не хотел, однако попугать шеффена стоило. Эта маленькая месть доставила мне море положительных эмоций.

Толстяк побледнел и начал заваливаться на бок. Внезапно его глаза расширились. Не размышляя, я сместился чуть в сторону. Дубинка, задев мое плечо, с противным треском обрушилась на лысину «Справедливости». Толстяк упал. Я отскочил в сторону, развернулся. На меня, как бык, несся верзила, размахивающий дубьем. Второй парень, отбросив орудие… хм, убийства?.. рухнул на колени перед толстяком, который валялся в пыли.

— Амирн убил дядю! Амирн убил дядю! — вот что причитал этот недоумок.

Я охватил взглядом пространство и понял, что штаб тайных вершителей справедливости был на заднем дворе крупной харчевни. Сколько тут работников на подхвате? Все ли они состоят в фемгерихте? Не хотелось бы марать руки кровью дурачья…

Выйдя на дистанцию удара, громила замахнулся дубинкой. Судя по взгляду, меня он боялся больше, чем я его. Ну и правильно. Я взревел, взметнул топор над головой и крикнул:

— Убью!

Парень стушевался и придержал удар. Я стукнул его в челюсть и ломанулся в какой-то темный коридор. Фу! Тьфу! Что это за ароматы? Черный перец, ваниль… Какой-то склад специй. В узком коридоре были навалены мешки, тюки, корзины. Перескакивая через них, я помчался к свободе. Внезапно нога наступила на что-то хрупкое. А, чтоб тебя, яйца! Целая корзина куриных яиц! Я высвободил ногу. В ботинке сразу зачавкало; правая штанина оказалась изгваздана липкой желто-белой массой. Хорошие, между прочим, были штаны!

Впереди нарисовался проем, откуда несло кухонным чадом. Сжимая топор потной ладонью, готовый крушить, бить и ломать, я выскочил в задымленную кухню. Ряд плит, на них что-то булькает в огромных закопченных казанах. Сбоку плечистый парень месит тесто. На открытом огне истекает жиром посаженная на вертел баранья туша. Поварами здесь работали одни мужчины, все как один — расхаживали с голыми торсами. И правильно делали, духота стояла страшенная. Чад плотным облаком плавал у потолка.

Распахнутые рты, округлившиеся глаза — так отреагировали работники на мое появление. Кто-то уронил шампур; здоровенный дядька с неохватным пузом попытался забраться под стол.

Я замер, с хрипом втягивая воздух. Кто из них работает на фемгерихт? Все? Или они просто — сочувствующие? Парень, месивший тесто, тихонько потянулся за скалкой…

Нельзя дать им опомниться. Смертельно опасно! Если все они навалятся гурьбой — топор не поможет, меня просто сомнут. И — здравствуй, петля, подвешенная в овчарне.

— Убийство! — хрипло выдохнул я. — Амирн накурился гашиша и взбесился! Он убил своего дядю и сейчас придет сюда! Говорит, вы все — покойнички! Да-да, вот так и сказал! Надо что-то делать, он совсем озверел! — Я перевел дух и вручил тестомесу топор. — Вот, будешь защищаться! А что вы стоите? Готовьтесь к драке! — Я в панике оглянулся через плечо. — О нет, он уже идет! Я за помощью, а вы держитесь до последнего!

С этими словами я скорым шагом пересек кухню, отодвинул занавеску из плотной ткани и вышел… правильно, в зал харчевни. И тут же узнал это местечко. Самая популярная рыночная харчевня «Синий бык». Почему синий, спросите вы? Не знаю. Однако здесь я бывал много раз. Никогда бы не подумал, что это — логово борцов за справедливость. Впрочем, я никогда не перебегал дорогу фемгерихту.

Люди уписывали кушанья, рассевшись за обширными столами. Ели прямо руками, хватали мясо с широких подносов, дудлили вино и пиво из узкогорлых кувшинов. На круглом возвышении полуголая, не первой молодости танцовщица исполняла танец живота. У возвышения наяривал на флейте тощий, похожий на копченого угря мужик. Рядом подросток сосредоточенно бил в барабан.

Спокойно, стараясь не привлекать внимания, я направился к выходу. Каждое мгновение ожидая окрика в спину, я добрался до двери, толкнул ее и шагнул наружу.

Варвар — хитростью победишь больше врагов, чем мечом.

Особенно если меч ты пропил.

16

Смесь базарных запахов защекотала нос — тут тебе и ароматы конского пота, и пряностей, и чего-то сладкого, вроде гашиша. Я заморгал, привыкая к яркому свету. А ноги меж тем сами продолжали нести меня от опасной харчевни куда подальше. Народу кругом было не очень-то много, и я решил затеряться меж торговых рядов, двигаясь для верности на полусогнутых — чтобы не заметили.

Нечего сказать — крутой варвар. В голове грохочет, перед глазами все плывет. Горло саднит пуще прежнего, озноб расползся по телу колючим шерстяным покрывалом, тошнит — ну это явно от удара, ноги совершенно не хотят слушаться. О Гритт, это, кажется, нижняя точка падения в моей карьере героя по найму. Даже когда я у гоблинов Амброт-Занг драил пиршественный котел изнутри, я не чувствовал себя столь бессильным и униженным. Да, это явно нижняя точка, дно так сказать!

Но я ошибся.

— Эй, смотри, куда прешь! — От тычка в бок я покачнулся, едва не упал, оперся ладонью о мягкую шерстистую стену, и…

— И-а-а-а-а!!!

— Убери руки от моего осла, ты, недоумок! — заорали прямо в ухо. Вслед за тем меня двинули в грудь, не больно, но ощутимо. Владелец осла — дядька не слишком приятной наружности, кипел от злости, как чайник (не мой знакомец с гор, а обычный, заварочный). Груженный клумаками ишачонок вроде не особо переживал, мне вообще показалось, что выл он так, для души.

Как же мне было погано, ребята!

Владелец осла закричал во всю глотку:

— Зачем ты ударил мою скотину?

— Яханный фо… Из… Извините! — А вот жестикулировать я начал зря: тут же мой палец угодил в чей-то глаз.

— А-а-а, злыдень! — Меня сграбастали за сорочку, с треском отлетели пуговицы.

— Э-э-э, — проблеял я. — О-о-о… — Манеры — исключительно аристократические!

И было от чего блеять: палец угодил в глаз плечистому мужчине в богатом халате. Держа меня за грудки и прищурив глаз, он завопил, встряхивая бородищей:

— Глядите! Глядите, люди славного Авандона, что происходит! Средь бела дня калечат мирных горожан. Глаза выбивают!

— И колотят чужих ослов! — добавили сбоку. Дядька придерживал ослика за повод и ласково поглаживал меж ушей. — Спокойней, Азим, спокойней, уже все хорошо… Да стой ты спокойно, ушастая мразь!

Так, Фатик, ты тоже — сохраняй спокойствие. Надо как можно быстрей решить этот конфликт, чтобы отбежать от «Синего быка», прежде чем мне вдогонку бросятся члены фемгерихта.

Вокруг стремительно собралась толпа, раздались крики: «Покажи, покажи!» В смысле — требовали показать выбитый глаз. Едрическая сила, я что, впрямь выбил глаз этому идиоту? Это значит, придется разбираться долго, с криками и воплями. Если только меня прямо здесь, на улице, не прирежут.

Мои стоны заглушил рокот толпы.

Бородач приложил палец к глазу и тут же, отняв, завопил:

— Да вот же, вот! Глядите! Покалечил!

Вокруг его глаза расползлось синюшное пятно.

Я кое-что сообразил, но пробиваться с боем просто не оставалось сил.

Раздались выкрики, которые показали, что народ негодует. Кто-то подогрел толпу, заорав:

— Да он, наверное, чужеземец! Приперся сюда и решил поучить нас, честных граждан Одирума!

Толпа гневно загудела.

Ух-х, какая дешевая разводка! В другое время и в другом месте я бы показал этим уродам, но сейчас, без оружия и сил, все, что я мог — это просто откупиться.

Бородач сказал, что за травму полагается платить наличными. А если нет наличных, он имеет полное право определить меня в долговую яму. Хозяин ушастого добавил, что его скотина пережила потрясение и теперь — он готов поклясться! — не сможет больше перевозить грузы, и что надо бы взыскать с меня деньгами за всё.

Чувствуя, как земля уходит из-под ног, я дерзнул вставить пару слов в защиту, но бородач легко приподнял меня над землей и хорошенько встряхнул:

— Молчи, презренный!

В другое время… Впрочем, это я уже говорил. Сейчас у меня не было сил и возможности вывести мерзавцев на чистую воду.

Владелец осла добавил жару, издав страдальческий стон:

— Смотрите, у Азима уши поникли!

Уши Азима и впрямь поникли, как листья салата, надо полагать, от воплей бородача.

Крикун из толпы не унимался:

— Да он точно чужеземец, я видел, как он сегодня въезжал в Авандон!

Обрабатывают народ умело… профессионалы!

Сейчас меня размажут по стенке, оберут и скроются, и толпа будет приветствовать всё, что со мной сделают — ведь это я виноват, ну а поскольку меня поименовали чужеземцем — я виноват вдвойне, ведь всякому обывателю известно — от чужеземцев все зло, и только от них.

Бородач налился кровью, и я понял, что сейчас мне навешают хороших люлей. И главное: дать отпор нельзя — я чужеземец, а верно накрученная толпа просто разорвет меня за любое сопротивление!

Краем глаза я заметил, что кулак бородача — да не кулак, молот! — покрытый черной густой шерстью, начал уходить вниз для смачного удара…

В этот миг за спиной раздались дикие вопли. Это отвлекло бородача. Он заинтересованно уставился поверх моей головы, впрочем, все так же удерживая меня за ворот сорочки.

Мне хватило мгновения, чтобы сообразить — это завертелись дела в харчевне «Синий бык». Повара, очевидно, слишком эмоционально отнеслись к появлению «обкуренного» Амирна. В любом случае нужно срочно линять, иначе плохо мне будет. То есть — еще хуже, чем сейчас.

Вопли стали громче, и толпа, позабыв обо мне, ринулась к ресторану. Бородач растерялся и ослабил захват. Дядька с ишачонком куда-то делся… Нельзя было терять момент! Я пнул бородача в коленку и одновременно укусил за палец. Он взвыл — вернее, это я понял по открытому рту, что взвыл: за шумом толпы отдельных выкриков было не разобрать. Конечно, он меня отпустил. Из чувства мести я всадил каблук ботинка в носок его туфли. Он скрючился, кто-то из толпы пихнул его в зад… Его шатнуло на меня, и — честно! — мой кулак с перстнем Вирны невзначай соприкоснулся с его носом. Ну совсем случайно, правда.

А вот по жирному загривку я врезал уже от души. Бородач кулем рухнул на мостовую, его мгновенно захлестнул людской вал. Не страшно: у мужика прослойка жира как у породистого борова, кости уцелеют. Зато впредь трижды подумает, прежде чем пытаться развести на деньги незнакомцев.

Набрав воздуха в грудь, я пригнул голову и юркнул в толпу. Ох! Люди наваливались, пихались, пытаясь выдавить внутренности: толпа текла в направлении харчевни. Нет, я понимаю, народ любит зрелища, но нельзя же так, ребята! На моих глазах двое представительных купцов, столкнувшись, немедленно принялись рвать друг другу бороды.

Я все глубже ввинчивался в толпу, двигаясь поперек течения. Мелькали пестрые одежды, пыльные сапоги и ботинки, шитые бисером туфли. Вслед мне сыпались проклятия, кто-то — я не разглядел в толчее, кто — съездил мне по ребрам. Удар был скользящим, но печенка все равно екнула. Я отмахнулся не глядя, ускорил ход, задействовал локти, боднул чью-то перекошенную харю и… наконец-то вывалился из толпы на простор, раскинув руки от счастья.

Да здравствует свобода!

Свобода?

В лицо мне смотрела облупленная стена, к которой меня без промедления припечатала толпа. Ух, бедный мой подбородок! Ох, несчастная голова!

Людской поток влек меня вдоль стены, за мной протянулись борозды — узкие от скрюченных пальцев, и пошире — от подбородка.

Да, народу все больше, и все бегут к харчевне, а оттуда несутся крики, и, кажется, шум драки!

Гритт с ним, с подбородком, с одеждой, что измарана в побелке, но я же возвращаюсь обратно к «Синему быку»! Героя влекут к месту предполагаемой казни.

Внезапно я ощутил перед собой пустоту. В следующий миг толпа выпихнула меня в узкий проулок, я влетел туда со звуком «Чпок!», как пробка из-под игристого вина. Упал на четвереньки, кувыркнулся через голову, но сразу вскочил, завертел головой… Проулок пустынный, и слава богам, что пустынный.

Городское приключение без меры затянулось. Пора возвращаться к Виджи. Она волнуется, это несомненно! Сейчас, только сориентируюсь, куда мне идти. Так, шумящая толпа — за спиной, значит — мне нужно бежать от нее подальше, затем сделать крюк и выйти к «Чаше». Логично? Безусловно!

Тут я обратил внимание на одну занятную штуку. Оба кармана моих штанов болтались снаружи, как уши охотничьего пса. Обчистили! То есть — выгребли все деньги подчистую. Но кто? Бородач? Или его подельник — владелец осла по имени Азим? Или третий, тот, кто во всю глотку вопил, что я — чужеземец?

Ну конечно, это все старые трюки — так обрабатывают подвыпивших посетителей харчевни во всем мире. А меня же мотыляло как пьяного матроса, впервые ступившего на сушу.

За деревьями между домами маячил просвет. Я побрел туда, подволакивая ногу.

Чертов искатель приключений! О нет, даю слово Джарси — больше никогда, ни за какие деньги не соглашусь служить героем по найму!

Гм… совсем нехорошо. Может быть, шеффены уже разобрались с Амирном и вышли за мной во главе отряда харчевников? Еще, не дай боги, обвинят меня в том, что я ухлопал пару человек — и объявят городскую охоту. Черт, как же не вовремя это все, как же не вовремя!

В самых расстроенных чувствах я добрел до просвета. Узкий проход вел куда-то вверх, петлял между глухими стенами домов. Он провонял кошачьей мочой, но зато там прохладно. Я двинулся по теневой стороне, раздумывая о своей горькой доле. Наверняка не такой должна быть стезя боевого варвара Джарси, но… приключения оплачиваются плохо, яханный фонарь!

Проулок раздался, и минут через пять я выбрел на улочку, боком касавшуюся огромной чаши рынка, над которой нависло ультрамариново-синее небо и красноватое солнце. Судя по его положению, сейчас около часа дня.

Пока я валялся в беспамятстве, багрово-черная туча стала ближе, темнее, яростней. То, что двигалось внутри нее, кипело от гнева, готово было рвать и метать.

Народ сторонился меня, обходил, чтобы не задеть даже краем одежды. Да уж, я представлял собой зрелище пугающее и неприглядное! Драные рукава сорочки болтаются, как опавшие крылья, лицо перекошено от мыслительных усилий, взгляд безумный, подбородком словно целину пахал, штаны… ну, про них я уже говорил. Мне впору было становиться рядом с потешниками и факирами.

Рынок понемногу ожил, по крайней мере, сутолоки было поболее, чем с раннего утра. Смирные ослики влекут груженые повозки, надрывно мыча, топают ободранные верблюды; меж горбами уложены туго набитые мешки; резвые гоблины-посыльные шныряют туда-сюда. Мирная картина.

Я как осенний лист — ну правда, силы совершенно оставили меня! — опал у глухой стены заколоченного купеческого дома и свесил голову на грудь. Осознание собственной беспомощности (временной, но все же!) вгоняло в ступор, а вот жажда, напротив, посылала на подвиги. Пить хотелось просто неимоверно. Просидев так минут пять, я начал подниматься, как вдруг к моим ногам бросили монетку. Тусклую красноватую медяшку. Благодетеля я не увидел — когда поднял голову, он уже канул в толпе.

Вот дно падения Фатика Мегарона Джарси из клана Джарси! Что может быть хуже?

Оказалось — может быть и хуже.

Едва монетка скатилась в щель меж камнями, из толпы вынырнул невысокий крепыш. Моржовые усы, малиновая безрукавка на голое тело, заросшее сивым пухом брюхо и борцовские плечи. На голове тюрбан канареечной расцветки.

Он склонился ко мне, обдав сложной гаммой ароматов:

— Родной, вижу, недавно здесь сидишь, недавно работаешь. Хочешь здесь работать — платить деньги надо. Келимеру платить надо, мне, — он ткнул пальцем куда-то в область мохнатого пупка, выковырял монету из щели, бросил в карман и удалился, гордо развернув плечи.

Беспредел, как и говорили криминальные низы. Каждый бандит творит в Авандоне что хочет.

С минуту я сидел неподвижно — переваривал, можно сказать. Судьба еще никогда не опускала меня так глубоко на дно. Когда-то мне казалось, что драить гоблинский котел — верх унижения. Однако теперь я понял, что бывает и похуже. И почему в моей груди разгорается желание предать Авандон огню и мечу?

Мои размышления прервал плеск воды. Ярдах в двадцати в раскаленном чреве базара притаился круглый алебастровый фонтан. К нему подходили, наклонясь, черпали горстями. Женщины подставляли кувшины под бронзовую чашу, с которой стекала вода. Рядом находилась большая харчевня с широкими окнами, где в обществе мух вкушали пищу посетители базара. Я с большим трудом воздел себя на ноги, подковылял к фонтану и начал утолять жажду, однако успел сделать только пару глотков, как…

— Гу-у-ул!

От безумного вопля подпрыгнул не только я, но и посетители харчевни. Один опрокинул на себя пиалу с чаем, второй всосал чубук кальяна. Почти все вскочили с мест. Народ у фонтана шарахнулся в стороны, ослы поджали уши.

Забыл сказать — плоская крыша харчевни представляла собой летний зал, там под цветастыми тентами собирались люди, у которых водились деньжата. Кричали оттуда.

Не прошло и пяти секунд, и к одному голосу присоединилось еще десять:

— Гу-у-у-ул!!!

Откуда-то донесся свирепый рев, не ишачий, прошу заметить, а скорее львиный.

На крыше харчевни у парапета возник откормленный купец, чем-то похожий на Самантия. Лицо бледное, щеки обвисли. Он вскинул руку, распахнул рот и истошно завопил:

— Гу-у-у-ул!!!

И рука его при этом показывала в мою сторону!

Я — гул, что ли? Гул, сиречь демон — местный люд темен, суеверен, и не разумеет, что маги Талестры выращивают тварей отнюдь не сверхъестественных, сливая, как я уже уразумел по виду амфибии, несколько существующих хищных видов в один, новый вид. Но почему меня приняли за гула? Что, так скверно выгляжу, что ли, похож на демона?

Внезапно я сообразил, что купец вовсе не на меня показывает. Он тыкал рукой куда-то поверх моей головы!

Через миг вокруг меня образовался хаос.

В панику ударились все — продавцы, покупатели, крикливые попрошайки, погонщики скота и факиры. Женщины с визгом побежали от фонтана, кто-то запутался в платье, упал. Звонко лопалась глиняная посуда.

Великая Торба!

— Гул! — летело над базаром от ряда к ряду.

Кажется, собрат твари, околевшей на берегу реки, решил нанести визит в город.

Я проследил за указующим перстом бородача. Пестрые ряды базара возносились огромным амфитеатром. Грубо говоря, я стоял на авансцене и мог окинуть одним взглядом весь этот проклятый рынок, похожий на одеяло, сшитое из разноцветных лоскутов.

Мне не понравилось то, что я увидел.

Разнося в щепы ряды, подминая людей, вздымая дьявольский вихрь из пыли, тканей и фруктов, вниз, со стороны Бычьих Зубов, катилась яростно-багровая, словно раскаленная в печи туша.

Катилась в мою сторону. Практически — на меня.

— Проклятие Рамшеха! — пискнули рядом, и из окна харчевни вывалился паренек. Вскочил, крепко притиснул к груди чеканный поднос и, мелко перебирая ногами, устремился прочь. Из дверей метнулся другой человек, мертвой хваткой вцепившийся в позолоченный кальян. Третий беглец с огромным заварочным чайником из тускло-красной меди напирал сзади. Определенно кое-кто из приезжих решил нагреть на панике руки. Впрочем, владелец харчевни тоже не растерялся: на моих глазах похитителя чайника (он только начал заносить ногу, чтобы переступить порог) огрели половником. Похититель упал, а грузный харчевник с занесенной поварешкой прыгнул через него на улицу.

— Не тронь гашиш, — убью! — взревел он вослед похитителю кальяна.

Похититель, однако, не слушал. Он ловко петлял среди паникеров, не оставляя добычу, и быстро затерялся в толпе.

— Вай! Вай! — чуть не заплакал харчевник. Оглянулся и хлопнул поварешкой привставшего было похитителя чайников. — Манана-вэй, манана-вэй! — запричитал он, схватив чайник, который был один в один с его круглой багровой физиономией. Потом вдруг глянул мне за спину и опрометью бросился внутрь харчевни.

Позади меня раздался треск ломающегося дерева. Пахнуло зловонием… Нет, за моей спиной открылось преддверие ада, выпустив застоявшийся смрад горящей серы, смешанный с запахом паленой шерсти самой поганой из всех помойных собак.

Существо неслось прямо на меня. Но вряд ли его целью была моя скромная персона. Так сложилось, что маршрут его пролег через точку, которую загораживал несчастный и горемычный боевой варвар Фатик М. Джарси.

Скорость создания была неимоверной. Клянусь — еще пару мгновений назад оно было на середине рынка, а теперь… Всего одна линия хлипких цветастых навесов…

Гул сокрушил эту линию…

Под ноги мне упали обломки прилавков, посыпались огромные оранжевые градины, в которых я признал апельсины.

…сокрушил и остановился.

Донесся громкий вздох, и из пылевого вихря проклюнулась лысая голова с острыми приплюснутыми ушами. А потом и весь монстр. Челюсти у него были — будь здоров! Они выступали вперед, как у боевых псов, причем нижняя явно имела неправильный прикус и была оторочена куцей ощипанной бородкой. Клыки… нет, клычища в желтой пене…

Вот кто растерзал амфибию, а после явился в Авандон за добавкой.

Мозгун? Лузгавка? Свиньяк? Надо звать Олника, он разбирается…

Тварь ростом с хорошего тролля, похожая на плод греховного скрещивания кошки и собаки. Только вместо передних лап — мускулистые, покрытые красной шершавой кожей ручища, вполне себе человеческие, с когтистыми пальцами. Узкие маленькие глазки совершенно теряются под комьями надбровий. Заостренные уши нервно подрагивают. На боках поджарого гибкого тела подпалины, сквозь кожу виднеется розовое, местами обугленное мясо. Кто-то тыкал в тварь факелом или облил маслом и поджег — вот почему существо Брадмура взбесилось. Еще я успел заметить, что худосочные ноги (нет, это все-таки были лапы!) чудища расположены суставами назад, как у птиц или рептилий.

Ну а потом…

Потом чуть не случился «суп с котом», ибо гул, как вы верно догадались, бросился на меня, абсолютно по-кошачьи вильнув перед этим тощим задом.

Сейчас я скажу, что меня спасла хорошая реакция… Я плюхнулся на многострадальный зад, и монстр пролетел надо мной, поджав куриные лапы к мускулистому животу.

Сзади у него был хвост с подпаленной кисточкой.

Кисточка хлестнула по моей голове, луч солнца больно ударил в глаза. Сзади что-то бабахнуло, послышался душераздирающий рев.

Гул барахтался в обломках фонтана, разметывая блестящие куски алебастра когтистыми лапами. Из-под брюха монстра во все стороны растекалась вода; он своротил бронзовую чашу.

Меня охватило нечто похожее на амок: все невзгоды сегодняшнего дня воплотились в этой краснокожей химере, которая мало того, что напугала (а она и правда напугала, даже такого дубоголового варвара, как я, есть, чем напугать), так еще и не дала всласть напиться.

— Сволочь подзаборная! — выкрикнул я, вскакивая. — Ты, пугало! Я пить хочу!

Мне бы захлопнуть вафельницу, для верности прижать ее руками да тикать, ан нет!

Голова чудовища медленно повернулась в мою сторону. Крохотные глазки без ресниц недоуменно моргнули. Клыки щелкнули, из пасти раздалось что-то вроде «фр-р!» Туловище развернулось вслед за головой, вкрадчиво, по-кошачьи перебирая задними лапами. Монстр казался откованным из гибкого, раскаленного до яркой красноты металла, тут и там пораженного розовыми лишаями подпалин.

Ну-ка, давайте посчитаем: сколько раз за сегодня я влипал в неприятности? Сколько их было? Я уже лавочку по их продаже могу открывать. День начался с ареста товара. Потом я дважды избежал смерти — благодаря собственной ловкости и хитроумию. А теперь, стало быть, на меня вел охоту один из монстров Брадмура.

Не обещает ли эта напасть стать последней?

Прав Олник — меня убьют?

Я медленно пятился, проклиная себя на все лады. Нас с тварью разделяло ярдов десять, не больше, а в прыгучести гула я уже смог убедиться.

Драться!.. Драться? Чем? Бежать!.. Но куда? И как? Если я повернусь спиной, то пропущу прыжок монстра!

Настала звенящая тишина. Весь рынок, кажется, обмер. Я был уверен: на нас с гулом скрестились сотни, тысячи взглядов. А, нет, вру — где-то вдали продолжался шум возле «Синего быка».

Гул с фырканьем прогнул спину, оскалился, потрясая бородой. Его хвост защелкал по бедрам, как орочий кнут. В глазах светился разум — не человеческий, о нет, чуждый, холодный. Маги Талестры взращивали эту тварь для одной цели — убивать.

— Эй, эй, приятель! Это не то, что ты по… Хороший котик, хоро…

И тут я чихнул. Запах жженой серы, знаете, не аромат садовых роз! По закону подлости гул выбрал именно этот миг, чтобы совершить прыжок. Я еще моргал после чиха, как этот поганец взвился в воздух! В такие моменты у людей обычно отнимаются ноги и вообще наступает паралич. Но черта с два я окаменел!

Я не присел, я «рыбкой» сиганул под брюхо гула.

Огромная туша пронеслась надо мной, я же, в свою очередь, упал животом на апельсины (больно! Ох! Они были словно из камня!) и на них, как на колесиках, поехал по брусчатке. Затормозил я у фонтана, ткнувшись головой в его обломок. Под животом сразу стало мокро, а сверху — клянусь! — меня прижала к апельсинам сильная струя воды.

Мне показалось, что я попал в рай.

Вода! Апельсины! Что еще надо страждущему путнику?

Только возможности беспрепятственно вкусить этих благ.

Оскользнувшись, я привстал сперва на четвереньки, а потом и на ноги. Из развороченного фонтана бил зеленоватый водяной столб, загибаясь «зонтиком» на высоте моего пояса.

Бородатый урод фыркал в пыли, готовясь к новому прыжку.

Я быстро глянул поверх чудища: дорога, проложенная им в торговых рядах, тянулась до края рыночного амфитеатра. Там начали появляться силуэты всадников в красных мундирах: один, второй, третий…

Капитан Карибдиз спешит на помощь?

В эту секунду монстр прыгнул! Он все еще ничему не научился, ибо перед прыжком издал звук, похожий на глас небесных труб: «Р-р-рауууу!», который меня не столько напугал, сколько предупредил.

Я кубарем откатился в сторону, охая и чертыхаясь. Вы когда-нибудь пробовали кубарем катиться по брусчатке? Не советую! Даже когда на ней разбросаны апельсины!

Быть бы мне трижды растерзанным, если б гул не терял ориентацию после каждого прыжка. В этом он все-таки уступал кошкам.

Привстав на дрожащие ноги, одной рукой я схватился за печень, а другой — за сердце: эти прыжки и катания мне вылезли боком!

Гул перелетел обломки фонтана и скалился на меня из-за водяной струи, сидя на задних лапах. Нос у него был с пуговку, как у мелкого пса. Зато безразмерные клыки сделали бы честь кроутеру.

Сейчас последует четвертый прыжок! Не много ли на сегодня? И вообще — этот гул куда-то там бежал, по своим делам, я совершенно случайно оказался на его пути. Гм… Попросить прощения?

Стражники Карибдиза были уже на середине дороги — человек пять-шесть. Они скакали гуськом, в руках протазаны.

Гул взревел и подобрался для прыжка…

Но не прыгнул. Вместо этого плюхнулся на четыре лапы и медленно, с кошачьей пластикой направился в мою сторону!

Ох.

Вот и поумнела киска.

Как некстати!

Я начал пятиться, пока спина не уперлась в преграду. Что это? Харчевня! Я стою в простенке, мокрый, в облипающей рубахе, молюсь всем богам!

Ох, судьба-судьба, как ты же со мной сегодня поиграла. Но, может быть, ты и в третий раз оставишь меня в живых?

Ближайший из всадников что-то крикнул, поднимая копье, но монстр не повернул головы. Он наступал, охаживая себя хвостом по тощим ляжкам. Выпуклые глаза горят тупой кровожадной злобой, но хуже злобы — удушающая вонь, словно вместо крови у гула кипящая сера, смрад которой он выдыхает на каждом шагу.

И я застыл на месте. Безвыходное положение…

Нет, черт подери! Варвары Джарси не сдаются! Харчевня, простенок… Рядом окно!

Я сделал приставной шажок, еще один. Гул был уже рядом. Он подобрался для фатального прыжка, прогнув спину и оскалив клыки.

И тут я ощутил за спиной пустоту оконного проема. Гул напрягся, но прежде чем он бросил свое тело в воздух, я показал пальцем ему за спину и, сделав огромные глаза, с неподдельным ужасом вскричал:

— Краску привезли!

Слова здесь были не важны, важны были жест и интонация. Думаю, моя уловка сработала, притормозив прыжок брадмурской зверушки; все-таки она обладала разумом несколько бо́льшим, чем разум животного. Я ухнул через подоконник, и, трахнувшись головой о железный кувшин, растянулся на ковре среди перевернутых медных блюд и подушек.

Комфортное приземление. Ну почти.

Снаружи раздались: рев гула, стук копыт, конское ржание, отчаянные вопли. Примерно в такой последовательности. Потом эти звуки смешались в редкостную какофонию — будто у слаженного духового оркестра из ста тридцати четырех инструментов в самый разгар исполнения прирезали дирижера. Угу, всадники схлестнулись с чудовищем. Тем лучше. У них, во всяком случае, есть оружие и, наверное, кое-какой опыт обращения с диким зверьем. Прежде чем глянуть, как там дело, я стибрил с ближайшего блюда гроздь зеленого винограда и круглую лепешку. Сам удивляюсь, как это мне удалось запихнуть их в рот разом! Но удалось, а виноград вдобавок оказался без косточек! Жевал я быстро, а как еще прикажете жевать уворованное?

Шум драки был яростный, тварь пронзительно рычала, солдаты орали, лошади ржали, затем волной вскинулся хоровой вопль и наступила тишина, которую снова поглотили крики.

Я быстро прожевал, дотянулся до какой-то посудины, запил терпким и горячим зеленым чаем. И тихонько выглянул из окна, хотя, по-хорошему, мне полагалось драпать отсюда во все лопатки.

Стражники Карибдиза, спешившись, деловито рубили тварь саблями; все они были в крови монстра, похожей на густой вишневый сок. В спине и боках гула торчали пять протазанов, качавшихся от ее дыхания. Двигаться она могла уже только ползком, конвульсивно подтягиваясь на передних лапах. В стороне валялся труп лошади с распоротым брюхом и мертвый стражник, чье лицо ободраливеликанские когти.

Я решил сбежать черным ходом. Нашел брошенный халат, чью-то шляпу и вышел наружу степенным шагом.

Дорога к «Чаше» далась мне с большим трудом.

Однако день еще не закончился.

В жизни конец и начало часто поменяны местами.

17

Мой вид произвел немалое впечатление на Маммона Колчека. Он сидел во дворе «Чаши» под специальным навесом для троллей в обществе чана с похлебкой и степенно наворачивал ее половником размером с кастрюлю. Оглядев меня, звякнул латными рукавицами и прогудел:

— Пачкаться — некрасиво!

Я сказал серьезней некуда:

— А красиво — не пачкаться. Ничего, скоро нас нагонит туча, и дождик всё смоет.

Надеюсь, это правда: пойдет обыкновенный дождь, который смоет только грязь, а не, скажем, мясо до костей.

Хм, дождь, может, и будет обыкновенным, а вот как быть с тем созданием, что явится вместе с ним? Виджи сказала, что оно налито злобой, гневом. И против кого направлен его гнев, интересно узнать?

Впрочем, совсем неинтересно. Куда интересней — сбежать, дабы не искушать сверхъестественное существо прихлопнуть Фатика М. Джарси. Он сегодня трижды избежал смерти, и четвертая удача, пожалуй, это будет многовато даже для него.

Добрая фея и возницы ждали меня за столом; если судить по тарелкам и кружкам, возницы, Нанук и Ванко, в ожидании меня, проели-пропили немало денег, но, к счастью, четыре масляные лампы они достали, они высились тут же, на столе. Тулвар дремал рядышком на лавке, прикрывшись халатом: его царская милость сомлели в духоте. И то дело — вопли Олника не давали ночью уснуть всем обитателям фургона.

Перед моей супругой находилась кружка нетронутого пива. Зуб даю — его принесли тогда, когда я только покинул харчевню. Так оно и стояло все часы, пока я неизвестно где шлялся.

— Трудный день, — ответил я на немой вопрос Виджи. — Баня, мыло, полотенце. Но сначала — еда. От голода сводит желудок. А, и пив… Гритт, пусть принесут обычной воды. Где Самантий и Крессинда?

— Не появлялись с тех пор, как ты ушел.

Сухой ответ. Моя ведьма была зла. Я ушел на час и проваландался черте где целых три. И не предупредил. О, в своей реакции на мое опоздание она напоминала обычных женщин!

И, кстати, почему я не услышал вскриков Олника? Жив ли мой старый приятель? Возможно, Крессинда его приспала каким-то образом? Или он до того ее довел, что она втихую придушила его, скажем, своей необъятной грудью?

Навещу его после бани.

Я закашлялся, оперся о стол.

— Я все тебе расскажу, только дай поесть и вымыться. И мне нужно хотя бы два часа сна. У тебя есть деньги?

Выгоревшие брови недоуменно взлетели на середину лба. Какие деньги, Фатик? У нас общий кошелек, и он — у тебя.

Великая Торба!

Пришлось занять денег у Нанука и Ванко. Мне было стыдно.

— Отдам сразу, как получу средства у Траука, — пообещал я. — В двойном размере.

Принесли жареную баранину с тушеной репой и кашей из зерен амаранта. Я ел, не чувствуя вкуса, проглатывал, почти не жуя. Все это время рука Виджи лежала на моем колене. Пальцы чуть заметно дрожали. Моя эльфийка понимала, что со мной приключилась беда — и переживала так, как и следует переживать любящей женщине, и если вы удивитесь, как это она так быстро перешла от гнева к трепетному сочувствию — значит, вы совершенно не знаете женщин, ну вот нисколечко!

Затем я отправился к хозяину постоялого двора и велел растопить баню. Попарить избитое тело а потом выспаться — это то, что было мне сейчас нужно больше всего. К счастью, хотя бы запас сменного платья у меня есть — наученный горьким опытом многочисленных путешествий, я стребовал его с Вирны, если вы помните. После бани и сна переоденусь…

На пороге бани Виджи взглянула мне в глаза:

— Я с тобой.

Тон ее был непререкаем.

А я что? Пришлось подчиниться.

Вас когда-нибудь мыла женщина? Заметьте — я не веду речь об эротическом мытье, о нет, а именно о мытье, когда сильные женские руки оттирают с вас грязь, аккуратно — о, любящие женщины все чувствуют! — обходя или нежно протирая места ссадин и ушибов? Это было… по меньшей мере божественно. И скажу я вам, как бы ни был я разбит, плоть моя в конце концов взбунтовалась самым решительным образом, и… Но сильные женские руки быстро пресекли все безобразия. Я попытался вновь восстать — и снова был посрамлен.

— Фатик, — нежно (но со стальными нотками) сказала добрая фея. — Сначала я обработаю твои раны. А пока я буду это делать, ты расскажешь мне всё.

А я что? Пришлось подчиниться.

Ну, и я рассказал.

Не помню, сколько занял мой рассказ, но под самый конец (я опускал самые жестокие подробности) плоть моя снова взяла вверх, и я решительно, сграбастав Виджи, утвердил свое мужское превосходство.

Экая досада — моя супруга при этом оказалась сверху.

Но рассказал я всё, и даже поделился сомнениями насчет Самантия Великолепного. Мы занимались любовью в пароксизме страсти и одновременно, как будто отстраняясь, говорили о моих горемычных делах. Оба понимали — времени на то, чтобы делать эти вещи раздельно, у нас нет.

— Ух-х… Ты считаешь, он способен…

— Ох-х… Любой человек способен на всё. Это… ох!.. единственная максима, и единственная верная премудрость, которую я вынес за свою жи… знь. И я… под… под… под… подпишусь под ней… и поставлю на ней печать непререкаемой… ох!.. истины.

— Зна… ох-ох-ох… — Она чуть замедлила движения. — Значит, он может… может… может… может… ох-х… попытаться тебя убить… сно… снова?

— Я не зна… зна… ю-ю-ю…

Она выгнулась, погрузив пальцы в волосы на моей груди, и до боли сжала их в горстях.

— Я… убью его… Са… ма.

— Ох… Постой, я… я… я… скажу ему, спрошу… И мы решим, что с ним де… делать… вме… о-о-о-о… сте…

— Как… скажешь… муж… о-о-оххх… мо-о-о-о-ой!

Я ее любил.

После бани я решил дать себе ровно два часа на сон. Это времени хватит, чтобы кое-как восстановить силы. Затем — акция. Возницы будут поджигать пакгаузы, мы с Виджи, Крессиндой и Колчеком осуществим, как сказал бы мой лучший приятель вор Джабар, справедливую экспроприацию груза. Жаль, что к тому времени паника и шум, вызванные появлением монстра Брадмура, улягутся.

Сняв номер на втором этаже харчевни, я вытянулся на сомнительной чистоты перине. Виджи была рядом, прижалась, как ласковая кошка, оплела телом, согревая дыханием шею, положила руку мне на затылок. Не знаю, что она делала — использовала, видимо, какую-то хитрую эльфийскую магию, но я, несмотря на боль в каждой мышце, почти мгновенно погрузился в сон.

Дали мне поспать два часа, как вы думаете?

Угу, как же.

Стук в двери подбросил нас на кровати.

— Бум-бум-бум!

В точности как тогда, в Хараште, в самом начале моей истории, в дверь колотили не только кулаками, но и сапогами.

Неизвестный был зол, расстроен, без меры энергичен.

— Бум-бум-бум!

Мне дали поспать с полчаса, не больше.

Виджи уже была у двери, умная девочка — оружия нет, но табурет сгодится, чтобы проломить буйную голову пришельца.

— Бум-бум-бум!

— Между прочим, здесь спят! — крикнул я, с трудом проталкивая слова сквозь распухшее горло.

— Вставайте! Эркешш махандарр! Вставайте, сонные тетери! Иначе я вас всех… накажу! Олник пропал!!!

Вопила, разумеется, Крессинда.

Виджи отперла, и массивная гномша смерчем влетела в комнату. Волосы у нее были растрепаны (перед сном она расплетала косы), на щеке виднелся отпечаток матраца. В глазах, если пользоваться театральными фразами моего друга Отли Меррингера, застыли слезы отчаяния.

Гномша начала говорить, от переизбытка чувств расхаживая по комнатке. То, что я и Виджи, собственно, нагишом, ничуть ее не смутило.

— Я не спала все ночи, пока Олник… пока ему было дурно… Я только немного прикорнула сегодня… когда ты, Фатик, убрался по своим делам… Я думала, я посплю немножко… А оказалось… Я сейчас встала… Олника нигде нет! Он перегрыз веревки и… гномья курва!.. сбежал!

Гритт, Великая Торба! Снова!

В этом путешествии Олник пропадал уже не в первый раз. Сначала в Мантиохии он попил из нас кровушки, правда, примчался к самому отплытию фалькорета, нагруженный сокровищами. Но теперь-то он безумен! Боги, что он выкинет на этот раз?

Вместо акции мне придется ловить сбрендившего гнома по всему рынку Авандона! И не факт, что его удастся быстро найти… если вообще удастся.

— Крессинда, жди внизу. Мы — быстро.

— Еще быстрее, мастер Фатик! Если с Олником что-то случится…

Ну да, да, да. Ты нас всех накажешь. Если допрыгнешь, конечно. Но с ним ничего не случится. Он — удачливый маленький сукин сын. Даже если его проглотит гул, то подавится.

— Ты хорошо осмотрела фургон, Крессинда?

— Мастер Фатик!!!

— Пока мы будем одеваться, осмотри харчевню, баню, все этажи «Чаши». Возможно, Олник где-то на кухне. Ты ведь знаешь, он любит поесть.

— Брутально, эркешш махандарр!

Гномша, топоча тяжелыми сапогами, исчезла.

Если Олник каким-то чудом окажется на кухне и она его поймает — не миновать ему пары-тройки увесистых оплеух. Нет, что ни говори — сложно жить с любящей женщиной-доминантом. Уж если она заведется… Интересно, будет ли практиковать Крессинда — буде с Олником у нее все сложится — телесные наказания? Нет, мне правда интересно. Великая Торба, я все-таки за равноправие в отношениях. С другой стороны, если мой бывший напарник счастлив под женским каблуком — то скатертью, как говорится, дорога. Нет, не так — счастливы должны быть оба партнера, иначе выйдет чепуха и страдания.

Меня скрутил кашель. В горле больше не было ревнивых кошек, о нет, теперь там застрял толстенный дикобраз.

Виджи притиснула горячую ладошку к моей груди, и через несколько мгновений я ощутил новый прилив сил. Я взглянул на нее благодарно, она же просто кивнула в ответ. Понимала меня без слов. Редкое качество у женщин. И тут же лицо ее исказилось, она издала протяжный крик и запрыгнула на кровать.

— Фатик! Фатик!

В солнечный луч, падавший на стену, заползла красноватая ящерица.

— Не бойся, она охотится на мух.

Моя супруга, оказывается, боялась ящериц больше, нежели крыс Мантиохии и разных монстров. Мне пришлось поговорить с ящерицей по душам, однако же без членовредительства. Распахнув окно, я посадил гостью на внешнюю стену харчевни. И… увидел, что на улицах снова, Гритт его маму за ногу, происходит странное шевеление. Люди и нелюди бегут куда-то в направлении пакгаузов.

Ого. Там, знаете, остались пять трупов. Может быть, члены фемгерихта таким образом решили мне отомстить? Скажут, что это я убийца (собственно, трое кверлингов были на моей совести), обвинят, обяжут капитана Карибдиза меня арестовать, и, не мытьем, так катаньем, добьются моей казни?

Мы наскоро оделись (я напялил старые отрепья) и выскочили на первый этаж. Там происходила суета. Харчевник и служки (в Хараште их с помпой именовали «официантами») с криками «Беда! Беда!» созывали ополчение.

Как, снова беда? Что за день такой сегодня?

Я остановил служку, удачно поймав его за воротник.

— Хламлинги сдурели! — крикнул он, пытаясь вырваться.

— Что? Как сдурели?

— Они зажгли факелы и всем племенем стоят на границе с городом! Капитан Карибдиз со стражей едва сдерживает их! Он даже снял солдат с дальних таможенных застав у Бычьих. Хламлинги бешеные! Никогда такого не было… Ярятся… Угрожают сжечь весь город дотла!

Я переглянулся с Виджи. Затем встряхнул служку как следует.

— Что произошло? Говори толком.

— Пришествие мессии!

— Что-что?

Служка вращал глазами.

— Хламлинги требуют выдать им репового мессию! Он самозародился в репазитории, выбрался оттуда совершенно голым, спел им несколько песен на странном языке, станцевал несколько удивительных танцев, потом прошелся колесом, показал им голый зад и потребовал почему-то юбку, после чего удрал куда-то в направлении города. Хламлинги считают, что мы его скрываем! Мы идем на защиту, иначе они предадут Авандон огню!

О боги, какой случай пропадает! Если бы только вернулся Олник, мы взяли бы груз почти без боя!

Но, однако же, я бы никогда не поверил, что в гниющей репе может завестись что-то годное…

И, как выяснилось, оказался прав.

Мы с Виджи отправились к фургону, где премудрый Фатик М. Джарси имел запас одежд. Маммон Колчек был взволнован — смотрел на суету за воротами.

— Бур-р-р-р! Очень много беготни. Когда много беготни — много шума. А когда нет шума — тихо. Бур-р-р-р! Гном явился.

— Что? — Сердце мое радостно подпрыгнуло.

Звякнула латная рукавица — Маммон Колчек показывал в сторону фургона.

— Фатик, прочисть уши. Гном явился. Бур-р-р-р!

Я заглянул в фургон, но не увидел там Олника.

— Пс! Пс! Пс! — услышал откуда-то снизу, из-под днища.

Пришлось спуститься и, кряхтя, заглянуть под фургон. Олник сидел там, закутавшись в какую-то пеструю полосу ткани. От него шел удушающий аромат гниющей репы.

Бывший напарник взглянул на меня вполне осмысленными глазами.

— Фатик! О, мое почтение, мадам эльфка… Тут такое дело… Это я прячусь от Крессинды… И от этих страшных карликов… Понимаешь, я вдруг пришел в себя среди гниющей репы, почти тонул… По шею в самом гнилье, не помню уж сколько там барахтался… Ик, ик!.. Сбросил одежду всю, она так гнусно провоняла… Ох, эркешш махандарр… Да ведь я еще и захмелел порядком. Там сумрачно, я еле дотянулся до дверцы и вылез на свет. И давай на лесенке блевать, чихать и кашлять… Дларма, стыдно: в голом виде!.. В общем, эти самые карлики, они на мои чихи прибежали, окружили эту штуковину, в которой у них репа тухнет… А я, значит, на лесенке голый… Слушайте, они приняли меня за какого-то мессию… Так удивились, что я не знаю их языка, а болтаю на Общем… Что я в их деревушке вытворял, пока хмель не исчез из моей головы… Кажется, пел йодли… Фатик, а почему я лысый, как головешка? Какой это город, Фатик, а? И что вообще происходит?

* * *

Мы взяли наш груз и все наше оружие без единой жертвы. Маммон Колчек своротил плечом ворота и легонько пристукнул солдата-охранника, а паре клерков врезал уже я, мстя им за сегодняшние невзгоды, в которых они косвенно — но только косвенно! — были повинны. Я связал всех обитателей таможенного двора так, чтобы они смогли развязаться спустя полчаса, не раньше. За это время мы выедем на Луковый путь, где я сумею надежно затерять караван.

На окраине города было шумно. Капитан Карибдиз, похоже, едва удерживал всполошенных религиозных фанатиков.

Я похлопал стражника по щекам и, когда он очнулся настолько, чтобы внимать моим словам, сказал:

— Как развяжешься — отыщешь капитана. Пойдешь сразу, не медли, город в опасности! Пусть Карибдиз передаст хламлингам следующее. Реповый мессия уехал с караваном людей нести свет истины в другие селения хламлингов. Но он оставил послание. Умеренно пейте забродивший реповый сок. Презирайте пьяниц. Не стесняйтесь больше волосатых ног — сбросьте деревянные башмаки. Начните разводить кур и гусей и ешьте их яйца и мясо. Цените варваров Джарси и всегда и в любой деревне оказывайте им самый горячий прием и не берите с них денег. — А вот это, — я положил рядом со стражником воняющую репой юбку хламлингов, — ты передашь Карибдизу. Это одежда репового мессии. Хламлинги ее знают и уразумеют, что капитан говорит правду.

Капитан Карибдиз, конечно, тоже фанатик, но он поймет, что это единственный шанс без жертв остановить безумцев. И остановит их. Я же стану его врагом номер один — которого он уже никогда не сможет достать, ибо на Южный континент я никогда более не ступлю добровольно.

Я чувствовал что-то вроде гордости за себя.

Не каждый день ты создаешь новое учение, скажу я вам. Пусть даже и такое короткое.

Однако дикобраз по-прежнему дремал у меня в горле.

* * *

Самантий настиг нас у рогаток на выезде из города. Тучный трактирщик мчался, кричал, размахивая руками, поминал екра и другие части тел верблюдов. Времени расспрашивать, относится ли он к фемгерихту, у меня, разумеется, не было. Мы взяли его с собой. Но только посадил я его в задний фургон. В переднем были лишь я да Виджи. Мы спокойно проехали пустующие таможенные заставы и вскоре — очень быстро! — Авандон скрылся из виду за неровной линией горизонта.

* * *

Когда мы выехали на Луковый путь, Виджи сказала совершенно буднично, но тихо:

— Фатик, у нас будет ребенок.

Я, выходит, зря ударил Фелину.

Варвар, правда подстерегает там, где ее не ждешь.

Интерлюдия IV (там же, разумеется, там же)

Глава клановых старейшин Трамп Грейхоун жил в скромном доме на краю речного обрыва. Калитка в воротах высокого частокола (ограждение от навязчивого женского внимания) никогда не запиралась. Я толкнул ее и потрепал за складчатую морду лютую боевую псину Катинку Мегарон Джарси (да, мы признаем наших собак полноправными членами клана!). Псина немедленно обнажила клыки, вывалила фиолетовый язык и хлопнулась на спину, подставив для почесывания мохнатое брюхо. Я присел на корточки, оглядывая двор:

— Ну-ну-ну… Вымогательница…

— Тяф! — негромко сказала Катинка, елозя в пыли хвостом и пытаясь лапами поймать мою руку. Замечу, что передней лапой она без труда ломала хребтину волку.

Тут раздалось громогласное:

— У-у-у! Фатик? Ты, шельмец? Я на заднем дворе! Быстро веди сюда обалдуя!

Этим прозвищем дедушка, как вы уже догадались, титуловал моего сводного брата.

Скрипнула калитка. Грозный варвар Шатци Мегарон Джарси робко просунул рыжую голову во двор. Глаза у него были, как у кота, который нашкодил и ждет выволочки.

— Э-э… уже?

— Ага, — сказал я. — Да не трясись, все образуется, поспеет и заколосится. А нет, тогда готовься к порке и пересдаче.

Брат тяжело задышал и вдруг плюхнулся на землю рядом с Катинкой.

— Боюсь, — выдохнул он. — Ой, боюсь, хоть режьте! Не пойду! Не хочу! Лучше… ремнем!

Катинка глухо зарычала: она ощущала страх, как флюгер — ветер.

Я склонился над братом и дернул его за ухо.

— Ремнем, значит? А обо мне ты подумал? Ну ладно я, получу, не впервой. Но дедушка? Дедушку-то пожалей. Он уже старенький, дряхлый и щуплый. Он разволнуется, как обычно, начнет орать, получит удар. Ты этого хочешь?

— Н-нет… Но я боюсь… дедушку! Боюсь… наказания!

Я вытащил из кармана штанов серебряную фляжку.

— Хлебни.

Он отпил и жалостливо протянул:

— Фатик, ты меня не бросишь?

— Не говори глупостей. Вставай, или я откручу тебе ухо, а уж его я брошу так, что и с собаками не отыщешь.

Мы прошли на задний двор мимо дома, причем я толкал Шатци в спину, а он шел на цыпочках.

Дедушка Трамп высился в центре двора на гранитном валуне памятником самому себе. В руке — титанический лабрис из серебристой стали. Он замахивался им на тщедушного субъекта в серенькой блузе навыпуск. Субъект, запрокинув голову с длинными сальными волосами, смотрел на дедушку, локтем опираясь на глыбу белого мрамора. Глыба была уже вчерне отесана, а местами в ней наметились контуры человеческого тела… Даже лицо дедушки проступило зыбким рельефом — я узнал его чугунный подбородок и курносый нос.

Сам Дамбар Хараштийский прибыл в клан Мегарон, чтобы вытесать статую знаменитого варвара Трампа Грейхоуна. Дедушка, равнодушный к лести и славе, внезапно согласился. «Чего не сделаешь к вящей славе и репутации всего клана», — так он сказал. Но я-то знал правду. Какой-то недруг в Хараште наградил его прозвищем «Пустая Башка». Прозвище прижилось, и многие из Харашты, кто приезжал в клан Мегарон по делу, просили встречи с Трампом-сами-знаете-каким, иногда — на свою беду — сокращая до «Трампа Пустоголового». Статуи Дамбара стоили дорого, ставили их в лучших домах Харашты, и дедушка лелеял надежду, что статуя с именной табличкой «Трамп Грейхоун[10] Мегарон Джарси, варвар» в доме важного богача хотя бы отчасти поможет исправить ситуацию.

Дабы позировать, он отобрал у меня топор-лабрис, который недавно торжественно мне подарил. Отличный двусторонний топор, свидетель похождений дедушки в молодости. Но мне было не жаль с ним расстаться. Понимаете ли, фамильный топор воспитателя боевых варваров всегда вручают тому, кого клановый глава прочит себе в преемники. Однако я не был уверен, что гожусь для этой роли.

Последний этап обучения Шатци — это было и мое испытание тоже. Трамп Грейхоун прикидывал, смогу ли я сменить его на посту учителя боевых варваров и в конечном итоге стать главой клановых старейшин. Экзамен с троллем он пропустил не потому, что позировал Дамбару: нет, дедушка просто волновался, хоть и не подавал виду.

Волновался за меня.

Он напоминал ожившую скалу: в ширину примерно такой же, как в высоту, а что до объема, то троллья рубаха сидела на нем в обтяжку. Густо колосились седые волосы на голове и груди, и других частях тела тоже. Дедуля всегда носил только набедренную повязку из шкуры барса. В дождливую погоду и холода он прибавлял к ней кожаный плащ, в котором мог преспокойно уснуть на снегу, благо был богато утеплен своей, хм, телесной шерстью. Дома он дрых на тонкой циновке, под голову укладывал чурбак с выемкой, протертой головой за много-много лет.

— Ага, — прогрохотал он. — Явились!

И, спрыгнув с камня, коротким броском вогнал лабрис в бревна частокола.

— Катинка, брысь отсюда, у нас серьезные дела! Дамбар, соблаговолите подождать в доме… Мы быстро!

Ай как хорошо все складывается…

Повязка дедушки была подпоясана Ремнем, Указующим Путь К Просветлению Тяжелой Бронзовой Бляхой. Бляха сверкнула на солнце. Мой сводный брат содрогнулся и слегка побледнел, я помимо воли сжал ягодицы. О, мы помнили этот ремень и эту бляху, как же хорошо мы ее помнили! Даже и не знаю, кто из нас двоих получал больше, но, кажется, все же я — однако и Шатци хватило. Дедушка умел внушать… трепет.

— Как на Арене? — безлично спросил дедушка, знаком велев Шатци сесть на валун.

— Лучше не придумаешь, — сказал я. Ремень с бляхой пробудил во мне скверные предчувствия. Если мой план провалится, больше всего этой бляхой схлопочу все-таки я. — Разделал Верхогляда, как тролль черепаху!

— У-у-у, хорошо!

Даже в свои семьдесят дедушка оставался быстр, как ветер. Он сам принес из дома столик с принадлежностями для экзамена и поставил перед Шатци, приготовил свежие чернила и очинил гусиные перья маленьким ножом. Я демонстративно встал рядом с братцем, но дедушка, тряхнув гривой седых волос, прищурился:

— Фатик, шасть отсюда мелкими брызгами!

На это я и рассчитывал.

— Да не буду я подсказывать, дедушка…

Трамп красноречиво шлепнул по бляхе. Я поймал молящий взгляд могучего варвара Шатци и ответил бодрым кивком.

Первым шел экзамен по письму. Шатци неуверенно окунул гусиное перо в чернильницу, придвинул свиток осветленной хараштийской бумаги и уставился на дедушку стеклянными пуговицами глаз. Перышко в его могучей лапе казалось прозрачным и, если присмотреться, слегка дрожало.

Этого этапа я не боялся. Писать — криво-косо, с ошибками — Шатци умел. А вот читать… Читать для него было мукой.

— У-у-у, пиши! «Вар-ва-ры Джа-рси — не ра-бы»… «Да-же бу-лыж-ник — ору-жи-е!» — Внезапно Трамп ускорился: — «Быть или не быть, не вопрос: быть! Если кто-то из своих скажет: “Не быть!” — дай ему в морду!» Записал? У-у-ух, как медленно… Смени перо! Дальше…

Дальше испуганный Шатци опрокинул чернильницу на землю, чем выторговал себе несколько минут роздыха. Приготовив новые чернила, дедушка со значением положил ладонь на бляху.

— Нарушивший клятву Джарси навсегда покидает клан и объявляется среди других Джарси вне закона. Есть?

Шатци что-то неразличимо хмыкнул.

— Быть человеком — значит быть борцом… Как-как: ор-цом! Записал? Все кланы — союзны и нерушимы, все боевые варвары Джарси на чужбине обязаны помогать друг другу…

Шатци выводил каракули, высунув кончик языка.

Я отвлекся, в уме повторяя фигуры азбуки глухонемых. Я овладел этой премудростью в одной актерской труппе, которой владел тип по имени Отли Меррингер, ставший мне впоследствии другом. Фигуры напоминали пассы, которыми маги вяжут заклятия.

Дедушка резким голосом чеканил строки из «Этического кодекса варваров Джарси», той самой штуки, что много сотен лет назад сделала из диких горных варваров человеков. Хм, а ведь ее тоже распространил какой-то фанатичный миссионер…

— Боишься — не делай, делаешь — не бойся…[11] Ась? У-у-у, помедленнее, он записывает, Великая Торба!

Проверять способности к чтению дедушка тоже собирался по Главному кодексу. Эта книга хранилась в закромах у Трампа, я ее читал, выучил на память от и до уже в пятнадцать, хотя полного знания кодекса от варваров Джарси требовали только к двадцати — как раз к тому времени, когда, по представлениям старейшин, человек уже был способен мыслить разумно и более-менее связно. Я выучил даже трещинки на каждой из страниц и каждую страницу мог представить перед глазами.

— Шабаш! — вдруг сказал дедуля. — Гони свои писульки!

Шатци подал, придерживая запястье правой руки левой — так у него тряслись руки. Дедушка просмотрел его каракули мельком, поцокал языком, дважды хлопнул по бляхе и сказал:

— Сойдет.

После чего, забрав со стола письменные принадлежности, ушел в дом за кодексом. Брат побледнел, было видно, как он мучительно соображает, что будет, если наша затея провалится.

— Дыши глубже, — сказал я. — Сосредоточься. Нет никакой книги. Вообще нет. Смотри только на мои руки!

Мы собирались, ни много ни мало, обжулить дедушку. Увы, Трамп Грейхоун был упрям, как скала, и считал, что нет наук, которые не может превзойти семнадцатилетний оболтус, имеющий отменное здоровье, много свободного времени и толкового учителя.

На роль учителя я, во всей видимости, не был годен.

Дедушка вернулся. Кодекс лег на столик перед братом. На коричневой растрескавшейся обложке с бронзовыми зелеными уголками можно было сплясать парный танец.

— Восьмая страница, второй столбец сверху! — потребовал Трамп Грейхоун.

Он встал в ярде от брата, бросив за спину жилистые руки и слегка нагнув торс. Я стал сбоку и чуть-чуть позади него, так, чтобы дедуля не мог засечь боковым зрением мои манипуляции.

Сдержим дыхание… Не раз и не два я видел, как дедушка принимает экзамены… Всегда в одной позе, рядом со столиком, глядя на ученика в упор.

За палисадом глухо шумела, перекатываясь на камнях, река.

Шатци открыл книгу и наклонился над ней, сделав вид, что читает. На самом деле, он глядел на меня исподлобья расширенными глазами. Дедуля стоял слишком близко — он видел только склоненную голову моего брата.

— Восьмая страница, третий столбец с самого начала! — повторил Трамп. Его низкий голос метал громы и молнии.

Я представил восьмую страницу, третий столбец сверху. Мои руки начали плести подсказку.

— Черный кодекс, или Премудрости о том, как варварам Джарси по… поступать не должно, — вполне сносно и быстро «прочел» Шатци.

Так, неплохо, главное, не сбейся.

— Никогда не оставляй в живых того, кто сделал тебе добро, чтобы ни у кого не быть в долгу.

— Еще, — сказал Трамп, скрипнув зубами. Это высказывание будило в нем глухую злобу.

— Высшее наслаждение для человека — победить врага, отобрать у него его богатства, седлать его лошадей, сжимать в объятиях его жен и дочерей.

Дедушка — да и я — передернулись от таких перспектив. Победить врага — дело святое, отобрать богатства — еще туда-сюда (вопрос: на какие средства тогда будут жить жены и дочери врага, и не помрут ли они в таком случае от голода?), но остальное…

— В вине и водке нет ни пользы, ни разума, ни доблестей, и нет также доброго поведения и доброго нрава.

— Годится, — вдруг сказал Трамп. — Ну что, обалдуй, поздравляю! Добро пожаловать в союз боевых варваров Джарси. К вечеру женщины сошьют тебе одежды из шкуры барса, и мы закатим пирушку. Теперь валите отсюда, засранцы. Дамбар!

Короче, мы запросто обжулили дедушку.

Фатик, сказал я себе, выходя за калитку, знаешь что? Ты, черт подери, умница!

И враль тоже неслабый.

Дорога к падению начинается с малой лжи, разве нет?

Хотя я, пожалуй, лгал во благо.

18

Мы ехали по Луковому пути. Чесночный я, по причине, понятной тем, кто внимательно следит за моими похождениями, не выбрал. Луковый путь начинался прямо от границы Авандона, среди предгорий, тянулся меж нескольких запутанных каньонов и каменных россыпей, верный маршрут вдоль которых знали только прожженные контрабандисты. Разумеется, знал их и я. Затерянные мертвые места. Аджог Карибдиз, даже если надуется и лопнет, не сумеет нас найти, слишком много дорог и тропок вьются по Луковому пути.

Вечерело, однако палящий зной не унимался. Я стряхивал капли пота с бровей, одновременно умудряясь страдать от жара, схватившего тело в колючие лапы. Простуда — вещь скверная, чреватая разными осложнениями на сердце и легкие, но я не имел времени отдыхать. Вперед — и только вперед; только я знаю верный путь. Если бы не поддержка Виджи, я бы давно отрубился, но она каким-то образом передала мне часть своих сил, что совершенно истощило ее; она улеглась спать, и сейчас мирно посапывала меж кустов вангрии и бочонков с напитком моджи: маленькая остроухая девушка в серой блузе и таких же штанишках, с трогательно босыми ногами. Иногда я отодвигал полог и любовался ею. Она спала, положив под щеку кулачок, пухлые губы приоткрыты, веки иногда подрагивают, острое ухо нежно розовеет сквозь золотистые локоны. Соня моя…

Магия эльфов-полукровок была весьма действенным средством, у меня на время даже перестали болеть ушибы, однако в голове нет-нет да и возникали прыгучие гномы с боевыми топорами.

Настроение мое было весьма радужным. Да-да, это поэтическое сравнение, и я когда-то писал отвратительные стихи для пьес Отли Меррингера, так что не удивляйтесь. Во-первых, ребенок — да-да, ребенок! Не могу сказать, что я мечтал о собственных детях днями и ночами, но слова Виджи подняли нежданную волну радости в моей груди (и это тоже — поэтическое и не менее избитое сравнение, о да). Во-вторых, несмотря на ряд сегодняшних неудач, груз нам удалось выручить. Ну и в-третьих — забродившая репа для забродившего в репазитории гнома оказалась не только антидотом от напитка моджи, но также и той чудной панацеей, что возвратила Олнику воспоминания, утраченные им, когда маг Талестры решил опробовать на нас пузырь с взрывным газом. Олник вспомнил все, однако период, который он провел сперва в беспамятстве, а потом и в безумии, рисовался перед его мысленным взором весьма смутно.

Мы подобрали ему кое-какую одежонку на таможенном дворе, найдя в ларях с конфискованным товаром несколько роб для зеленых гоблинов. Что же касается гномских (или хотя бы гоблинских) ботинок, то оных не нашлось, и гном удовольствовался парой тесных стукалок хламлингов. За какие прегрешения Карибдиз арестовал партию деревянных башмаков — тайна, навсегда покрытая мраком. Добавлю, что хранилище для арестованных товаров было набито вещами куда более удивительными. Капитан все-таки был отъявленный фанатик закона.

Вдоволь пропетляв среди каменных глыб, я выехал на старую мощеную дорогу, вившуюся меж теснин и утесов. Гнилой тракт, так называлась эта дорога на арго контрабандистов. Скорость пришлось сбросить, объезжая особенно глубокие щербины. Под днищем фургона шелестели бурьяны, проросшие меж стыков дорожных булыжников. Тишина. Ни птицы, ни зверя, ни даже паршивых мушек, и хоть бы чья-то косточка хрустнула под колесами. Тракт петлял, его пересекали другие мощеные дороги, это была целая паутинная сеть, оставленная прежними обитателями этих гор. И только контрабандист с опытом, вроде меня, мог отыскать путь в этой паутине.

Много раз я вставал и оглядывался назад. Туча захватила полнеба, и, как злая судьба, наползала с удивительной неотвратимостью. Через несколько часов она накроет Авандон, однако к тому времени мы будем уже в Талестре. Если все пройдет гладко на Луковом пути, разумеется.

Маммон Колчек надел латные рукавицы и шел замыкающим, в обществе козла с выменем. Горы — не родная стихия для южных троллей, они любят пустыни и степи, поэтому Колчека терзала смутная тревога.

А может, он просто предчувствовал, что фатум простер над ним свои черные крылья (и, да, я снова говорю выспренно)?

С заднего фургона прозвучали крики, донесся смачный звук удара, затем хлопок пощечины и вопль:

— За что, эркешш махандарр?

Раздался деревянный стук хламлингских башмаков, и Олник, поравнявшись с козлами, плюхнулся на место рядом со мной. На щеке его виднелся отпечаток пятерни — Крессинда била с чувством и вложила в удар всю свою немаленькую силу.

Гном какое-то время шмыгал носом, затем искоса глянул на меня и доверительно сообщил:

— Понимаешь, Фатик, она меня не любит! Что мне делать?

От него все еще несло перебродившим реповым соком, вымыться в бане по очевидным причинам он просто не успел.

— Наберись терпения и верь в лучшее.

— Дларма… А точнее? Я ведь не выдержу, у меня сердце разорвется!

— Скорее на тебе штаны треснут.

Олник захныкал.

— Ох, Фатик! Я готов в лепешку теперь расшибиться, лишь бы она… Но она видеть и слышать меня не желает, требует, чтобы я к ней не приближался и сидел постоянно в другом конце фургона! Она твердит, что меня не знает, а если я пытаюсь подойти… Вот! — Он показал на след пятерни. — И вот! — Он показал на распухающее ухо.

— Прекрасные знаки, — сообщил я. — Она к тебе неравнодушна. Если проломит голову — считай, она тебя простила.

— Да как же… Фатик! Да что ты такое говоришь! Она ко мне совершенно равнодушна! Она твердит, что меня не знает! Как будто забыла, что между нами было!

— Наберись терпения, Ол. Ты изводил ее очень долго. Я удивляюсь даже, как она тебя выносила.

— Но я же не специально это делал!

— А это без разницы… Главное — делал. Поэтому терпи.

— Дохлый зяблик… Я боюсь, что она теперь никогда…

— Она терпела тебя, когда ты был совершенно нестерпим.

Бывший напарник заглянул мне в глаза.

— Терпела, да? Ничего не помню…

— Безусловно. А если женщина бесконечно терпит тебя, когда ты совершенно нестерпим, значит, она к тебе неравнодушна. Будь смирен и тих. Она промурыжит тебя, рассчитается с тобой той же монетой — унижением, и, когда решит, что расчет закончен, снова станет мила и приветлива… Впрочем, в твоем случае — строга и строптива, но тебе же это по нутру. Терпи, это обычный способ женской мести.

Олник промолчал, постукивая башмаком о башмак.

— Ноги чешутся в этом ужасе… Как эти… как ты их назвал, хламлинги?.. умудряются их таскать?

— Привыкли. Да и, между нами говоря, скоро они эти башмаки носить не будут, а станут разгуливать босиком, не стыдясь своих ног. Ты дал им такой завет, ты мессия, они должны выполнять.

Гном с болезненной гримасой потер затылок.

— Ох, боги, не хочу вспоминать об этом кошмаре! Ты говорил, я пел им песни и даже… умудрился показать собственный зад?

— Ну, у новоявленных богов свои причуды.

— Ох…

— Не могу до сих пор уразуметь, как ты отыскал путь обратно в харчевню?

Олник звучно почесал в затылке.

— Клянусь подземными богами — не знаю! Наверное, я запомнил путь, когда сбегал от Крессинды.

— Хм. Не исключено. Тогда ты должен помнить все о монстрах, которыми меня пугал.

— Ась?

— Мозгун, лузгавка, свиньяк.

— Не понимаю о чем ты, Фатик.

Гритт! Гном напрочь забыл все свои озарения!

— Ты даже про кракенваген не помнишь? А что такое — драккор? Это ты обещал мне с ними встречу, маленький засранец!

— Ой… Ой, Фатик, не знаю! Звучит так, будто наш тролль с хрустом разгрызает сухари.

Проклятие! Тут помнит, там не помнит, издевается как будто!

Олник завозился на скамейке, стянул стукалку и почесал пятку. Затем надел стукалку и проделал ту же операцию с другой ногой.

— Слушай, Фатик, а я что, правда назвал Крис жирной коровой?

Я передернул плечами и закашлялся.

— Ну, нет, это она загибает. Ты сказал, что она уродливая гномская женщина с толстым задом и физией без меры обрюзгшей.

Гном схватился за голову.

— Эркешш махандарр! Я же ее люблю!

— Наберись терпения, — промолвил я. — Она видит, что ты раскаиваешься, и все простит. Но со временем. Но, конечно, пока тебе под горячую руку лучше не попадаться. Нет, можешь, конечно, ползать на коленях и целовать ей ноги, но уверяю тебя, от такого будет только хуже. Просто наберись терпения и жди. С другой стороны, если она будет слишком распускать руки — ударь ее в лоб. Сплошной мямлей быть тоже не годится — иначе ты потеряешь ее уважение, а это самое страшное, что может быть с мужчиной — потерять уважение женщины.

— Ноги-то у нее красивые, — изрек Олник и впал в глубокую задумчивость.

Мне случилось узреть Крессинду голой, и… Осмелюсь заметить, у нас с Олником были совершенно разные представления о красоте женских ног. Нет, это та часть тела, которая сводит с ума многих мужчин, но, как и женский зад, и женская же грудь — каждый мужчина рисует в уме свой идеал. Мой идеал — во всем! — дремал сейчас в фургоне. У него были тонкие лодыжки, прекрасные ступни, великолепный упругий… Пожалуй, я слишком увлекся, но вы поняли, да?

Утесы становились выше, осыпи — круче. Бурьяны пропали. На этом участке Лукового пути до самого его конца даже трава не росла на склонах гор, поэтому люди и прочие разумные не могли выпасать тут овец и, соответственно, тут не селились. И, конечно, место это сопровождала столь дурная слава, что таможенный дозор из Авандона мог прибыть на Луковый путь только в случае, если бы их сзади подгоняли остриями копий. Но, даже прибыв сюда, они затерялись бы в хитросплетении дорог.

Мертвые земли. Мрачные. Проплешина, пораженная давней магией. Местные обитатели орудовали какими-то особыми чарами, которые их погубили и, частично, отравили горы, если только можно отравить то, что и так мертво.

Впереди показался участок с Царапинами, длинными бороздами поперек дороги шириной от ладони до полуярда. Существа, что их оставили, несомненно, владели магией, так как без труда рассекли базальтовые булыги, будто огненными хлыстами прошлись. Царапины начинались в стороне от дороги, на каменной осыпи (там их уже давным-давно капитально привалило обвалами), пересекали ее и терялись в глубине бокового каньона, который заканчивался пропастью. Царапины (а было их около сотни) там и тут были прикрыты деревянными мостками, чтобы фургоны контрабандистов могли миновать их без поломки колес.

— Драконы, — сказал я. — Видишь? Тут прошли драконы. Маленькие и большие, волочили свои хвосты, животы и когтистые лапы, раскалив свое тело перед смертью. Так говорит предание.

Олник оживился и даже привстал.

— Давно?

— Сотни лет назад. Думаю, это связано с тем, что Атрей умер, и магия начала утекать из нашего мира. Драконы — магические твари, без чар жить не могут. Они прошли тут и бросились в пропасть. Их глаза по преданию превратились в драгоценные камни. Ну а костей сейчас на дне пропасти не найдешь — все давно расхватано, кости драконов весьма ценятся у алхимиков. Цельный скелет, правда, есть в Тавматург-Академии Талестры.

— Большой?

— Ну, размером с кита.

— Хочу его увидеть.

— Боюсь, тебе представится такая возможность.

Я закашлялся, во рту ощущался вкус крови. Это уже, кажется, была не простуда, а кое-что похуже. Это самое похуже сразило меня, откованного из стали варвара. Слишком много всего пришлось мне вынести и разгрести за очень малый срок. И если в двадцать лет я побеждал все хвори играючи и бегал, не зная отдыха, целыми сутками, то после тридцати наметились проблемы. Нынче мне требовался длительный отдых — желательно месяца на три. Но времени не было. Поэтому — сплюнем кровью, сцепим зубы — и вперед, как и полагается безмозглым героям по найму. Почему безмозглым, спросите вы? Потому что герой с мозгами не позволил бы втянуть себя в это приключение.

С другой стороны, я бы не познакомился с Виджи…

Она вздохнула совершенно по-детски и улеглась на спину. Ее грудь обрисовалась под тонкой блузой…

Олник с интересом заглянул в фургон, но я отвесил ему легкий подзатыльник:

— Не пялься куда не след. У тебя есть своя пара. Ночевать на ней можешь.

— Да когда это было…

— Было, было. И снова будет. Наберись терпения и жди.

Грубые мужские шутки, угу.

Слева на взлобке припала к камням разрушенная крепость, сглаженная ветрами и землетрясениями, — место отдыха контрабандистов. Мы как раз на середине Лукового пути. Никого в крепости не было, иначе отдыхающие вывесили бы небольшой, едва заметный на фоне каменных стен оранжевый флажок. Но я решил не останавливаться на отдых. Во-первых — туча. А во-вторых — чуть дальше за крепостью Луковый путь становился весьма ядовит. Дело было в эманациях старой магии, протравившей здесь всё. Последствия магической катастрофы ощущались до сих пор. Тут дохло все живое, медленно, но неотвратимо. Хуже было мелким пташкам, они окочуривались через два-три часа. Животные побольше, например лошади, могли протянуть дня три, человек — неделю. Но за неделю его здоровье оказывалось подточено самыми разными хворями, и, даже вернувшись в нормальный мир, он скоротечно умирал. Пара-тройка часов — это то время, которое можно провести на финальном участке Лукового пути без особого вреда для себя и лошадей, — проверено поколениями контрабандистов и лично мною. Короче говоря, этот отрезок Лукового пути нужно проехать, избегая долгих остановок.

Вскоре вдоль дороги показались припорошенные пылью дольмены — дома из цельных каменных глыб с кровлей в виде поперечной каменюки. Вход в такой дольмен находился на уровне земли и представлял собой вырезанную в камне круглую дыру, в которую не смог бы пролезть даже Олник. Дольмены располагались по обе стороны дороги, как невидимые стражи, они смотрели на наши фургоны, и было их много, более сотни. Вернее — о, я считал их как-то — дольменов было ровно сто пятьдесят два.

— А что это, Фатик? — Гном даже привстал.

— Жилища неведомого подгорного племени.

— То есть как подгорного? Ты хочешь сказать — гномов?

— Нет, говорят, были какие-то существа… до вас. Видишь, какие маленькие входы?

— Ну да, гном-то туда вряд ли пролезет… разве что дитя или совсем тощенький… Даже для коротышек тесно… Постой, то есть, ты хочешь сказать, в этих горах кто-то хозяйничал еще до нас?

— В точку, дорогой друг. Но главные жилища этих существ — внутри гор.

— А… а почему… Они что, исчезли?

— Передохли все до единого. Атрей умер, магия стала вытекать из мира. Существа были связаны с магией, несомненно. Рискну предположить, они умертвили себя так же, как драконы. — С помощью ядовитого магического всплеска, которым все и загадили. Однако этого я вслух не сказал.

Мы подъехали к некрупному озеру, в него с высоты около тридцати ярдов низвергались прозрачные струи водопада, образуя на зеркальной глади небольшую тучу водяной взвеси. Почти прибыли. Малость передохну, жар уж слишком сильно теснит мою грудь.

Я соскочил, махнул заднему фургону остановиться и присел у озерка, от которого шла умиротворяющая прохлада. Вода ледяная, жаль, пить нельзя, вода мертвая, как и все тут. Даже камни у берега не покрыты мхом — ничто живое не может здесь укорениться, а если напиться этой водички — можно обеспечить себя болезнями до конца жизни.

Олник приблизился и спросил боязливо:

— Там что, пещера наверху? Слушай, я чую подгорные запахи! Я чую горную пустоту!

— Да, там пещера, Ол. Нет, воду пить нельзя — это яд! И ноги в озере не мой, Гритт тебя подери! Это яд, кислота, понимаешь? И не ходи в сторону водяного тумана, надышишься, блевать потом будешь.

Вода вытекала из нутра гор, где располагались жилища умершего племени. И если, к примеру, местной дорожной пылью можно было без особого вреда дышать пару часов, что мы, собственно, и делали, — то вода, насытившаяся эманациями древней магии в недрах гор, была смертельно опасна. Дело было в том, что магический всплеск случился внутри гор, в самой сердцевине владений неведомых существ. Аналогично была опасна и пыль в подземных ходах — к счастью, братство Свободного Товарооборота держало двери открытыми, обеспечивая постоянную тягу, и пыли скапливалось немного. Тем не менее у Карибдиза я запасся дерюгой для лошадей и полосками шелковой ткани, чтобы прикрывать наши лица. Конвекция магических эманаций работала лучше всего через живую плоть или дыхание. Кое-что попадет в глаза, но глаза можно промыть.

Бывший напарник с гримасой недовольства напялил правую стукалку.

— Жалк-о-о-о… Слушай, нам что, надо туда, наверх, в пещеру?

— Угу, это единственно верный путь.

— Терпеть не могу темноты… Мне уже хватило сидения в этом, как его, репопозории!

— Потерпишь. Ехать нам не более получаса.

— Ох, там что, такой длинный коридор?

— Порядочный. Мы зажжем лампы, темно не будет. Не бойся, гномья курва там не живет. Там все мертво.

— Ох… — Он уставился на свое отражение в озерке. — Слушай, а тут глубоко…

— Немало.

— И в глубине нет жизни?

— Вода ядовита, как… как уракамбас. Кто тут может жить. Всё сразу дохнет.

— Тогда я брошу туда камень.

О Гритт, уйми ты этого гнома!

— Да делай что хочешь, только смотри, чтобы тебя не забрызгало.

Гном нашел увесистую каменюку и зашвырнул на середину озерка. Вода пошла кругами. Олник зачарованно смотрел на них, потом вдруг испуганно воскликнул:

— Фатик!

Я содрогнулся:

— Да что такое?

— Ты весь красный, как… как не знаю что!

Великая Торба!

— Знаю, у меня сильный жар.

Черно-багровая туча скрыла большую часть неба и грозила вот-вот поглотить закатное солнце. Мурашки ползли по моему затылку, когда я на нее смотрел, а инстинкты призывали бежать, мчаться от тучи как можно дальше.

От спального фургона уже топали к озеру Колчек, Тулвар и Самантий, а возницы затеялись распрягать коней, но я крикнул, чтобы никто не касался воды — она отравная, пить, а тем более мыться — невозможно. Вернее, конечно, возможно, да только ослушника постигнут лютые хвори, включая насморк, геморрой, пять видов лишаев и три — парши.

— Еще один малый переход, — объявил во всеуслышание, — и мы в Талестре. Самантий, поди-ка сюда.

Он подошел, утирая с багровых щек крупные бисерины пота.

— Ох, перед грозой ужасно душно, Фатик!

Я отвел его в сторону и спросил прямо:

— Самантий, ты — шеффен фемгерихта?

Его руки-окорока дрогнули.

— За дурня меня держишь, Фатик? Терпеть не могу этих прохвостов. Но справедливость, — в его голосе прозвучали страстные нотки, — я люблю, так что иногда помогал фемгерихту, если просили, и дело выглядело… справедливым.

— Ты был в овчарне, когда я ломал комедию?

— А? Какая овчарня? Какая комедия? Ничего не понимаю! — Он возмущенно тряхнул брылями щек. — Избавь меня от своих глупых подозрений! Пойду я, нам ехать еще.

Он, очевидно, был шеффеном фемгерихта, но не признался в этом.

Он, очевидно, был третьим в овчарне.

Он, очевидно, был единственным, кто не купился на мой обман.

И он не шел меня освобождать, как сделали это Карл и Фелина, и он бы повесил меня ради торжества справедливости, как он ее понимал. Друг, называется. Впрочем, у меня наивная реакция на дружбу. Примерно так же было с Отли Меррингером, когда я узнал, что он — обыкновеннейший провокатор Ковенанта. Говорят, люди меняются. Думаю, это не так. Просто когда они раскрываются с негативной стороны, оказывается, что они всегда были такими, что мы их просто очень мало знаем. Большинством людей правят страх и эгоизм. А некоторыми — как Самантием — фанатичное принятие определенных идей, которые заменяют им разум и заставляют совершать заранее предопределенные поступки. Человек превращается в раба идеи, не способного мыслить широко и здраво.

Если бы Самантий признался, я, в теперешнем своем состоянии, пожалуй, зашвырнул бы его в озеро. Слишком много и часто я миндальничал с врагами.

Однако не пойман — не вор. Не пытать же его, в самом деле?

Скажу Виджи, чтобы присматривала за ним.

Мы расселись по местам и начали подниматься вверх, по каменной, покрытой осыпями тропе.

— О, с пробуждением, госпожа эльфка!

Я показал Олнику кулак и просунул голову в фургон: Виджи пробудилась и натягивала сапожки. Только женщины умеют так натягивать сапоги, изящно изгибая ступню и сведя брови к переносице. При этом они еще завлекательно вздыхают, будто призывают мужчину немедленно сорвать с них и сапоги, и имеющуюся одежду. Нет, забудьте, это во мне говорит страсть, которую не в силах подавить даже смертельная усталость и простуда.

— Тут очень плохое место, Фатик. Очень тяжелая старая магия.

— Знаю, лисьи ушки. Мы проедем его быстро. Ты держишься?

— Магия не причиняет мне особого вреда, Фатик. Это не чуждое. Я просто ощущаю ее… душой.

А вот меднолобый варвар ни черта не ощущал! Ну что ты будешь делать?

Лиловый язык тучи захлестнул солнце, надвинулись пастельные сумерки — обманчиво мягкие, с длинными заостренными тенями. Тут же задул теплый ветер. Мои мышцы напряглись. Успею ли я прибыть в Талестру до того, как туча нас накроет? И что — или кто? — придет вместе с ней?

Варвар, люди хуже, чем кажутся.

19

Подземные воды исторгались в водопад с края просторной скальной площадки. На ближней ее стороне в толще каменной стены виднелись ворота, широкие и высокие, в два человеческих роста, сколоченные из досок, почерневших от времени. Ворота некогда (на самом деле очень давно) поставили контрабандисты взамен тех, что вынесло магическим взрывом сотни лет назад, когда в подземельях еще проживали существа. Прежние врата были откованы из какого-то дивного серебристого металла с тонкими узорами. Они пропитались магией взрыва и поражали болезнями всякого, кто просто к ним прикасался. Пока тогдашние контрабандисты поняли, что да как, ворота с тонкими узорами отправили на тот свет десяток человек. Тогда, наконец, ворота подцепили крючьями, как чумной труп, отволокли к расселине и зашвырнули туда.

Створки были приоткрыты. На них виднелась намалеванная белой полустертой краской надпись на Общем:

«Если свой — входи смело»

Сквозь щель в створках дул ветерок, пахнущий той самой горной пустотой, которую учуял Олник. Как я уже говорил, контрабандисты проветривали Луковый путь. Дело в том, что дыра-выход на той стороне Бычьих также была открыта. Соответственно, ядовитая пыль скапливалась на маршруте в меньших количествах. Створки же поставили в основном с целью косвенным образом предупредить случайных путников (буде такие случатся) о том, что их постигнет кара, если они все-таки вздумают войти.

— А кто — свой? — решил уточнить гном, спрыгивая с козел.

— Я. Чужие здесь не ходят. А если ходят — то недолго, а после — падают.

— Серьезно-о-о?

Я поднял руку, призывая ко всеобщему вниманию, и крикнул:

— Не входите за мной! Войдете, только когда позову. Олник, стой на месте, коли хочешь жить! Нельзя просто так взять… и войти в эту пещеру.

Я отодвинул створки на всю ширину, касаясь их локтями и ботинками. В десятке ярдов от входа, там, где тьма туннеля становилась похожей на деготь, находилась расселина, пересекавшая туннель из края в край. Та самая, куда зашвырнули ворота. Шириной она была в четыре ярда и, если судить по стенам, ее вытесали вручную. Черная, как ночь, на фоне таких же черных стен и потолка, расселина была практически незаметна. Глубокая, как дыра, ведущая в ад. Наследство древних. Во тьме кромешной она собирала дань с чужих. Ну а свои знали, что надо делать.

Боковой проход справа от ворот был совершенно незаметен беглому взгляду, терялся в стене. Узкий коридор, и вот она, каморка с тщательно смазанным механизмом, установленным неведомыми руками сотни лет назад. Похожий был на Дул-Меркарин, тут, правда, механизм древних опускал мосток сверху, с потолка. Взрыв также напитал его эманациями смерти, однако в меньше степени, чем ворота, все-таки механизм был скрыт в толще скалы. Однако касаться его руками не рекомендовалось. Я сграбастал с деревянной стойки кожаные потертые перчатки и надел их. Надо будет сказать кому-то из братства Свободного Товарооборота при встрече, чтобы прикупили новые перчатки, буде представится случай. Я начал крутить рукоять, расположенную слишком низко для человека. Послышался скрежет шестерен, следом стук, когда мосток лег в пазы.

Не знаю, от кого придумали такую защиту существа, видимо, были параноиками, или, действительно, опасались вторжения. Сам механизм из серебристых цепей и шестерней, которому исполнилось не одна сотня лет, прекрасно справлялся со своей задачей. Правда, его следовало время от времени смазывать, но вот коррозии он не был подвержен совсем.

— Фатик! — пронзительно крикнул гном. — Тута мостик опустился! Гляди — да ведь гномская работа!

Нет, Олник, не гномская. Скорее всего, это твои предки слимонили конструкцию у существ, ведь не только люди состоят в братстве Свободного Товарооборота.

— Олник, только не прикасайся к нему голыми руками!

Раздался стук деревянных башмаков гнома; неслух перебежал по мостку на ту сторону и тут же ойкнул.

— Дларма, дохлый зяблик, я замарался! Фатик, тут конские яблоки!

Перед нами, очевидно, проехал караван.

Я взял заранее приготовленную дерюгу, разрезал на полосы и замотал морды коням, им это не понравилось, однако я был настойчив. Козлу по имени Мальчик это не понравилось тоже, настолько, что мне пришлось обмотать дерюгу веревками с особой тщательностью. Ну а копытам эманации не слишком вредят (подковы, однако, лучше потом выбросить), а вот касаться стен лошадиными боками — не стоит, как уже говорил, конвекция лучше всего осуществляется через живую плоть, и в любом случае скакунов после Лукового пути стоит выкупать. Я рассказал об этом возницам, Нануку и Ванко, раздал полоски шелковой ткани, всем, за исключением Колчека — тролли весьма устойчивы к магии, — проследил, чтобы все закрыли лица, и сказал:

— Не снимайте маски. Здесь ядовитая пыль, дурной воздух. Если не хотите потом страдать чахоткой и другими болячками — дышите сквозь ткань. Когда проедем маршрут, выкупаемся в ручье, я знаю место. Пока едем — ничего не пить и не есть!

Я зажег фонари, один дал возницам, еще один — Колчеку, и два оставил себе.

— Бур-р-р, Фатик, там темно! — с содроганием промолвил тролль, заглядывая в коридор.

— Да, — кивнул я, — но когда есть фонарь — становится светло. А если светло — то уже не темно, для этого я и дал тебе фонарь, смекаешь? Смотри, ты его зажжешь, и станет светло. Но если ты его не зажжешь — то светло не станет, поэтому его надо зажечь.

Он взглянул на меня с благодарностью. Умел я найти ключик к его разуму.

В широком пещерном ходе гулял ветер. Где-то в глубинах расселины он рождал звуки, похожие на великанские вздохи и стоны, подхватывал их и приносил к горловине туннеля, от чего казалось, что пещерный ход перед нами — глотка огромного дракона.

Олник, прислушавшись, содрогнулся и сбежал к Крессинде. Сам я поежился. Помнится, в первый раз, заехав в этот туннель, я чувствовал себя тоже не слишком комфортно.

Виджи заняла место рядом со мной, прижалась, высоко держа перед собою зажженный фонарь. Игра света рождала на ее тонком изможденном лице, частично скрытом зеленой шелковой полоской, ломаные тени.

Ветер родил новый вздох, окончившийся длинным протяжным стенанием.

— Здесь все мертво, — успокоительно сказал я, чувствуя себя провожатым на кладбище упырей, где на фоне полной луны как раз началось могильное шевеление. — Здесь все мертво уже сотни лет.

Мы въехали на финальную часть Лукового пути, осторожно пересекли мост, рассчитанный на многие сотни фунтов веса. Тут я остановился и осмотрел те самые следы каравана, в которых замарался Олник. Караван опережал нас на полтора-два часа.

С этой стороны был такой же механизм. Я дождался, пока по мостку проедет второй фургон и семенящей походкой протопает Колчек, напялил не менее изношенные перчатки и поднял мосток обратно, к потолку. Днище его, равно как и стойки, по которым он двигался, были выкрашены в непроницаемо черный цвет и сливались с текстурой стен. Это уже была работа контрабандистов.

Чужие здесь и правда не ходили — не зная секрета моста, они падали в пропасть.

Тьму кромешную в мрачном коридоре рассекали два фонаря. Я поставил их заглушки так, чтобы из фонарей били узкие пучки света, и крикнул возницам заднего фургона:

— Двигайтесь за мной. Только за мной. Никуда не сворачивать!

Эхо вернуло мои слова.

— Будь ты проклят три тысячи миллионов раз! — донесся в ответ визгливый тенорок Тулвара. — Наша милость так испугана, что будет плакать!

— Можешь оставаться у входа, величество! — передал я в ответ. — Или топай в Авандон своим ходом, коли есть желание.

— Гнусный Фатик! Наша милость остается с тобой, но на наше благоволение ты можешь уже не рассчитывать! Как только я верну свое тело, я немедленно прикажу посадить тебя на кол!

Ужасно смешной царек. Может, когда он помрет, подданные сделают из него святого. Из блаженных, дурачков и развратников обожают лепить святош.

Я двинул фургон малым ходом. Изредка нам встречались намалеванные белой краской стрелы, указующие верное направление. Краску давненько не обновляли. Ход был высок и вытесан в скальном массиве умелыми руками. Существа, что тут жили, были определенно доки по части обработки камней. Говорят, ниже — а отдельные самоубийцы спускались ниже — глазам открывались прекрасные подземные чертоги, настоящие дворцы, с колоннами, унизанными тонкой резьбой, с дивными узорами на стенах.

Виджи оглядывалась, ловила потоки воздуха сквозь маску, будто пробуя их на вкус.

— Это очень древнее место. Плохой воздух. Много старой магии.

Я кивнул:

— Угу. Здешние обитатели были определенно ребята со странностями. Они совершили коллективное самоубийство, применив какую-то магическую штуку, я бы сказал, аналог бодрячком покойника, которая мгновенно их всех умертвила, порядочно загадив все вокруг какой-то отравной магией. Тут ведь огромные ходы и залы. Глубоко внизу — а некоторые умники с шилом в заду спускались на самый низ — серебряные копи. Жилы все еще богаты, беда только в том, что они, как и все тут, так загажены магией, что добывать серебро смертельно опасно. Ну и само серебро, конечно, годится только для самоубийства. Копи тянутся вглубь горы на пару миль. Но только чтобы спуститься туда, придется истратить больше трех часов. А оставаться здесь, на Луковом пути, надолго, — значит обречь себя на гибель. Поэтому здешний путь используется только для провоза контрабанды, и не более.

Добрая фея кивнула.

— Тут никто не живет…

— Разумеется, нет. Эманации старой магии убивают все живое.

Она не слушала меня.

— А кажется, будто живут…

Я вздрогнул.

— Возможно, ты улавливаешь отголоски проехавшего каравана?

— Нет, Фатик, это другое.

— Тогда — отголоски жизни бывших обитателей пещер?

— Нет, Фатик. Я чую живое здесь и сейчас.

Я вздрогнул.

— Это невозможно! Старая магия все убивает!

— Но я чувствую это, Фатик.

Я разозлился:

— Чепуха. Задействуем логику. В подземельях нечего есть. Гномские подземелья в Зеренге и Шляйфергарде обитаемы лишь потому, что обеспечиваются продуктами с гномских земель вокруг. Богатых земель, скажем прямо. Одной торговлей подземное королевство прокормить невозможно, в конце концов торговцы едой озвереют и будут равнять краюху хлеба и фунт золота, известное дело — пределов жадности нет. — Я закашлялся, жар теснил грудь, сердце колотилось о ребра. — Если же кто-то… сделаем вид, что здесь даже нет отравной магии… поселится в таком подземелье, не имея снаружи источника пропитания… Хм, так вот: этот кто-то должен быть созданием сверхъестественным, уметь долгие годы обходиться без пищи, либо впадать надолго в спячку, либо… жрать проезжающих. — Я деланно рассмеялся. — Но тут ничего такого нет просто потому, что ничто живое здесь не выживает. Иногда сюда залетают летучие мыши — но умирают спустя несколько дней.

— Но у меня есть ощущение, Фатик, что мы тут не одни.

— Гномы? Орки? Люди?

— Я не знаю. Старая магия заглушает мое чутье, но я ощущаю, что здесь есть живое, и все.

Орки не селятся в подземельях по причинам, которые я уже озвучил. Жрать нечего. В подземельях, конечно, уютно, и все такое, но еды тут нет, хоть ты убейся, а орки не чета гномам, они не слишком расположены обрабатывать окружающие горы земли. Они могут, конечно, совершать налеты на подгорные крестьянские хозяйства, да вот беда — хозяйства от такого впадают в разорение, и крестьяне улепетывают с насиженных мест, то есть — жрать снова становится нечего и чудесные уютные пещеры, хочешь не хочешь, приходится покидать. Поэтому орки живут в степях и занимаются разведением скота.

Добрая фея вдруг провела лучом фонаря по стене к самому низу, привстала и ахнула:

— Кости!

Гритт, я надеялся, она не заметит.

— Да, это кости, старые кости прежних обитателей. Они перемерли в своем подземелье все и сразу. Те, кто спускался глубже, говорят, что там целые залежи костей. По ним можно ходить или даже кататься. Есть, я слышал, такое развлечение.

Виджи приложила пальцы к повязке — туда, где находился рот.

— Какие маленькие… Как будто дети!

— Они похожи на детей, но это не дети. Просто маленькие существа с определенными комплексами, которые заставляли их делать такие огромные подгорные коридоры, залы и дворцы. Они перемерли, разложились, но кости их, почти не подверженные тлению, лежат здесь, никого не трогают… И неупокоенных душ здесь нет — проверенно годами провоза контрабанды.

Хорошо, что ты не разглядела их черепа, добрая фея. Это определенно не предки гномов, а скорее, какие-то вампиры — до того велики их глаза и остры зубы. Ясно, что они видели в темноте лучше, чем кошки, поэтому и световых окон в этих подгорных дворцах совсем немного.

Тут мне пришло на ум вот что: а не этим ли путем пришли в Авандон твари? Во всяком случае, прыгучий гул мог это сделать. А вот амфибия — вряд ли. Перепрыгнуть расселину с ее короткими лапами было сродни подвигу. Наверное, шли по Чесночному пути.

Ход начал забирать вверх. Затем повернул. Я проехал немного и подождал, пока нас нагонит второй фургон. Во тьме сдавленно заблеял Мальчик. Не нравилось ему, что его морда обернута дерюгой. Или он тоже чуял то же, что ощущала моя супруга.

— Бур-р-р, Фатик, — прогудел Колчек нервно, — еще долго?

— Посчитай до тысячи, и мы приедем.

— Бур-р-р! — донеслось в ответ.

Интересно, умеет ли он считать до тысячи, а? Но, даже если и не умеет — не признается, слишком уж горд.

Мы проехали еще десять минут скорым шагом. Сбоку открылся огромный зал, вход в который представлял собой огромную арку. То есть — я знал, что там зал, но темнота затягивала его покрывалом, и я не стал светить туда и говорить о нем Виджи. Дело в том, что кости в зале начинались от самого порога.

А насчет того, почему были только кости, без оружия, остатков одежд и доспехов, у меня давно созрело предположение, что твари, населявшие эти подземелья, расхаживали нагими. Ну, как полагается настоящим вампирам. И как полагается вампирам, использовали в виде оружия собственные клыки.

— Да успокойся ты! — вдруг грянул голос Крессинды. — Трясешься, как желе, тьфу на тебя!

Я думал, она прикрикнула на Олника, однако выяснилось, что трясся Тулвар. Царь заблеял что-то тоненьким голоском. Раздался шлепок.

— Тебе сказали — не снимай маску! — прогудела гномша. — Значит — натяни ее на свою харю и сопи в две дырки!

Умница, однако.

Наши лошади заржали, начали прядать ушами, сбились с шага.

Сзади по коридору прокатился звук, как будто кто-то задел за стену чем-то острым и твердым.

— Эй, — крикнул я. — Есть отстающие? Колчек, если тебе надо помочиться или сделать другую надобность, потерпи еще десять минут!

— Фатик, — прогудел тролль. — Это не я! Если бы это был я, я бы сделал не так, а намного громче!

Он вразвалочку приблизился и взглянул на меня расширенными глазами; уши-трубочки беспокойно двигались.

— Бур-р-р! Фатик, там сзади что-то есть!

Виджи схватила меня за локоть.

— Да, оно позади нас!

Мое беспокойное сердце прыгнуло к горлу.

— Расслабься, это всего лишь ветер.

— Это не ветер, Фатик!

— Далеко?

— Оно явилось снаружи и заблудилось в ходах совсем недавно, я это ощущаю. Его привлек наш запах. Теперь оно следует за нами.

— Далеко, Виджи?

Скрежещущий звук повторился — на сей раз гораздо ближе.

— Уже нет.

Я смекнул, что упорствовать в своем заблуждении, дескать, тут никого нет, глупо, и крикнул возницам Вирны, чтобы гнали за мной, не отставая. Стеганул лошадей. В полумраке сложно ехать быстро, но дорогу я знал хорошо, к тому же остаток Лукового пути почти не имел крутых поворотов.

Лошади припустили, оглашая коридор сдавленным ржанием. Их товарки, тянущие соседний фургон, тоже производили немало шума; козел блеял как сумасшедший. Подковы звонко цокали по камню. Тролль, тяжело переваливаясь, бежал рядом; латные рукавицы ловили отблески фонарей.

— Не останавливаться! Не останавливаться!

— Экая зараза! — вскричал Самантий. Я сполна разделял его чувства.

Фонари метались в наших руках. Виджи держалась одной рукой за мой пояс, но фонарь не опускала — старалась освещать мне путь.

Ход пошел под уклон. Колчек, пыхтя одышливо, как и полагается бывшему профитроллю с отбитыми внутренностями, отстал. Мы неслись, задевая боками фургона стены.

Скрежещущие звуки позади настигали. Затем, будто преследователю надоело просто скрежетать, он опробовал свой голос:

— Ар-р-руау! Ар-р-руау!

Отвратно звучал его голос, исторгнутый из глубокой и несомненно хищной глотки. Пугающе. Неотвратимо.

Вот и скажите мне, пожалуйста: почему в такие безжизненные ходы вечно забредает какая-то дрянь, а не, скажем, какой-нибудь поэт-философ, коллекционирующий минералы? Нет, разумеется, на Луковом пути поэт-философ прожил бы, может, пару суток, но не суть. Забрел-то не он, а создание, нагнавшее ужас не только на животных, но даже на меня и на флегматичного тролля!

— Арруау! Арруау!

Вот теперь мои инстинкты, заглушенные жаром, усталостью и ушибами, заработали, и я учуял, что создание мчится за нами очень резво. Я устрашился.

Впереди наметилось пятно света, ход резко наклонился, пятно начало увеличиваться, и вот мы, подскакивая и раскачиваясь (бедные цветы вангрии, да и как там поживает козел, привязанный к заднему фургону?), вылетели под пастельно-красные небеса. Я чуть не заорал от переполнивших меня чувств: мы прошли Луковый путь!

С другой стороны, что мешает монстру пройти его тоже?

Варвар, иногда в темных местах заводятся твари.

Обычно это кошки, которым надо справить свои дела.

20

Выезд с Лукового пути располагался под скальным козырьком, выводя на ровную площадку, стесанную руками древних. Площадка лежала среди предгорий, представляших собой бедленды, что тянулись около пятнадцати миль сплошным лабиринтом. С этой стороны яда было намного меньше, очевидно, выхлоп взрыва пошел в сторону Одирума; достаточно отъехать от выхода две-три мили и можно спокойно располагаться на ночлег. Однако местность была настолько пересеченной, что жители Талестры не решались выпасать здесь скот на протяжении десятка миль.

Я проехал несколько ярдов и почти сразу остановил повозку, резко ее повернув. Задний фургон вылетел следом, возницы увидели то же, что и я, и начали маневрировать, останавливая разбег лошадей среди обломков и окровавленных трупов. Козел, привязанный к дуге фургона, отчаянно блеял, в конце концов, ноги его подломились и несколько ярдов, во время которых фургон исполнял пируэты с целью остановки, козла проволочило по камням.

Нечто уничтожило караван контрабандистов, что въехал в Талестру перед нами, разломало фургоны, растерзало лошадей, сгубило людей без жалости, ободрав иных до костей, но я, даже при беглом взгляде, понял — таинственный хищник не был занят пожиранием плоти. О нет. Он просто убил всех, методично и ловко выпотрошил и… забрался на Луковый путь! Хищник действовал в точности как гул на рынке — убивал, убивал без разбора, но ел не очень много, откусил там, отхватил шматок плоти тут, будто пробовал на вкус разные виды мяса… А убивал потому, что в него влили инстинкты убийцы, и он просто не мог по-другому. Его создали именно с целью убивать.

Тварь Брадмура, так вот что это такое!

Вот кого почуяла Виджи на Луковом пути!

Никакой чертовой мистики, все объясняется очень просто.

Маги, маги, вы мне за все ответите!

Я вскочил на козлах, сорвал маску с лица и прислушался. Тварь, кажется, отстала.

А где Колчек?

— Маммон!

Тишина. Из темного хода доносились весьма неприветливые звуки. Хруст и скрежет.

— Колчек! — крикнул я, уже догадываясь, чем, а вернее кем хрустят.

— Фатик! — ко мне, перестукивая башмаками, бежал Олник, он задыхался, размахивал руками. — Я вспомнил, вспомнил, что это! Wernae accetilukus feste! — Он без запинки оттарабанил длиннющий научный термин. — Лапочка!

— Что-что?

— Сиречь лузгавка! — Олник, задыхаясь, вскочил на подножку и забрался на козлы, так что Виджи пришлось потесниться. — Я вспомнил, это лузгавка так верещит. Ох, подземные боги! Заключенные в Брадмуре именуют ее лузгавкой, а маги… вот так вычурно кличут, а еще зовут лапочкой, как бы в насмешку. — Он замер, вращая глазами, сорвал маску. — Фатик, откуда я это знаю? Фатик, я не хочу это знать! Мне страшно, Фатик! Я вспомнил, я видел картины, видения, образы. И они возникли в моей голове, когда лузгавка заверещала! И я не хочу, чтобы они были в моей голове, эркешш махандарр!

Прости, друг, но ты сам виноват.

— Ты попробовал галлюциноген, который помог тебе видеть то, что не может видеть обычный разум.

Хруст и скрежет прекратились. Я вздохнул и закашлялся.

— Я не хочу это знать! Я даже знаю, чем маги кормят лузгавку и других… тварей… А знаешь, чем они их кормят? Народцем, что на каторге прозябает… Ох-х… Фатик, я хотел сказать — гони-и-и!

— Арруау! Арруау!

Багрово-черная туча застлала солнце, распространившись на полнеба. Стояли красноватые сумерки, в свете которых лужи натекшей крови на площадке напоминали кляксы, оставленные великанским пером.

Я зашвырнул Олника в фургон, хлестнул лошадей, и мы понеслись насколько могли быстро. Я знал дорогу среди бедлендов и надеялся, что второй фургон не отстанет.

— Арруау! Арруау!

Виджи была рядом, держала оба фонаря в руках. В заднем фургоне что-то орали. Заполошно ржали лошади. Я правил стоя, нахлестывал и молился, чтобы колеса выдержали, не отлетели, лишь раз оглянулся назад. Нечто крупное, но гибкое, цвета ореха, выскользнуло из Лукового пути, затем площадку скрыл каменистый холм.

— Арруау! Арруау!

Олник просунул голову между мною и Виджи.

— Фатик, гони! Это такая тварь… ты даже представить не можешь, какая это тварь!

Да уж, не могу, ты прав, старый приятель.

От визгов лузгавки лошади сбивались с галопа. Она приближалась заметно быстрее, чем я думал. Скоро нагонит, и тогда будет весело. Олник обещал мне встречу с мозгуном, свиньяком и лузгавкой — и не соврал, маленький сукин сын. Первых двух я уже повстречал, было умеренно весело, а теперь, стало быть, мне предстояло свести близкое знакомство с последним представителем очаровательной фауны Брадмурского зверинца. Нет, постой — Олник еще обещал драккора и кракенваген!

Яханный фонарь, даже если удастся отбиться, лузгавка выпотрошит лошадей и повредит груз, это по меньшей мере. Плакали денежки Вирны. Да, собственно, они и так и так плакали — я понимал, что Маммона Колчека постигла незавидная участь.

— Арруау! Арруау!

Взвизги еще ближе, несутся с вершины холма, который мы объезжаем. Лузгавка прет напрямки, плевать ей на дорогу.

— Куок! Куок!

А эти вопли раздались впереди. Мы как раз въезжали в теснину меж двух осыпей, где местами (яда здесь уже почти не было) росли трава и кусты, а на гребнях холмов кучерявились настоящие заросли, особенно на том, что пониже.

Теснину перегораживала странная машина, перегораживала столь надежно, что я не мог бы проехать мимо, например, по осыпи — слишком круты были их склоны с обеих сторон.

Ловушка. Сзади лузгавка, она же лапочка, впереди — вот это, чему я не подберу определения. Буквально тридцать ярдов до этого… этой… э-э-эх, злая судьба!

Я начал останавливать лошадей, поворачивая фургон боком, а взгляд тем временем оценивал машину.

Размером эта штука была со средний такой корабль. Но не это меня удивило.

Понимаете, у машины был сургучно-глянцевый, розовый, покрытый заостренными наростами панцирь высотой ярдов в семь и… брюхо.

Восемь пар цельнокованых стальных вороненых колес располагались примерно в ярде над землей, светло-оливковое брюхо же свешивалось почти до земли и заметно раздувалось и опадало, как будто машина… дышала. Между колесами виднелись круглые дыры, крупные, голову можно просунуть.

Определенно — машина была живая.

Виджи привстала, ахнула, глаза округлились.

— Куок! — пронзительно и мерзко воскликнула машина. — Куок! Куок!

Я не видел пасти, глаз, носа. Панцирь гладко закруглялся с обеих сторон, будто на восемь пар колес насадили гигантский, в семь ярдов высотой, пирожок.

— Арруау! Арруау!

Я задрал голову: лузгавка взбежала на гребень холма и скалила оттуда острейшие клыки. Тело ее переливалось, текло, будто ртуть, постоянно находясь в движении. Вдоль змеиного тулова располагался лес черных игл, смотревших в сторону хвоста — чешуйчатого и заостренного. Лапы с когтями — каждым можно вскрыть брюхо не только троллю, но и, пожалуй, сказочному дракону. Морда как у ящерицы, но пасть побольше относительно головы, да не столь выпуклые глаза.

— Арруау! Арруау!

— Куок! Куок! Куок!

Звуки были равно пронзительные и равно мерзкие, они ввинчивались в уши, проникали до костей, царапали душу. А мне и без того было погано — жар теснил грудь, в голове снова разгулялись бойкие гномы.

Виджи ахнула:

— Они… переговариваются!

Олник сунулся между нами.

— Кракенваген, Фатик! Маги Талестры наращивают живую плоть на металл, сплавляют их вместе, выращивают живое… Живой движитель приводит в действие колеса, только представь! Они называют это создание… сейчас-сейчас… Cracken omnia ectus, или папочка… Ой, бедная моя голова, я не хочу это все знать!

О Гритт, с кракенвагеном Олник обещал мне встречу. А еще — с драккором.

Со второго фургона что-то вопили. Я увидел, как с него соскочили Самантий и Крессинда — в руках гномши сверкнуло оружие. Возницы, Нанук и Ванко, стояли на козлах, похожие на статуи. Думаю, я выглядел так же.

— Да уж, это не ваша дымовальная машина, Олник.

— Да уж не наша!

Какое удивление, я думал, он полезет в амбицию.

— И не машина карликов, Фатик.

— Это точно.

— Это розыскная команда. Отлавливают брадмурских тварей, или убивают, если те слишком опасны. А еще ловят разбежавшихся заключенных… Эркешш махандарр, откуда я это знаю?

— Арруау! Ау… ау!

— Куок! Куок! Куоо… куоо…

Раздался хлюпающий звук, и в боку кракенвагена откинулась узкая рампа, по которой спешно начали спускаться фигуры в черных бурнусах.

Кверлинги, Злая Рота, мои старые знакомые. Замыкал движение молодец в серой хламиде чародея Талестры.

Кверлингов было много, больше десятка.

— Арруау!

Лузгавка была уже рядом, я и глазом не успел моргнуть, как она оказалась перед моими лошадьми. Я натянул вожжи, удерживая обезумевших коней. Тулово лузгавки было длиной ярдов в десять. Оно текло, тварь постоянно находилась в движении, и под чешуйчатой кожей лап виднелись сильнейшие мышцы. Пахло от лузгавки кровью и чем-то терпким, словно ее натерли приправами. И никакого зловония. Видать, поэтому ее и прозвали лапочкой.

— Дларма… Эту лапочку почти невозможно убить. Умеет заживлять раны!

— Фатик!

— Тихо, Виджи. Нет… не швыряй в нее фонари!

Лузгавка вдруг остановилась и издала длинный рыгающий звук. И еще несколько. После чего отхаркнула латные рукавицы Маммона Колчека. С костями.

Эх, плакал мой аккредитив для банка Траука. Странно, что кое-чего другого с лузгавкой не происходит. Видимо, еще не время.

Мой учитель театрального мастерства Отли Меррингер не раз говаривал: главный закон пьесы гласит: «Если в первом акте заявлена троллья дубина — в последнем она должна проломить кому-то голову». Так требует искусство пьесы, в которой все элементы должны лежать на своих местах, не выпирать, не быть лишними. Все, что лишнее — должно отсекаться. Однако реальная жизнь — совершенно хаотична. Если я рассказываю вам про латные рукавицы Колчека, да еще говорю, что сам он — профитролль, вы вправе ожидать, что этими самыми рукавицами кулачный боец прибьет как минимум десяток врагов. Увы, реальная жизнь — хаос, где может случиться что угодно. Маммона Колчека убила лузгавка, убила, попробовала на вкус, — и не подавилась. Перчатки не сработали. Дубина провисела впустую. Так и бывает в реальной жизни. И только так. И еще — в жизни совпадения случаются гораздо чаще, чем в пьесах. Уж не знаю, почему.

Лузгавка резко повернулась к нам задом, иглы на ее теле встопорщились. Она метнулась к кракенвагену, по дороге стоптав трех кверлингов.

Кракенваген же выпростал из дыр меж колес длинные кольчатые щупальца цвета индиго, с крючьями на кончиках.

Cracken omnia ectus схлестнулся с Wernae accetilukus feste.

Кверлинги не смотрели на это действо, они устремились к нам — были уверены, очевидно, что кракенваген завалит лапочку и сделает с ней грязное дело. Он — страстный малый! — оплел ее щупальцами и прижал к себе, но лапочка не собиралась отдаваться прямо здесь, в грязи. Она терзала панцирь папочки когтями, скрежет стоял — мое почтение. Папочка выл. Лапочка визжала. Семейная идиллия, да и только.

Кверлинги были уже рядом. За папочку они нисколько не переживали. Не знаю, хотели ли они с нами перемолвиться словечком (возможно, спросить дорогу) или даже напроситься на чай, но молодой чародей, следовавший за их спинами, бросил на меня взгляд, узнал и тут же выпалил краткий приказ на боевом языке.

Татуированные уроды выхватили сабли из складок бурнусов.

Я сграбастал фонарь и метнул им под ноги. Огненное зарево осветило наши лица. Виджи швырнула второй фонарь. Оба броска вышли неудачными. Я помимо воли вспомнил артель «Огнем и мечом», умудрившуюся сжечь нескольких рыцарей на поле Хотта. У гномов Зеренги имелся определенный талант в приготовлении рыцарской запеканки. Ну а мы с Виджи не имели талантов к кулинарии.

Олник сориентировался мгновенно — он подал мне меч, а Виджи — шпагу. Оружие, приобретенное в Ирнезе.

— Крессинда, — зычно гаркнул я. — Нанук! Ванко! Сюда! Самантий, держи лошадей нашего фургона! Тулвар, помогай!

Я прыгнул и рубанул сплеча, рассекая грудь ближайшего кверлинга. К счастью, кольчуги у него не было — насколько понимаю, под надежной защитой кракенвагена кольчуги не требовались.

Интересно, сильно ли пахнет внутри кракенвагена, а? Кверлинги и маг разумно покинули нутро ездовой твари, понимая, что бой с лузгавкой выйдет… тряским.

Меня обступили трое, но сбоку рванулась красноватая молния шпаги, и один кверлинг спешно отъехал в нижний мир, получив удар в горло. Моя супруга умеет обращаться с оружием, я бы сказал, лучше меня.

К бою присоединились Нанук и Ванко, вооруженные короткими мечами. Крессинда налетела, как вихрь, размахивая парой кинжалов. Мелькнул Олник, размахивающий топором.

Я рубился с двумя, весьма нетвердо стоя на ногах. Скверно мне было настолько, что я опасался в любой момент потерять сознание, однако при этом реакции мои обострились, видимо, организм, борясь с простудой, решил напоследок порадовать своего владельца подарком.

Папочка и лапочка оглашали теснину жуткими воплями.

Кверлинг выгнулся, когда я проткнул его грудь клинком. Тут же притянул его к себе, загородился от удара напарника, после чего рубанул напарника по шее.

В гуще схватки что-то вопил Олник. Ему зычно подпевала Крессинда. Лошади ржали, волоча фургоны. Тулвар верещал, что не может удержать коней. Самантий трубил о том же. За второй фургон я не опасался, черт с ним, а вот наш, грузовой, не должен был пострадать, и категорически не должен был перевернуться — иначе кусты вангрии пропадут, да и бочонки с моджи могут лопнуть.

Еще один кверлинг двинулся на меня, я отбил удар, пихнул труп навстречу врагу, и, присев, попытался ударить его в брюхо. Кверлинг парировал, отскочив мягко, как кошка. Я попробовал атаковать, но меня повело, я едва не упал. Подлец воспользовался шансом и почти поддел мою шею на саблю. Но вновь прянула красноватая молния — ударила кверлинга в висок, острием прямо в мозг.

О черт, моя жена разошлась не на шутку!

Я встал посреди схватки, понимая — еще несколько резких движений, и я потеряю сознание. Всполохи двух костров озаряли поле боя. Но внезапно все кончилось. Наши силы были… сильнее. Бедняга Колчек, я буду по тебе скучать и иногда обязуюсь говорить твоими оборотами. По смертному полю метался молодой чародей. Крессинда решила его убить, но я крикнул, что магодрищ нужен мне живым и только живым. Тогда Крессинда в два прыжка догнала субтильное создание и пришибла его свинцовым шариком кинжальной рукояти.

Я обрадовался: мага можно допросить, однако лицо Крессинды вытянулось.

— Мастер Фатик… я его все-таки убила. — Она проверила пульс мага, затем пнула его сапогом. — Да, точно убила. — Сказано это было тоном совершенно равнодушным. Крессинда слишком хорошо знала, что собой представляют маги Талестры.

Великая Торба, вот вам хаос реальной жизни. Тогда, когда мне кровь из носу нужен «язык», дабы его допросить и узнать, как можно проникнуть за первый круг Тавматург-Академии, бедовая гномша его убивает.

Что ж… остается только смириться.

Между тем драка папочки с лапочкой подходила к концу. И, скажу я вам, кверлинги зря не волновались за папку. Лузгавка, оборвав несколько щупалец, вспорола глянцевый сургуч панциря кракенвагена на самом верху, обнажив розово-красное, как у вареного краба, мясо. Ее лапы с когтями-секачами погрузились в плоть кракенвагена, терзая ее столь быстро, что движения превратились в размазанные черточки, только ошметки плоти летели. По всему, лузгавка знала, как именно правильно убивать… полумеханического собрата.

— Арруау!

— Куок… ку… о… к…

Кракенваген оперся на три оставшихся щупальца и конвульсивно подтянул свое тело на склон холма, кажется, он хотел перевернуться и убить лузгавку своим весом.

Раздался резкий свистящий звук, из распоротого панциря ударил фонтан голубой крови. Три щупальца кракенвагена содрогнулись, напряглись и опали. Он сдох. Брюхо, также сочащееся кровью, больше не раздувалось. Лузгавка, по всему, добралась до его сердца.

Лапочка соскользнула с папочки, стекла, как живая ртуть. Около десятка игл на ее панцире были обломаны, морду украшали голубые разводы из крови.

— Фатик, — изо всех сил выдохнул Олник, — она идет… к нам… А чтобы ее порешить, так того, силенок… не… мы… того… ой…

А я кое-чего ждал. Маммон Колчек, продвигаясь по узким ходам частями, запаздывал.

Лапочка приблизилась. Я попытался закрыть собою Виджи, слыша, как дико ржут лошади. Моя супруга нелюбезно оттерла меня плечом и сама заступила мне путь.

Олник, Крессинда, Нанук, Ванко — все застыли, ожидая смертельной атаки.

Но лузгавка внезапно остановила свой текучий бег. Лапы замерли, вознесенная над нами морда застыла. Ну, вот и наступило время.

— Арх! Арх! Арх!.. — тварь начала кашлять, как тогда, когда отрыгнула латные перчатки Колчека, но прочее мясо тролля, которое она, очевидно, попробовала впервые, слишком глубоко прошло по пищеварительному тракту и начало стремительно каменеть, разрывая внутренние органы Wernae accetilukus feste. Лузгавка уже не кашляла, хрипела, в пасти мелькал раздвоенный, весь в пене, язык. Еще минута, и непобедимая тварь околела на наших глазах, побежденная смиренной плотью профитролля Маммона Колчека.

Сработала-таки троллья дубина.

Мы прорвались в Талестру.

21

И наконец Лигейя-Талаши явилась мне во сне. Вернее, будем честны — я к ней явился. Ну, или она выдернула меня к себе.

Я был в локусе богини, сидел за мраморным столиком и взирал на богиню в ее первой ипостаси — красотки Лигейи. Красные глаза, голубая кожа, всепоглощающая чувственность. Однако я заметил, что блеск глаз весьма поблек, и безупречная кожа как будто побледнела. Сцена повторялась. На Лигейе был все тот же золотистый хитон, я слышал успокоительный плеск невидимого фонтана. Однако происходящее я наблюдал словно через кисею — и понимал, что присутствую в видении, в чужом сне. Ну и хорошо, что это сон. По крайней мере, повторный секс с богиней мне не светит, я почти не ощущаю ее безумную чувственность. И это хорошо. Больше — никакого секса ни с богинями, ни с обычными девушками. Нет, не так. Больше никого, кроме Виджи. Она — моя богиня.

Лигейя улыбнулась только уголками губ.

— Ты правильно мыслишь, Фатик. И я недаром тебя выбрала. Не отвечай. Слушай. Я с трудом пробилась к тебе. Я должна рассказать тебе кое-что, чтобы ты совершил правильный выбор. Первое и главное. Оракул уничтожен, и Ад теперь закрыт. Это плохо. Но появилась новая возможность… Вортиген, понуждаемый союзниками и с их подсказками, строит огромные Врата на границе с Витриумом. Врата меж мирами. Скоро они будут готовы и впустят в твой мир существ Агона — новых, таких, которым твой мир уже не может повредить столь сильно, как раньше. Молчи! Врата можно перенаправить так, чтобы открылся проход в Ад. Тебе придется прорваться в Витриум и сделать это. Времени остается все меньше. Когда ты будешь на месте, я скажу тебе, что и как надо делать. И ты наконец сможешь прорваться к Источнику Воплощения.

Я кивнул. Нет мне покоя. Работа, сплошь работа.

Лигейя сказала:

— Сейчас я покажу тебе одну из вероятностей будущего… Твоего будущего. Не бойся этой картины. Но запомни ее. Что-то уже не случится, потому что некто умер, хотя при иных обстоятельствах мог бы выжить, но что-то — случится обязательно.

* * *

— Яханный фонарь! — Я подцепил колченогий табурет и швырнул в окно. Стекло лопнуло, осыпалось мелкими брызгами, табурет отскочил от переплетов и запрыгал по полу. Во дворе разлаялись псы, что-то испуганно залопотал хозяин гостиницы.

Братец, мой братец… Ах ты ж…

Беглец! Трус! Предатель!

Скрипнула дверь. Золотоволосая девушка, чьи локоны пробивали розовые острые ушки, несмело заглянула в комнату.

— Фатик?

— Нет, Виджи! Арррр!

— Я могу…

Я схватил табурет и с грохотом расшиб о каменную стену.

— Я думаю! Ты видишь? Я все еще думаю. Дай мне побыть одному!

Милый утиный носик и щеки эльфийки залил румянец. Она что-то сказала с укором по-своему, на языке Витриума (проклятие, я же знаю, что никакая она не эльфийка, но продолжаю упорно так ее называть!) и деликатно прикрыла дверь.

Меня обманывали на протяжении всего пути к Облачному Храму. И что теперь? Что — теперь? Мой брат сбежал!

Рыча, я схватил один из горгоньих клинков и обрушил на стол, где лежала испятнанная кровью записка моего брата. Зачарованная сталь дрогнула, врубилась в дерево, и я, упираясь ботинком, с трудом извлек меч, только затем, чтобы снова ударить им по столу. По столу — и по ненавистной записке.

«Извени, Фотик. Я ни могу остаться с Ольянсом. Будь как знаишь. Я ушол. Пока!»

Вот что записка гласила.

Братец, какую же свинью ты мне подложил!

Обманывая меня на всем протяжении нашего пути, они хотят теперь, чтобы теперь я стал лжецом! И каким!

Скрипнула дверь, и в щель заглянуло красное, со следами свежих ожогов безбородое лицо Олника.

— Фатик, а может, я…

— Я думаю! Во-о-он!

— Хозяин боится, что ты расшибешь все имущество, и…

— Гномья курва! Во-он!

— А может, того, подумаем вместе?

Вместо ответа я схватил ножку табуретки и швырнул в дверь.

— Не лезь мне под руку, я сошел с ума! Арррр!

Мой бывший напарник исчез. Во дворе что-то вопил хозяин, ему отвечал спокойный бас Скареди и подпевал — искаженный и хриплый голос Монго.

Я заметил ларь для одежды и с разбега ударил его ногой. Треснула крышка. Я заревел, поднял ларь и швырнул им в стену. Ларь с треском распался на доски, из него посыпалась какая-то ветошь пополам с молью. Я налетел, начал топтать ногами, размахивая клинком. Я желал амока, который часто настигает варваров Джарси в острые моменты, но амок не приходил, и от этого я закипал еще больше. Я рычал, вопил, размахивал мечом и крушил им стол — в щепу.

Остановился передохнуть, поднял голову и во дворе увидел Крессинду. Бедовая гномша имела растерянный вид — открыв рот, она смотрела на мои буйства и, клянусь, в ее маленьких глазках явно отпечатался страх. Я набычился и, пригнувшись, плечом врезался в оконный переплет. Он вылетел наружу, и тут же из-под окна мелкой рысью сыпанул Олник.

— Во-о-он! — заорал я. — Все вы! Все… вы!

Дверь скрипнула в третий раз (я дал себе слово убить владельца постоялого двора за эти скрипы). Повернувшись, я увидел одного знакомого мне эльфа. То есть не эльфа… а, черт, забудем. Квинтариминиэль смотрел на меня с прищуром — строго.

— Безблагодатность… — заикнулся он.

Я ринулся на него с мечом наперевес.

— Яханный фонарь, вон, арррр!

Он исчез. Удар меча оставил на двери глубокую зарубку.

Оставьте меня все! Все! Чтобы ты сдох, братец!

Проклятие, Великая Торба! Они ждут моего ответа там, за стенами комнаты и во дворе. Они ждут… ждет девушка с острыми ушками… и они знают, что я соглашусь… Потому что у меня нет другого выхода. Просто — нет. Они ждут, что я дам слово — в очередной раз. Дам слово — и закручу карусель огромной лжи для спасения целой страны.

И я соглашусь.

Разве нет?

Я бросил клинок на ветошь, увидел кем-то забытую кочергу, схватил и, пятная руки сажей, завязал ее узлом.

Будь ты проклят, мой брат! Здесь и сейчас ты обрек меня на путь, который не мог привидеться мне в страшном сне. Ложь, обман, предательство. Да ладно бы так…

Самое страшное, что я вновь, как в самом начале, дам слово и должен буду пойти до конца. А в финале…

У нижнего среза окна проклюнулась обгоревшая макушка Олника. Он медленно, как нашкодивший кот, который решил осмотреть местность на предмет лишних глаз, начал подниматься над окном, глядя на меня неподвижно и испуганно.

Я заревел и швырнул в него кочергой. Он проворно исчез. Что-то испуганно сказала Крессинда.

А я уже был как в тумане. Ярость спала. Я подошел к обрубкам стола, поворошил их и неподвижно уставился на измаранные кровью клочки записки.

Люди не меняются. И брат мой не изменился. Он бежал. А теперь мои праведники и члены отряда брата, сговорившись, хотят, чтобы я сыграл его роль. Понимаете, да? Они хотят, чтобы я взвалил ношу брата на себя, стал Шатци Мегароном Джарси, наследником Гордфаэлей. Солгал всем, и привел Альянс к победе.

А я… Я ведь соглашусь. Куда мне деться? Соглашусь, да?

Снова, как тогда, десять лет назад, я возьму на себя вину брата, прощу ему все, взвалю на себя непосильную ношу.

Он ведь подставил меня, как и тогда, много лет назад…

Проклятие, он снова подставил меня!

* * *

Раздался хлопок. Я снова был в локусе богини. Молча открыл рот и закрыл. Обрисованная перспектива казалась ужасной. Я — взваливаю на себя непосильную тягу лидера Альянса? На кой, черт возьми? Не-е-т, не хочу!

— Ты видел возможное будущее, — промолвила Лигейя. — И одно из событий этого будущего… оно наверняка произойдет. По сути, в его душе оно уже произошло. Как только ты освободишь его из плена магов, он…

— Он сбежит.

— Несомненно.

— Это я и имела в виду, когда сказала, что наследник Гордфаэлей умрет в Зале Оракула. Он и умер. Духовно. Наследника больше нет. Если ты освободишь брата — он сбежит. Так или иначе — он совершит побег, и Альянс развалится. Он боится слишком большой ответственности, и ты это знаешь.

— Знаю…

— Он боится несвободы. А именно несвободу даст ему корона монарха Империи Фаленор. Он будет скован рамками, настолько тугими, что они будут мешать… жить.

— Жить в свое удовольствие, — кивнул я.

— Да, Фатик. Жить в свое удовольствие. А удовольствие твоего брата — это свобода. Он не боится врагов, он не боится встретить грудью опасность. Он боится потерять свободу.

— Он много чего боится.

— Как и все смертные. И даже боги. Но… страхов в твоем брате куда больше, чем в тебе. Когда нужно, ты умеешь собрать волю, которая подавляет страх. А твой брат, напротив, дает слабину. Как в той давней истории с экзаменом. Он бы провалил его, если бы ты не помог.

Я чертыхнулся. Нет, поистине — благими делами выстлан путь в ад!

— И если он сбежит, мне придется возглавить Альянс под его именем.

— Несомненно.

— Яханный фонарь!

— Да, Фатик. Тебе придется остановить брата и уговорить его возглавить Альянс. Иначе будет худо. Будет худо тебе! Если ты не остановишь брата — умрешь.

Нечего сказать, обнадежила!

Внезапно локус Лигейи-Талаши подернулся туманом и растаял. Я очутился в сером полумраке, где на меня взирала тень скрытного господина.

Голос, напоминавший рокот труб, проревел в самое ухо:

— Человечек, очнись! Ты не понимаешь, что тобой манипулируют?

Я проснулся в холодном поту.

22

Талестра… Город сотен башен у реки Тория. Красивое место, чтобы сдохнуть, если у меня ничего не выйдет. Чем-то она похожа на Харашту — столько же разных культов, вдосталь всяких мутных типов, тысячи лавок, торгующих всем чем можно, но в первую очередь — оккультными снадобьями, только правит здесь не Синдикат — владеет Талестрой Тавматург-Академия и Совет Магов. Вон как сверкает даже в предгрозовых сумерках хрустальный купол Главного Зала Академии.

Стены этому городу были не нужны: слава магов оберегала его, ну а если бы кто-то решил проверить эту славу на вшивость, маги вежливо показали бы свои зубы. Соответственно, дорог, что вели в город, были сотни, однако я не собирался ехать ни по одной из них. Неподалеку от Талестры находилось старое кладбище, вполне подходящее для грязных дел вроде продажи контрабандного груза культистам. Так что я, как полагается хитрым героям по найму, наладился в обход.

Я был ни жив ни мертв, настолько меня терзала простуда. Чародейство Виджи едва помогало, да и сама она была вымотана до предела. У меня болело все тело и иногда, для разнообразия, голова. А видение, что показала Талаши, просто вгоняло меня в тоску. Мне придется заковать брата в кандалы, не меньше, чтобы заставить возглавить Альянс. По крайней мере, мое присутствие будет необходимо постоянно, иначе он драпанет даже с поля решающей битвы с Вортигеном. Придется бить его аккуратно, но… жестоко, сбивать с него малодушие и подавлять желание сбежать. До тех пор, пока Альянс под его предводительством не разделается с Вортигеном и Шатци не займет полагающееся ему по праву место императора.

Чертов малодух! И почему именно он — единственный уцелевший наследник Травельяна Гордфаэля? Насмешка судьбы? Может быть, может быть… А разбираться с этой насмешкой придется больному варвару по имени Фатик.

Мы успели аккурат перед праздником Разделения. Я проспал часов десять, прямо там, у погибшего кракенвагена (воняла эта штука довольно сильно), и за это время туча почти закрыла небосвод, так что к Талестре мы выдвинулись в грозовом полумраке. Но сначала я нашел ручей, и все мы выкупались, а после — выкупали коней. Но сон не прибавил мне сил — лихорадка терзала меня остервенело, так, что я с трудом дышал. Ах да — у меня, конечно же, разыгрался насморк, поэтому я говорил в нос. Герой, ничего не скажешь.

Я не стал возвращаться на Луковый путь, чтобы разыскать окровавленный аккредитив для банка Траука. Продам оккультное карго и возьму часть денег себе. Так будет честно. Если Нанук и Ванко начнут возражать — у меня есть много стальных аргументов. Козла пришлось спрятать в грузовой фургон, снова обмотав его морду тряпками, чтобы не общипал цветы вангрии. Культисты Горма Омфалоса несомненно знали, что собой представляет черный козел, привязанный к задней дуге фургона, и могли бы напасть на нас, дабы не допустить продажи козла конкурентам — адептам Сегизма Сноходца.

Зарницы продолжали так же молча и зловеще вспыхивать, бросая на дорогу перед нами острые красноватые тени. Только теперь они с каждым часом делались ближе… Туче оставалось примерно десять часов, и она накроет Талестру.

— Он уже здесь, — сказала Виджи, нахохлившись. — Он прошел горы. Движется быстро. С каждым часом — быстрее.

— Наверняка воспользовался Чесночным путем, мутноброд!

— Сила его возрастает постоянно.

Я оглянулся в сторону тучи.

— Это заметно.

— Но не мы ему нужны.

— Но он определенно держит путь в Талестру.

— Именно так, Фатик.

— Стало быть, он будет гостем у магов.

— Уверена, да.

— А у магов Бог-в-Себе. Не этот ли предмет ему нужен?

Добрая фея серьезно кивнула:

— Я уверена в этом, Фатик.

— Маги с ним схлестнутся, как я понимаю.

Виджи устало кивнула.

Я прикусил губу.

Проклятие, кто же идет по нашим следам в Талестру? Что это за создание, которое не способна понять и прочувствовать моя супруга? Почему оно двинулось за нами от Облачного Храма? Все вопросы — без ответа. Ясно одно: мне стоит поторопиться и наложить свои лапы на зерно Бога-в-Себе быстрее, чем это создание явится на огонек к чародеям. Иначе, я боюсь, придется выскребать зерно из очень сильных рук, таких рук, которые не боятся противостоять всей мощи Тавматург-Академии, будь она неладна. С другой стороны — я могу попытаться ворваться в Академию на его плечах, и, пока маги будут ему противостоять, заграбастать все, что мне нужно.

Пока я не знал, как поступить.

Позади раздался топот многих десятков копыт, и я своротил фургон на обочину; мимо, торопясь, проскакала кавалькада закованных в железо рыцарей в плащах с гербом Дольмира. Следом протарахтели по булыжникам сразу три больших дорожных рыдвана. На крыше первого торчала кривая печная труба, дымившая, как глотка дракона. Средний рыдван был самый богатый, украшенный позолотой и вензелями царского дома Тулвара. Последний рыдван напоминал передвижную тюрьму — три маленьких окошка на высоте человеческого роста забраны толстыми прутьями. Из крайнего на меня взглянули чьи-то глаза, ей же ей — знакомые!

Гритт, уже мерещится всякая чушь!

За рыдванами ехала кибитка мага Талестры. Я тут же нагнул голову. Черт. Маги, кругом проклятые маги!

А что делает здесь посольство Дольмира? Интересно. Поспевают на праздник Разделения, что ли? Надели доспехи, похоже на торжественный въезд в столицу. Только зачем им праздновать Разделение? В Дольмире культ Рамшеха, и всякого, кто попытается насадить культ Сегизма Сноходца или же Горма Омфалоса, ожидает вполне очевидная участь. Да и посольство Дольмира уже имеется в городе. Нет, не посольство это. Резонно предположить, что в Талестру прибыли какие-то властные чины из Дольмира. Впрочем — стоп! Ну конечно! Скорее всего, пожаловал фальшивый Каргрим Тулвар с присными, в которых пересажены души магов. Собирается вся шобла. Заваривается какая-то каша…

Когда кавалькада минула, я, кашляя кровью, повернул фургон. Мы забирали в сторону пригородов, где располагалось то самое кладбище, носившее в Талестре милое название «Гостевой домик».

Некоторое время мы катили вдоль укрепленного камнями русла Тории, заросшего у берегов розовым лотосом. По реке курсировали гребные барки. Многие шли в сторону Срединного моря (отсюда до моря — рукой подать), и я подумал, что Академии удалось договориться с пиратами Хартмера Ренго, раз торговля снова оживилась.

Интересно только, с кем торговать — Фаленор под Вортигеном, и маги сами заинтересованы в том, чтобы сколотить против него действенный союз. Харашта также под пятой узурпатора (как-то там поживает мой приятель вор Джабар?). Разве что с Мантиохией торговать, да с Дольмиром.

По дороге нам не раз попадались бритоголовые монахи в лазоревых рясах, а также монахи в рясах коралловых. Первые представляли культ Сегизма Сноходца, вторые — культ Горма Омфалоса. И первые и вторые при встрече делали вид, что друг друга не замечают, однако взаимная их вражда была настолько велика, что мы дважды стали свидетелями кулачных стычек, в которых монахи шли друг на друга стеной. Мордобой был знатный, с выбитыми зубами, порванными щеками и скрежетом рвущихся ряс. До поножовщины, к счастью, дело ни разу не дошло, хотя я, как опытный воин, прекрасно различал скрытые под рясами ножи и короткие тесаки. Очевидно, иерархи культов крепко-накрепко запретили использовать оружие.

Если вы помните мой разговор с Вирной, то должны знать, что монахи обоих культов были, по сути, бойцами, гвардией иерархов. Все это были крупные, мускулистые мужчины в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. Они бродили меж крестьянских домов, собирая пожертвования к празднику, что, скорее, напоминало сбор дани. Дома были украшены пестрыми лентами, флажками и тому подобной мишурой. Если деревня исповедовала культ Сноходца — на домах вывешивали лазоревые флажки, если же крестьяне стремились к Омфалосу — флажки коралловые, ну а если крестьяне предпочитали какой-либо нейтральный культ, то дома стояли свободные от украшений. Несколько первых деревень, что мы встретили по пути, в основном молились Сноходцу. Но ближе к метрополии стало ясно, что популярность Омфалоса перевешивает. Мы проехали вдоль убранного поля, разделявшего две деревни, где как раз столкнулись партии враждующих крестьян. Лазоревые и коралловые ленты на их рукавах так и мелькали в пылу свалки, над головами взвевалось дреколье; по стерне там и тут ползали окровавленные люди, в стороне валялись двое покойников с основательно проломленными черепушками. Рядом спокойно наблюдали за схваткой две группки монахов — в коралловых и лазоревых рясах. Я подогнал коней.

— В схватках разрешаются только дубинки, — сказал я Виджи, немилосердно хрипя. — За убитых не карают — в этот и только в этот день. Таковы правила культистов. Маги же от всего этого как бы самоустранились… Раньше это был единый культ. Считалось, что Сноходец и Омфалос — два брата, создавших, как водится, сущее. Но потом высшие иерархи культа что-то не поделили… Сильно подозреваю, это были деньги прихожан, и культ распался на две ветви. Случилось это более ста лет назад. По слухам, иерархи распределили богов, метнув жребий, затем разбежались, и каждый обвинил бога-конкурента в предательстве. Дескать — он хотел убить брата, чтобы царствовать самостоятельно, об этом, дескать, бог сказал в вещем сне. Отсюда и пошла вражда и постоянные бои за паству. Такая вот грустная история. Праздник же Разделения теперь отмечается каждый год и считается величайшим религиозным праздником в Талестре. Ну, как же — наконец стал виден истинный бог, а конкурента его необходимо всячески принижать. И к этому празднику апогей противостояния выливается в драки и смертоубийства среди крестьян и горожан, но до открытой резни между монахами дело ни разу еще не дошло.

Виджи промолчала. Идиотизм и вопиющая глупость мира людишек, пожалуй, достали ее куда сильнее, чем меня. Я-то воспринимал их как само собой разумеющуюся приправу к жизни. Однако мысли мои, пораженные лихорадкой, закружились вокруг идеи объединить культы. Это принесло бы стране и обычным людям умеренную пользу, во всяком случае, раз в год количество людей, умерших не своей смертью, весьма бы поубавилось. Я уже как-то выиграл войну между Арконией и Фрайтором, так почему бы мне не попытаться объединить культы? Надо только придумать идею, как это сделать. Утопия, конечно. Для начала мне надо придумать, как проникнуть в Академию и увести оттуда Бога-в-Себе, маску Атрея и всех, кто пришел с Шатци, включая и самого брата.

На кладбище, как водится, было тихо и спокойно. Бездомные, коротавшие тут время, ушли в город просить подаяния к празднику. Так что я, купив у надсмотрщиков проезд, спокойно подогнал фургоны к небольшой площади, окруженной склепами, меж которыми разрослись груши-дички. Затем, пошатываясь (жар у меня все-таки был немалый) проверил оккультное карго. Цветы вангрии, разумеется, наполовину осыпались. Напиток моджи, к счастью, не разорвал ни одного бочонка. Вымя Мальчика вновь наливалось молоком. Ну и ладушки.

— Тут так ужасно, — проскулил Тулвар, спустившись на землю. — Как же мне мерзко здесь находиться! Я прямо не знаю, я прямо не могу выразить словами всю гнусность своего низменного положения! Я не люблю кладбища! А тебя, Фатик, я прикажу предать медленной казни! Сначала мои палачи будут сдирать с тебя ко…

Самантий спрыгнул следом за Тулваром и от души выписал ему подзатыльник:

— Заглохни, свиристелка. И не вздумай скулить — получишь под дых!

Не люблю, когда бьют женщин, но… Тулвар все-таки не был женщиной в полной мере. Он прикусил язык.

Вдруг накатила темнота, я оперся о дугу фургона, чтобы не упасть. Ощутил, как на затылок легла горячая ладонь, и тут же темнота начала отходить — шаг за шагом.

— Виджи, спасибо…

Она выглядела так же скверно, как я, но не отпускала мой взгляд, пока я не отдышался. Постоянная передача своих сил страшно выматывала ее. Держалась только на силе духа. Ничего. Скоро все кончится… надеюсь. Нет, по-хорошему, мне стоило залечь тут на недельку, переболеть, и, если болячка минет без последствий, на здоровую голову обдумывать разные планы, но я знал, просто знал, и все тут — в Академию нужно проникнуть сегодня. Иначе… иначе никакого завтра уже не наступит. Поэтому, как бы хреново мне ни было — я продолжал шевелиться и продвигать свои планы, сцепив зубы, чувствуя нарастающую тревогу.

Маги что-то готовили сегодня, помимо встречи Человека-из-Тучи. И дорого бы я заплатил, чтобы узнать — что.

Я назначил Крессинду главной над Самантием и возницами.

— Нужно отправиться в город и найти глав культов. И пригласить их сюда. И еще кое с кем встретиться. Но сначала прогуляемся в Академию. Я осмотрюсь.

— Возьми с собой Олника, — проговорила она.

Бедный гном, его наказание все еще длилось.

Я одолжил у Крессинды оба кинжала и сунул их в петли, которые Виджи загодя подшила с внутренней стороны моей куртки. Разгуливать с мечами и иным заметным оружием по Талестре чревато, а вот с кинжалами я уже не буду чувствовать себя… младенчиком с голой попкой.

Мы двинулись в Талестру. Для разнообразия (и чтоб меня не узнали) я повязал голову цветным платком и вдобавок надвинул на лоб шляпу. Мой нос здорово распух от постоянного сморкания, черты лица исказились, так что я надеялся — соглядатаи магов меня не опознают.

Варвар, верь только в себя.

23

Город готовился к празднику, шумел, пыхтел, звенел лошадиными подковами, дымил очагами и наверняка пах терпко, как уработавшийся битюг, да только я, страдая насморком, мало что мог различить.

То здесь, то там из окон высовывались либо лазоревые, либо коралловые ленты. Трепетали на вершинах башен флаги — соответствующих цветов. Среди обычных горожан виднелись группки мужчин разных возрастов, одетых, как правило, не слишком богато — в немаркие рейтузы и рубахи; они разгуливали по улицам, повязав на руки ленты за Сегизма либо Омфалоса. Часто одна из групп начинала громко и истово скандировать:

Наш Сноходец лучше всех!

Мы имеем с ним успех!

Или не менее глупое:

Горм Омфалос — не дурак!

Только так! Только так!

Затем противоборствующие группы начинали скандировать одновременно, пытаясь перебить друг друга. В толпе кое-где мелькали монахи. Городская стража надзирала за порядком, не допуская драк.

Адепты культов и горожане нет-нет да и посматривали на тучу, что застила половину обозримого неба. Туча нервировала. Туча напоминала о смерти.

— Бои в городе начнутся в полночь, сразу после официальных служений во славу Разделения, — высморкавшись, поведал я. — Оружие — только дубинки. Запрещены погромы лавок, пытки и тому подобное. Стража будет надзирать, однако на весь город ее не хватит. Все нелюди — прости, Олник — попрятались до утра, иначе могут поплатиться от особо ретивых приверженцев того или иного бога. Культы Сноходца и Омфалоса предназначены только для людей.

— Фу ты ну ты! Дларма тогхирр!

— Как и ваши подземные боги предназначены только для гномов.

— Эркешш…

Я почувствовал, как напряглась Виджи: в нашу сторону выдвинулась группка приверженцев Сноходца — семь человек, все, судя по раскрасневшимся лицам, успели принять хмельного.

Лидер — пузан в блузе лавочника — наставил на меня палец и с вызовом спросил:

— Вы за Сноходца либо же за Омфалоса?

Я улыбнулся как можно более открыто (пошатывало меня не сильно) и придержал Виджи — моя супруга напружинилась, готовая к драке:

— Мы — за всеобщее благополучие и свободную любовь. — Я упредил встречные слова лавочника. — Мы из Дольмира, по приглашению чародеев Тавматург-Академии. Веруем в Рамшеха. Мы иностранцы. Нас трогать — нельзя. Нельзя трогать даже вот этого гнома, который и не гном вовсе, а чрезвычайный и полномочный посол по торговым вопросам.

Группка приверженцев Сноходца почла за лучшее уйти. Иногда проще и легче воздействовать на агрессию добрым и мудрым словом. Хотя доброе и мудрое слово вкупе с острым мечом, конечно, намного действенней.

Академия располагалась на высоком берегу Тории, ее окружал квартал оккультных лавок, оформление которых пыталось перещеголять друг дружку в оригинальности и вычурности — тут тебе и позолота, и красное дерево, и надписи, светящиеся в темноте, и живые витрины с нанятыми актерами. Зазывалы старались перекричать друг друга — ну в точности как в Хараште:

— Амулеты! Амулеты от бессилия! Повесил на шею — и ты всегда будешь в силе!

— Подходи, подходи! Обереги от порчи, от чумы, от дурного глаза, от воровства и от судей!

— Красная мазь! Красная мазь! Лечит от всего, первая доза бесплатно!

— А вот железные шары удачи! Два шара по цене одного! Продаем недорого, пользы море — шар налаживает удачу! Два шара — двойная удача! Положи в карман и ходи с шарами — будет удача вдвойне! Подходи! Подходи!

— Чучела зверей! Волшебные чучела! Поставь у себя дома — и у тебя никогда не будет блох и вшей!

Виджи оглянулась, милый утиный носик потянул воздух.

— Я почти не чувствую здесь магии, Фатик?

Я сплюнул кровью под ноги очередного зазывалы.

— Разумеется. За редким исключением все, что продается здесь — шарлатанство высшей пробы. Но оно осенено репутацией Тавматург-Академии, а значит, работает. Главное верить. Лавки наросли вокруг Академии за многие сотни лет, и маги смотрят на торговлю сквозь пальцы — ведь не они продают фальшивый товар. Торговля приносит хороший барыш, барыш приносит хорошие налоги, налоги идут в казну Академии. За настоящими заклятиями ходят в Академию. Стоят они дорого. Работают хорошо. Репутация же самих магов не подрывается, они-то продают действенные заклятья и вещи, но зато с лавок они имеют лишний доход. Чистый бизнес.

Я велел Виджи и Олнику ждать на улице и зашел в одну знакомую мне лавчонку с вывеской «Все для вашего счастья!». Лавкой заведовал мой давний знакомец Кватро, скупщик краденого, связанный с криминальным миром Талестры самыми прочными узами. Он узнал меня и обрадовался, старый прохиндей. Я изложил свое дело и показал деньги. Затем, сторговавшись, позвал Виджи и Олника.

Через десять минут мы вышли, совершенно преобразившись. На мне была коричневая хламида студента-вольнослушателя Академии, лицо украшала куцая бородка и темные очки с круглыми стеклами. На Виджи была такая же хламида и шляпа, под которую она убрала свои роскошные волосы. Ни дать ни взять — юный ученик магов. Олника пришлось нарядить в сине-зеленый костюм служки-карлика, напялив дурацкий парик на его обожженную голову. Гном протестовал, но я цыкнул: так надо для дела. Вот тебе торба — делай вид, что тяжелая.

Отлично. Мы — парочка небедных учеников-вольнослушателей, прогуливаемся по Академии. А наш слуга несет за нами вещи в тяжелой суме. Даже если соглядатаи магов увидят нас — они ничего не заподозрят. А я тем временем как следует осмотрюсь…

На вопрос, где сейчас находится один из виднейших главарей преступного мира Талестры Хайкрафт Сурджи, Кватро почему-то наотрез отказался отвечать, и, испугавшись, даже не взял с меня денег за одежду.

Странно. С помощью Хайкрафта Сурджи я надеялся набрать команду для проникновения в закрытую часть Академии. Хайкрафт Сурджи был, как вы понимаете, еще одним призраком прошлого, с ним я крутил кое-какие дела (ничего особо серьезного, скажу прямо), хотя дружбы у нас не сложилось — Сурджи был из тех типов, что идут вверх по головам, и ради выгоды способны на любое предательство.

Вероятно, Сурджи впал в немилость среди преступных кругов, только этим я мог объяснить странное поведение Кватро.

Мы прошли на территорию Академии через широкие и всегда распахнутые ворота меж высоких кирпичных стен. Среди обширнейшего парка с прекрасными ухоженными деревьями находились корпуса публичных Кафедр — многоэтажные, с колоннами, лепниной, богатыми фризами, куполами, — там изучали самые разнообразные науки, и не только магические. В глубине тенистых аллей тянулись ухоженные дорожки с лавочками, где сидели вольные студенты, постигавшие премудрости из конспектов и учебников. Также здесь прогуливались горожане, встречались влюбленные под сенью фонтанов. Однако сейчас тут почти не было ни студентов, ни горожан, ни влюбленных — праздник Разделения всех разогнал.

Тихо и благостно… Все мирно, чинно, благородно. Внутренняя стража Академии в горчичных мундирах надзирает за порядком. Да, все чинно. На первый взгляд. Но копни глубже… Дело в том, что зло не всегда представляется в облике черного страшного замка с огненными глазами окон. Настоящее зло зачастую имеет красивый и вычурный фасад, за который дано проникнуть немногим.

Где-то сбоку за деревьями раздался хлопок, под ноги нам упал голубоватый отсвет. Громкий плачущий голос возвестил, почти рыдая:

— Я потерян для мира!

Голубоватый отсвет пропал.

Виджи схватила меня за плечо.

— Что это, Фатик?

— Прыгающий маг.

— Прыгающий маг?

Я прокашлялся, оперся о дерево и отдышался.

— Зовут его Молтан Беррѝ. Он — жертва магического эксперимента, случившегося около четырехсот лет назад. Это бывший ректор Тамвматург-Академии. Эксперимент по перемещению в другие миры выбросил его в этот самый другой мир. Однако не совсем. Заклятие неверно настроили. И оно вернуло Берри обратно. И снова выбросило его в другой мир. И снова вернуло. И снова выбросило. Нежданное путешествие продолжается уже четыре сотни лет. В среднем он появляется на территории Академии два раза в сутки. Иногда реже. И редко не проходит дня, чтобы он не появился.

— Он же мучается… Он просто вопит об этом.

— Очевидно. Он возникает на какие-то мгновения, окруженный сферой голубого искрящегося сияния, за которую никто не может проникнуть, выкрикивает какую-то околесицу и снова исчезает. Жизнь людская коротка, однако в другом мире время течет иначе. Берри постарел максимум на пять лет. Пять своих лет он переносится из мира в мир. И четыреста лет — для нашего мира. Четыреста лет назад магия в нашем мире была покрепче, но даже тогда его не смогли вытащить. Он путешествует туда и обратно. Сейчас он что-то вроде достопримечательности Академии. Насколько я понимаю, заклятие поддерживает в нем жизнь — поскольку сомневаюсь, что он ест и пьет в соседнем мире.

— Стазис, — кивнула добрая фея.

Все-то она знает!

Олник уважительно присвистнул.

— Дларма! Бедняга!

Добрая фея посмотрела на меня:

— А разве он не может… возникнуть внутри дома, человека? Разорвать их, убить?

Я покачал головой:

— Он возникает всегда там, где нет людей и прочих созданий. И никогда — внутри дома, дерева, стены или даже кустарника. Как будто он может управлять своим появлением, что ли. Хотя судя по его выкрикам — это не так. Видимо, заклятие так настроено. Изредка он появляется на закрытой части Академии — но это редко, редко. И никогда — внутри помещений.

Я закашлялся, и Виджи поспешила положить ладонь на мой затылок.

На перекрестке дорожек (одна вела к Кафедре Духовного просветления, да-да, к той самой, которой заведовал мой знакомец Кварус Фальтедро, вторая — к Кафедре Философии, а третья, петляя, направлялась к закрытой части Академии) стояла афишная тумба. К ней был прилеплена трехцветная реклама со списком ближайших публичных лекций.

Кафедра Духовного просветления

«Как познать мужчину!»

Читает магистр Амфибрас (приглашаются слушательницы).

Кафедра Магии Земли

«Занимательное големоведение»

Читает магистр Морон.

Кафедра Боевой Магии

«Применение огненных шаров и молний на поле боя и почему это невозможно в нынешних условиях слабой магии (будет проводиться демонстрация малого огненного шара под лупой)».

Читает и демонстрирует магистр Амнио Сегестум.

Кафедра Философии

«Пришествие репового мессии — правда или фикция?»

Читает магистр Секундо Баррас.

Боги, откуда они узнали про репового мессию? Вероятно, в Авандоне проживают соглядатаи чародеев. Черт, все время забываю об этом.

— Женщин в Академии немного, но они есть, ты сама слышала про Дагесту. Зато вольнослушателей море. Из них потом совершают отсев и набирают послушников, которых пускают за второй периметр.

Мы миновали три больших лекционных корпуса и огромный корпус публичной библиотеки. Неподалеку располагался павильон, где экспонировался цельный скелет дракона по имени Торок. Рядом высилась базальтовая стена — знаменуя начало внутренней части Тавматург-Академии, куда не пускали посторонних. У ее подножия росли аккуратно подстриженные кусты шиповника. Мы прошли к павильону — я ведь обещал Олнику показать скелет дракона, но оказалось, что павильон закрыт. Странное дело. Дракон всегда собирал толпы желающих поглазеть на старые кости. Особенно впечатлял его череп — клыкастый, с огромными провалами глаз. При жизни зверюга производила немалое впечатление. Вывеску, что гласила: «Дракон Торок. Единственный полный и естественный скелет дракона (не муляж!). Вход бесплатный по будням», впрочем, так и не сняли.

Олник был разочарован. Виджи — с отсутствующим видом поворачивала голову в стороны, она словно высматривала нечто.

В моих легких хрипело и клокотало. Нет, если сегодня я не совершу акцию — завтра просто не смогу встать. Я зачерпываю последние крохи силы своего тела, и оно скоро просто откажется мне повиноваться!

Мы направились вдоль черной стены и на маленькой площади перед входом во внутреннюю часть Академии увидели утренние рыдваны — три штуки. Маги в чужих телах, стало быть, прошли внутрь. У кованых ворот стояла внутренняя стража Академии в горчичных мундирах. На моих глазах в калитку ворот прошло несколько чародеев. Все они сообщали стражникам что-то вроде пароля. Затем проследовал видный представитель культа Сноходца — расшитая серебром ряса колыхалась на дородном чреве.

Внутренний корпус Академии был составлен из нескольких массивных башен с плоскими зубчатыми верхушками; башни располагались вокруг огромного купола Главного Зала, выполненного из какого-то прозрачного материала, может быть, полированного горного хрусталя, забранного в золотистые переплеты. Такое количество здоровенных кусков хрусталя наводило на мысль об исключительном богатстве Академии. Впрочем, купол строили многие сотни лет назад. Он возвышался над Академией незыблемым памятником величию магов, их власти, которая начала таять тогда, когда Атрей умер, и магия сначала тонким ручейком, а потом — бурной рекой, начала утекать из моего мира. Дальше, за внутренним корпусом, тянулись плоские крыши изыскательских лабораторий. Виварий же, где выводили скверных обликом тварей, как говорят, располагался под землей.

Где-то там, за внутренними стенами, находятся Бог-в-Себе, маска Атрея и пленники, включая Джальтану и моего брата.

Вновь раздался хлопок, и мы увидели Прыгающего чародея во всей красе: окруженный серебристо-голубой сферой, он парил в ней на расстоянии ярда от земли, раскинув руки и ноги, точно его приковали к невидимой стене. Это был невысокий сухой человек с залысым лбом и длинными седыми волосами, произраставшими на макушке и затылке. Упрямо выставленный подбородок указывал на жесткий характер. Одежда в виде простейших штанов и такой же неброской рубахи. И ноги — босые. Ну совсем не похож на ректора академии. Как будто его выдернули из кресла, где он предавался домашнему отдыху.

Он воскликнул громко и истерично:

— У меня нет друзей!

И исчез из нашего мира.

— Эркешш махандарр! — выдохнул Олник.

— Он окружен оболочкой другого мира, — сказала Виджи пораженно. — Если он возникнет внутри кого-либо или чего-либо, оболочка уничтожит это — будь то живое или мертвое, все равно.

— Однако же он ни разу не уничтожил ни единого живого существа. Может, разве что комаров зацепил, — ответил я. — Думаю, светлячкам и разным мушкам тоже досталось. Но не более того.

Виджи кивнула.

— Я чувствую что-то знакомое, погоди, Фатик.

Ну, а я что — я продолжил наблюдать.

Еще один маг в хламиде спешно юркнул за калитку. Я подумал, что подстеречь кого-либо из магов, тюкнуть по голове, а затем, узнав пароль, проникнуть во внутреннюю часть Академии кажется самым простым решением. Однако сообразил также следующее: судя по поведению мага из кракенвагена, все или почти все чародеи Талестры знают мои приметы и ждут меня с распростертыми объятиями. Даже — даже если я проникну за периметр, что я смогу сделать один? Нужна команда. Серьезная команда отъявленных головорезов. Но где их взять? Я думал найти их через Сурджи, но теперь… Черт, предприятие кажется совершенно невыполнимым! Я не вижу ни одной лазейки, которая могла бы привести к победе!

У меня тряслись руки. Итак, хитроумный варвар Фатик не знал, что делать. Вы, наверное, ожидали, что все будет наоборот, и я, как случалось уже не раз на протяжении этого путешествия, изыщу хитрый способ навербовать банду и проникнуть к магам. Так вот — я не знал, как сделать то и другое.

Из-за башен и купола Академии, подрагивая, лениво выплыло нечто. Я даже отшагнул назад, задев Виджи. Добрая фея проследила мой взгляд и ахнула. Олник проследил взгляд доброй феи и выругался. Затем вдруг подобрался, стянул парик и снова его напялил.

— Драккор, Фатик!

— Олник?

— Это — драккор!

Последнее из жутких чудес, обещанное мне беспамятным гномом!

Драккор выглядел как огромная куколка бабочки — серая, кольчатая, с массивным утолщением на одной стороне, там где, по всей видимости, полагалось быть голове. Крыльев у него не было, он парил, опирался на воздух с легкостью, словно бычий пузырь, но даже отсюда я видел, что драккор — массивен, огромен и весит немало. Вдоль бока шли круглые блестящие штуки, напоминавшие окошки.

— Они взяли скелет дракона Торока и нарастили на него неизвестную плоть, — вдруг промолвил Олник чужим голосом. — Он дал им знания, как это сделать. Они называют его новым другом, хотя он уже давно здесь, сотни лет, мы знаем, знаем… Но союзником магов он стал недавно, пять лет назад. Мы видели его в Брадмуре… Он ищет кого-то… Мы не знаем, кого он ищет… Но он ищет… Постоянно ищет… Он соблазнил магов новыми силами, использует их для поисков… Дает знания…

Несмотря на жар, волна холода прокатилась от макушки до пяток.

Скрытный господин, что стоял в Зале Оракула! Кажется, я знаю, кто он. Талаши называла его Кредитором. Тот, кто ищет Творца и постоянно меняет обличья! Значит, он все еще здесь! И он ищет, ждет, охотится! Но зачем ему Бог-в-Себе? Заинтересован в том, чтобы мой мир погиб? Или маги говорят правду, и Кредитор сможет наложить крепи, чтобы мир уцелел? Но мотивы? Ему нужно отыскать Творца и спросить с него за проигрыш, прочее, очевидно, не столь важно. Не понимаю…

— Олник, чьими устами ты говоришь?

Драккор набрал высоту и неподвижно завис над куполом Главного Зала — ярдах, навскидку, в двадцати.

— Они ждут создание, идущее вместе с штормом, — сказала Виджи. — И готовы к встрече. Не тревожь гнома. Молчи и слушай. Его уста сейчас — уста других сил.

Олник посмотрел на меня совершенно мертвым взглядом.

— Мы достучались до тебя, Фатик. Мы — мертвецы Брадмура. Твой товарищ выпил напиток, который не предназначен для его разума, и его сознание раскрылось. Мы получили возможность говорить, но скоро уйдем… Послушай коротко. К нам относились как к скоту. Они добавляли в пищу какую-то дрянь, от которой мы делались вялыми, но работать могли… При этом помыслить о сопротивлении было невозможно… Но они не учли: у некоторых выработалось привыкание. И один из нас, тот, кто привык, он работал на кухне. Маги расслабились, они думали, что все мы управляемы, но один из нас… Они давали ему зелье покорности, и он должен был подмешивать его в нашу пищу… Но он выбросил его раз, другой… И мы проснулись. И мы восстали в Брадмуре и разнесли все, и мы выпустили тварей из клеток прямо на магов. И сами почти все погибли, но зато маги и кверлинги в Брадмуре умерли тоже… И нам лучше было умереть, чем жить так, как мы жили. И лучше было отомстить. Они пытались остановить и нас и тварей заклятиями, от которых наши души частично зависли в межмирье… Они творили с нами вещи неописуемые, страшные. Союзник дал им знания для создания чудовищ и машин из металла, костей и плоти. И плоть они брали от нас. Мы, мертвецы Брадмура, должны сказать тебе — не ищи вход в Академию. Доверься судьбе. Она приведет тебя, куда нужно сегодня. Маги готовятся передать зерно бога в Его руки. Но сначала они насытят энергиями, которые идут от зерна, готовые заклятия и артефакты, которыми Академия сможет питаться долгие годы. — Олник хватанул воздух, пошевелил губами и родил финальную порцию откровений: — Не бойся умереть сегодня. Ты умрешь, но будешь жить… Ты отомстишь за нас сегодня. Мы рады. Мы ушли.

Бывший напарник резко выдохнул и сел на дорожке. Захлопал глазами, как совенок.

— Фатик, это чего было такое, а?

— Письмо, которое записали тебе в голову.

— Ась?

— Встань, на нас смотрят.

Олник встал.

— Когда ты хлебнул моджи, с твоим разумом что-то случилось. И некто — пусть это даже будут каторжники Брадмура, покойные, разумеется, которые витали над Брадмуром после умерщвления их магией, вложили тебе в голову знания, хотя я никогда не верил в то, что покойники могут разговаривать — да так связно. Знания всплывают, когда ты видишь существ магической Академии — лузгавку или, например, кракенваген. Или драккора… Жаль, хороший был скелет, я им несколько раз любовался Теперь нам нужно уходить. Пошли. Виджи?

Добрая фея медлила.

— Знаешь, что это означает, Фатик? — спросила она.

— Не понимаю, о чем ты.

— Твоя богиня, — она сделала упор на слово «моя», намекая на мою измену, — была права. Небеса существуют. И там нет порядка. И кое-кто с той стороны наблюдает за нашими делами. За твоими делами. На самом деле за нами наблюдает много глаз.

Я это понимал. Сплюнул кровью, и мы двинулись в обратный путь.

Раздался хлопок. Прыгающий маг возник у самого входа, между нами и парой стражников, лицом к нам. Он нашел меня взглядом и воскликнул патетически:

— Бороться за жизнь! Всегда!

Исчез.

— Фатик, — промолвила Виджи. — У него слезы на глазах.

У меня тоже выступили слезы — от кашля.

Пузырь снова появился. Это было внезапно — никогда, ни единого раза не случалось, чтобы пузырь с Прыгающим чародеем появлялся на территории Академии больше двух раз в сутки!

— Фатик… Кажется, я могла бы им управлять.

Я не поверил ушам.

— Управлять?

— Магия Витриума. Магия, которой владел Митризен-отступник, призвавший эльфов Агона в наш мир посредством Вортигена. Это… талант эльфов, который частично ушел, когда племя Витриума переселили в этот мир, смешав нас с людьми. Манипуляция материей и пространством… — Ее глаза блестели. — Четыреста лет назад магия была сильней, и кто-то из Академии воспользовался именно нашим, эльфийским заклятием переноса! Я ощущаю его… Если бы у меня было больше сил, я смогла бы подцепить его сферу на грани миров и направить внутрь чего-либо.

— О боги, зачем?

— Он хочет смерти, Фатик. Он страдает безмерно. Он ничего не хочет так, как умереть — ибо сознание его помрачено и уже никогда не будет прежним. Я бы прервала нить его жизни, и он был бы счастлив. Это было бы… гуманно. Но у меня мало сил, сейчас я могу только удержать его сферу на грани миров… Пусть она повисит там.

— Святые небеса!

— Но у меня нет источника магии, чтобы я могла направить его куда-то. Заклятие слишком сильно и само восстанавливается, набирая энергию в чужом мире.

— То есть… если пузырь, черт, сфера будет висеть на грани миров — заклятие ослабнет, и ты сможешь… направить… убить этого человека?

Виджи серьезно кивнула. Лицо ее было неподвижно.

— Это милосердный акт. И искупление за то, что кто-то воспользовался запретным для людей знанием. И потом, Фатик, так или иначе — мы окажемся сегодня в запретной части Академии, ты забыл? Возможно, к тому времени заклятие ослабнет, и у меня хватит сил материализовать сферу внутри стены.

Я согнулся пополам от кашля.

Значит, я доверюсь словам мертвецов, раз им безмерно доверяет моя супруга. Продам груз адептам конкурирующих культов и… положусь на судьбу. И буду ждать.

Честно говоря, в нынешнем своем состоянии, сделать что-то еще я не мог. Просто не хватало сил. Я кашлял, сгибаясь пополам, плевал кровью и каждую секунду мог утратить сознание.

Варвар, если заболел — лечись.

Но лучше не болеть вовсе.

24

Его благость Гарбс Керован, глава культа Горма Омфалоса, проживал в районе Семи Морей — престижном квартале, где селились богачи. Квартал сей возлежал на холмах над рекой, и чтобы добраться туда, пришлось нанять экипаж. Свою маскировку мы не стали снимать. С ней было безопасней.

Вилла Керована выглядела весьма помпезно. Три этажа, огромный парк. Много охраны из монахов. И обязательно — личная церковь, где Керован в тихие часы возносил молитвы Омфалосу. Личная церковь — это прерогатива богатых, как известно, приближающая их к богу.

Когда я разбогатею, то поставлю в своем поместье сразу три-четыре церквушки, посвященные разным богам. Возможно, они иногда будут спускаться с небес, пить вино и играть со мной в карты.

Ах да, все боги, кроме Атрея — суть происки Тьмы, совсем забыл слова Лигейи. Все — фальшь. Но церквушки я все же поставлю. На всякий случай. Черт, я шучу. Мне настолько плохо, что я готов лечь и умереть прямо сейчас.

Нас провели к Керовану, едва я показал перстень-печатку Вирны.

Его благость ждал нас в богато обставленном кабинете, беспокойно вышагивая по дорогому ковру и чахоточно кашляя. Выглядел он сушеной грушей-дичкой, навроде тех, что усеивали подножия склепов на кладбище, где я оставил груз. Жидкий хохолок седых волос на плешивой головешке. Коралловая, шитая золотом ряса. Взгляд бегающий, крысиный. Такой, какой бывает только у людей с нечистой совестью.

Керован заметно волновался — груз запаздывал, празднество Разделения близилось. И неизвестно — может быть, культ Сноходца уже получил свой груз для ритуалов, а значит, культ Омфалоса будет посрамлен — что категорически недопустимо.

— Наконец-то! Великая радость! — всплеснул он руками-веточками. — Бахун! Бахун! Ба-а-хун! Где вы пропадали так долго?

— Немножко задержались по пути, — сказал-прохрипел я, едва держась на ногах и закашлял с ним на пару. — Через два часа пожалуйте в «Гостевой домик», на площадь склепов, ту, что рядом с Аллеей Вечной Радости. Ну, вы знаете.

Он знал.

— Учтите, молодой человек… бахун-бахун!.. за опоздание я вычту с вас штраф — пятьдесят процентов стоимости груза!

Мне стоило великих усилий не показать ему кукиш.

— Вы оплатите груз по ранее оговоренной таксе, Керован. Иначе я выброшу его в реку.

Он взвился, заходил по кабинету. Двое дюжих монахов за нашими спинами напряглись.

Керован остановился и взглянул на меня:

— Что мешает мне сейчас… бахун!.. оставить вас здесь, направить своих людей на кладбище и отобрать груз? В этом случае я не заплачу вам ни гроша!

Я пожал плечами.

— Потеряете поставщика. Ну и потом — у меня тоже есть… свои люди. Если ваши люди придут к моим людям, мои люди подожгут повозку с грузом.

Он зажужжал, как швейная машинка из тех, что мы с Олником прикупили в Хараште. Потом закашлял. Я выказал солидарность и закашлял в ответ.

— Гритт с вами, юноша! Ждите меня через два часа!

Дивный старичок. Деньги — это все, что держит его на свете в такие годы. Больше денег — больше энергии, больше жизни. Своего рода финансовый вампиризм. Дано не каждому. Например, мне — точно нет. И слава богам, что нет.

— А слыхали ли вы про знамения Объединения, — молвил я как бы невзначай, ощущая прилив странного куража. — Огромная туча грядет… А кроме тучи, говорят, кое-что случится сегодня и в Академии. Боги недовольны, слишком давно они ждут Объединения! Ведь Разъединение, говорят, было ересью.

— Ересь! Бахун! Бахун! Не будь вы иностранцем, за такие слова я мог бы приказать вас казнить!

— Так говорят в народе, ваша благость. Мы слышали сии разговоры от самой границы с Одирумом!

Он закашлял, сделав большие глаза. Монахи за нашими спинами пустили шепоток сомнений.

— Уходите! Уходите прочь! И никому не говорите об этом!

Мы и ушли.

— Фатик, — промолвила Виджи, когда мы вышли из ворот. — Ты снова за старое…

— Нет, — сказал я. — Новое. Лучше иметь на шее один культ, нежели два. Дешевле, понимаешь? И лучше вместо Разделения с его бурными драками устроить новый праздник — Объединения с всеобщим братанием.

Туча медленно, но верно накрывала город. Скоро, скоро грянет буря.

Теперь — в ставку культа Сегизма Сноходца, на том же экипаже. Нет, сначала — заедем в харчевню. Мне необходимо поесть, иначе я потеряю сознание. Животные, когда болеют, не едят — но человек не животное. Воздерживаться от пищи, когда сводит желудок, я не буду. К тому же я чую инстинктами варвара, что грядет драка. А в бой я иду, только плотно поев. Такая уж у меня особенность.

Его великопреподобие, глава культа Сегизма Сноходца проживал в особняке на другом конце города. Парк не менее обширный, озеро, церковь. Ну просто загляденье.

Перстень-печатка сработал и здесь. Нас провели в особняк, однако не в деловой кабинет. Молчаливый монах поманил нас в темный коридор с запахами мяса и дымом очага. Ловушка? Надеюсь, нет. Коридор шел под уклон, похоже, мы спускались в подвал. Я тайком передал Виджи один из кинжалов.

— Спрячь в рукаве.

— А я? — влез Олник, узрев мои манипуляции (гномы, как известно, видят в темноте куда лучше кошек).

— Смотри по обстоятельствам.

От этих слов бритый затылок монаха-проводника напрягся и пошел складками. Судя по плечам, монах с детства занимался борьбой или же был молотобойцем.

Нашим глазам открылась кухня со стенами из красного кирпича и маленькими зарешеченными окошками. Масса надраенной медной посуды висит сразу над тремя плитами. На отдельной стене — стойка с массой бутылок; рядом выстроились винные бочонки. С других стен свисают связки трав, лука, кореньев, окорока и колбасы. Весьма представительная кухня, надо сказать, тут есть все, что полагается иметь кухне богатого человека, который любит и умеет поесть.

Сидящий за большим деревянным столом человек был одет в лазоревую рясу с позолотой. Он глодал цельную баранью ногу, запивая ее пенным пивом. Замечу меж строк, что потребление мяса и пива за неделю до праздника адептами Сноходца не приветствовалось. Человек был грузен, крепок, как бывший грузчик, поднабравший с возрастом вес.

Я не поверил глазам.

— Хайкрафт? Хайкрафт Сурджи?

Он прищурился. Я отцепил фальшивую бородку.

Это был призрак прошлого, глава одной из местных преступных шаек Хайкрафт Сурджи. Тот, к кому я надеялся обратиться, чтобы набрать головорезов для атаки на Академию.

— Хо-о-о, Фатик! Какая славная неожиданность! — Взмахом руки Сурджи отпустил монаха. — Садись! Бери табурет. И твои спутники пусть присоединятся. Садитесь, ешьте, пейте. Берите доброе вино!

— Его великопреподобие… — сказал я. — Мы пришли, дабы переговорить с его великопреподобием об оккультном карго…

— Хо-о! Фатик, давненько ты не бывал в Талестре. Я и есть его великопреподобие, глава культа Сегизма Сноходца.

Я вдруг взопрел в хламиде студента, под которой была напялена куртка.

— О Гритт.

— Ну, жизнь повернулась ко мне передом четыре года назад, дорогой Фатик. Хо-о! Да садись ты. Или не хочешь есть?

— Благодарю, мы недавно поели в харчевне.

— Эх, слабаки! Доброе мясо, доброе вино, что еще нужно для счастья? Я люблю так, по-простому, в обычной кухоньке…

Он создавал обманчивое впечатление жизнерадостного и добродушного человека. Его великопреподобие… Ну надо же…

— Как славно, что ты снова в деле, дорогой Фатик! Так ты привез груз от жирной мерзавки Вирны, х-хо? Она требует называть себя госпожой в письмах. Ну а я в ответ требую, чтобы она величала меня господином! Х-хо-о! Мы уж и отчаялись заполучить груз, говорят, в Брадмуре очень жарко в последнее время.

Глаза у него были маленькие и умные. Взгляд был цепкий, как и у всех людей, что пробились с самых низов.

— Есть такое, — сказал я. — Но мы прорвались. Без потерь.

— Это замечательно, дорогой Фатик! И когда я смогу получить груз? Время, знаешь ли, на исходе.

Это ты можешь мне не говорить, Хайкрафт.

— Сегодня, через три часа, у главного входа в «Гостевой домик».

Главный вход находился в противоположном конце от Аллеи Вечной Радости, стало быть, конкуренты никак не столкнутся друг с другом. Хитроумен, Фатик!

Хайкрафт отхватил здоровенный шмат баранины и прожевал. Затем прищурился весьма хитро.

— Кладбище? Годится. Явимся, надеюсь, до дождя.

— Постарайся.

— Ты выглядишь бледненько, что, не здоров?

— Подхватил в горах простуду.

Тут я закашлялся — совершенно, надо признать, без наигрыша.

— У-у-у, значит, надо лечить. Налей себе вина!

— Спасибо, обойдусь без вина. Требуется еще сделать кое-какие дела.

— Да? Ну смотри… Х-хо!

— А слыхал ли ты, Хайкрафт, про знамения Объединения, — вкрадчиво произнес я. — Огромная туча грядет… А кроме тучи, говорят, кое-что случится сегодня и в Академии. А все потому, что боги недовольны, слишком давно они ждут Объединения. Ведь Разъединение, говорят, было ересью.

Он ужаснулся, перестал жевать, уставился на меня.

— Какая ересь! То, что ты говоришь — страшная ересь, и я могу предать тебя смерти!

— Увы, но крестьяне говорят об этом от самой границы с Талестрой. Говорят, ходят слухи, что сегодня грянут знамения!

— Ох, Фатик! Ересь! Уйди, не могу тебя слушать!

Мы и ушли.

Пожалуй, для объединения культов я сделал все, что мог. Остальное будет зависеть от силы знамений. А уж они будут. О да, будут.

* * *

На экипаже мы вернулись к «Гостевому домику» и стали ожидать. Багрово-черная туча надвинулась вплотную, ветер гонял меж склепов сухие листья. Молчаливые зарницы раз за разом освещали пространство. Но дождя не было. Может, его и не будет. Природа тучи, возможно, была иной. Возможно, из нее посыплются камни. Или жабы. Или камни, жабы и еще что-то столько же привлекательное и аппетитное.

Я чувствовал нарастающую тревогу. Что-то скверное, кроме тучи, приближалось. И я не мог этому помешать.

Наконец, к нам пожаловали адепты Омфалоса под предводительством одышливого кашлюна Керована. Я не ожидал, что он сам явится. Монахов с ним было более двадцати человек, пятеро вели в поводу осликов для груза. К тому времени я велел возницам — Нануку и Ванко — отвести козла подальше и заткнуть ему пасть, чтобы не выдал нас блеяньем. Если культисты узнают, что мы двурушничаем, неизвестно, что будет. То есть — известно: резня.

Олник, Самантий и Тулвар ждали в фургоне.

— Ну, юноша, где наш товар?.. Бахун-бахун!

Я выдал им товар. Керован лично осмотрел каждый кустик вангрии и заглянул в каждый бочонок с моджи.

— Бахун, бахун! Кусты осыпались!

— Дорога была трудной. В Брадмуре неспокойно. Но лепестки на вангрии еще есть.

— Бахун!

— Очень неспокойно было на дороге. И хорошо, что мы привезли вангрию и моджи вообще!

Керован снова сунул острый нос в бочонок с моджи.

— Бахун! Бахун! Ольмерт, подойди! Попробуй напиток!

Монах со статями быка приблизился вразвалочку и капнул себе на ладонь немного галлюциногена.

А я стоял рядом с Виджи и Крессиндой (обе — вооружены, собственно, как и монахи), трясся от лихорадки и думал.

Гритт, яханный фонарь, как же понимать речь мертвецов Брадмура, что я смогу проникнуть все же в закрытую часть Академии? Время на исходе!

Меж склепов и груш-дичек вдруг наметилось шевеление. Там — тут, тут — там, мой взгляд засек шевеление сразу в десяти местах! Что-то светло-синее… О боги, лазоревые рясы культа Сноходца явились на час раньше срока! И, яханный фонарь, совсем не в условленное место!

Над площадью пронесся голос Хайкрафта Сурджи:

— Х-хо! Фатик! Двурушник ты чертов! Я так и знал! Я понял, когда тебя только увидел! Вперед, братья! Руби приверженцев Омфалоса! Уничтожьте груз! В бой! В бой!

На площадь высыпали монахи Сноходца, обнажив короткие тесаки и мечи подлинней. Было их не менее сорока человек — откормленных, бритоголовых и готовых убивать.

Монахи Омфалоса также выхватили оружие, припрятанное в рясах. Не могу сказать, что они сильно удивились — неизбежное столкновение оттягивалось уже слишком давно.

Разгорелась схватка, в которой монахи Сноходца имели очевидное преимущество. Сурджи возглавил наступление на наш фургон. Цветы вангрии и напиток моджи его монахи стоптали, Сурджи понимал, что остальные цветы вангрии ждут в фургоне. Однако оставался еще козел.

Монахи Сноходца атаковали успешно, и несколько культистов Омфалоса пали, обагрив коралловые рясы кровью. Керован избежал смерти, юркой змейкой проскочив меж склепов, и был таков.

Мы отступили к фургону. Бой разгорался, культисты Сноходца успешно теснили приверженцев Омфалоса.

Сурджи был отчаянно смел: размахивая увесистой саблей, он вел десяток человек в атаку на наш фургон.

Олник спрыгнул на землю с топором, Самантий с каким-то ножиком занял место рядом.

— Где козел? Где козел? — страшно орал Сурджи, пропустив вперед себя нескольких монахов.

— Там, где твои руки не достанут!

Я отвел удар тесака, врезал монаху под коленку и ударил в грудь мечом. Кольчуга! Я отбил еще удар, и ловко — да, иногда у меня получается! — отсек монаху ухо. Он взвыл, и я ударил его в горло. Затем пихнул на атакующих и, когда он повалился им под ноги, провел удачную комбинацию, коя заключалась в расколотом черепе еще одного культиста и отсеченной руке другого.

— Кольчуги! На них кольчуги! — крикнул я.

Хорошо подготовились, сволочи.

Адепты Омфалоса кольчуг не надели, и поэтому монахи Сноходца теснили их крайне успешно, усеивая коралловыми рясами площадь. Те и другие дрались яростно и злобно, слышался звон клинков, сдавленные стоны и ругательства.

Нас прижали к фургону. Дело принимало очень скверный оборот. Кажется, мертвецы Брадмура ошиблись.

Вдруг среди склепов раздались резкие команды на знакомом мне языке.

Боевой язык кверлингов! О боги, нет!

Они высыпали на площадь со всех сторон, и было их куда больше сотни — чуть ли не четверть Злой Роты пригласили на рандеву.

Я успел прикончить зазевавшегося культиста, вогнав клинок в ямку меж ключиц, и пробился к самому Хайкрафту Сурджи, решив прихватить его с собой напоследок. Он сделал выпад в мою сторону, который парировала Виджи.

А я?

Меня вдруг повело, людские фигуры расплылись перед глазами.

И тут случилось то, что должно было случиться с героем по найму, которого эксплуатируют и в хвост и в гриву, даже когда его грудь разрывает от кровавого кашля, а тело сковывает озноб.

Я потерял сознание.

Быстро, резко, бесповоротно.

Варвар, болеть — вредно!

Интерлюдия V (все еще там же)

Я выгораживаю Шатци

На закате мы развели костры на главной площади поселка и затеяли пиршество. Отчаянное пиршество с отчаянной музыкой и плясками. В ряды Джарси влился не очередной юноша, но — боевой варвар, который отныне будет зарабатывать деньги для клана Мегарон.

После некоторых уговоров с моей стороны явился даже брат Тенезмий, изрядно удивленный таким обстоятельством. Поскольку раньше он регулярно отказывался от празднеств, на него давно махнули рукой и уже давненько никуда не приглашали.

Трамп и другие старейшины пили наравне со всеми: грешно быть трезвым в праздник, если ты полностью здоров.

К этому времени эльфы уже убрались по своим унылым делам. Старейшины определили им для ночевки Медовые озера рядом с поселком.

Я был совершенно трезв, а следовательно, грешен: сложив руки на груди, я смотрел, как Джальтана, сбросив высокие сапоги, лихо отплясывает об руку с братцем.

Ее волосы сверкающей кометой пролетали над кострами, синие глаза озорно блестели.

Мне был знаком этот блеск… С таким же блеском и таким запалом она танцевала со мной год назад…

Теперь она заполучила нового мужчину, новую игрушку, которая дарила ей яркие чувства. Потом впечатления поблекнут, и игрушка будет брошена без зазрения совести. А может быть — и нет. Может быть, это именно я не подошел ей.

Женщины иногда бывают жестоки.

Но то же самое можно сказать и о мужчинах. Когда в их кошачьих усах перестает проскальзывать искра, они молча исчезают в неизвестном направлении, не неся благоглупости о дружбе и приятельстве.

Уж если откровенно, я не знаю, чье поведение более бессердечно.

Расшалившийся дедуля плясал в одной набедренной повязке. Он не подпускал к себе на длину копья ни девочек, ни девушек, ни даже бабушек (некоторые бабушки имели на него виды), и, как мне начинало казаться, правильно делал. Не знаю, что за горькая история крылась в его прошлом: может, никакой, может, он сразу родился умным и осмотрительным.

Конечно, я пытался это вызнать, но всякий раз дело заканчивалось близким знакомством с Указующей Бляхой.

Так или иначе, меня, сироту, не помнящего родителей, дедушка воспитал как следует.

Меня и еще три десятка пацанят.

Не знаю, что он во мне разглядел, раз вручил топор, надумав сделать главой старейшин и воспитателем боевых варваров.

А сегодня я его обманул. Обманул во благо, но обман есть обман, особенно для Джарси.

Музыка неистовствовала. Малиновый шар солнца парил над зубчатой кромкой гор.

Я был у дальних столов, сложив руки на груди, и ощущал себя прокаженным на празднике. Мне не нравилось быть варваром Джарси из клана Мегарон и уж тем более мне не хотелось наследовать должность дедушки. Я противоестественно хотел туда, вниз, к той самой гнилой цивилизации, которую так бичевал мой воспитатель. Тут, наверху, было просто. Там — сложно. Я хотел забыться в этих сложностях. Забыться, пока молод, пока не обзавелся семьей и ответственностью за близких, пока не стал главой клановых старейшин, пока… дедушка не понял, что он ошибся, выбрав меня на роль своего наследника.

Музыканты взяли паузу, чтобы отдышаться и выпить хмельного. По площади раскатился веселый гомон.

Я вздохнул.

Тут меня нелюбезно дернули за локоть.

— Ну? — спросила Мэй, вдова Годрика Вшивого (не спрашивайте о прозвище, он получил его за дело). — С кем ты надумал меня познакомить?

Я молча указал пальцем. Брат Тенезмий глодал свиное ребрышко у крайних домов.

На полных щеках Мэй обозначились складки:

— Святоша? Ты не сдурел ли, Фатик?

— А ведь он про тебя спрашивал…

Маленькие глаза Мэй сверкнули.

— Иди ты?

— И запинался и краснел как мальчишка.

— Великая Торба!

— Только будь с ним мила, он очень стеснительный.

— Святоша, хм… Суховат…

— В самый-самый раз! Но не говори ему: мол, это ты про меня спрашивал? Застесняется и убежит.

Мэй хмыкнула и оправила подол сорочки, так что та натянулась на тяжелой груди.

— Не учи. Бывай.

— Удачи.

Мэй двинулась к миссионеру напролом. Я мельком пожалел святошу. Я, так сказать, раздул поросячьи страсти, вновь прибегнув ко лжи во благо. Не совершил ли я зла, не сбежит ли завтра брат Тенезмий из клана, тем самым нарушив свою епитимью? Или, того хуже, от безысходности повесится на воротах свинарника?

Кстати, где мой братец? Я увидел только Джальтану. Она точила лясы с простыми парнями: их тянуло к ней, как мух на только что отжатый мед.

Брата не было с полчаса, наконец заволновалась даже Джальтана: внимание парней это хорошо, но куда пропала любимая игрушка?

Внезапно игрушка возникла просто из ниоткуда: соткалась из вечерних теней и нависла надо мной, обжигая чесночным духом.

— Фа… ти-и-ик! — простонала она, издав серию нечленораздельных звуков. — Там… Там такое! Быстрее, за мной!

— А именно? — зевнул я. — Только не говори, что нашел в домике дедушки женские панталоны.

— Хе-хе, хе, хо! — Эти слова его развеселили. Он, несомненно, представил, что дедушка сам носит эти панталоны, когда никто не видит. — Так слушай же!

— Весь внимание. — Я слегка отстранился, ибо брат пропитался чесноком не хуже шпигованной свиной туши.

— На озерах навострились купаться эльфийки! Я тихо пролез по кустам… А они там раздеваются! Гы-гы! Хе! Хо!

— Ну и ну! — сказал я. Я бы не назвал Шатци слабоумным, однако иногда он был слишком инфантилен для взрослого Джарси. Впрочем, нужен ли ум, если есть сила и удачливость? — И что теперь?

— Айда со мной! Тоже… посмотришь… Братец!

Слыхали? Малышу хотелось разделить с кем-то восторг от забавы, вернее даже — умножить. Так ребенок показывает свою куклу взрослому и весело хохочет.

Краем глаза я углядел, что Джальтана пробивается к нам между пиршественных столов. Шатци тоже заметил ее и засуетился.

— Гритт… Побежали, Фатик! Ну… торопись же, пока Джальтана…

И тут на меня снизошло озарение. Зачем мне женщина, которая относится к мужчине как к игрушке, пускай и неосознанно? Зачем мне женщина, неспособная укоренить свои чувства? Сегодня одна игрушка, завтра — другая. Люди редко меняются, и еще реже — в лучшую сторону. Джальтана будет такой всегда. Все ее чувства — короткая вспышка молнии, после которой в душе мужчины остается пепелище. Но на пепелище замечательно растут цветы новой мудрости, новых возможностей… и новых дорог.

Комок в моей груди сам собой рассосался.

Пусть теперь с Джальтаной мучается Шатци. Вот счастья-то брату привалило. Он-то пока не знает, на что способна эта девица, если слегка подогреть ее чувства.

— Голые эльфийки! — воскликнул я, повысив голос ровно настолько, чтобы Джальтана услышала. — В озере? Это же ох-х! Ух-х! Ты чего тут торчишь, болванище! Конечно, хочу! Веди меня, брат!

Я стоял к девушке вполоборота, но даже так увидел, как взлетели на лоб ее светлые брови.

— Двигаем отсюда, — сказал я.

Музыканты грянули плясовую, и кто-то из Боевых варваров Джарси, вскочив, попытался увлечь Джальтану в вихрь танца. Оглянувшись у края площади, я заметил, как кулак девушки входит в соприкосновение с переносицей ухажера.

Путь к Медовым озерам недолог: минут десять бегом. На высоком обрыве росли кусты, и в «окна» между ними я разглядел на том берегу Малого Медка становище эльфов. Дымили костры. Меж фургонами были натянуты веревки с мокрым бельем. Эльфы сидели у костров бледными тенями. Звучала неприятная, царапающая душу своей заунывностью музыка — флейты, свирели и всякое подобное, и даже, кажется, арфа.

— Ниже! — просипел мой брат. — Ни-и-и-же-е-е! Прямо под нами! Тс-с-с!

Под нами в озеро выдавалась скала, похожая на загнутый коготь. Она огораживала часть озера, образуя маленький бассейн с прозрачной водой и чистым песчаным дном. В самом глубоком месте воды мне было по грудь. Старая, растрескавшаяся, с редкими кустами поверх, скала была достаточно высока, чтобы заслонить купальщиков от взглядов со стороны становища. Точнее, купальщиц. Восемь эльфиек… Нагих, как мои ладони.

Честное слово, я думал бросить только один взгляд, но…

Они намыливали друг друга, эдакие длинноволосые стройняшки, подставляя нашим взглядам спины, ягодицы, груди, бока и ножки… В их движениях сквозила ненамеренная чувственность… Легкая, играющая, лишенная всякой угловатости и малейшего намека на пошлость, но от этого возбуждающая еще больше. Невинность — один из самых сильных афродизиаков, а невинность эльфийская действовала вдвойне сильней.

Вогнутые спины, мраморные раковины животов, маленькие острые груди и волосы — уже вымытые от седой дорожной пыли длинные волосы, горящие на закатном солнце красным золотом.

Это было… ожившее полотно художника. Живое произведение искусства, оно двигалось, дышало, плескалось, иногда допускало легкие смешки, шлепки по воде, и распространяло безбрежную, фантастическую чувственность.

— Ептиль, — сказал Шатци, жарко задышав мне в ухо.

— Да-а-а, — только и мог вымучить я. Мозги были всмятку.

Дальше мы созерцали молча, на корточках, заслонившись ветками кустарника по обе стороны «окна». Созерцали до того мига, пока из мира искусства нас не выдернул вал отборной брани.

Шатци вскочил, и первое, что он промямлил Джальтане… Нет, вы ни за что не догадаетесь!

Видимо, мужчины везде одинаковы.

— Это не то, что ты думаешь! — вот что он сказал, ага.

Джальтана сжимала в руках свое копье. Я подумал, что она не будет нежничать и сразу проткнет братца, но девушка обрушила на его голову настоящий ливень непристойностей, скабрезностей, саркастических упреков. Затем она сообразила подбежать к обрыву и заглянуть…

Эльфийки смотрели на нас молча. Глаза у них были… Впрочем, у эльфов всегда большие глаза, но на сей раз вместо миндаля в глазные впадины вставили круглые-круглые пуговицы от тролльих штанов. Вот такие большие, да.

Джальтана взвизгнула, ее щеки пошли бурыми пятнами.

— Это не то, что ты… — в который раз уныло начал Шатци, но Джальтана перешла от слов к делу и стукнула братца по голове черенком копья. Шатци не остался в долгу и зарядил Джальтане в глаз (да-да, наш Кодекс запрещает бить женщин, но только до тех пор, пока они сами не распустят руки). Зря он это сделал. Выронив копье, девушка чисто по-женски вкогтилась в рыжие патлы Шатци и выдрала из них приличный клок. Потом они оба упали и откатились в кусты. Тут вступил в игру ваш покорный слуга. Я попытался оттащить Джальтану от Шатци, но получил локтем в грудь. Пришлось отвесить Джальтане могучий шлепок пониже спины, а братцу врезать под ребра пинка. Затем я с натугой расцепил драчунов, держа Шатци за пояс, а Джальтану — за шиворот кожаной туники. Я не особенно высок, но силенки у меня хватает, я все же воспитанник Боевой Арены и лично дедушки Трампа.

Так мы и застыли на краю обрыва на несколько мгновений, с натугой дыша, причем Джальтана и Шатци перебрасывались бранью через мою голову.

Эльфийки молча смотрели на нас, не стесняясь своей обжигающей наготы. В глазах поблескивали красноватые лучи заката. Внезапно я узнал ту самую, «пожилую» женщину, которая сейчас, казалось, сбросила разом тридцать годков. Она что-то сказала остальным. Взгляды всех женщин сошлись на мне, и Фатик Мегарон Джарси почувствовал себя до крайности неуютно. Это были изучающие, пронзительные взгляды, лишенные каких-либо обвинений. Затем взгляды сосредоточились на брате. И были они еще более изучающие. Губы «пожилой» эльфийки что-то неслышно сказали. Последовали кивки. Утвердительные кивки, если только у эльфов кивок и мотание головой не поменяны местами.

У меня промелькнула мысль, что «пожилая» — провидица, или что-то наподобие. Она что-то разглядела во мне и брате, вернее, разглядела повторно, то, что сначала увидела на площади, а теперь это разглядели и остальные.

Разглядели и мне не сказали.

А эльфийки уже смотрели на Джальтану и Шатци.

И взгляды у них были такие же изучающие и долгие.

Тут из кустов за нашими спинами выломился дедуля.

Лицо у него было не сказать, что очень дружелюбное.

В руках он держал мой топор.

* * *

— У-у-у!

— Но, дедушка…

— Ты — старший! Ты — наставник! Ты — виноват!

— Но…

— А я-то думал сделать тебя главой старейшин… Думал, смена растет… Внучек!

— Ладно, я виноват, дедушка, но…

— Эльфикам потребен проводник через долину Харашты. Они сегодня просили тебя. Именно тебя, охламон! А еще я думал с вами Джальтану отправить. Что, думаешь, дедушка старый, сопливый и ничего не видит? Так вот: хрена лысого ты теперь поедешь. У-у-у!

— А кто поедет, дедушка?

— Шатци. И Джальтана. А с тобой я поговорю… утром. Нет, не тому, не тому я отдал свой топор! У-у-у, подсматривать за голыми эльфийками! Позор на весь клан Мегарон! Надо же, и добро бы это придумал твой шалопутный брат!

— Нет, дедушка, это придумал я…

* * *

Утром на главной площади поселка дедушка проводил публичную беседу с Фатиком Мегароном Джарси. Означенный Фатик лежал пузом на не струганой лавке и внимал посвисту ремня с Указующей Бляхой. Кругом толпился народ.

Шатци не преминул завернуть на площадь. Он ехал на головном фургоне эльфов, одетый в традиционный костюм боевых варваров Джарси — безрукавку и набедренную повязку из шкуры барса, кожаный плащ, а рядом, на козлах, сидела счастливая Джальтана. Ее голова с личиком, которое украшал порядочных размеров синяк, лежала на плече Шатци.

Оба взглянули на меня с высоты. Я нашел в себе силы поднять голову и посмотреть на них, пока дедушка делал очередной замах. Жалость в их глазах не умерила мою боль и позор.

Я понадеялся, что это первый и единственный раз, когда я получаю за беспутного брата. Учитель обязан выгораживать своего ученика, особенно в случае, если сам косвенно виноват в том, что случилось. Если его ученик — брутальный варвар — отчаянный трус в душе.

В первый и последний раз.

В первый.

И последний.

Раз.

БОГИ, КАК ЖЕ БЕЗУМНО Я ОШИБАЛСЯ!

* * *

Чудеса случаются и без эльфийской магии.

Через месяц после отъезда Шатци брат Тенезмий обручился с Мэй, а через три — стал клансменом и главным по свинарникам в нашем поселке.

25

— Пей! — к моим губам поднесли какой-то горячий отвар. Запаха я почти не улавливал, проклятый насморк!

Я выпил в несколько глотков. Отвар горчил. Но он почти мгновенно влил в меня силы. Настолько, что я смог разлепить глаза и даже сесть на жестком топчане.

Здравствуй, тюремная камера. Глухая, без окон, с дыркой для вентиляции на стене и дыркой в полу — для естественных нужд. Из той дыры, что для вентиляции, доносились завывания ветра, шорохи. Неужто пошел дождь? Значит, туча накрыла Талестру. А где же пришелец, что должен явиться вместе с ней?

На маленьком столике горела масляная лампа. Я сощурился, но, пока глаза не привыкли к свету, не сумел рассмотреть того, кто сидел за столом.

Пожилой человек в серой хламиде, что дал мне отвар, взял кружку из моих рук и ушел. Хлопнула дверь. Я остался наедине с человеком, который продолжал неподвижно сидеть за столом.

Руки мои были скованы кандалами, от них к крюку в стене тянулась тяжелая цепь. Очень романтично! Прямо слов нет.

Я закашлялся: жар не унимался, в меня просто влили какой-то отвар, чтобы я сумел подняться. Вот только для чего?

— Фатик, — сказал человек за столом.

Я узнал голос. Это был Кварус Фальтедро, декан Кафедры Духовного просветления Тавматург-Академии Талестры.

— Здравствуй, добрый друг, — сказал я. — Необыкновенно признателен за приглашение. Необыкновенно.

Фальтедро кивнул — молча. Постучал по столу горстью. Вздохнул.

— Почему меня не убили там, на площади? — спросил я, спуская ноги на каменный пол. Ботинки с меня не сняли. Правда, хламиду студента стянули. Но оставили штаны и рубашку. И даже куртку.

— Всему свое время, Фатик. Ты оказался слишком, слишком живуч и пронырлив. Ты действовал вопреки — и победил. Ты меня заинтересовал. Я хочу с тобой немного поговорить. Совсем немного. Онидет сюда. Он уже в пригороде Талестры.

— Туча накрыла город?

— Конечно. Сначала прошел град, затем грянул ливень.

— Думал, это будет туча без дождя.

— Ошибся. Идет ливень. И он идет вместе с ним.

— Не пытаетесь его остановить?

— Нет. Наш друг ждет его в Главном Зале. Он сам его остановит. А мы ему поможем. Но сначала он хочет на него посмотреть.

Кредитор, значит, ждет пришельца, чтобы понять, кто или что он такое. Угу. Ясно.

Фальтедро вздохнул.

— Минутку, — сказал я, оторвал от матраса на топчане клок и звучно высморкался, после чего зашвырнул импровизированный платок в дыру. Удачно попал.

— Как вы узнали, что мы на кладбище засели?

— Среди монахов Сноходца есть наши люди.

— Почему-то я не удивлен. Я не удивлюсь даже, если узнаю, что Хайкрафт Сурджи ваша креатура.

Фальтедро поднял руку, пресекая мою речь.

— Разумеется, наша, но это не важно. Я хочу поговорить с тобой о другом… Может быть, дать тебе маленький шанс. Ты очень, очень интересный экземпляр.

— Я это уже слышал, спасибо. Что с моими спутниками, а?

— Они живы. Они не представляют такой опасности, как ты. Мы перенастроим их под наши нужды. Все они в Главном Зале сейчас.

— Вместе с вашим… новым другом?

— Он не причинит им вреда. Его интересует пришелец и жемчужина. Жемчужину он получит сегодня, когда она сполна насытит наши заклятия и артефакты магией.

— Магия, кругом магия, ничего, кроме магии, — промолвил я с кривой усмешкой.

Фальтедро взглянул на меня остро.

— Нет ничего страшнее и опаснее магии идей, дорогой Фатик. Это — самая сильная магия. Фактически. И хорошо, когда она подкрепляется магией истинной. Я хочу, чтобы ты понял, кому пытался противостоять, проникся нашим величием, осознал нашу силу. Мы — правим большей частью Южного континента и частью континента Северного. У нас древняя и почтенная организация.

— Это я знаю.

— Сотни лет мы экспериментируем с разумными, что населяют этот мир, оставаясь в тени. В первую очередь нас интересуют социальные устройства.

— Ты уже рассказывал это в Облачном Храме, — сказал я, перебив Фальтедро без всякого почтения.

Длина цепи, конечно, маловата, но если мне удастся выпрямиться на топчане, я могу дотянуться до физиономии Фальтедро ботинком и, по крайней мере, расквасить ему шнобель.

— Рассказывал, — кивнул чародей. — Но кое-что хочу добавить. Ты должен понять и прочувствовать наше величие. Мы даже без магии можем — многое. Кверлинги — наше детище. Однажды кое-кто из наших задался целью получить умных, но абсолютно преданных и не рассуждающих слуг. И мы создали их. Мы — духовные учителя и высшие существа для любого кверлинга. Так сказал великий пророк кверлингов и так написано на золотой скрижали, хранящейся в Главном Зале Академии.

— Интересный был эксперимент, — сказал я. — Вывести породу людей, которые людьми себя не считают, а значит, лишены сомнений и жалости.

Фальтедро кивнул.

— И он увенчался успехом. Заметь, Фатик, без всякой истинной магии. Магия идей не требует истинной магической силы, лишь только приложения изощренного ума, но работает она страшнее самого ужасного заклятья. Мы сделали кверлингов такими, как они есть. Они считают, что не относятся к человеческому роду, что их воспитание с самого малого возраста возносит их над обычными людьми на недосягаемую высоту. Но что это за воспитание? Всего лишь набор смешных догматов, возвышающих воспитуемого над людским родом. И татуировки, как отличительный знак, что наносятся на лицо. Как просто, верно? Мы запустили механизм, и он фактически работает сам по себе, мы только время от времени его смазываем. Мы регулируем численность кверлингов, прореживаем ростки свободомыслия, а ростки свободомыслия встречаются даже у таких… существ. Догматы же, по преданию, полученные с небес, хранятся в Главном Зале. Тонкая золотая пластина скрижалей… На ней вычерчена суть действий кверлингов. И это неизменно. Хотя в любой миг, когда кверлинги перестанут быть нам полезны, мы можем вычертить на пластинке еще догмат.

— О, вы и это предусмотрели?

— Конечно.

Мне стало по-настоящему интересно. И страшно.

— Попробую угадать. Вы начертите на нем нечто вроде «Убейте себя все!» и покажете надпись лидерам. Те вернутся в становище Злой Роты, неся благую весть. После чего все сообщество вскроет себе вены.

Фальтедро едва не захлопал в ладоши.

— Блестяще, Фатик! Я еще раз убеждаюсь, что ум твой так же изощрен, как и мой. Ты очень близок к нам по духу. Ты почти ровня… И мне очень жаль, что тогда, много лет назад, мы в тебе ошиблись и не настроили нужным образом. Сколь многих поражений нам удалось бы избежать! Хотя — может, и к лучшему. Ведь теперь я дам тебе сознательно выбрать сторону. И никакой настройки! А поражения мы все равно обратим в победу. Конечно, мы в любой миг можем написать новый догмат, который заставит кверлингов совершить общее самоубийство или перебить друг друга в яростной и безумной схватке с тем, чтобы выжившие добили себя сами. Но пока кверлинги исключительно полезны. Мы лишь надзираем, немного корректируем, кое-кого выпалываем… Однако я повторяюсь.

Я устало покосился на мага.

— И вы же создали фемгерихт.

— Браво, Фатик! Конечно, конечно! Институция сия нам весьма пригождается, когда нужно устранить того или иного человека, заступившего нам путь, так, чтобы это не выглядело бесправным убийством. И ведь что смешно — простецы так верят фемгерихту, что у них не возникает сомнений в виновности жертвы.

— Карательный орган.

— О да. Кверлинги — чтобы иметь не рассуждающую фанатическую силу. Фемгерихт — чтобы устранять неугодных, соблюдая видимость законности.

— Тайной законности.

— О, Фатик, не будь наивен. Тайной законности всегда верят больше там, где правосудие не справляется… официально. Ты это знаешь и ты понимаешь, и мне не следует тебя убеждать. Или все-таки следует?

— Не следует, Фальтедро.

— Ты умен. Скажи теперь, что ты выберешь — по здравому размышлению. Обработку, коя превратит тебя в нашу марионетку, добровольное присоединение к нам или смерть? Я клянусь исполнить то, что ты выберешь — из уважения к тебе.

— Смерть. — Прозвучало это донельзя пафосно, однако иной выход меня не устраивал. Впрочем, нет, я бы с радостью порвал оковы и придушил декана Кафедры Духовного просветления.

Фальтедро опечаленно кивнул.

— Я, не скрою, хотел бы услышать иной ответ. Но — увы. Что ж, это правильно и верно, и я, уважая тебя, как одного из самых страшных наших недругов, позабочусь, чтобы тебя умертвили как можно гуманнее. Сразу, как мы вручим жемчужину нашему другу. Совсем забыл. Он выразил желание на тебя посмотреть.

Честное слово, лучше сдохнуть, чем превратиться в управляемого зомби, как мой брат Шатци.

— Скажи, а прочие тайные общества… которые я называл тебе в Зале Оракула — тоже ваша работа?

— Не все, Фатик, конечно же не все. Мы не плодим сущности сверх необходимого. В Мантиохии, например, тайное общество грамотеев… как же их?.. доставляло нам определенные неприятности. Теперь там царем этот актеришко… Отли Меррингер. Да, мы уже знаем — он твой приятель. Он не слишком умен, но его женщина в рабском ошейнике…

— Сенестра, — подсказал я.

— Да-да. — Его лицо передернулось, как будто в лице Сенестры он ненавидел всех женщин скопом. — Она слишком цепка, умна и прозорлива, чем-то напоминает тебя. За прошедшее короткое время с воцарения Меррингера она успела значительно укрепить его власть и уничтожить нескольких наших агентов.

— Она по-настоящему умна, — сказал я.

Фальтедро кивнул — не очень одобрительно.

— Слишком умна. Она упрочивает власть Меррингера, оставаясь в его тени, и уже запустила щупальца в вольности тамошнего Ковенанта.

— Умная девочка. Я знал, что так и будет.

— И в том твоя вина, Фатик.

— Я это понимаю. Кстати, Сенестра любит Отли и печется об упрочении власти в большей степени для того, чтобы с ним ничего не произошло… случайного. Бойтесь обидеть ее мужчину. В гневе она безумна.

— Рабыня?

— О, там еще надо разобраться, кто чей раб, в этой теме все так переплетается, особенно если отношения настоящие. К счастью, у них как раз настоящие отношения. И потому скажу еще раз — бойтесь обидеть Отли. Мне его жаль, хоть он сукин сын и провокатор.

Скрипнула дверь, в келью вошел патлатый коротышка с лицом, будто натертым вареной свеклой.

— Он близится, магистр. Времени совсем мало.

Фальтедро кивнул и указал на коротышку.

— Это Доминус Мраго, управляющий твоим братом. Он был в Зале Оракула, я не успел вас познакомить.

Лет Доминусу Мраго было примерно пятьдесят. Он отвесил мне короткий поклон, вполовину насмешливо, конечно.

— Мое почтение. Вашим братом исключительно легко управлять.

— Ты смешной, — сказал я.

Он выгнул брови.

— Ты смешной, потому я не стану тебя убивать. Даю слово Джарси, что тебя, Доминус Мраго, я не стану убивать и даже… отпущу. Возможно, впрочем, потом поймаю и снова отпущу. А вот Фальтедро — Фальтедро я убью обязательно.

Доминус Мраго захохотал:

— Слыхал я, Фатик, что ты остроумен, и еще раз в этом убедился. Магистр, пора идти. Онприближается. — Мраго распахнул двери и выкрикнул в темноту приказ на боевом языке. Раздались шаги, в келью вошли двое кверлингов. Они отперли цепь, и я смог встать, по-прежнему оставаясь в кандалах.

— Фальтедро! Скажи, Прыгающий маг — тоже ваша работа?

Декан стал ко мне вполоборота.

— Прыгающий маг — старый наш опыт. Четыре сотни лет назад, когда победила наша фракция прогресса… Нам пришлось отправить главного нашего оппозиционера… погулять.

— О, ваша фракция, выходит, тоже была тайным обществом? Вы взяли власть в среде гуманистов и бессребреников? И вместо благостной Академии получилось то, что есть сегодня?

— Безусловно. Наши предшественники совершили мелкий, совсем мелкий переворот и окончательно взяли власть в свои руки. Прыгающий маг лишен дара связной речи… нами. И даже когда возникает в нашем мире — не может ничего рассказать. Неплохо, верно? Он мучается… И всякий в Академии знает — если он будет злоумышлять против нашей фракции, его постигнет та же участь.

— Значит, это не заклятие сломалось. Это все намеренно…

— Ну разумеется, Фатик! Как вечное напоминание о том, что может статься со смутьянами! Заклятие настроено так, что наш попрыгунчик не может материализоваться в каком-либо предмете или человеке. Заклятие всегда выбирает пустоту. Пусть дураки читают лекции, поучают студентов, спорят о фикциях и высоких материях, изобретают теории, а мы будем править. Ибо это наше право, Фатик.

Варвар, не подличай.

26

Круглый, мощенный черно-белыми мраморными квадратами зал: сотня шагов в любую сторону от центра. А в центре — низкий мраморный постамент. Там, без всякой подушки или подставки — возлежит жемчужина Бога-в-Себе. Свет масляных ламп на стенах с багровыми драпировками приглушен, и видно, как жемчужина пульсирует — наливаясь ярким рубиновым сиянием. Словно дышит.

Мебели нет, видимо, всю вынесли для сегодняшних торжеств.

Вокруг тумбы собраны сотни предметов — это и кинжалы, и кубки, и гадальные шары, и какие-то амулеты на цепочках, граненые камни, разные непонятные мне магические штуковины из глины, камня, железа. Даже мои мечи Гхашш тут — лежат, оба-два. И рядом — топор моего брата! Вернее, мой топор! И еще всякое оружие.

Над тумбой, на высоте трех человеческих ростов, парят тысячи бумажных свитков, похожих на свечи.

И предметы, и свитки насыщаются магией от жемчужины. Предметы станут артефактами, из которых маги будут зачерпывать силы, а свитки — готовыми заклятиями: лишь разверни свиток, прочти, и заклятие сработает. В нынешних условиях, чтобы заклятие сработало через свиток, необходимы усилия нескольких магов — они должны пыхтеть, совершая склонение, которое насытит свиток крохами умирающего чародейства моего мира.

С одной стороны зала толпилось два десятка магов — очевидно, высшие чины Академии. Среди них одышливо пыхтел Тулвар, вернее — Дагеста в теле Тулвара. Все высшие чины Академии собрались… Там же стояли и кверлинги — более дюжины. С другой стороны, в тенях, подле стены, затянутой багряной бархатной драпировкой, находился скрытный господин. Тело его искажалось, текло, извивалось, будто он был отражением в кривом зеркале. Рядом с ним в радиусе десятка ярдов не было ни одного человека. Зато — находились две стойки, собранные из костей каких-то неприветливых животных; хребет — высокая, более полутора ярдов, основа, и растопыренная пятерня из толстых и острых клыков — держатель. На одном — маска Атрея. На другом — золотые скрижали с догматами, на самом деле — обыкновенная пластинка из золота, та самая, с помощью которой управляют кверлингами.

А у дальней стены… Я посмотрел и скрежетнул зубами. Потом ахнул. Все они были там, у дальней стены! Крессинда. Олник. Виджи. Самантий. И даже Тулвар. И Шатци. И Джальтана. И все из команды брата. О боги! Маги привезли даже моих праведников! Скареди, Имоен, Монго — все едва стоят, ведь переломы, которые оставил Охотник Борк, не успели зажить. Все скованы одной цепью, пропущенной через кандалы на руках. Их выстроили вереницей. С каждой стороны стоит по кверлингу.

Виджи увидела меня, вздрогнула. Брат что-то прогудел. Олник воскликнул громче всех, и кверлинг тут же, подбежав, ударил его по лицу.

Собрали всех. Будут настраивать разум, как и говорил Фальтедро, магам Талестры потребна надежная коалиция против Вортигена. Зал насыщен энергией, даже я, дубоголовый варвар Фатик, это ощущаю — магическую силу можно черпать прямо из жемчужины, но Виджи не может сплести заклятие — руки скованы, пальцы обеих рук не соединить, да и кверлинги надзирают.

Над куполом бушевали сильнейший дождь и ветер, часто сверкали багровые молнии — бесшумно, без малейших раскатов. Драккор мотыляло, но он выравнивался и все так же нависал над куполом серой кольчатой громадой. Интересно, что будет, если в него шуранет молнией? Выдержит он удар — или сгорит синим пламенем, рухнет на купол и передавит всех здесь к чертовой матери?

Мне было погано, действие зелья заканчивалось. Вскоре потеряю сознание. Впрочем, и так и так — умирать. Бесстрашный и откованный из железа варвар Фатик готовился бесславно пасть от руки кверлинга, которому отдаст приказ Кварус Фальтедро.

Декан Кафедры просветления вошел вместе со мной, с другой стороны находился Доминус Мраго, надувшийся от спеси и ощущения причастности к великим событиям. Мы прошли немного вперед, и тяжелые стальные двери за нами захлопнулись. В зале воцарилась тишина. В этой жуткой обморочной тишине я громко чихнул.

Фальтедро раздраженно передернул плечами и уверенно прошагал к скрытному господину. Что-то произнес. Скрытный господин дрогнул всем телом и… потек ко мне. Тут я, наконец, понял, что он состоит из плотной черноты, имеющей лишь контуры человеческого тела, облеченного в некое подобие монашеской рясы с капюшоном. В темном провале капюшона царила непроглядная тьма.

Кредитор подплыл ко мне. Пола он не касался. От его тела — да и тело ли было это? А может, просто сгусток космической пустоты? — исходил холод, вроде как передо мной раскрыли дверцу ледника, в который начало утекать мое тепло.

Он смотрел на меня, изучал не меньше минуты. А я поверх его плеча смотрел на Виджи. Наши взгляды соприкоснулись, и я почувствовал, как тепло возвращается в пальцы моих рук.

Кредитор Хаоса сказал сипло и невнятно:

— Выжил в Зале Оракула. Удивлен.

О да, выжил, и сейчас не отказался бы выжить.

Но вслух я этого не сказал.

— Она манипулирует тобой…

Старая песня. Я уже ее слышал, о да, слышал.

Но вслух я этого не сказал. Существо, парившее над полом передо мной, могло уничтожить меня, просто дохнув.

— Она лжет. И пророк Гритта лжет.

Ну-ну. А ты, небось, говоришь правду?

Но вслух я этого не сказал.

Несмотря на то что сегодня мне предстояло умереть, я опасался скрытного господина. Просто не находил слов, чтобы начать ерничать или подкалывать или еще как-то вывести его из себя.

— Твоя миссия завершится здесь.

Читает ли он мысли, как Лигейя-Талаши? Если читает, то знает, что думаю я о нем очень плохо. Ну просто — исключительно плохо.

— Ты был там. Ты видел ее. Ты был с ней. Удивлен.

О черт. Ну да, я был с ней, и плод наших чресел лежит сейчас в центре зала, напитывая магией заклятия и артефакты.

— Предпочла человека…

Он вытянул правую руку — черную извивающуюся змею — и коснулся моего лба, словно кусок льда приложили. Я охнул. Виджи вскрикнула. Кредитор помедлил и убрал руку.

Не знаю, что он собирался со мной сделать, но я предпочел бы пасть от руки кверлинга.

Вдруг скрипнули ворота, в зал ворвался, одышливо пыхтя, один из чародеев — пожилой и без меры бородатый.

— Он идет! Идет! Закрывай!

Кверлинги заперли ворота и для надежности заложили их стальным засовом. Кредитор перетек к центру зала, туда, где находился постамент с жемчужиной.

Несколько минут тишины показались мне вечностью. Над головой бесшумно вспыхивали молнии.

Внезапно на ворота обрушился могучий удар. Они содрогнулись. Еще удар! И еще. Ворота начали выгибаться, затем их просто снесло вместе с петлями, и они рухнули в облаке штукатурки.

Ветер ударил в лицо. Где-то в коридоре, ведшем к Главному Залу, были открыты окна.

В зал вошел Альбо. Пророк Гритта-миротворца.

Остатки рясы трепыхались на его мертвом теле, желтовато-сером, будто непропеченная глина. И я со всей очевидностью мог утверждать, что сердце не вздымало грудь бывшего клирика. Голова лишилась всех волос, и напоминала шар, покрытый чем-то вроде зачатков чешуи. Подбородок заострился. Уши исчезли. Кажется, там теперь просто зияли две дыры. Руки странно вытянулись, как будто приобрели дополнительный сустав — но это, конечно, была иллюзия. Ладони и пальцы стали похожи на узловатые корневища.

Альбо повернул голову, мазнул по мне бессмысленным, не узнающим взглядом. Глаза его были пусты и мертвы и сияли краснотой, как тлеющие угли. Его взгляд нашел жемчужину Бога-в-Себе.

— Я пришел взять.

Он простер длань, и легким движением смахнул двух кверлингов. Сзади подбежал еще один и ударил Альбо саблей по голове.

Фокус, как тогда со сковородкой Самантия, не прошел; Гритт учел все ошибки и поработал над плотью Альбо. Меч отскочил от бритой головы бывшего клирика. Альбо даже не посмотрел на солдата, молча отмахнулся, задев голову кверлинга — и шея того хрустнула, как сухая ветка.

Живой мертвец. Больше, чем мертвец. Марионетка, над которой Князь Тьмы взял управление и насытил своей мощью. Он шел, тяжело впечатывая босые ступни в пол, я и ощущал, как содрогается пол от его тяжких шагов.

Маги вздумали применить заранее подготовленное заклятье — ударили невидимым молотом, но… кажется, Гритт слишком хорошо подготовил своего миньона. Невидимый воздушный молот вернулся к магам, врезал так, что маги отлетели к стенам, ударились с общим хрустом, кое-кто, очевидно, умер. К счастью, Дагеста в теле Тулвара пострадала не сильно. Один из магов, приподнявшись, швырнул молнию — теперь в пространстве, насыщенном магией Бога-в-Себе, можно было попробовать и это. Молния — толстая красная лента — отлетела от Альбо и ударила в потолок, провертев там немаленькую дыру, из которой тотчас устремился дождь. Но маги не вняли — еще один, что пострадал не сильно, швырнул голубую молнию, и та, отскочив рикошетом, ударила в мою цепь. Я ощутил мертвящий холод. Кандалы почернели и опали. Какая замечательная магия — побольше бы такой!

Кредитор молча потек навстречу посланнику Гритта и обхватил его удлинившимися руками. Приобнял, можно сказать. Дальше я не смотрел — ринулся к оружию, подхватил саблю покойного кверлинга (от страшного удара Альбо его голова сползла на левое плечо). Кажется, я орал. Шатци ревел. Олник кипятился. Тулвар что-то верещал. Прочие из отряда Шатци вопили каждый на свой лад. И только Виджи увидела то, что нужно.

— Фатик, сзади!

Я развернулся, успел подсечь удар сабли и хлестанул кверлинга поперек горла.

Второй кверлинг наступал, мы закружились в драке, вернее кружился кверлинг — я же хромал, скакал и кашлял, перед глазами все плыло. Бодрящее зелье перестало действовать.

В зале царил хаос. Уцелевшие маги орали, Фальтедро метался у стоек, кверлинги из тех, кто не участвовал в схватке, окружили Кредитора и Альбо — те застыли, сцепившись, и, кажется, превратились в статуи.

В меня швырнули красную молнию. И в этот самый миг я додумался упасть. Молния провертела в моем противнике дымящую дыру размером с кулак. Спасибо, маги! Я запрыгал, захромал к постаменту, но, вместо жемчужины, сграбастал оба клинка Гхашш. А топор… нет, клинками мне действовать сподручней.

Еще пара солдат. Я зарубил обоих, мечи удивительно легко ходили в моих усталых руках. Затем метнулся к дальней стене, заколол кверлинга и сорвал с его пояса связку ключей. Швырнул их Крессинде.

— Давай!

Еще трое кверлингов. Но тут в бой вступила вереница скованных пленников. Они, не сговариваясь, кинулись под ноги злодеям, волоча крайних из вереницы по полу. Удачно! Я разобрался с тремя уродами, зарубив всех без жалости. Мечи Гхашш, кажется, насытились магией — так как рассекали плоть удивительно легко и при этом как будто добавляли мне сил.

— Эркешш махандарр, ключи!

Пришлось отыскать ключи и подать Крессинде, она их, видите ли, уронила, когда падала.

— Гшантаракш гхор!

Олник, освободившись первым (Крессинда, вы только представьте, отперла кандалы сперва у гнома), подхватил саблю кверлинга и кинулся в бой. Чуть погодя к нему присоединились Крессинда, Шатци и кто-то из команды брата.

Я получил передышку. Подошел к Виджи и увидел, что она плетет заклятье. От зерна Бога-в-Себе к моей супруге тянулись тонкие, сверкающие красноватые нити чистой магии.

Схватка Кредитора и Альбо, как уже сказал, представляла собой стояние у вынесенных ударом ворот. Тело Кредитора изгибалось, языки тьмы пытались оплести Альбо, налезали на его чешуйчатую лысину, но посланник Гритта, вцепившись руками куда-то в область шеи Кредитора, не сдавался.

Какая незрелищная схватка. Я-то думал, они начнут швырять друг друга об стены.

А еще я подумал, задыхаясь от кашля, что нам, в общем, без разницы, кто победит. В любом случае — мы проиграем. Так что все наши телодвижения — бессмысленны и бесполезны.

Внезапно меж Кредитором и Альбо возникло знакомое голубоватое сияние. Оно охватило их, начало шириться, проросло из рта Альбо и из капюшона Кредитора, все ярче и ярче, а затем откуда-то изнутри тел Кредитора и Альбо раздался возглас Молтана Берри:

— Я пла́чу кровью!

Голубоватая вспышка и хлопок, почти взрыв. Однако громыхнуло не сильно, звякнули — но не вылетели! — хрустальные окна в переплетах. На месте схватки Кредитора и Альбо осталось черное пятно.

Сфера другого мира, которую вызвала моя супруга, начисто уничтожила обоих противников. Превратила в ничто. А вместе с ними упокоился и Молтан Берри.

Фальтедро, прижав маску Атрея, отступал. В другой его руке была жемчужина Бога-в-Себе, когда только успел заграбастать?

Я нагнал, ударил его в грудь мечом, пробив сердце, подхватил маску…

А Бог-в-Себе подкатился к стене. И я его подобрал. И сунул в карман. Кажется, всё. Теперь — точно. Я оглянулся. Доминус Мраго поднимался среди кучки магов, шевелил губами — а глаза моего брата остекленели, и…

Я прыгнул к Мраго и врезал ему между ног, насколько мог сильно. Не-ет, больше никто не будет управлять моим братом! Но, как и обещал, я тебя, чароплет, не убью.

Тут меня согнул приступ кашля. Я оперся рукой на что-то костистое. Стойка. А на ней — небесные догматы кверлингов, будь они неладны. Интересно, в зале уцелел хоть один кверлинг?

О да, мой взгляд нашел одного, он был ранен, пытался убраться из зала, ковыляя.

Я велел взять его живым, не убивать и не калечить. Крессинда выполнила мой приказ.

Кверлинг смотрел на меня расширенными глазами. Я взял догматы со стойки, строчки Общего были выгравированы тонкой вязью на одной стороне пластинки. Я отобрал у Крессинды кинжал и начал яростно стирать гнусные письмена, даже не пытаясь постичь их суть. Золото — мягкий металл, а гравировка была тонкой, я стирал вязь букв, делая текст совершенно нечитаемым, хотя — нет-нет, но улавливал отдельные слова и даже фразы. «Единственные… Великие… Неповторимые… Самые… Служить… Подчиняться… Действовать для блага духовных учителей… Забыть себя».

— Вот тебе догмат! Вот догмат! Единственный догмат, который ты унесешь к своим, и покажешь, и расскажешь. И вы будете повторять этот догмат, пока он не отпечатается в ваших головах огненной вязью!

На задней стороне пластинки острием кинжала я вывел на Общем простой текст. И когда показал его кверлингу, глаза того расширились. Я убил его духовного учителя — теперь я всецело владел им. Я мог сделать с ним что угодно.

Единственный догмат, который я преподнес, плод моей мудрости, гласил: «Вы свободны!»

Кверлинг унесет его к своим, и они прочитают догмат. О да. Пусть теперь разбираются с этой новостью, как хотят. Зуб даю — Злая Рота развалится очень быстро. А вы думали, я напишу на пластинке — «Сдохните», а? Нет, Фатик, хоть и весьма изменился, отнюдь не кровожадный мерзавец. И таким заблудшим душам, как кверлинги, всегда нужно давать шанс. Конечно, кое-кто, утратив путеводную звезду, кинется на меч (в случае кверлинга — это будет сабля), кто-то станет наемником, но в целом сообщество это распадется почти сразу, как пластинка с новым и единственным догматом окажется в лагере.

Хитрец, Фатик.

И умница.

Не грех себя похвалить, ежели сделал доброе дело.

Я подошел к Виджи и обнял ее. Обнял горячо. А потом передал ей маску Атрея.

— Возьми, пусть хранится у тебя. До поры… Думаю, ее стоит отнести в Витриум и там держать под охраной, чтобы никто и никогда… понимаешь, никогда… чтобы ни у кого не возникло соблазна… Уж кто-кто, а вы, эльфы Витриума, знаете, какие ужасы таит в себе телесное бессмертие…

Она кивнула, и вдруг глаза ее расширились.

— Фатик… — Виджи тронула меня за локоть. — Твой брат… убегает…

Варвар, если правое дело того требует — пошли Кодекс Джарси к черту.

27

Доминус Мраго валялся без сознания. Он не мог больше управлять братом. Значит, бегство его было… настоящим!

— Шатци! — взвизгнула Джальтана. — Куда ты? А я?

Но брат уже выскочил из зала.

Я понесся за ним, тяжко дыша, обронив один из клинков Гхашш. Брат мчался, как лось, закинув мой топор на плечо. Проклятый урод.

Как тогда, много лет назад, перед экзаменом у дедушки Трампа…

Малодушный сукин сын!

И сейчас он не выдержал главного экзамена в своей жизни.

Он недаром говорил мне в Облачном Храме, что боится и не хочет возглавлять Альянс.

И недаром Лигейя-Талаши показала мне картину будущего. Правда, она ошиблась. Брат не стал дожидаться спокойного отдыха, а рванул бежать сразу, когда понял, что свобода — вот она. Вот, значит, что имел в виду Фальтедро, когда сказал, что им еще придется поработать с разумом Шатци… дополнительно! Он знал, через Доминуса Мраго, что Шатци не принял ношу лидера Альянса и наследника Империи. Он отбросил ее и остался все тем же Шатци Мегароном Джарси — разбитным и преимущественно бесстрашным варваром, но в глубине души — малодушным.

Но если брат сбежит, Альянс проиграет. И тогда… Всему конец? Как же я доберусь до Врат Вортигена? Как смогу выручить мир? Альянс падет, мир разрушится, но брату плевать. Он мчался к свободе, он убегал, только пятки сверкали.

— Стой! — Мы мчались по пустынным коридорам Академии. Какой-то кверлинг попытался заступить путь — я пронзил его. Какой-то маг из младших попался мне под руку — я врезал ему гардой по лицу.

— Стой!

Брат не отвечал.

В моей груди разгорался пожар, перед глазами все мутилось.

— Стой!

Он оглянулся и выкрикнул:

— Нет, Фатик! Я не могу! И ты меня не заставишь.

— Ты нарушил слово Джарси!

— Да, нарушил, — ответил он на бегу. — И снова нарушу! И нет мне хода назад. Но впереди — свобода, ты это понимаешь? Я могу делать что захочу, никто надо мной не хозяин, и я никому не хозяин!

— Возглавь Альянс, стань императором, болванище! Власть! Слава! Почет!

— Нет, Фатик. Я не могу… Я думал о таком. Я не буду… Это слишком для меня, слишком, ты не понимаешь!

Я нагнал его перед лестницей, и брат повернулся ко мне.

— Ты справишься, — сказал я, задыхаясь. Сердце билось так часто, что казалось, в груди моей прыгает обезумевшая белка.

— Может быть, Фатик. Но ты не понимаешь… Я просто не хочу. Это слишком тяжкая ноша, и я не вытяну ее. Я хочу быть свободным!

— Я буду рядом! Я — буду — рядом, брат!

— Это не важно. Я стану императором и никогда уже не буду свободен. А я не хочу терять свободу. Я не желаю плясать под дудку имперских законов! Знаю я этих монархов, будь они все неладны! Они все сволочи и подонки.

— Ты, это ты станешь подонком, если сбежишь! — заорал я.

— Плевать.

— Опомнись. Ради клана Джарси, ради тысяч людей и прочих разумных… которые противостоят Вортигену. Вернись.

— Я уже не в клане Джарси, Фатик. Я снова нарушил слово…

— Я тебя не отпущу.

— Отпустишь.

Вот что имела в виду Лигейя-Талаши, когда сказала, что наследник Гордфаэлей умрет в Зале Оракула. Он и умер. В душе.

— Нет.

Он взмахнул топором.

Он напал первым. Я подсек его удар. Мы закружились (я уже говорил, и повторю — в таком состоянии я не кружусь, а хромаю) в драке. Мой топор — против клинка Гхашш. Удар за ударом. И топор, и клинок были насыщены магией. Я не опасался расколошматить меч о сталь топора, клинок был слишком прочен. Шатци отбивал мои удары, сперва не пытаясь атаковать в полную силу, но затем ярость взяла свое, и он поднажал.

— Я не хочу тебя убивать! — выкрикнул он.

Как странно. А я чувствовал, что готов его убить. Это было абсурдно — если я убью Шатци, Альянс, несомненно, падет. Но я был готов это сделать, если он продолжит сопротивляться.

Позади простучали шаги, Виджи что-то вскрикнула. Рядом с нею был Олник (этот ругался на гномьем). В коридоре далеко позади что-то кричала Джальтана.

Шатци был сильней и сноровистей, но я — я был яростней и злобней. Я не знал, что сделаю, если Шатци приоткроется. Возможно, раню его так, чтобы он смог все же ходить и исполнять свои обязанности будущего императора и лидера Альянса. Из-за этого подлеца я претерпевал опасности и лишения! Я даже не знал поначалу, что все они — только ради него, только чтобы будущее его величество спокойно донесло свою волосатую задницу до Оракула, где его определят в наследники и обяжут стать во главе Альянса.

— Меня уже убили однажды… из-за тебя! Меня пороли из-за тебя! Надо мной смеялись… весь клан смеялся… из-за тебя!

Я усилил натиск, я рубился, как стая яростных многоруких демонов. Меч сталкивался с топором, высекая голубоватые искры. Я бил и бил, а брат изумленно шаркал ногами, подрастеряв свое умение. Я бил по собственному топору, без которого не мог путешествовать — но вполне себе путешествовал, и яростно кричал. Наконец, я выбил топор из рук брата и ударом гарды съездил ему по челюсти. Он пошатнулся, но не упал. Я примерился кольнуть его в плечо, но…

Он обманул. Скользнул вбок, пнув меня в колено. Подхватил топор неуловимым текучим движением. Ударил и рассек мою грудь лабрисом, да так, что кровь хлынула сразу, широкой струей.

Он всегда был лучше меня.

Он меня убил.

Это было неожиданно и больно.

Виджи пронзительно закричала.

Сквозь туман я увидел, как ужас наползает на лицо брата.

— Яханный фо…

Затем случилось неизбежное.

Заключительный аккорд

Дышу.

Открыл глаза.

Где я? Кто я? Не понимаю…

Я присел на краю ложа. Я находился в странном помещении, низеньком, инкрустированном гладкой, бронзовой на вид чешуей размером с ладонь. И на потолке она, и на полу, и на стенах… Круглое окошко напоминает о корабельной каюте. Ложе с подстеленным матрасом как будто вырастает из пола — и тоже покрыто чешуей, только гораздо мельче, размером с ноготь. Еще есть такой же круглый столик, выросший из пола. А на нем — жемчужина Бога-в-Себе и маска Атрея. Просто лежат. В углу я вижу мечи Гхашш. Оба. А топор?

Я — Фатик Джарси. Меня убил Шатци Мегарон Джарси, мой сводный брат и наследник Альянса. Убил моим топором.

Мое сердце совершило последний, отчаянный толчок, и я… умер. На этот раз — без возврата. Да, это было так. Виджи истратила свой дар спасения тогда, в пещере Амброт-Занг, и кругом не было больше дружелюбных эльфов, способных поделиться со мной частью своей жизни. Я действительно умер без возврата.

Черт подери, тогда почему я все еще жив???

Я присел на ложе, голова кружилась. Воздух в помещении пах не слишком приятно. Запахи… да, чую запахи. Странно, ведь у меня страшная простуда, и насморк такой, что напрочь отобрал обоняние. Я жив, это определенно, и грудь моя, распаханная от края до края боевым топором, не болит. И шрама на ней — нет. Меня исцелили. Но кто? Маги? Не понимаю… Ничего не понимаю.

С мокрым плеском отворилась округлая дверь. Она просто вкатилась внутрь стены, и это было странно и необычно. В каюту шагнула Виджи. Бледная, собранная, тонкая.

Провела пальцами по моему лицу.

— Фатик…

— Виджи? — сказал я чужим, но таким знакомым голосом.

— Я сделала это. И причин тому было множество. Я помчалась за вами и слышала разговор. Он никогда не смог бы предводительствовать Альянсом.

Но ее глаза сказали: причина одна.

Ты.

Твоя жизнь.

— Виджи, — сказал я голосом Шатци.

Я поднес руки к глазам. Увидел пальцы, покрытые рыжеватыми волосами. Все понял. Закричал.

— Я люблю тебя, Фатик. Любым, — сказала Виджи.

Второй заключительный аккорд (финальный)

Виджи успела вытащить мою душу как раз перед тем, как я готовился с концами отбыть за порог небытия. Брат, смертельно меня ранив, склонился надо мной, и моя ведьма… приложила к его лицу маску Атрея, меняющую души местами. Трусливая душонка брата была помещена в мое умирающее тело. И упокоилась вместо меня. Если бы я мог в тот момент говорить (что весьма сомнительно, но все же — я уже как-то говорил вам, что даже курица с отрубленной головой может бегать, так почему бы варвару со смертельной раной в груди не сказать пару слов?), я бы запретил ей делать это.

Но что сделано — то сделано.

Я — жив.

И я по-прежнему Фатик Мегарон Джарси.

В теле сводного брата.

Пока о том, что Шатци — это Фатик, знает только Виджи. Позднее я расскажу об этом Крессинде и Олнику.

Перед всеми остальными мне придется играть роль. Бастард в теле наследника. Но только — тс-с! Мне придется возглавить Альянс и победить.

Вскоре начнется финальная битва.

P.S.

Ах да, я сжег Тавматург-Академию Талестры, но это уже другая история.

Примечания

1

Доминус Мраго, конечно, не мог сдержать радости, узнав о моем убийстве. Видели, какими большими буквами написал это перед своей инвективой? Ну что я могу сказать, да и нужно ли тут что-то говорить? Да, меня убили, это чистая правда. — Прим. Фатика Мегарона Джарси.

2

Здесь и далее — рукопись загадочно обрывается в некоторых местах, предположительно Доминус Мраго писал ее кусками и второпях, или же Фатик ее обрывал — подвергал цензуре перед изданием.

3

Да не такие уж и плохие книжки, немного приукрашенные, конечно, в частности, рост у меня все же пониже, и не такой я смелый, и… А о том, как я разделался с магами Талестры и как меня убили, вы можете прочесть в этой книге. В целом она подводит итог моим злоключениям на Южном континенте, и… Короче говоря, сами все увидите! — Прим. Ф.М.Д.

4

Тут и далее в конце каждой из глав — премудрости из книги «Кодекс варваров Джарси». Обычно авторы помещают подобные штучки в начале каждой из глав в виде эпиграфов, ну а я решил помещать их после сказанного. Так сказать, «ко́да», или, в буквальном переводе — «хвостик». Ну, или «антиэпиграф».

5

Значение восклицаний на гномском языке смотри в предыдущих книгах. Но я и так вам скажу — ничего приличного гномы не изрекают.

6

Название ресторана, которым владеет (владел?) Арнольд Шварценеггер. — Прим. автора, не Фатика.

7

Говоря проще, дедушка был убежденный женоненавистник. Образование, вернее, самообразование, которое я получил в Хараште, иногда прорывается всякими заумными словечками.

8

Почему в Хараште не любят эльфов — об этом подробно рассказывается в книге «Имею топор — готов путешествовать».

9

Фемическое, или же тайное, вне официальной юридической системы, правосудие существовало в реальности Земли в средние века в Европе. Суды-фемгерихты приговаривали подсудимого к казни, либо к изгнанию. Шеффены являлись членами фемического суда и осуществляли приговоры, в целом система фемгерихта представляла собой законспирированное тайное общество с широчайшими репрессивными полномочиями, внушавшее самый натуральный ужас. — Прим. автора, не Фатика.

10

Второе имя в клане нужно заслужить — обычно это происходило к сорока годам, хотя некоторые, как Годрик Вшивый, могли проваландаться всю жизнь только с позорным прозвищем. — Прим. Фатика.

11

Здесь и далее высказывания, приписываемые Чингисхану. — Прим. автора.

Content

Евгений Александрович Шепельский
Варвар, который ошибался

Фатика убили!

Пролог

1

2

3

4

Интерлюдия I (Десять лет назад, горы Джарси, варварский клан Мегарон.)

5

6

7

8

Интерлюдия II (там же)

9

10

11

12

Интерлюдия III (там же и нигде больше)

13

14

15

16

17

Интерлюдия IV (там же, разумеется, там же)

18

19

20

21

22

23

24

Интерлюдия V (все еще там же)

25

26

27

Заключительный аккорд

Второй заключительный аккорд (финальный)

Примечания