Сара Эдисон Аллен

Первые заморозки

Sarah Addison Allen

FIRST FROST

Copyright © 2014 by Sarah Addison Allen

All rights reserved

© И. Тетерина, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство Иностранка®

* * *

Чудесной Андреа Кирилло за веру в странную книжечку про сад

Глава 1

Бэй Уэверли-Хопкинс мчалась по Пендленд-стрит; рюкзак подпрыгивал за плечами, темные волосы летели за спиной, как стая черных дроздов. Хозяева окрестных домов всегда точно знали, когда она пробегает мимо, потому что их охватывало внезапное желание навести порядок в ящике с носками и заменить уже наконец перегоревшие лампочки, до которых все никак не доходили руки. Надо бы заняться наведением порядка, дружно думали они каждый день, когда Бэй после уроков спешила из школы домой. Но стоило ей пропасть из виду, как их мысли быстро возвращались в прежнюю колею: что приготовить на обед, почему муж в последнее время ходит мрачнее тучи и не подождет ли стирка до завтра.

До дома Уэверли оставалось всего ничего, и Бэй припустила еще быстрее. Это был старый затейливый особняк в стиле королевы Анны, с огибающей его широкой террасой и — что Бэй нравилось в нем больше всего — причудливой башенкой с одной стороны. Этот дом появился в округе первым — в самом конце девятнадцатого века, еще даже до того, как был основан Орионовский колледж. В те стародавние времена, когда городок Бэском в Северной Каролине представлял собой не что иное, как перевалочный пункт на пути следования тех, кто стремился на запад, в горы. Все остальные дома на улице были построены уже позже, явно в подражание дому Уэверли, но сравниться с ним не мог ни один. Во всяком случае, в глазах Бэй.

Лестницу от тротуара к дому Бэй проигнорировала и бросилась бежать вверх по крутому зеленому склону, оскальзываясь на влажной после вчерашнего ливня траве. Резкий ветер, похоже, наконец принес в Бэском осень — без всякого предупреждения, точно в один взмах метлы. Ее холодное дыхание уже ясно чувствовалось в воздухе, и всюду были влажные опавшие листья: они лежали во дворах, на тротуарах, на проезжей части, налипали на машины. Казалось, весь мир припорошило смесью коричневого сахара и корицы.

Бэй повесила рюкзак на сук тюльпанового дерева во дворе и, не дождавшись даже, пока он перестанет качаться, через две ступеньки взлетела на крыльцо и распахнула дверь.

Пусть во внешнем мире и наступила наконец осень, в стенах дома Уэверли по-прежнему пахло летом. Сегодня был день лимонной вербены, и дом полнился сладковато-терпким ароматом, который наводил на мысли о пикниках на свежем воздухе и белых облачках в форме сердца.

Может, все это была лишь игра ее воображения, но Бэй всегда казалось, что дом каждый раз слегка прихорашивается при ее появлении: мутные окна начинают блестеть чуть ярче, а покрывала на диванах сами собой расправляются. Мама говорила, Бэй слишком уж его любит, прямо как прабабушка Мэри. Сама Бэй прабабушку Мэри не застала и все же отчетливо понимала: в устах ее матери это отнюдь не комплимент. Мама, хотя и выросла в этом доме, никогда не чувствовала себя в нем по-настоящему своей.

Все еще пытаясь отдышаться после пробежки по осеннему холоду, Бэй прошла через переднюю в гостиную, обставленную старой мебелью еще тех времен, когда прабабушка Мэри держала здесь пансион. Оттуда направилась в просторную кухню, оборудованную по последнему слову техники. Подошвы ее кроссовок, почти скрытых под обтрепанными штанинами мешковатых джинсов, заскрипели на натертом полу.

В воздухе висели клубы приторно пахнущего пара. У плиты (их здесь было несколько) Бэй обнаружила свою тихую тетю Клер; ее короткие темные волосы были забраны разномастными заколками, явно позаимствованными у Марии, девятилетней дочери Клер. За этим самым занятием в этой самой застывшей позе Бэй видела свою тетку последние четыре месяца: она помешивала все в тех же медных тазах смесь сахара, воды и кукурузного сиропа и разливала ее по все тем же формочкам.

Когда-то у тети Клер был вполне успешный бизнес по организации и обслуживанию банкетов, «Уэверли кейтеринг». О том, что Клер умела готовить из съедобных цветов, растущих вокруг кривой яблони на заднем дворе, ходили легенды. Все знали: если поручить Клер праздничный стол к юбилею, она сделает чесночный майонез с настурцией и бутоны тюльпанов, начиненные апельсиновым салатом, так что гости будут расходиться по домам, испытывая одновременно зависть и возбуждение. А если заказать у нее угощение ко дню рождения ребенка, она подаст крошечные, на один укус, клубничные кексики с засахаренными фиалками, от которых дети все как один будут примерно себя вести и хорошо спать днем. Еда, приготовленная руками Клер, обретала поистине волшебные свойства, когда она добавляла в нее свои цветы. В роду Уэверли женщины вообще были не такие, как все, но Клер уродилась самой необычной в их семье необычностей. И Бэй это очень в ней нравилось.

Но когда Клер чуть менее года назад организовала «Сласти Уэверли», все изменилось. Всю прошлую зиму Клер отчаянно искала средство, которое помогло бы вылечить вечно больное горло дочери, из-за чего та постоянно ходила без голоса и вынуждена была пропускать занятия в школе. Когда Мария заболевала, в воздухе повисало буквально-таки осязаемое напряжение, как будто дом ломал руки. В один из таких дней, когда Клер не находила себе места от волнения за снова заболевшую ларингитом дочку, она услышала, как в ее кабинете, примыкавшем к кухне, что-то упало. И когда она пошла посмотреть, что случилось, то увидела на полу один из старых кухонных дневников бабушки. В нем-то Клер и нашла тот самый рецепт леденцов: он гнездился между страницами с описанием способа отвадить от сада переливчатых зеленых букашек и списком ингредиентов для торта, приманивавшего мужей.

Леденцы исцелили больное горло дочери Клер, после чего весь город задался целью непременно попробовать новинку. Ведь во всем, что исходило от Уэверли, просто обязано было проявляться что-то необычное. Когда мамаши из школы прослышали про леденцы, они начали появляться на пороге у Клер в два часа ночи: им требовалось волшебное снадобье, способное облегчить боль в горле, что не давала детям (а следовательно, и их матерям) сомкнуть глаз всю ночь напролет.

К исходу зимы леденцы — нарядные, похожие на драгоценные камни конфетки размером с яйцо крапивника, обсыпанные сахарной пудрой, — стали сначала просить добавлять к заказам на праздничные застолья, которые организовывала Клер, а затем и вовсе заказывать оптом к сладкому столу на выпускных вечерах и свадебных банкетах. Именно на свадьбе Люкса Ланкастера в Гарольд-Мэноре, где в качестве сувенира всем гостям преподнесли подарочные пакетики, в каждом из которых была маленькая баночка лавандовых леденцов с медовой начинкой от Клер, их впервые попробовала кузина Люкса, работавшая в журнале «Жизнь в южном стиле». На обратном пути домой, в Алабаму, она прямо в самолете одним духом накатала статью о магических лиловых карамельках. Слова изливались из нее сплошным потоком. Она практически не помнила, как писала, охваченная эйфорией и чувством легкого опьянения. Стоило статье появиться в журнале, как она мгновенно разлетелась по социальным сетям, и на Клер обрушилась лавина заказов. Теперь, когда слава Клер вышла за пределы Бэскома, всем хотелось побольше узнать об этих странных леденцах и о странной Клер Уэверли, которая их делала.

Когда Клер занималась только организацией банкетов, она нанимала помощников на масштабные торжества, все остальное же делала собственноручно. Ее бизнес был единственно возможного для нее размера, ровно такого, с каким она могла управиться самостоятельно. Теперь же ее леденцы снискали такую известность, что бизнес трещал по швам. Бэй каждый день после школы работала на тетю Клер. Вдобавок Клер наняла еще одного подручного, студента кулинарных курсов при Орионовском колледже, по имени Бастер, и он трудился практически на полную ставку.

И все равно они ничего не успевали.

Переключившись с банкетов на сладости, Клер и сама изменилась. Вид у нее теперь был вечно замученный, она все время только и делала, что работала, а иногда на лице у нее появлялось почти ностальгическое выражение. Однако помощи она никогда ни у кого не просила, и никто не отваживался ее ей предложить. Одной из многочисленных странностей Клер было то, что если она не хотела что-то обсуждать, то способна была замкнуться со стремительностью захлопнувшейся мышеловки.

Когда Бэй в тот день, вернувшись из школы, вошла в кухню, Бастер, по своему обыкновению, разговаривал. Он мог молоть языком часами, заполняя кухню неумолчной болтовней, которая эхом отражалась от покрытых нержавеющей сталью стен.

— Ну, в общем, я ему сказал, что его хлеб никуда не годится, а он мне в ответ: «Тоже мне, король булок нашелся!» Король булок! Подумать только! В субботу мы идем на свидание.

Высокий и полногубый, Бастер коротко стригся и красил концы волос в синий цвет. Заметив наконец, что пришла Бэй, он оторвался от свежеприготовленной порции леденцов, которые посыпал через ситечко сахарной пудрой.

— Привет, красотка. Опять опоздала на свой автобус? Я как раз рассказывал Клер про парня, с которым познакомился на занятии по выпечке хлеба. Терпеть его не могу, но не исключено, что он моя вторая половинка.

— Король булок? — переспросила Бэй. — А что, мне нравится.

— Меня от хлеба уже просто тошнит, честное слово. Скорее бы следующий семестр, будем заниматься мясом. А сегодня что у тебя на футболке написано? — поинтересовался Бастер у Бэй.

Она развернулась лицом к нему, и он прочитал вслух:

— «Лень родилась раньше меня». Ой, я тебя умоляю. Сама уже небось все уроки по дороге в автобусе сделала. Какие у тебя планы на ближайшие выходные? Я слышал, в субботу у вас в школе будет дискотека по случаю Хеллоуина. Уже решила, с кем пойдешь? С кем-то конкретным?

Он многозначительно повел бровями, одна из которых была украшена пирсингом.

Бэй почувствовала, как щеки у нее предательски запылали, поэтому отвернулась и направилась к раковине. Там она тщательно вымыла руки и надела фартук.

Клер все это время наблюдала за племянницей, однако не проронила ни слова. В отличие от ее матери, между Бэй и тетей Клер царило молчаливое взаимопонимание. Клер понимала все про Бэй без всяких слов. Два месяца назад, едва Бэй вошла в кухню после первого дня в десятом классе, перейдя из чистилища средней школы в старшую, Клер сразу же уловила: что-то произошло. Мама тоже это почувствовала, но смутно. Клер же немедленно ухватила суть и без обиняков осведомилась: «Кто он?»

— Нет. Ни с кем я не иду, — бросила Бэй, по-прежнему стоя к Бастеру спиной. — Я обещала помочь с украшением зала.

— С таким лицом — и парни за тобой табунами не бегают? — прищелкнул языком Бастер. — Не понимаю я их.

— Был бы здешний, понимал бы.

— Ой, я тебя умоляю. В этом городе все так говорят, как будто, чтобы что-то понимать, нужно здесь родиться. Я прекрасно все понимаю. Каждый имеет право на свои странности. Ладно, — Бастер обернулся к Клер, снимая фартук, — раз подкрепление прибыло, пойду-ка я на смену на рынок.

— И сколько всего у тебя сейчас работ? — поинтересовалась Бэй.

— Всего три.

— И у тебя еще остается время бегать по свиданиям?

Бастер закатил глаза.

— Ой, можно подумать, это так уж обременительно. Пока, девочки! — бросил он им уже на ходу.

Еще несколько секунд спустя до них донесся его крик из передней:

— Дверь снова не открывается! Я в ловушке! Мне суждено погибнуть в этом доме, так и не изведав истинной любви! А, все. Открылась! Смажьте уже кто-нибудь петли!

Когда входная дверь закрылась, Клер обернулась к Бэй.

— Я тут подумала… Я могла бы кое-что для тебя сделать. Чтобы ты угостила того мальчика, ну, который тебе нравится, — сказала она, старательно избегая произносить вслух его имя. — Испечь мятное печенье и сделать чай с сиропом из жимолости. Мята проясняет мысли, а жимолость помогает видеть. Тогда он точно обратит на тебя внимание.

Бэй покачала головой, хотя уже не раз обдумывала такую возможность. Хотя бы ради того, чтобы тетя Клер снова приготовила бы что-то отличное от леденцов.

— Сомневаюсь, чтобы он стал есть что-то из моих рук. Он поймет, что это приготовила ты.

Клер понимающе кивнула, хотя на лице у нее отразилось легкое разочарование.

Внезапно Бэй прижала ладонь к груди, как будто не могла больше этого выносить. Как будто там, внутри ее грудной клетки, скрывался тугой жилистый узел. Иногда она испытывала настоящую физическую боль.

— И так бывает всегда?

— Тебе лучше поговорить об этом с мамой, — сказала Клер просто, но в глубине ее спокойных карих глаз плескалось сочувствие.

Несмотря на все различия во внешности, в темпераменте, да во всем, Клер с мамой Бэй ежедневно перезванивались. Иногда, зайдя в гостиную, Бэй обнаруживала свою мать, Сидни, листающей журналы с прижатой к уху телефонной трубкой. При этом она не произносила ни слова. Из трубки тоже не доносилось ни звука.

— С кем ты разговариваешь? — спрашивала Бэй.

— С Клер.

— А почему вы обе молчите?

— Мы просто проводим время вместе, — пожимала в ответ плечами мама.

В детстве сестры Уэверли не были особенно близки, теперь же стали просто неразлейвода, как это нередко случается с повзрослевшими братьями и сестрами, когда они осознают, что родственные узы на самом деле вовсе не обязывают поддерживать отношения. Бэй не слишком много знала об их детстве, но из обрывков разговоров, которые ей ребенком удавалось уловить сквозь открытые окна и спрятавшись за диванами — единственным доступным ей способом узнать хоть что-то интересное, — она сделала вывод, что росли они практически сиротами. Их непутевая мать, мятущаяся, пропащая душа, привезла их в дом Уэверли, когда Клер было шесть, а Сидни только родилась. Вырастила девочек их нелюдимая бабка Мэри. Клер приняла наследие Уэверли легко и непринужденно, Сидни же долго и упорно отказывалась признавать, что не такая, как все. И, откровенно говоря, Бэй до сих пор не была уверена, что ее мать, при всей своей необычности, окончательно ее приняла. В том числе и по этой причине Бэй ближе была ее тетка.

Как бы то ни было, рассчитывать на то, что Клер ничего не расскажет сестре про того мальчика, не приходилось.

— Я не думаю, что мама поймет, — сказала Бэй.

— Она поймет. Поверь мне.

— Ты знаешь меня лучше, чем она.

Клер покачала головой:

— Это не так.

Бэй отвернулась и устремила взгляд в окно над раковиной. Задний двор был обнесен высокой решетчатой изгородью, увитой буйно разросшейся жимолостью. Местами она достигала двух футов в толщину и была увенчана, точно кладбищенская ограда, остроконечными декоративными крестоцветами. Яблоню из окна было не видно, но Бэй знала, что она там. Это знание всегда поддерживало и ободряло ее.

— Наконец-то начало холодать. Когда зацветет яблоня? — спросила она.

Осень была единственным временем года, когда странная старая яблоня, росшая на заднем дворе за домом Уэверли, — яблоня, появившаяся там задолго до самого дома, — стояла голой. По никому не понятным причинам яблоня цвела всю зиму, а потом всю весну и часть лета плодоносила маленькими розовыми яблоками. С этой яблоней у Бэй были связаны некоторые самые теплые воспоминания: как она, маленькая, лежит под ее раскидистой кроной, глядя, как Клер работает в саду, а яблоня тем временем забрасывает ее яблоками, точно собака, пытающаяся заставить хозяина поиграть с ней в мячик. Но с приближением осени дерево в одну ночь роняло листву и стояло, жалобно гремя голыми ветвями, пока первые заморозки вновь не возвращали ее к жизни. Ее досада передавалась всему семейству.

— Календарь обещает в этом году первые заморозки на Хеллоуин, — сказала Клер. — Начиная с субботы.

— Что-то поздновато. Даже и не помню, когда в прошлый раз они были так поздно. Ты будешь устраивать праздник? — с надеждой спросила Бэй.

— Ну разумеется, — отозвалась Клер, мимоходом чмокнув племянницу в макушку. Держа в руке медный таз, она принялась разливать по маленьким круглым формочкам терпкий желтый сироп из лимонной вербены, чтобы застыл. — Мы всегда празднуем первые заморозки.

В тот осенний день, когда яблоня зацветала и первые белоснежные лепестки опадали на землю, словно снежинки, Уэверли по традиции собирались в саду, точно выжившие в какой-то чудовищной катастрофе, обнимаясь и смеясь, касаясь лиц и рук друг друга, будто желая удостовериться, что со всеми все в порядке, и радуясь, что все они уцелели и остались в живых. Это было облегчение, возвращение их миру прежнего порядка. В преддверии первых заморозков всеми ими овладевало какое-то беспокойство; они легко теряли голову, желали недостижимого, отвлекались, становились неловкими и слишком легко поддавались чужому влиянию. Первые заморозки приносили с собой облегчение, так что праздновать их наступление всегда была веская причина.

После этого все становилось на свои места.

Бэй не могла дождаться, когда этот день наконец наступит.

В последнее время все так запуталось, что до тех пор очень многое могло пойти не так.

Уже смеркалось, когда Бэй, проработав несколько часов бок о бок с теткой, попрощалась с ней и дворами отправилась в город.

В сквере на центральной площади она еще издали заметила незнакомого пожилого мужчину: в одиночестве тот стоял посреди зеленой лужайки с видавшим виды кожаным чемоданом у ног.

В нем было что-то магнетическое. От него исходило ощущение молчаливой самодостаточной уверенности в себе, как будто, удостоив тебя всего лишь взглядом или улыбкой, он делился с тобой секретом, который — он знал это наверняка — изменит твою жизнь, изменит вообще все. Наверное, он был проповедником. Или политиком. Или торговым агентом.

Бэй ненадолго задумалась. Да, он определенно торговый агент.

Она даже остановилась на своей стороне улицы, чтобы посмотреть на него, чего обыкновенно старалась не делать, поскольку знала: людям от этого становится не по себе. Однажды, когда она слишком долго и пристально смотрела на одну женщину в продуктовой лавке, та вышла из себя и заявила Бэй:

— Мое место рядом с ним. Он собирается уйти от своей жены. Даже не пытайся сказать мне, что это не так.

Это стало для Бэй полнейшей неожиданностью: во-первых, она даже не подозревала, что у Ионы Энгл роман на стороне, а во-вторых, ее внимание всего лишь привлекли травинки у Ионы в волосах — не далее как час назад та кувыркалась на берегу реки с чужим мужем. Но люди неизменно относились к ней с подозрением, поскольку в этом и заключался дар Бэй. Ну или ее проклятие, как сказала бы мама. Бэй всегда знала, где место какой вещи. Точно так же, как тетя Клер обладала даром готовить необычные блюда из съедобных цветов, которые росли в саду Уэверли, а мама — сверхъестественной способностью управляться с волосами: сделанная ее руками стрижка могла необъяснимым образом перевернуть всю жизнь. Бэй же способна была в незнакомом доме убрать столовое серебро в точности в нужный ящик, а на парковке безошибочно определить, к какой машине направляются люди, которых она видела в первый раз в жизни.

Незнакомец меж тем, сунув руки в карманы, невозмутимо разглядывал окрестности: туристические лавки, фонтан на лужайке — место регулярных сборищ студентов Орионовского колледжа. Его заинтересованный взгляд на миг задержался на скульптуре у фонтана, изваянной лучшим студентом факультета искусств этого самого колледжа. Скульптуры каждый год менялись. В этом году это был цементный бюст основателя Орионовского колледжа, Горация Дж. Ориона, восьми футов в высоту и десяти в ширину. Гигантская голова из серого цемента наполовину утопала в траве, так что видна была лишь верхняя ее часть, от носа и выше. Гораций Дж. Орион выглядел так, как будто задумал воскреснуть из мертвых и выглядывал из-под земли, прикидывая, стоит ли игра свеч. По правде говоря, эта исполинская голова в самом центре города представляла собой довольно забавное зрелище. За несколько месяцев с момента ее установки местные жители уже слегка утратили к ней интерес, и все же, когда сплетничать было больше не о чем, она с успехом служила темой для разговора.

Ветер утих, но седые волосы незнакомца и штанины его брюк слегка колыхались, будто он каким-то образом приманивал к себе ветер, примерно как приманивают птиц, что слетаются на зернышки.

Наконец его очень светлые, какие-то серебристые глаза остановились на Бэй. Их разделяла дорога, но, как ни странно, все машины куда-то исчезли. Он улыбнулся, и это оказалось в точности так, как подозревала Бэй. Казалось, он может рассказать ей обо всем, что ей хотелось бы услышать.

— А не подскажете ли вы мне, случайно, — произнес он, — в какой стороне Пендленд-стрит?

Бэй слегка замешкалась, опешив от такого совпадения. Дом Уэверли, откуда она только что пришла, находился как раз на Пендленд-стрит. На этой улице, длинной и извилистой, стояли все самые старые дома в Бэскоме — огромные, еще хранившие следы былого величия дома, привлекавшие к себе туристов. Он мог направляться в любой из них. Бэй покосилась на его потрепанный чемодан. Наверное, ему нужна гостиница.

Она указала назад, туда, откуда только что пришла.

— Благодарю вас, — сказал мужчина.

Будто из ниоткуда снова появились машины, поехали в обоих направлениях по запруженной центральной улице, загораживая Бэй обзор. Она поспешила к ближайшему почтовому ящику и забралась на него, держась за фонарный столб.

Но сквер был уже пуст. Незнакомец исчез.

Бэй собиралась уже слезть с ящика, когда мимо проехал голубой «фиат». Внутри сидели четыре самые мажористые девицы из школы Бэй: Тринити Кейл, Дакота Олсен, Рива Александер и Луиза Хэмиш-Холдем. Луиза высунулась из окна и нараспев прокричала Бэй:

— Мы едем к Джошу! Не хочешь передать ему еще одну записочку?

Бэй, привычная к таким выходкам, только вздохнула, провожая машину взглядом. Потом спрыгнула с почтового ящика и пошла через сквер к салону своей матери.

Добравшись до места, она обнаружила, что мама всецело поглощена разговором с последней клиенткой. Сидни исполнилось тридцать восемь, но выглядела она моложе. Одевалась она весьма смело, предпочитая шорты с полосатыми колготками и винтажные платья пятидесятых годов. Кожа у нее была гладкая и нежная, а волосы она красила в восхитительный оттенок карамели. Как правило. Сегодня Бэй могла бы поклясться, что в них появились новые ядерно-рыжие пряди, которых еще утром там не было.

Бэй сбросила рюкзак на пол рядом со стойкой, за которой крепко спала в своем кресле Вайолет, новая (и на редкость бестолковая) администраторша. Даже слегка похрапывала. Вытащив из рюкзака потрепанную книжку в мягком переплете, Бэй показала ее матери, потом ткнула большим пальцем в сторону двери и сказала, что пойдет пока почитает на улице.

Сидни кивнула и посмотрела на Бэй взглядом, в котором недвусмысленно читалось «ну когда же ты наконец получишь права». Она уже который месяц капала Бэй на мозг, чтобы та записалась на курсы вождения. Но Бэй не желала учиться водить машину. Если она согласится на это, никто не знает, в какое дурацкое положение она может поставить себя в преддверии первых заморозков. Нет уж, ее вполне устраивает передвигаться на своих двоих, добираться до тети Клер на автобусе, а по вечерам ждать, когда мама освободится после работы.

Избыток свободы — слишком опасная вещь для влюбленной девушки.

— Возьми телефон, — сказала Сидни. — Я позвоню, если освобожусь пораньше.

Неохотно вернувшись к своему рюкзаку, Бэй вытащила оттуда телефон и сунула в карман.

Мама утверждала, что она, наверное, единственный подросток в мире, который не любит разговаривать по телефону. Это было не совсем так. Просто, кроме мамы, ей никто не звонил.

Бэй прошла через сквер, мимолетно задавшись вопросом, куда подевался странный незнакомец. Может, ей стоит вернуться к тете Клер и посмотреть, не к ней ли он направлялся? Но в таком случае она не успела бы дойти до дома Джоша Мэттисона и назад к тому времени, как мама закончит с последней клиенткой.

Поэтому она снова пустилась в путь — по чужим задним дворам, через перелесок, росший вдоль берега холодной реки, где стояли лучшие дома в Бэскоме. Там жил новый ректор Орионовского колледжа, а также кое-кто из врачей. И Мэттисоны, которым принадлежал самый большой строительный комбинат в штате. Наверное, половина всех передвижных двухсекционных домов в стране изготавливалась здесь, в Бэскоме, людьми, которые жили в этом семикомнатном особняке в тюдоровском стиле. Держась в тени полуоголившихся деревьев, Бэй поднялась на холм, выходивший на лужайку за домом Мэттисонов. Отсюда открывался вид на бассейн, уже укрытый на зиму, а позади него виднелось уличное джакузи с подогревом и открытые двери патио.

На патио уже собралось множество ребят: некоторые сидели в джакузи, другие смотрели телевизор в гостиной, в которую можно было войти прямо с патио. Родители Джоша Мэттисона уехали на месяц, и он пользовался этим на полную катушку. Все слишком старательно пытались выглядеть расслабленными, точно подражая персонажам фильмов. Но правда заключалась в том, что ни один из гостей не был здесь на своем месте.

Взять хотя бы тех девиц из «фиата». Место Тринити Кейл, чьи родители находились на середине бракоразводного процесса, было во Флориде с бабкой и дедом. А Дакоте Олсен сейчас больше всего хотелось бы поработать над эссе для поступления в колледж, потому что ее место совершенно определенно было в Принстоне. Рива Александер, почти откровенно пухлая, на выступлениях команды черлидерш вечно занимавшая место в основании пирамиды и вечно сидящая на диете, больше всего хотела бы оказаться дома и приготовить что-нибудь вкусненькое. Что же до Луизы Хэмиш-Холдем, тут Бэй не могла сказать, где конкретно ее место, но точно знала: не здесь. Собственно, ровно то же самое можно было сказать и про всю ее школу. Никто из тех, кто в ней учился, не был там на своем месте. Все они находились на пути в другие места. И это сводило Бэй с ума и в то же время делало ее чем-то вроде белой вороны, потому что она-то знала точно, где ее место. Оно было здесь, в Бэскоме.

Рядом с Джошем Мэттисоном.

Она поняла, что ее место здесь, в этом городе, в тот самый момент, едва ее мать вернулась сюда обратно из Сиэтла. Бэй тогда было пять лет. Именно здесь стал явью сон, который Бэй видела давным-давно, — сон, в котором она лежала под старой яблоней в саду Уэверли и все были счастливы, все находились на своих местах. На то, чтобы понять, что она должна быть с Джошем, времени ушло несколько больше. Бэй с Джошем никогда даже не сталкивались — до этого сентября, когда Бэй наконец перешла в старшую школу. Джош в этом году ее оканчивал.

Сейчас Джош сидел на патио за столом, погруженный в оживленный разговор с товарищем по футбольной команде. Он был светловолосый, красивый, остроумный и благородный, но при этом настолько откровенно несчастный, что Бэй только диву давалась, каким образом никто, кроме нее, умудряется этого не замечать. Ощущение несчастья исходило от него, точно дым, как будто он тлел, медленно сгорая изнутри.

Ее место — рядом с ним. Это само по себе мучило. Но знать, что и его место рядом с ней, что он идет по пути, который предназначен не для него, было совершенно убийственно. Более трудной задачи, чем заставить его поверить в это, ей еще не встречалось. Два месяца назад она выставила себя на посмешище, написав ему записку, благодаря чему заработала себе такую репутацию, в какой вовсе не нуждалась. Мало ей было того, что она одна из Уэверли. И теперь она держалась от него на расстоянии.

Бэй наконец поняла: сколько ни пытайся, нельзя заставить другого человека полюбить тебя. Нельзя помешать ему принять неверное решение.

Тут бессильна любая магия.

Клер Уэверли проснулась посреди ночи и зябко поежилась. В открытое окно спальни на втором этаже башенки тянуло холодом. Облако ледяного воздуха висело над кроватью, поблескивая во тьме крошечными белыми звездочками, которые она, казалось, могла потрогать руками.

Клер бесшумно поднялась и, подойдя к окну, убрала доску, которой ее муж, Тайлер, подпер оконную створку, чтобы не закрылась. Ливень, который прошел вчера ночью, наконец-то принес в город, изнывавший от необыкновенно жаркого бабьего лета, долгожданную прохладу. За окном желтели на синем дымчатом фоне расплывчатые пятна фонарей на соседском участке — это была та дымка, которой подергивается теплый стакан, если убрать его в холодильник.

Клер оглянулась на Тайлера: он спал, сбросив одеяло, и от его голой груди волнами исходил жар. Ее муж никогда не мерз. Мало того, он круглый год ходил в «биркенштоках» на босу ногу.

— Мне нужно доделать кое-какие рабочие дела, — произнесла она негромко, почти одними губами, потому что не хотела разбудить его.

Если бы он проснулся, то затащил бы ее обратно в постель, заявив, что дела преспокойно могут подождать до утра.

С этими словами она развернулась и вышла и потому не успела увидеть, как Тайлер открыл глаза.

Но он не стал ее останавливать.

Они были женаты уже почти десять лет, и порой, когда Клер уставала и становилась особенно раздражительной, она задавалась вопросом, почему он до сих пор рядом с ней, почему он по-прежнему так сильно ее любит. Тайлер был не местный — он перебрался в Бэском десять лет назад, когда ему предложили работу в Орионовском колледже (Клер всегда называла эту пору своей жизни Годом, Когда Все Изменилось), — поэтому он не воспринимал особенно всерьез все бэскомские причуды и суеверия. Он никогда не верил в то, что было для остальных жителей Бэскома непреложным фактом: что все женщины семейства Уэверли обладают необъяснимыми странностями. Наоборот, в глубине души Клер знала, что он в это не верит. Он любил в ней то, что вовсе не было необычным. Ее волосы, ее смех, даже ее походку. И это сбивало ее с толку. Она не представляла себя без своего дара. Это был бы уже кто-то совершенно другой. В принадлежности к семейству Уэверли раньше, когда она еще была одна, заключалось в ее собственных глазах ее единственное достоинство.

Она любила мужа так сильно, что слезы выступали у нее на глазах. При одной мысли о том, что она может его потерять, в душе у нее разверзалась бездонная черная пропасть.

Клер на ходу покачала головой. Опять она воображает себе всякие ужасы. Никуда Тайлер не денется. Она знала, что ее муж доволен и счастлив, как лист на ветру, дующем в ту сторону, куда шла Клер. Но она давно поняла — уже после того, как ее перестали мучить сны о том, как ее мать оставляет ее, — если тебя бросили ребенком, ты никогда не сможешь забыть, что люди способны тебя оставить, даже если они вовсе не собираются этого делать.

Дойдя до конца коридора, Клер остановилась и заглянула в спальню к их дочери Марии. Ее окно тоже оказалось открыто. Мария спала точно в такой же позе, как Тайлер, разбросав руки и ноги, как будто ей снилось, что она плывет в теплой воде. В ней было так много от ее отца и так мало от самой Клер, что порой у Клер возникало такое чувство, будто она любит еще одну частицу его, не имеющую к ней самой ровным счетом никакого отношения.

Она на ходу нагнулась и подняла дочкин балетный костюм и рюкзак. Огляделась по сторонам, до глубины души проникаясь уверенностью в том, что ее ребенок — такой, как все. Она ощущала это точно подсказку к решению кроссворда, которая была для нее самой пустым звуком. Мария потребовала выкрасить стены ее комнаты в розовый цвет, ярко-розовый, как глазурь на арбузном торте. Она потребовала белую мебель и стеганое одеяло, как у принцессы. Ей не нужны были ни старые обои, ни антикварная мебель, ни самодельные лоскутные одеяла. Дочь Клер занималась балетом и гимнастикой и получала приглашения на дни рождения и ночевки от подружек. И подружек этих у нее было пруд пруди. Не далее как на этой неделе она сообщила Клер, что у нее появилась новая лучшая подружка, которую зовут Эм, и, кроме как об этой Эм, разговаривать она теперь была не в состоянии решительно ни о чем. Такая нормальность была для всех Уэверли чем-то недостижимым. И тем не менее Мария была такой же нормальной, как и ее отец, такой же довольной жизнью и так же не замечала никаких странностей Клер и ее дома, как и он.

Решительным движением Клер закрыла окно. Мысли ее уже были заняты тем, что требуется сделать внизу. Во-первых, проверить, что все пятничные заказы разложены по коробкам и промаркированы. Во-вторых, ответить на деловые письма и сохранить их в папке с черновиками, а потом отправить в рабочее время, чтобы никто не узнал, что в два часа ночи она не спит, тревожась о вещах, о которых тревожиться вовсе не обязательно.

Все только и говорили о «Сластях Уэверли», о том, как быстро они расширяются, какую славу они приносят Бэскому. Когда Тайлер узнал, какую прибыль они получили за лето, он, вскинув брови, одобрительно заметил, что с новым бизнесом им определенно можно не тревожиться об оплате колледжа для Марии. И даже Клер вынуждена была признать, что это захватывающее ощущение — впервые видеть имя Уэверли на этикетках для леденцов. Незнакомое доселе, но приятное ощущение под ложечкой в тот миг, когда она осознала, что где-то там есть несчетное количество людей, которые покупают что-то, сделанное ее руками. Ее, Клер. Одной из Уэверли. В отличие от тех времен, когда она занималась организацией банкетов, теперь о ее таланте узнали не только те, кто был знаком с ней лично, но и совершенно чужие люди, которые раньше слыхом о ней не слыхивали. У нее было такое чувство, будто она стоит на пороге чего-то большого, а ей отнюдь не было чуждо честолюбие. Напротив, перспектива грядущего успеха завладела ею полностью, и она бросила все свои силы на изготовление леденцов. Как гордилась бы ею бабушка! Мэри была крайне нелюдима и продавала свои товары — мятное желе, пироги с заварным кремом и вино из розовой герани — только тем, кто приходил к ней с черного хода, как будто это был их общий секрет.

Но первые заморозки неотвратимо надвигались, предвещающая их приближение неопределенность становилась все более ощутимой, и все труднее было отрицать, что положение дел в «Сластях Уэверли» не может оставаться прежним.

Когда после выхода статьи в «Жизни в южном стиле» на Клер обрушился вал заказов, она перестала успевать собственноручно готовить цветочные эссенции, которыми ароматизировала свои леденцы. Спрос намного превышал скромные возможности ее сада, поэтому ей пришлось очень быстро принять решение закупать эти эссенции на стороне, а не делать самостоятельно.

И никто ничего не заметил.

В полном соответствии с тем, что было заявлено на этикетках на обороте круглых жестяных банок, леденцы с лимонной вербеной по-прежнему успокаивающе действовали на детей и смягчали боль в горле. Леденцы с лавандой по-прежнему делали людей счастливыми. И все по-прежнему утверждали, что леденцы из лепестков роз пробуждают воспоминания о первой любви.

Однако теперь в ее леденцах не было ровным счетом ничего из сада Уэверли, этого мистического источника чуда, что Клер считала за непреложную истину.

В мгновения слабости она ловила себя на мысли: а вдруг все это неправда? Вдруг Тайлер был прав и Уэверли считались странными только потому, что молва об этом переходила из поколения в поколение, а причина всему — то, что они случайно поселились в доме по соседству с яблоней, которая цвела не тогда, когда все нормальные яблони? А вдруг малышка Клер, оставленная здесь в детстве, цепляющаяся за фартук бабушки Мэри, ухватилась за миф о странности ее семьи просто потому, что отчаянно нуждалась в корнях? А вдруг цветы в их саду — самые что ни на есть обыкновенные? И она сама — тоже? Вместо того чтобы ревностно оберегать семейную славу загадочной местной достопримечательности, как это делала бабушка Мэри, она отдала ее на потребу широкой публике. Ей захотелось большей известности, захотелось, чтобы больше людей узнало о ее даре, будто чем шире его слава, тем реальнее он сам. Но теперь она начала задаваться вопросом, не выдала ли она секрет, который доверила ей бабушка.

Усугублялось все тем, что в эту пору года Клер острее всего ощущала тоску по бабушке Мэри. Ей было двадцать четыре, когда той не стало. С тех пор миновало уже двадцать лет, но она до сих пор иногда чувствовала запах бабушкиного инжирно-перечного хлеба, а порой ее охватывало необъяснимое ощущение, что бабушка Мэри по-прежнему где-то рядом, — когда коробка со скисшим молоком сама собой переворачивалась в раковину или миски на полке за ночь умудрялись каким-то образом выстроиться по цветам. Клер не хватало той естественности, которая ощущалась во всем при бабушке, той приземленности.

Она отвернулась от окна, уже собираясь идти на кухню. Потом, чуть помедлив, снова повернулась. На другой стороне улицы, на тротуаре перед домом миссис Крановски, она вроде бы заметила какую-то тень. Она прищурилась, почти прижавшись носом к стеклу, и тень мало-помалу начала обретать форму.

В темноте между двумя фонарями кто-то стоял. Он был высокого роста и одет во что-то светлое, вроде серого костюма. И у него были седые волосы. Все прочее оставалось неразличимо в темноте, как будто кожа незнакомца была невидимой.

Его взгляд был определенно устремлен на их дом.

Клер еще раз убедилась, что окно Марии заперто, потом быстро спустилась на первый этаж и вытащила из ящика стола фонарик.

Она отперла дверь и, открыв ее, вышла на крыльцо. Босым ступням на ледяном полу немедленно стало холодно.

На той стороне улицы никого не было.

— Кто здесь? — окликнула она.

Потом включила фонарь и направила луч на лужайку перед крыльцом. Легкий ветерок подхватил опавшие листья и закружил в воздухе с шелестом, похожим на шорох книжных страниц в тишине библиотечного зала. В доме миссис Крановски несколько раз гавкнул пес. Затем все вновь утихло.

Но в воздухе вдруг повеяло чем-то знакомым, чем-то, что она никак не могла определить, какой-то смесью сигаретного дыма, крепкого пива, пота и, как это ни странно, дешевого вишневого блеска для губ.

По опыту Клер ничто в жизни не случалось просто так. Вот и сейчас Клер почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Видение этого мужчины явилось ей неспроста.

Первые заморозки всегда были непредсказуемы, но в этом году все было как-то… отчаяннее, чем раньше.

Что-то должно было случиться.

Глава 2

Днем, сойдя с автобуса у сквера в центре Бэскома, седовласый мужчина принялся в смятении оглядываться по сторонам, задаваясь вопросом, каким образом он дошел до такой жизни.

Обычно в своих странствиях ему всегда удавалось на шаг опередить холода, подрабатывая там и сям на ежегодном пути с севера во Флориду. Там зимовала уйма кочевых циркачей. Главным образом это были люди старой закалки, как и он сам, которые никогда не ностальгировали о «добрых старых временах».

Но сейчас ему требовалось по-быстрому подзаработать, поэтому он и сделал здесь остановку. На слишком жирный куш рассчитывать не приходилось, но на несколько месяцев должно было хватить. В этом году дела у него шли нелучшим образом. В его списке оставалось все меньше и меньше народу, да и, по правде говоря, он уже порастерял былую хватку. Когда-то он был способен так виртуозно шантажировать людей, что после всего они оставались в полной уверенности, будто отдать ему деньги было их собственной идеей. Но теперь у него просто больше не лежало к этому сердце.

Так, кажется, говорят в подобных случаях.

Он, впрочем, был практически уверен, что никакого сердца у него уже давно нет. Лишь возбуждение после очередного удачного предприятия заставляло кровь бежать по его жилам, но все чаще и чаще он занимался делом без огонька, скорее по инерции. В последний раз, как ему помнилось, это давным-давно сгинувшее сердце билось, когда его, восьмилетнего, бросила мать, Невероятная Зельда Залер, Заклинательница Змей из Песков Сахары. На самом деле звали ее Рути Снодерли и родом она была из крохотного городка Джук в Западной Виргинии, от которого до песков Сахары было приблизительно как до Луны. Она не была ни красивой, ни доброй, но он любил ее. Под толстым, как штукатурка, слоем грима лицо ее покрывали оспины, но он по ночам восхищенно смотрел на нее из своей кроватки и воображал, что ее шрамы — это созвездия, зашифрованная карта, указывающая путь в далекие счастливые края. У нее был резкий выговор уроженки сельской местности, и даже сейчас порой, когда он слышал где-нибудь этот специфический аппалачский говорок, его охватывала смутная тоска по тому, чего он никогда не знал: по дому.

Он опустил свой чемодан на землю. Странный он был какой-то, этот городок в Северной Каролине. Посреди сквера красовалось гигантское серое изваяние в виде головы, наполовину ушедшей в землю. В одном глазу у цементного истукана держался монокль, а волосы неведомый скульптор изваял так реалистично, что даже следы от расчески казались настоящими. Он вздохнул, думая, что зря, наверное, все это затеял. Если бы он не вбухал уже столько сил в свое расследование, он, честное слово, сел бы на следующий же автобус и отправился прямиком во Флориду. Может, ему даже удалось бы устроиться работать на зиму куда-нибудь в «Тако Белл»[1].

Великий Бандити, работающий в «Тако Белл».

Нет, это было уже слишком даже для него.

Что ж, тогда за дело. Нужно было найти Пендленд-стрит.

Он обернулся и заметил на другой стороне улицы девочку-подростка. Длинные темные волосы, внимательный взгляд. Она стояла и смотрела на него. Далеко не каждый способен был так долго кого-то разглядывать и не казаться при этом грубым. Чересчур наблюдательна, заключил он быстро. И улыбнулся, чтобы расположить девчонку к себе.

— А не подскажете ли вы мне, случайно, — обратился он к ней, — в какой стороне Пендленд-стрит?

Она махнула рукой в западном направлении. Поблагодарив ее, он взял свой чемодан и поспешил прочь. В глазах некоторых лучше быть загадкой. Действовать под шумок — всегда лучший выход в непонятной ситуации. Это вам скажет любой мало-мальски приличный фокусник.

Без труда он отыскал нужную улицу и медленно двинулся вдоль натыканных в беспорядке старых домов. Что ж, место вполне приличное. Впрочем, едва ли получится вытянуть больше денег, чем он первоначально рассчитывал.

Он еще не знал, где заночует. Такие вещи он никогда не планировал заранее. Частенько он устраивался в каком-нибудь парке или в рощице. Впрочем, его старые кости уже давали о себе знать. В последнее время его все больше тянуло к удобствам. К удобным сиденьям в автобусах, к удобным кроватям, к удобным мишеням. К тому же в воздухе отчетливо ощущался холодок, и это ему не нравилось. Он передвигался недостаточно быстро, чтобы опередить холодное дыхание осени, которая неумолимо надвигалась с севера, и от этого у него немели суставы.

Пройдя примерно половину извилистой улицы, он остановился. Ноги у него уже начинали болеть, потому что, хотя туфли у него и были отполированы до такого блеска, что солнце отражалось в них яркими звездчатыми бликами, подошвы их истерлись почти до дыр и он чувствовал каждый камешек, на который ступал.

Вскинув голову, он увидел, что стоит прямо напротив дома, а на лужайке перед ним красуется большая вывеска. «ИСТОРИЧЕСКАЯ ГОСТИНИЦА „ПЕНДЛЕНД-СТРИТ-ИНН“», — гласила надпись крупными буквами.

Он бросил взгляд на табличку с адресом. От дома, где жила его теперешняя мишень, эту гостиницу отделяло всего девять номеров. Надо же, какая неожиданная удача. Кажется, фортуна решила наконец повернуться к нему лицом.

Но к дому своей будущей жертвы он не пошел — разведать обстановку сподручнее под покровом ночи, — а вместо этого направился к входу в гостиницу. Это было здание, выкрашенное в розовый цвет, с кирпично-красными ставнями. Затейливая резьба, обрамлявшая арки, была белой, как и крыльцо. Каждую ступеньку украшали не менее четырех тыкв, все разных цветов и размеров: среди них было даже несколько белых, а одна так и вовсе фиолетовая. У двери стоял вазон с букетом из засушенных метелок кортадерии. Кто-то явно не пожалел сил на эти осенние украшения.

Он открыл дверь, на которой висел венок из усыпанных желто-рыжими ягодами веток древогубца, и вошел.

Интерьер выглядел в точности так же, как и в большинстве старых домов, переоборудованных под гостиницы: много полированного темного дерева, слева гостиная, справа столовая, посередине лестница на второй этаж. Стойка регистрации располагалась в фойе при входе. Тут тоже в изобилии обнаружились тыквы, а еще композиции из засушенных веток лунника и японских бумажных фонариков. Кто-то из здешних прилежно посещал курсы флористики.

Он поставил чемодан на пол и огляделся. Сегодня вечером здесь не было ни души. Видимо, ужин здешним постояльцам не подавали. Однако наличие столовой говорило о том, что завтраки или обеды тут все же предполагались, а значит, имелась и кухня, в которую можно было незаметно наведаться. В последний раз он ел уже очень давно и успел проголодаться. Он легонько побарабанил пальцами по колокольчику на стойке и стал ждать, разглядывая фотографии на стене. На большинстве из них был запечатлен чопорного вида мужчина лет шестидесяти, пожимающий руки каким-то людям — судя по всему, местным шишкам.

Однако на звонок колокольчика из каморки за лестницей появился вовсе не мужчина с фотографий, а болезненно худая женщина, напомнившая ему одну его знакомую акробатку по имени Гретель, выступавшую в амплуа женщины-змеи. На вид лет шестидесяти, волосы она красила в цвет горького шоколада, а кожа ее была того землистого оттенка, какой бывает у человека, привыкшего ежедневно выкуривать пару пачек. Глаза у нее — вероятно, ее единственное достоинство в молодости — были почти зеленые. С первого же взгляда он все про нее понял. Перед ним стояла женщина, давным-давно осознавшая, что счастья ей не видать как своих ушей. Но, как и все разочаровавшиеся в жизни женщины, она еще верила, что оно возможно — просто не для нее.

— Чем могу вам помочь? — осведомилась она без энтузиазма.

От нее разило табаком.

Он улыбнулся ей, пристально глядя прямо в глаза. Он был старше ее на добрых два десятка лет, но знал, что все еще красив — аристократической, благородной красотой. Его серебристые волосы оставались такими же густыми, как в молодости, а глаза необыкновенного ярко-серого цвета могли загипнотизировать кого угодно. Лишь благодаря им сэр Уолтер Тротт позволил ему остаться в труппе передвижного цирка, когда его мать сделала всем ручкой. Ну, в том числе благодаря им.

— Я хотел бы снять номер.

Она подошла к компьютеру и, тряхнув мышкой, вывела его из спящего режима.

— Вы бронировали заранее?

— К сожалению, нет.

Она с раздраженным видом вскинула на него глаза:

— Сейчас сезон любования листьями. Свободных номеров нет. Мне очень жаль.

Он слегка подался вперед, демонстрируя, что отметил ее попытку накрасить губы, тем, что устремил взгляд на ее рот.

— Неужели вы не сделаете исключения для усталого путника? Я приехал издалека.

Вид у нее сделался удивленный, как будто внимание такого рода было для нее чем-то неожиданным. Неожиданным, но не нежеланным. Нет, он не ошибся относительно нее. Он вообще редко ошибался.

— Моего брата удар хватит, — произнесла она, безотчетным движением скользнув рукой к воротничку белой рубашки поло, на груди которой был вышит логотип «Пендленд-Стрит-Инн».

— Но что-то подсказывает мне: вы знаете способ сделать так, чтобы он ни о чем не узнал, — отозвался он с улыбкой. Он дал ей понять, что заметил отсутствие обручального кольца, задержав взгляд на ее руке, теребившей воротничок. — Я всегда считал: самые умные люди — не те, кто всем заправляет, а те, кто позволяет им считать, будто они всем заправляют. Брат-то старший?

— Да. Как вы догадались?

— У меня тоже был старший брат.

Никакого брата у него, разумеется, отродясь не водилось.

— Тоже был придурок, да? — поинтересовалась женщина.

Это словцо сказало ему, что номер у него уже в кармане.

— Ой, лучше не спрашивайте. — Он сочувственно покачал головой. — Я такого могу порассказать!

— А я всегда рада послушать хороший рассказ. А, была не была! — махнула рукой она, снова поворачиваясь к компьютеру. — Считайте, что вам повезло. Брат обычно не допускает меня до регистрации. Говорит, портье из меня никудышный. Я могу отменить чье-нибудь бронирование. — Она пощелкала клавишами. — Вашу кредитку и документы, пожалуйста, — сказала она, вскидывая на него глаза.

— Они у меня в багаже. — Он кивнул на видавший виды кожаный чемодан, который оставил у дверей. — Если позволите, я бы сперва поднялся к себе в номер. А карту и документы я попозже вам занесу. Хочу немного отдохнуть с дороги.

Если это ее и насторожило, виду она не подала. Он почти не сомневался: ее давно уже не волнует, получит ее брат свои деньги или нет.

— Ваш номер шестой. Завтрак подают начиная с восьми утра, а в четыре можно выпить чая. — Она протянула ему ключ. — Только моему брату ничего не говорите.

— Буду нем как рыба, — заверил он ее. — Благодарю вас, миссис…

— Эйнсли. Энн Эйнсли. Мисс Энн Эйнсли, — подчеркнула она. — А вы…

Великий Бандити с улыбкой отвесил ей полупоклон:

— Расселл Залер, к вашим услугам.

На следующее утро Сидни Уэверли-Хопкинс сидела за кухонным столом и смотрела, как Бэй ест шоколадные подушечки и в очередной раз перечитывает растрепанный томик «Ромео и Джульетты». Она уже оделась в школу; сегодня на ней была футболка с надписью: «Переходи на сторону зла. У нас есть печеньки!»

Сидни буравила дочь взглядом, но Бэй словно ничего не замечала.

— Гхм… — нарочито откашлялась Сидни и опустила голову, пытаясь перехватить взгляд Бэй.

Тщетно.

Сидни вздохнула и встала, чтобы налить себе еще кофе. Салон начинал работу только с десяти, но ей не хотелось упускать такую возможность побыть с Бэй. Она была исполнена решимости быть рядом с дочерью, когда та наконец созреет поделиться с ней тем, что ее гложет, тем, из-за чего она в последнее время стала такой замкнутой и несчастной.

Что бы это ни было, это побуждало Бэй проводить все больше и больше времени у Клер. Но эти утренние часы Сидни уступать не собиралась. Она просто сидела рядом и ждала. Когда-нибудь Бэй обязательно понадобится ее совет. Сидни очень хорошо помнила свои собственные подростковые годы — хотя предпочла бы их забыть. Порой она начинала задыхаться, вспомнив, как все эти несколько лет жила с таким ощущением, будто идет ко дну. Она понимала, что испытывает сейчас ее дочь, пусть даже Бэй в это не верила.

Еще не рассвело, и за окошком над кухонной раковиной было темно. Сидни видела в стекле отражение Бэй рядом со своим собственным. Она покрепче затянула на талии пояс своего красного халата-кимоно. Каждый раз, когда она думала о том, что всего через несколько коротких лет ее единственная дочь станет взрослой, у нее начинало сосать под ложечкой. Было пугающее подозрение, что Бэй стоит между ней и бездной и что если дочь отступит в сторону, как ее, Сидни, затянет в эту черноту. Она всегда предполагала, что к ее теперешнему возрасту у нее будет еще парочка детей, и теперь изо всех сил старалась не думать об этом каждый месяц. Ну, если она прикинется, будто вовсе не следит за календарем, быть может, судьба решит выкинуть шутку и преподнесет ей сюрприз. Но все напрасно. В последние несколько недель Сидни практически помешалась на этой мысли: она частенько наведывалась в офис к своему мужу Генри в обеденный перерыв, а ночью набрасывалась на него, едва дойдя до постели.

До рождения Бэй ей никогда не приходилось иметь дело с детьми, и она не всегда принимала верные решения. Ей хотелось получить второй шанс. С отцом Бэй Дэвидом она прожила куда дольше, чем следовало бы. Все женщины обычно самонадеянно полагают, что уж они-то точно не из тех, кто станет терпеть побои и позволит своему ребенку жить в такой обстановке. Однако любая женщина способна удивить саму себя куда больше, нежели окружающих. Сидни не уходила: ей было просто больше некуда идти. Из родного Бэскома она уехала в восемнадцать лет, спалив за собой все мосты в огне своего протеста, потому что возвращаться не собиралась. Она ненавидела свою принадлежность к семейству Уэверли с ее репутацией, ненавидела своих ровесников-подростков, которые отвергли ее, ненавидела свою неспособность стать здесь той, кем она хотела быть. Но та, в кого она превратилась рядом с Дэвидом, тоже не была той, кем она хотела быть. Из Сиэтла и от Дэвида она сбежала, когда Бэй было пять. Она наконец-то поняла: если она так жестоко ошибалась относительно жизни за пределами Бэскома, быть может, она ошиблась и когда приняла решение покинуть Бэском.

До сих пор она иногда просыпалась посреди ночи в холодном поту, дрожа от возрожденного страха и чувствуя отголоски застарелой боли в сломанных когда-то ребрах. Дэвид все еще жив — а вдруг он отыщет здесь их с Бэй? И каждый раз ей приходилось напоминать себе, что он давным-давно умер. Десять лет тому назад. В Год, Когда Все Изменилось, как называла его Клер. Внезапная смерть настигла его в тюрьме после того, как Сидни наконец-то выдвинула против него обвинение.

Да, она наделала уйму ошибок. И ей отчаянно хотелось на сей раз все сделать правильно.

Быть может, тогда она наконец-то почувствует, что прощена.

Бэй звякнула ложкой о тарелку; вздрогнув, Сидни очнулась от своих мыслей. Отражение Бэй в окне встало из-за стола.

— У тебя сегодня последнее заседание комитета по подготовке к Хеллоуину, да? — спросила Сидни дочь, когда та подошла поставить грязную тарелку в раковину.

— Да. Но я успею вернуться вовремя, чтобы отпустить тетю Клер на ваше с ней двойное свидание. Я обещала ей посидеть с Марией.

Сидни против воли рассмеялась:

— В твоих устах это прозвучало как что-то отвратительное. Свидание! Фу! Как можно ходить на них по доброй воле! Советую тебе как-нибудь тоже попробовать. Вот увидишь, тебе понравится.

— Меня никто не зовет, — отозвалась Бэй, застегивая на молнию свою кофту с капюшоном. — Можно мне сегодня переночевать в доме Уэверли, раз уж я все равно буду сидеть с Марией?

— Если Клер не будет против. Знаешь, вовсе не обязательно дожидаться приглашения. Я имею в виду, ты можешь позвать кого-нибудь сама.

Бэй закатила глаза:

— Ага, конечно.

— Нет, в самом деле. — Сидни вытащила длинные волосы Бэй из-под кофты и уложила их вокруг плеч. — Пригласи Фина. Вы вечно болтаете друг с другом на автобусной остановке, я видела.

— Просто мы с ним два изгоя. И ничего более.

— Никакой ты не изгой. Чем чаще ты говоришь это вслух, тем больше люди в это верят. — Сидни посмотрела дочери прямо в глаза. — Как бы мне хотелось, чтобы ты увидела себя такой, какой вижу тебя я.

— Пятилеткой, у которой лучшая подружка — яблоня? — уточнила Бэй, засовывая томик Шекспира в задний карман.

— Нет.

Однако же это была правда. В глазах Сидни Бэй навсегда осталась черноволосой и голубоглазой малышкой, какой была в то лето, когда они вернулись в Бэском и поселились у Клер. Бэй часами валялась под старой яблоней на заднем дворе Уэверли, мечтая о чем-то.

— Пятнадцатилеткой, у которой лучшая подружка — яблоня?

— Бэй, прекрати, — сказала Сидни и двинулась следом за дочерью в гостиную. — Никакая эта яблоня тебе не подружка. Фин — твой друг. Рива Александер — твоя подруга. Она ведь пригласила тебя в комитет по подготовке к Хеллоуину, разве не так?

— Рива… ну, в общем, она нормальная девчонка. Но она мне не подруга. Она запихнула меня в этот свой комитет только потому, что учителя постоянно просят меня переставить парты у них в классах так, как будет лучше всего, — возразила Бэй. — Знаешь, как меня называют в школе? Бэй Фэншуй. Рива просто затащила меня в этот комитет. Она меня не приглашала.

— Потому что тебе отлично удаются такие вещи. Дизайн интерьеров — вот с чем тебе нужно связать свое будущее. Я в этом уверена. Тебе надо идти в колледж на дизайнера, — ободряющим тоном сказала Сидни, пытаясь донести до дочери, что школа — это не навечно.

Бэй лишь пожала плечами и взяла рюкзак, который стоял на разлапистом бежевом диване напротив камина. Когда Сидни вышла замуж за Генри и обосновалась в этом городе так прочно, как и предположить не могла, покидая его в свои восемнадцать, этот старый фермерский дом походил скорее на пещеру первобытного человека. Генри и его ныне покойный дед много лет жили одни, по-холостяцки, и не видели ничего предосудительного ни в потемневших стенах, ни в ветхих коврах с протоптанными дорожками: от входной двери в гостиную, из гостиной в спальню, из спальни в ванную, из ванной в кухню, из кухни к задней двери. Генри всю жизнь ходил по пятам за дедом. Когда в доме поселились Бэй с Сидни, они принесли с собой светлую мебель и занавески, новые ковры и желтую краску, которая искрилась на солнце. Несколько лет назад они даже отремонтировали кухню, обставив ее шкафчиками со стеклянными дверцами, сменив раковину и перестелив полы. Но если интерьер дома и изменился, то привычки Генри остались прежними. Он все так же каждый день передвигался по дому по раз и навсегда заведенным маршрутам. Только, в отличие от деда, у него не было ни сына, ни внука, который ходил бы за ним по пятам.

При мысли об этом Сидни прижала ладонь к животу.

Бэй двинулась к двери.

— Не хочу с тобой спорить, мама. Я делаю все, что в моих силах. Честное слово. И у тебя не получится мне помочь, как бы ты ни старалась. Я знаю, что тебе очень этого хочется. Но у тебя ничего не получится. Я люблю тебя.

А вот тут она ошибалась. Бэй шла ко дну. Просто сама она пока этого еще не понимала. И задача Сидни заключалась в том, чтобы не дать ей уйти под воду.

Сидни проводила дочку до двери и остановилась, глядя, как та спускается с крыльца. Солнце уже показалось над горизонтом.

— Я тоже тебя люблю, малышка, — отозвалась она.

Бэй шагала по длинной подъездной дорожке, ведущей от их дома мимо холодных и мокрых полей. Уже светало, и призрачный туман плыл над землей, не касаясь поверхности. Где-то вдали мычали коровы, которых гнали на утреннюю дойку. Это была нескончаемая однообразная работа. Как ежеутренний танец. Ее отец Генри, танцующий со своими коровами.

Когда она вышла на дорогу, Финеас Янг уже поджидал ее там. Он был длинный и худой, с белесыми волосами и светло-зелеными глазами. Его неотесанная семейка жила на другой стороне дороги, на участке, заставленном старыми автомобилями и заваленном тракторными шинами, которые они использовали вместо цветочных клумб. Янги славились своей богатырской силой. Они не гнушались никакой тяжелой работы и трудились в основном у себя на ферме.

Легенда гласила, что раз в поколение в семействе Янг рождается мальчик, наделенный еще более недюжинной силой, чем все прочие Янги, и непременно получает имя Финеас. Он становится самым сильным мужчиной в городе, и именно его все зовут, когда возникает необходимость сделать по-настоящему тяжелую работу: в одиночку поднять бетонную крышку старого колодца, сдвинуть тяжелый валун, срубить высокое дерево, когда рядом в доме спит младенец и нельзя пустить в ход шумную бензопилу.

Фина же богатырем не назвал бы никто. Несмотря на свое имя и всеобщие ожидания, он не был самым сильным мужчиной в городе. Никто не просил его ничего двигать. Он был, по его собственному определению, никчемушником. Они встречались здесь, на автобусной остановке, каждое утро с самого первого класса. Мама Бэй много лет подряд торчала на остановке вместе с ними, опасаясь оставлять детей на дороге одних. Родители Фина никогда ничего не опасались. Никому даже в голову не могло прийти задирать одного из Янгов, в особенности того, чье имя было Финеас. Классу к шестому Бэй наконец удалось убедить мать, что им с Фином ничто не грозит.

— Привет, Фин, — сказала Бэй, подходя к нему.

Дыхание стыло у нее перед лицом облачком белесого пара. Она уткнулась носом в ворот своей кофты. Они никогда не разговаривали в школе, только здесь. У них был молчаливый остановочный договор.

— Привет, Бэй.

Он знал про записку, которую она передала Джошу. Все в школе знали. Но у него хватало милосердия никогда не упоминать о ней вслух. Они стояли в уютном стылом молчании. В такое время машин на дороге почти не было.

— Значит, на завтрашней хеллоуинской дискотеке будут хорошие украшения? — неожиданно спросил Фин.

— Ну да. — Бэй с любопытством взглянула на него. — Ты пойдешь?

Он фыркнул и принялся ковырять гравий на обочине носком старого армейского ботинка, который когда-то носил его отец, погибший в Афганистане.

— Я-то? Да ни за какие коврижки. — Он помолчал, потом спросил: — А Рива Александер ведь тоже в этом вашем комитете, да?

— Да.

— Я слышал, как она говорила про еду, которую собирается принести. Это звучало так мило, — с тоской произнес Фин. — Она хорошая.

— Рива? Ты серьезно? — Бэй покачала головой, как будто он ее разочаровал. — Ну ты даешь, Фин!

— Ой, брось. Ты можешь сохнуть по Джошу Мэттисону, а Рива мне нравиться не может? — Он заметил выражение лица Бэй и, спохватившись, сказал: — Прости.

— Все нормально.

Когда вытаскиваешь свое сердце из груди и выставляешь его на всеобщее обозрение, не стоит ожидать, что никто этого не заметит.

Фин издал короткий смешок.

— Можем же мы хоть помечтать о нормальной жизни, правда?

— Нет, Фин. Не можем. И не должны. Нам и так неплохо. И вообще, у нас все в полном порядке, — заявила она, вновь нацепляя маску привычного высокомерия.

В последнее время эта маска почти приросла к ней.

Раньше Бэй такой не была. Она всегда твердо знала, где ее место и кто она такая, но в последнее время она стала слишком в этом настойчивой. Временами она слышала собственные слова и сама себя раздражала. Она перегибала палку и сама это понимала. Но в последнее время ей было так трудно держать в узде свои эмоции. Она могла залиться слезами на ровном месте. Она раздражалась на мать абсолютно без всякой причины. Ей было пятнадцать лет. Отчасти это было связано с возрастом. Но не стоило забывать и о том, какое сейчас время года. Она знала: как только ударят первые заморозки, все изменится к лучшему. Она станет добрее к маме. Запишется в автошколу. А может быть, Джош Мэттисон даже влюбится в нее и все будет прекрасно.

— Я хочу жить в твоем мире, — сказал Фин.

— Что ты несешь, дурачок? — Она шутливо ткнула его кулаком. Он был такой тощий, что она словно толкнула что-то податливое, вроде коктейльной соломинки. — Ты и так там живешь.

В пятницу после уроков Бэй отправилась на последнее заседание комитета в спортзал — ультрасовременное, пугающе огромное здание, рядом с которым три остальных учебных корпуса школы Бэском-Хай казались крошечными. Несколько лет назад местный фонд содействия развитию школы менее чем за шесть месяцев собрал деньги на его строительство. Видимо, немало родителей рады были раскошелиться в память о собственных спортивных достижениях школьных лет. В воздухе висел запах свежей краски, новой резины и упущенных возможностей.

Месяц назад на самом первом заседании комитета Рива Александер поручила Бэй сделать эскиз убранства спортивного зала, затем велела ей составить список необходимых закупок, в то время как остальные девочки из комитета обсуждали свои будущие костюмы. На втором заседании Бэй делала домашнее задание по химии, пока Рива потчевала комитет описаниями еды и напитков, которые они с матерью собирались принести: слоеные пирожки в виде узловатых сморщенных пальцев с ногтями из миндальных лепестков; большие пластиковые дозаторы для напитков с плавающими в них пластмассовыми глазами. Они все два часа просидели вокруг Ривы с ее ноутбуком, разглядывая тематические подборки картинок на «Пинтересте», откуда Рива черпала свои идеи.

За разговором об украшении зала Рива весьма прозрачно намекнула: было бы очень неплохо, если бы Бэй уговорила свою тетку Клер тоже что-нибудь приготовить для вечеринки. Рива любила еду и была бы рада часами обсуждать с Клер тонкости меню, перескакивая с флана на крем-фреш и розовую гималайскую соль. Но Бэй пришлось разочаровать Риву: ни на что, помимо леденцов, у Клер просто не хватало времени.

В прежние времена у Клер в эту пору года не было отбоя от заказов. В октябре она едва ли не каждый день обслуживала какую-нибудь вечеринку. Бэй помнила запах тыквенных пирогов, который стоял в доме Уэверли каждую осень. Клер пекла горы кленовых кексов с начинкой из фиалок и варила море орехового супа с лепестками хризантемы. Но в этом году все иначе. Когда Клер не занималась своими леденцами, она либо разговаривала по телефону, обсуждая леденцы, либо заполняла накладные на леденцы, либо упаковывала леденцы. Звонили ей даже из компаний, желающих купить «Сласти Уэверли». В глазах Бэй Клер, занятая изготовлением леденцов, была чем-то сродни идеальному креслу идеального цвета на идеальном месте в комнате — вот только сделано оно было не из того материала. А когда из общей картины выбивается такая незначительная мелочь, мало кто будет тратить силы на ее исправление.

Заказанные украшения прибыли как раз на этой неделе, так что на последнем заседании комитета предстояло их развесить. Бэй попыталась устроиться на трибуне и сделать домашнее задание, но другие девчонки постоянно дергали ее, спрашивая, что куда вешать, так что Бэй в конце концов убрала учебники и присоединилась к ним. Несколько ребят из футбольной команды — бойфренды или метящие в бойфренды — пришли с клейкой лентой, бечевкой и стремянками, позаимствованными из чулана, и с мужественным видом включились в работу.

Бэй стояла посреди спортивного зала, руководя всем происходящим, и чувствовала себя пластмассовой фигуристкой в снежном шарике, который крутится без остановки. Это было приятно. У нее в голове всегда существовал образ конечного результата, в котором все находилось в точности там, где нужно, и возможность воплотить его в реальную жизнь вызывала у нее трепет.

Когда все вокруг умолкли, она даже не сразу это заметила. Из ноутбука Ривы по-прежнему гремела музыка. Бэй любовалась диско-шаром, подвешенным к стальным балкам под потолком. На него был надет бумажный кожух, прорезанный так, что тени, которые он отбрасывал на стены, походили на темный лес. Вокруг него там и сям свисали с потолка вырезанные из блестящей бумаги летучие мыши, порхающие меж полных лун — шариков из попкорна в целлофановой упаковке, которые можно сорвать с веревочки и съесть. Наконец она с улыбкой повернула голову — и увидела, что весь комитет в полном составе таращится на входную дверь.

Там стоял Джош Мэттисон, и от его плеч исходил дымок, видимый ей одной. Ее рука дернулась к сердцу, но она вовремя спохватилась и сделала вид, как будто собралась почесать шею.

Он тоже, похоже, пребывал в замешательстве, не понимая, почему все затихли. А потом увидел Бэй.

И кой черт ее только дернул написать эту дурацкую записку! Она трудилась над ней несколько недель. Когда в августе, в самый первый день учебного года, она увидела его в школьном коридоре, ей вдруг показалось, что вся кровь в ее жилах разом превратилась в мед. В той записке все это было изложено со всей пылкостью и искренностью, доступной Бэй. Она попыталась описать свои чувства так точно, как только могла, хотя и сомневалась, получилось ли. Она написала, что будет каждый день ждать его после уроков на крыльце школы на тот случай, если он захочет с ней поговорить, — и слово свое держала до сих пор, хотя и так с трудом успевала на работу к тете Клер. Просто ничего не могла с собой поделать.

Как ни забавно, когда она передавала ему записку — на глазах у его друзей, что было ее первой ошибкой, — ей даже в голову не пришло, что он может ей не поверить.

К чести Джоша, он улыбнулся, стоя на пороге.

— А я-то думал, куда все подевались, — произнес он своим низким звучным голосом, похожим на прохладный ручей в темной пещере.

— Мы придем к тебе попозже. — Рива поспешно вышла вперед.

Выглядела она так, будто на ней уже был маскарадный костюм. Она обожала пышные юбки, стянутые на талии цветастыми платками вместо пояса. Глаза у нее были немного раскосые, вносившие в ее внешность какую-то экзотическую, слегка цыганскую нотку, несмотря на бледный англосаксонский колорит. В ней было что-то немного не такое, что делало ее в их тусовке белой вороной; именно на нее чаще всего почему-то ополчались девчонки и бойкотировали ее по загадочным причинам, как это часто бывает в девчачьих компаниях.

— Не хочешь тоже поучаствовать в украшении? — добавила Рива.

Но в этом предложении не было искренности: если бы она хотела, чтобы он тоже участвовал, то позвала бы его раньше. А она не стала его звать. Из-за Бэй. Джош старательно избегал встречаться с ней, и все его друзья это знали. А мнение Джоша для них немало значило. Джош был звездой школьной футбольной команды, вице-президентом своего класса и, по дружному мнению одноклассников, наиболее вероятным кандидатом на самое блестящее будущее из всех, — впрочем, некоторые предполагали, что прогнозы эти основаны исключительно на его фамилии. Но никто из них не умел разглядеть, что за видимостью благополучия, красоты и легкого характера он глубоко несчастен и это сжигает его изнутри.

— Нет, — сказал Джош. — От меня в таких делах толку мало. Я просто посижу и посмотрю.

Все изо всех сил старались вести себя как ни в чем не бывало, пытаясь уважить Джоша и в то же самое время не игнорировать Бэй — видимо, из опасения, что она сбежит и оставит их в затруднительном положении. Она была им нужна. На вечеринку разослали приглашения всем школам округа, так что ударить в грязь лицом было ни в коем случае нельзя. Их вечеринка должна стать самой лучшей, чтобы конкурентам оставалось только завидовать.

Но Бэй никогда бы так не поступила — никогда не сбежала бы от самой себя.

Это было так мучительно неловко, что все, и Бэй в первую очередь, вздохнули с облегчением, когда с украшением было покончено и все разошлись. За Джошем при этом тянулся шлейф гари, который развеивал ветер.

Глава 3

Из школы до дома тети Клер Бэй пришлось добираться в сгущающихся сумерках пешком: из-за заседания она пропустила последний автобус. Бежать, как это она делала обычно, спеша вовремя добраться до дома Уэверли, сегодня не хотелось, и она медленно шла по тротуару. Красные листья хрустели под ногами, она подставляла лицо последним лучам заходящего солнца и думала о Джоше. Когда она представляла себя рядом с ним, она всегда видела снег, так что, может быть, что-нибудь изменится этой зимой. Может быть, нужно просто терпеливо ждать. Бэй давно уже обнаружила: иногда на то, чтобы все встало на свои места, уходит довольно много времени, поэтому ждать она выучилась отлично. Если бы еще не эта тоска, которая временами ощущалась как самая настоящая боль! Никто не предупреждал ее, что это бывает вот так. Удивительно, как при таких условиях кто-то вообще отваживался влюбляться.

— О, привет еще раз!

За этими размышлениями Бэй как раз успела дойти до дома Уэверли. Она остановилась на тротуаре перед домом и обернулась на голос. На другой стороне улицы стоял тот самый незнакомец, которого она видела вчера в сквере в центре города, — пожилой мужчина в сером костюме. Только сегодня он был без чемодана.

Бэй улыбнулась, удивленная:

— Я вижу, вы нашли Пендленд-стрит.

— Да, нашел. Спасибо тебе.

— Вы приехали к кому-то в гости?

— По большому счету так оно и есть.

Бэй всего на мгновение отвлеклась на гирлянду, которой миссис Крановски украсила свой двор к Хеллоуину, — оранжевые огоньки, помаргивающие в кустах самшита, и на светящиеся в темноте флуоресцентные фигуры призраков в лохмотьях, которыми был обвешан клен на ее участке. Все это добро явно ждало своего часа в кладовке: даже со своего места Бэй чувствовала запах нафталина. Старенький терьер миссис Крановски Эдуард торчал в окне, неистово облаивая чужака.

Когда Бэй перевела взгляд обратно на незнакомца — прошло всего несколько секунд! — его уже и след простыл.

Эдуард умолк, озадаченный ничуть не меньше Бэй.

Она свела на переносице темные брови и медленно отступила назад, потом со всех ног побежала к дому. Оскальзываясь на влажной траве, она взбежала на пригорок и поспешила к крыльцу. Прежде чем войти, оглянулась через плечо, в глубине души почти ожидая увидеть там странного незнакомца.

В этом году первые заморозки выпали на Хеллоуин, и все, похоже, обещало быть еще более странным.

Сегодня в доме Уэверли по расписанию был день леденцов из розовых лепестков, и, хотя кухню уже закрыли на ночь, в воздухе до сих пор стоял аромат роз. Благоухало так, как будто где-то в стенах скрывался тайный сад.

На обратной стороне всех банок с розовыми леденцами были наклеены этикетки с таким текстом:

Розовая эссенция будит память

о забытой первой любви,

попробуй — и вспомнишь

предмет своих давних грез.

Бэй сделала глубокий вдох и почувствовала, как ее плечи расслабляются. И тут же вздрогнула, когда на верхней ступеньке лестницы неожиданно появилась тетя Клер. Она была в халате — видимо, приводила себя в порядок перед свиданием.

— Бэй? — спросила Клер. — Что случилось?

Бэй отошла от входной двери.

— Да ничего. Просто я второй раз за два дня натыкаюсь на одного и того же старика. Вчера он спрашивал у меня, где Пендленд-стрит.

— Это популярная улица.

— Просто он был какой-то странный. На нем был такой блестящий серый костюм, и вообще он был похож на торгового агента.

— Привет, Бэй! — воскликнула Мария, протискиваясь мимо Клер и сбегая по лестнице.

У девочки были карие глаза и кудрявые темные волосы точь-в-точь как у ее отца. Казалось, они постоянно пребывали в движении, даже когда сама Мария ничего не делала, как будто кто-то с любовью перебирал их пальцами.

— Привет, мартышка, — отозвалась Бэй, обнимая двоюродную сестричку. — Мне надо делать домашку. А тебе?

— Мне тоже.

— Идем тогда в гостиную, будем делать вместе.

Не снимая рюкзака, Бэй двинулась в гостиную, так что успела лишь краем глаза заметить промелькнувшее на лице Клер странное выражение. Кажется, этот мужчина в серебристом костюме откуда-то ей знаком.

Не успели Бэй с Марией устроиться делать домашнее задание на полу в гостиной, как появилась Сидни. Она приехала прямо с работы и, как всегда, выглядела просто сногсшибательно, окутанная неизменным сладким ароматом лака для волос, точно легким облачком тумана. И снова в ее волосах, казалось, откуда-то появилось больше рыжих прядей, чем было еще с утра. Перемена была еле уловимой, но с каждым разом все больше и больше бросалась в глаза. Ее мать медленно, но верно становилась рыжеволосой. Что-то в этом духе происходило с Сидни в преддверии первых заморозков каждый год: то не поддающаяся объяснению стрижка, то странное изменение цвета. Но в этом году все было хуже, чем обычно. Снедавшее ее беспокойство усилилось. И то же самое испытывали они все, как будто всем им хотелось чего-то и было страшно, что они не смогут этого получить.

Сидни стала спрашивать, как у Бэй дела в школе; Бэй отвечала уклончиво. Сидни наконец сдалась и поднялась наверх, чтобы помочь Клер уложить волосы. По правде говоря, если бы не дар ее матери, все они ходили бы с вороньими гнездами на голове.

Следующим явился Генри и устроился ждать рядом с девочками в гостиной. Его светлые волосы еще не успели до конца высохнуть после мытья, а от кожи исходил запах мыла «Ирландская весна». Генри был славный малый, надежный, работящий и беззаветно любящий. Для них с мамой он был опорой, несокрушимой, точно скала. Генри был приемным отцом Бэй — и единственным, которого она по-настоящему знала в своей жизни. Своего родного отца она лишилась много лет назад и теперь едва помнила; со временем его образ в ее памяти все бледнел, выцветая по краям, точно старый факс. Ее мама, очень старавшаяся все исправить, никогда не говорила о нем — из тех же соображений, по которым не оставляла попыток заставить Бэй больше выходить в люди и быть более общительной, не такой Уэверли. Она пыталась загладить свою вину в том, в чем ее вины не было. Иногда Бэй хотелось обнять ее и сказать, что все в порядке. Но это пошло бы вразрез с ее собственным стремлением избегать разговоров с матерью — стремлением настолько упорным, что порой оно ставило в тупик ее саму.

Когда взрослые ушли, Бэй разогрела в микроволновке готовый замороженный обед (последнее время они стали появляться на столе в доме Уэверли с пугающей регулярностью), и они с Марией, болтая, принялись за еду. Все рассказы Марии вертелись главным образом вокруг ее новой лучшей подружки Эм. Судя по всему, познакомились они только на этой неделе, но для Марии она уже успела стать целым миром. Мария была таким нормальным ребенком — абсолютно нормальным ребенком, со скобками на зубах, с грязью под ногтями, с блестящими глазами. В их семействе это было диковинкой. Порой Бэй думалось, что Мария должна была бы родиться у ее мамы, тогда как матерью Бэй следовало бы стать Клер. Это было бы куда логичнее. И все были бы счастливы. Ее мать получила бы нормальную дочь и не переживала бы, что над ней будут смеяться, а Клер получила бы кого-то, кто был бы похож на нее, кого устраивало быть белой вороной, кто считал это определяющей частью своей личности.

Когда ближе к ночи Мария уснула на диване в гостиной, Бэй отложила в сторону книжку, которую читала. Само собой включилось отопление. Дом, точно зябкая старуха, терпеть не мог холод. Бэй осторожно переложила ноги Марии со своих коленок и, взяв со спинки дивана свою кофту, пошла на кухню. Оттуда она через заднюю дверь вышла во двор и, перейдя подъездную дорожку, очутилась у калитки в сад. Отыскав в потайном местечке в ветвях жимолости спрятанный ключ, она вошла в сад и прикрыла за собой калитку. Девятифутовая изгородь, оплетенная жимолостью, была толщиной со стену. Из-за того что яблоня стояла голая, никакие растения в саду тоже не цвели, даже розовые кусты, которые по-прежнему утопали в цвету повсюду в городе, розовыми и пурпурными пятнами разбавляя зелень бабьего лета.

Питающиеся от солнечных батарей фонари горели ровным желтым светом, пунктиром прочерчивая в темноте тропинки, ведущие в дальний конец участка, где росла яблоня.

Невысокое дерево едва достигало макушкой вершины изгороди, но ветви, длинные и раскидистые, напоминали лозы. Эта старая яблоня была отдельным существом, личностью, силой, влияющей на всех Уэверли, которые когда-либо жили в этом доме. Местная легенда гласила: если съесть ее яблоко, увидишь самое главное событие в своей жизни. Клер как-то раз сказала Бэй: сам факт того, что кто-то хочет увидеть главнейшее событие в своей жизни, означает, что он не видит и не ценит того хорошего, что происходит в его жизни каждый день, поэтому калитку она держала на замке, а сад был обнесен остроконечной изгородью, чтобы никто не мог проникнуть внутрь. Что же до самих Уэверли, все они очень кстати от рождения терпеть не могли яблоки, так что искушение откусить кусочек их никогда не посещало. Бытовала одна древняя поговорка, которую до сих пор нет-нет да и можно было услышать в городе: «Уэверли знают, где найти правду, да только она им не по вкусу».

Подойдя к дереву, Бэй коснулась ладонью корявого ствола. Сучки и складки на его коре всегда казались ей загадочной картой неведомых краев. Она опустилась на побуревшую траву и, запрокинув голову, устремила взгляд сквозь голые ветки на месяц, похожий на висящее в ночном небе черно-белое надкушенное печенье.

Бэй приходила сюда, когда ей нужно было подумать. Так повелось с ее пяти лет, с того самого дня, когда она впервые приехала в этот городок и поняла с полной уверенностью, что очутилась дома. Только она и ее дерево. Едва стоило ей оказаться здесь, в саду, как она начинала лучше себя чувствовать.

Она стала думать о том, как ей хотелось бы, чтобы Джош Мэттисон любил ее так же сильно, как ее папа любит ее маму, а ее дядя — ее тетю. Сестры Уэверли вышли замуж за мужчин настолько же земных и обычных, насколько сами они были не от мира сего. Мужчины их жизни любили своих избранниц, как астрономы любят звезды, любили то, что они собой олицетворяли, отдавая себе отчет в том, что никогда не смогут до конца понять своих жен.

— Как жаль, яблоня, что ты не можешь сказать, что мне делать.

Бэй показалось, что она заметила в ветвях какое-то еле уловимое движение, легчайший трепет — так, бывает, дрогнут во сне ресницы.

Наверное, яблоне тоже было жаль.

Расселл Залер опоздал к вечернему чаю в «Пендленд-Стрит-Инн», но сделал это намеренно. Он предпочитал лишний раз не попадаться людям на глаза, а к тому же постояльцы гостиницы все равно были не из местных и не могли поделиться нужными ему сведениями.

Когда Расселл вернулся с прогулки, за стойкой сидел хозяин гостиницы, брат Энн Эйнсли, Эндрю, собственной персоной. Энн собирала в столовой посуду после чая. При виде Расселла она широко ему улыбнулась. Зубы у нее были желтые и кривые, но она без стеснения их демонстрировала, улыбаясь, как будто ей было на это ровным счетом наплевать.

— Здравствуйте, мистер Залер. Вы пропустили чай, — сообщил из-за стойки Эндрю.

Это был тучный мужчина, но движения у него были мелкие, какие-то птичьи, локти он всегда держал плотно прижатыми к бокам, а ходил изящно, щегольски прищелкивая каблуками. Судя по тому, как он откинулся назад в своем кресле, сложив ручки на пухлом брюшке, он недавно перекусил тем, что осталось от вечернего чая.

Расселл до сих пор так и не предъявил ни карты, ни какого-либо документа, но Энн, видимо, каким-то образом уладила этот вопрос. Ее брат ни о чем не подозревал. Впрочем, Расселл вызывал у Эндрю Эйнсли явное любопытство. Вероятно, он пытался оценить, насколько тот состоятелен. За завтраком он засыпал Расселла вопросами, пытаясь решить, достоин ли он фотографии на стене. Расселл скормил ему легенду, которую рассказывал большинству: он — удалившийся от дел бизнесмен из городка Бьют в Монтане, в Бэском приехал на отдых. Если кому-то приходило в голову поинтересоваться, в чем заключался его бизнес, он неизменно отвечал, что в прошлом владел фабрикой, которая выпускала пружинки для бельевых прищепок. После этого большинство спрашивающих теряли к нему всякий интерес.

— Я гулял по городу и так залюбовался здешней прелестной архитектурой, что совершенно забыл о времени, — ответил Расселл. — Особенно мне понравился один дом. Такой желтый, с башенкой, что стоит на пригорке.

— А, дом Уэверли, — пренебрежительно взмахнул руками Эндрю. — Из окрестных домов он был построен самым первым. Пендленд-Стрит-Инн, наш фамильный дом, построил мой прапрадед — всего-то на семь лет позже. Наш дом до сих пор сохранил первоначальные….

— Уэверли, — перебил Эндрю Расселл, не дав ему оседлать любимого конька. — Эта фамилия кажется мне знакомой.

Эндрю нахмурился:

— Да, они вообще странные. И держатся обособленно.

Тут зазвонил телефон, и Эндрю, закряхтев, потянулся снять трубку.

Расселл заметил, что Энн, собиравшая со столов последние тарелки и чашки, украдкой подает ему какие-то знаки, и последовал за ней через темную, украшенную многочисленными кружевными салфетками столовую в маленькую кухоньку. Центр ее занимал массивный дубовый стол, усеянный крошками и мукой: судя по всему, именно за ним Энн готовила сладости и закуски к чаю.

В животе у Расселла заурчало. Хотя за завтраком Энн, пока никто не видел, заботливо подложила ему солидную добавку яичницы с беконом и ягод, с тех пор во рту у него не было маковой росинки.

Этот обильный завтрак был прямым следствием прошлой ночи. Решив, что все в гостинице уже уснули, Расселл потихоньку прокрался на первый этаж. Избегая наступать на скрипучие ступеньки и рассохшиеся половицы — их расположение он автоматически отметил еще до этого, — в поисках какой-нибудь снеди он отправился на кухню, но обнаружил там Энн. Она стояла в темноте у приоткрытого окна и курила в щелку.

Услышав его шаги, она обернулась и включила свет.

Именно на такой случай — а Расселл никогда не сбрасывал со счетов ни одного возможного варианта развития событий — он предусмотрительно позаботился накинуть поверх старой прохудившейся пижамы тяжелый шелковый халат в индийских огурцах, подпоясанный золотистым витым кушаком с кистями на концах. В этом халате он выглядел старомодно элегантным. В нем он выходил на арену в роли Великого Бандити после того, как первоначального Бандити настигла гибель при загадочных обстоятельствах. Возможно, он перебрал спиртного и расшиб голову о камень в поле на северо-западе Арканзаса. А может, в этом ему поспособствовали. У предшественника Расселла имелось немало врагов в цирковых кругах. Расселл принадлежал к числу множества мальчиков, которых тот безлунными ночами приводил к себе в трейлер, чтобы там проделывать с ними такие вещи, вслух о которых говорить никто не отваживался.

Вчера вечером, столкнувшись с Расселлом на кухне, Энн соорудила ему легкий ужин из салата, сыра и пива. В обмен на это он угостил ее историей о том, как однажды у него на глазах взорвался лоток, с которого в их передвижном цирке торговали колбасками. На запах жареных колбасок сбежались все дикие кошки и бродячие собаки в городе. Их были сотни, так много, что город погряз в них, как в песке. Горожане не знали, что делать. Расселл рассказал Энн, что ему в голову пришла гениальная идея огородить территорию цирка и превратить ее в заповедник. И по сей день, сказал он, ребятишки всех возрастов приходят в заповедник, чтобы поиграть с собаками и погладить кошек.

Эта история, разумеется, была чистой воды выдумкой. Нет, конечно, некоторая доля правды в ней имелась. Лоток с колбасками в самом деле взорвался у него на глазах, но произошло это в результате того, что растопленный жир попал в жаровню, когда он пытался стащить колбаску.

Впрочем, Энн, похоже, не особенно интересовало, правда это или вымысел.

У него было такое чувство, что она уже давно перестала ожидать правды.

Сейчас, когда Расселл последовал за ней на кухню, Энн улыбнулась, сгружая расписанные розовыми цветами чашки в раковину.

— Я приберегла для вас пару сэндвичей и кое-какую выпечку, — сказала она, вытирая ладони о джинсы, и извлекла откуда-то из-под разделочного стола тарелку, накрытую белоснежной полотняной салфеткой. — А не то Эндрю съел бы все, что осталось.

Жестом заправского фокусника она сняла салфетку. Под ней оказалось несколько треугольных сэндвичей на кусочках поджаренного хлеба, с которых были срезаны корки, пара маленьких аккуратных сконов и птифуры. Что-что, а готовить, похоже, Энн умела неплохо.

— Благодарю вас, Энн, — сказал он и с легким поклоном принял из ее рук тарелку, словно это был какой-то драгоценный дар.

Ей это явно понравилось.

— Идемте со мной, — сказала она, открывая кухонную дверь, украшенную кружевной занавеской.

Она вывела его во дворик и двинулась вдоль дома за угол. Вскоре они очутились вдали от окон, в маленьком закутке, образованном тепловым насосом и деревянной шпалерой, служившей опорой розовому кусту. Там обнаружились два дешевых пластмассовых кресла для пикников.

— Пока солнце не сядет, на улице еще достаточно тепло, чтобы можно было посидеть спокойно. Эндрю никогда не приходит в голову искать меня здесь.

Расселл сел в кресло. Энн заняла второе, явно появившееся в ее убежище совсем недавно. Чести посетить его определенно удостаивались не многие. Наверное, Расселлу следовало бы почувствовать себя польщенным. Впрочем, для этого нужно было иметь сердце.

— Я слышала, вы спрашивали об Уэверли, — заметила Энн, вытаскивая из-под перевернутого цветочного горшка пачку сигарет и зажигалку.

— Да, — сказал Расселл просто.

— Эндрю не любит о них говорить. Он считает, что на их дом обращают слишком много внимания. Вдобавок Клер Уэверли что-то вроде местной знаменитости, в особенности с тех пор, как про нее написали в журнале. Эндрю многие годы пытается этого добиться. Он все время говорит: «Со странными людьми невозможно тягаться. Они все равно выиграют», — сказала Энн, закуривая. — Но я расскажу вам все, что вы хотите о них знать. — Она сделала паузу, чтобы выпустить струю дыма. — Но сперва расскажите мне еще какую-нибудь из ваших историй.

Расселл откинулся на спинку кресла и отправил в рот птифур.

Это была весьма скромная плата.

— Как-то раз, когда мне было двенадцать лет, я спас от банкротства целый город. Это было в штате Небраска, в Неро, я шел по своим делам мимо аттракционов, как вдруг увидел, как полицейские гонятся за человеком, который тащит огромный мешок с деньгами. Он только что похитил его из городского банка, и это были все их деньги. Из мешка на ходу летели купюры. Большинство народа кинулось подбирать деньги. Но не я. Я ел сахарную вату, но бросил ее на землю, подбежал к будке тира и схватил ружье. Я знал, что прицел специально сбит, чтобы никто не мог выиграть приз, поэтому прицелился выше, чем надо было, и прострелил грабителю коленку, так что он рухнул как подкошенный. Город устроил парад в мою честь, а хозяин цирка объявил, что я могу бесплатно целый год каждый день есть сахарную вату.

— Неплохо, — произнесла Энн с улыбкой, сделав очередную затяжку. — Я почти убеждена, что вы сами в это верите.

— Вы меня убиваете. Неужели я стал бы выдумывать?

Энн фыркнула, и он улыбнулся ей в ответ.

В реальности сэр Уолтер Тротт однажды выгнал одного из цирковых работников из своего трейлера, хорошенько отходив его стеком, после того как узнал, что тот регулярно запускал руку в кассу. Работник обратился в бегство, сшибая все на своем пути и расталкивая людей. Расселл под шумок стащил несколько десятков кульков сахарной ваты и, спрятавшись за будкой тира, слопал все до единого. Потом ему было очень плохо, но он до сих пор считал тот день одним из лучших за все свое детство.

Он и сам не знал, почему просто не рассказал Энн правду. Никакого вреда от нее никому бы не было.

Почему-то о том, что было на самом деле, рассказывать труднее всего.

Клер с Тайлером, Сидни и Генри вышли из студенческой галереи последними. Автором торжественно открытой у них на глазах выставки был студент, удостоившийся высокой чести изваять скульптуру, которая в этом году украшала сквер в центре Бэскома — ту самую наполовину ушедшую в землю голову основателя Орионовского колледжа. Все скульптуры, выставленные в тот вечер в галерее, были объединены одной и той же темой: лицо Горация Дж. Ориона, скрытое в букете цветов; рука Горация Дж. Ориона, появляющаяся из книги; Гораций Дж. Орион, запутавшийся в длинной пряди женских волос, — эта скульптура, по-видимому, была призвана отразить тот факт, что основан Орионовский колледж был как школа для женщин.

Гораций Дж. Орион намного опередил свое время. На рубеже двадцатого века в Бэскоме появилось женоподобное создание с высоким голосом и чисто выбритым лицом; его сопровождал загадочный друг мужского пола, к которому он обращался не иначе как «любовь моя». Пламенный борец за права женщин, Гораций употребил бо́льшую часть своего семейного состояния на постройку колледжа для женщин в их маленьком городке в северокаролинской глуши — как прибежище для девушек со всех концов света, которые хотели учиться. Многие годы спустя, после его смерти, гробовщик, готовивший тело к погребению, был вполне объяснимо изумлен, обнаружив, что под именем Горация Дж. Ориона на самом деле скрывалась женщина, некая Этель Кора Хамфриз. Выросшая в семье махровых узколобых женоненавистников, она твердо решила, что на ней ее род и закончится, но, прежде чем это случится, она сделает все, что будет в ее силах, для представительниц своего пола. И как утверждалось во множестве студенческих курсовиков, жизнь в мужском обличье была единственным способом сделать это.

После того как свет в студенческой галерее выключили и беднягу Горация наконец оставили в покое, Клер с Тайлером, Сидни и Генри решили прогуляться по территории старого кампуса с его кирпичными башенками и настенными росписями. Спорт не входил в число преподаваемых в Орионовском колледже дисциплин, поэтому пятничные вечера студенты проводили на главном дворе, поглощая произведения учеников кулинарных курсов или наблюдая за звездами в казенные телескопы.

Сестры шагали впереди, Тайлер с Генри слегка от них отстали. У долговязого преподавателя искусств и более приземистого и мускулистого молочника было не слишком много общего, помимо их жен, но этого им было вполне достаточно. Иной раз один крупный интерес связывает крепче десятка мелких. Они частенько выбирались куда-нибудь сугубо мужской компанией: то Генри заезжал в колледж пообедать с Тайлером, то Тайлер заглядывал на ферму после работы. Когда Клер интересовалась, о чем они говорят, Тайлер неизменно отвечал: «Обо всяких мужских делах». Ей очень хотелось бы думать, что под этим он подразумевал электробритвы, потные носки и, возможно, гольф, но она была почти уверена, что «мужские дела» означали «ты и Сидни».

— Спасибо, что разрешила Бэй сегодня переночевать у тебя, — сказала Сидни, на ходу беря Клер под руку.

Она сегодня выглядела просто ослепительно в расшитом бусинами темно-синем платье: точно такой наряд какая-нибудь миниатюрная холеная домохозяйка шестидесятых годов могла бы надеть на коктейльную вечеринку. Волосы она уложила во французский узел, а газовый голубой шарф соскользнул у нее с плеча и колыхался в воздухе за спиной. Волосы Клер были подстрижены под аккуратный боб, а платье на ней было красное в цветочек — она одолжила его у Сидни, но на ее высокой фигуре оно выглядело самую чуточку коротковатым и чересчур обтягивающим. Клер давно смирилась с тем, что ей не досталось хрупкости и голубых глаз, которые отличали большинство женщин Уэверли. Сама она была высокая, темноглазая и с пышными формами, унаследованными, видимо, по линии отца, которого никогда не знала.

— Ты же знаешь, меня это нисколько не обременяет. Это я должна сказать ей спасибо за то, что согласилась присмотреть за Марией, — отозвалась Клер.

Эта возможность вырваться куда-то, выпить и расслабиться была ей совершенно необходима. И все же мысли Клер постоянно возвращались к делам, которые ждали ее дома, к тем побочным обязанностям, которые не имели никакого отношения к собственно изготовлению леденцов: деловым письмам, которые необходимо было отослать, этикеткам, которые нужно было распечатать, коробкам, которые следовало разложить, заказам, которые требовалось отследить.

— Мне просто не терпится оказаться дома только вдвоем с Генри, — ухмыльнулась Сидни.

Клер оглянулась через плечо на их мужей, идущих следом. Интересно, Генри был в курсе того, что задумала Сидни? Скорее всего, нет. Ее сестра в последнее время стала очень скрытной.

— Может, сегодня у нас наконец-то получится…

Сидни умолкла, не договорив. Клер поняла, что она имела в виду. Оно накатывало и отступало циклами, но никогда не отпускало полностью — желание Сидни иметь еще детей. Не сразу, лет, наверное, через пять жизни в Бэскоме, замужем за Генри, в любви и благополучии, Сидни наконец смогла поверить, осознать, что она вернулась насовсем. А с этим осознанием пришло и желание сделать эту жизнь еще более стабильной, более укорененной, еще прочнее закрепиться здесь. Как будто ей вдруг стало страшно, что она снова сможет сорваться с места и никогда больше не вернуться — по примеру их матери.

— Очень даже может быть, — согласилась Клер. — Кстати, мне ужасно нравятся твои рыжие волосы.

— Спасибо. Они сами. Я ничего не делаю, а в них становится все больше и больше рыжины.

— Ты должна рассказать Генри, что ты затеяла, — вполголоса произнесла Клер. — Он все равно рано или поздно поймет, к чему были твои рыжие волосы и все эти ваши ночи наедине. И расстроится, что ты не пришла с этим к нему.

Склонность к таинственности была у женщин Уэверли в крови. Мужчины, которых они выбирали, никогда не могли рассчитывать на их полную откровенность. Тайлер, муж Клер, относился к этому с безграничным терпением, помноженным на добродушное отрицание всего, что не укладывалось в рамки обыденности. С Генри же дело обстояло совершенно иначе. Во-первых, он родился в Бэскоме. А во-вторых, он был Хопкинсом. Все мужчины Хопкинсы появлялись на свет со старыми душами. Служить для других опорой было у него в крови.

— Знаю. Я обязательно расскажу, — прошептала Сидни в ответ. Когда они дошли до парковки, она переменила тему и спросила: — Ты же не позволишь ей завтра работать, правда? В ее возрасте по субботам нужно развлекаться.

— Не волнуйся. Я выгоню ее из кухни, — заверила сестру Клер, хотя никогда не понимала, почему Сидни против того, чтобы Бэй проводила время в доме Уэверли.

Однако спорить с сестрой ей в голову не приходило. Материнство — нелегкая ноша и без желающих осудить, не зная всей подоплеки. К тому же и в материнстве сестры были настолько же разными, насколько и в жизни. Их собственная мать бросила дочерей, появившихся на свет от неизвестных отцов, здесь — на попечение страдающей агорафобией бабки Мэри. И обе они — и Клер, и Сидни — методом проб и ошибок учились жить со своими детьми, не имея никаких собственных знаний о том, как это делается. Сам факт того, что Сидни хотела пройти через это еще раз, делал ее в глазах Клер такой отважной!

— И из сада тоже, — добавила Сидни.

— И из сада тоже.

Сидни покачала головой:

— Готова поспорить на миллион долларов, она сейчас там, у этой яблони.

— И ты бы выиграла этот спор.

— Она ведь справляется, правда? — спросила Сидни.

— Мне кажется, отлично справляется. Бэй понимает себя. И принимает. Ее не волнует, что о ней думают другие.

— Но я хочу, чтобы ей было хорошо в школе.

— Ты хочешь, чтобы она была популярной, — возразила Клер. — А она не хочет быть популярной. Она просто хочет быть самой собой.

— Она ни с кем не встречается, никуда не ходит с подругами, не делает ничего такого прочего. Она не говорила тебе, ей кто-нибудь нравится?

Клер заколебалась. Ей не хотелось скрывать это от сестры, но это был секрет Бэй, а не ее собственный.

— Она пару раз упоминала одного мальчика. Лучше тебе спросить об этом ее саму.

— У тебя с Марией никогда не будет таких проблем в ее пятнадцать, — вздохнула Сидни. — Она такая общительная. Эта девочка просто копия твоего мужа.

— Я знаю.

— Тебе никогда не казалось, что наших дочерей поменяли местами при рождении, несмотря на шесть лет разницы? — пошутила Сидни.

Клер отлично понимала, что она имеет в виду. «Тебе никогда не казалось, что твоя дочь не имеет с тобой ничего общего?»

— Мне так все время кажется.

Мария совершенно не интересовалась кулинарией. Как и Тайлер, она словно не замечала, когда двери дома открывались перед ней сами собой или загадочным образом заклинивали. Если она выходила погулять, то всякий раз шла во двор перед домом, а не в сад, хотя яблоня любила девочку и, похоже, такое невнимание очень ее ранило. Летними ночами она упорно бросала яблоки в окно ее спальни. А тут еще эта ее новая подружка Эм. За пять дней Эм стала для Марии буквально всем. Эм говорила ей, какие книги читать и в какие игры играть, учила чистить зубы перед сном и носить исключительно розовое. Клер это сводило с ума. По ее мнению, Эм была чокнутой маленькой балеринкой, которая пахла жвачкой и питалась исключительно «Хэппимилами» из «Макдоналдса».

Однако Клер отдавала себе отчет в том, что на самом деле раздражает ее вовсе не Эм. У Клер не было времени с ней познакомиться. И она ничего не знала о родителях Эм. Зато, наверное, Тайлер знал. В последние несколько месяцев Клер была так занята «Сластями Уэверли», что Тайлер взял на себя практически все родительские обязанности. Он был в курсе всех подробностей, которыми раньше занималась Клер. Домашние задания. Родительские собрания. Имена балетных и гимнастических мамаш.

У бабушки Мэри всегда находилось время вникнуть в подробности жизни внучек. Она помнила расписание уроков. Заказывала тетради, ручки, туфли и свитеры, когда сестры вырастали из старых, и все заказы доставляли точно в срок (это было еще в те времена, когда городские магазины доставляли товары на дом). Она готовила еду, ухаживала за садом, вела свой маленький бизнес с черного хода и при этом умудрялась заботиться о девочках.

Клер всегда считала, что бабушка Мэри не стала расширять свой бизнес, не пыталась заработать больше денег по причине своей мучительной необщительности. Теперь же она начала задаваться вопросом, не потому ли бабушка не хотела, чтобы о ее рецептах стало известно большему количеству народа, что дело было вовсе не в рецептах, дело было в загадочном образе их создательницы. Именно он пользовался спросом. Закрадывалось у нее и подозрение — только подозрение, — что, возможно, бабушка Мэри не стала расширять свой бизнес в том числе из опасения, что он помешает ей заботиться о внучках.

И это лишь усугубляло терзания Клер.

И тем не менее разве могла она сейчас пойти на попятную? Она столько сил положила на то, чтобы о ней узнали за пределами Бэскома, и теперь успех превратил ее в сороку, собирающую блестящие безделушки. Ей столько всего надо было доказать. Но будет ли этого достаточно? Сдаться, особенно теперь, когда ее одолевали сомнения, значило признать, что ее дар на самом деле всего лишь фикция, миф, зависящий от того, насколько хорошо она способна его продать.

— Эй, тебе что, нехорошо? — забеспокоилась Сидни, когда они дошли до грузовичка Генри на парковке, и Клер за все это время не проронила ни слова.

— Прости. Все в порядке, — улыбнулась Клер. — Знаешь, что мне вспомнилось вчера вечером впервые за долгое время? Инжирно-перечный хлеб. Когда я сегодня утром проснулась, я могла бы поклясться, что даже чувствую его аромат.

Сидни повела носом, как будто тоже ощущала этот запах.

— Я любила инжирно-перечный хлеб. Бабушка Мэри пекла его только в наши дни рождения. Помню, она любила повторять: «Инжир сладкий, а перец острый. В точности как вы две». Вот только она ни разу не сказала, кто из нас инжир, а кто перец.

— Инжиром была, разумеется, я, — заявила Клер.

— Ничего подобного! Инжиром была я. А ты была перцем.

Клер вздохнула:

— Я скучаю по инжирно-перечному хлебу.

— Твои леденцы тебя доконают. Тебе пора в отпуск. — Сидни обняла Клер, потом следом за Генри забралась в кабину грузовичка. — Ладно, увидимся.

Тайлер обнял Клер, и они вдвоем зашагали к его машине, припаркованной через несколько мест. Однако Тайлер почему-то не стал спешить садиться в нее, и Клер вопросительно вскинула на него глаза. Его вьющиеся волосы давным-давно пора было стричь, а его любимая гавайская рубашка под пиджаком в неоновом свете фонарей почти светилась.

— Что случилось? — спросила Клер.

Время от времени с ним такое бывало: он мог вдруг ни с того ни с сего остановиться и замечтаться. Она очень в нем это любила. Он же не переставал поражаться ее сосредоточенности. Для него в ней не было ничего магического. И не могло быть. Ее стряпня тоже не оказывала на него ровным счетом никакого эффекта. Много лет назад, когда им случалось спорить, она пыталась накормить Тайлера зажаренными в масле цветками лука-резанца, потому что бабушка Мэри всегда говорила, что цветки лука-резанца способны обеспечить тебе победу в любом споре, однако же на него они, кажется, совершенно не действовали.

Тайлер кивнул в сторону грузовичка Генри:

— Жду, когда Генри заведет мотор. Думаешь, что-то не так? Он рассказывал мне, как подготовил свой грузовик к зиме. Я про такие вещи никогда не слышал. Может, он что-нибудь сделал неправильно.

Клер оглянулась на пикап Генри. Окна его начинали потихоньку запотевать, а изнутри исходило бледно-фиолетовое сияние.

— Все в порядке.

— Погоди, — встрепенулся Тайлер. — Они там что, решили заняться…

— Вуайерист несчастный, — поддразнила его Клер, плюхаясь в машину. — Хватит подглядывать.

Тайлер уселся за руль и ухмыльнулся, глядя на нее:

— Мы с тобой могли бы составить им достойную конкуренцию.

— С риском попасться на глаза кому-нибудь из твоих студентов? Нет уж, спасибо. Прекрати! — отмахнулась она, когда он потянулся к ней. — Поехали домой.

Он на миг задумался, потом кивнул:

— Домой так домой. Ладно. — Он завел двигатель. — Но предупреждаю, теперь у меня обширные планы на вечер.

— О нет, — с улыбкой отозвалась Клер. — Только не это.

Дорогу, ведущую из кампуса, обрамляли деревья гикори; листва их была такого ярко-желтого цвета, что они горели как огонь, словно вдоль дороги были натыканы гигантские факелы. Клер откинулась на подголовник; Тайлер вел машину, положив одну руку ей на колено. Все дома в городе были уже полностью украшены к Хеллоуину — одни попроще, другие изобретательнее. На каждом крыльце горели резные тыквы-фонарики. Ветер кружил красные и желтые листья. Клер не слишком любила эту пору года, но признавала ее великолепие. Осенью весь мир коричневел и словно поджаривался до тех пор, пока не становился настолько нежным, что, словно мясо, начинал отходить от костей.

Перестань так тревожиться, твердила себе она. Это все осень, это из-за нее все эти переживания, все эти сомнения. До первых заморозков оставалось уже всего ничего. Если ей удастся дотянуть до них без больших потрясений, все будет в порядке. Она была уверена в этом: все встанет на свои места и снова пойдет по накатанной.

Тайлер завернул и поехал по Пендленд-стрит с ее петляющими изгибами, неровными тротуарами и уходящими под уклон дворами. Клер вдруг вспомнилось, как бабушка Мэри осенними утрами водила их с Сидни в школу по этой улице. С возрастом Мэри стала тревожной и терпеть не могла надолго отлучаться из дома. Она крепко держала обеих девочек за руки и успокаивала себя, рассказывая им, что́ приготовит к первым заморозкам в этом году — свиные медальоны с настурцией, картошку с укропом, тыквенный хлеб, кофе из цикория. И кексы, разумеется, с разноцветной сахарной глазурью, искрящейся, точно изморозь, ибо какие же заморозки без изморози? Клер очень любила все это, Сидни же слушала лишь тогда, когда бабушка заводила речь про глазурь. Карамельную, розово-фисташковую, шоколадно-миндальную.

Клер откинулась на спинку кресла, пытаясь удержать выветривающийся уже хмель от выпитого вина, и принялась прикидывать, что приготовила бы к первым заморозкам в этом году, если бы у нее было время. Инжирно-перечный хлеб, потому что он никак не выходил у нее из головы. (Разумеется, инжиром была она. Сидни определенно была перцем.) И тыквенную лазанью, может быть, даже с цветками, вдавленными в свежие пластинки из теста перед тем, как отваривать. А еще…

Она даже выпрямилась в своем кресле, когда вдруг снова увидела его. Того самого старика у дороги. И на этот раз она успела разглядеть не только его серый костюм. Она увидела его кожу, его глаза и слабую улыбку на губах. Он стоял на углу, засунув руки в карманы, как будто неторопливо прогуливался.

Тайлер проехал мимо него.

— Погоди. Ты его видел? — спросила она.

— Кого «его»?

Клер оглянулась. Незнакомец исчез, как будто и не было.

Но если его действительно не было, как мог он оставить после себя этот запах, похожий на терпкий аромат курительных палочек, который теперь просачивался в салон машины?

Едва Тайлер припарковался перед домом, как его жена поспешно выбралась из машины. Она остановилась на тротуаре и стала смотреть туда, откуда они только что приехали.

Тайлер вышел из машины и запер ее, нажав на кнопку дистанционного управления, потом подошел к Клер, чей силуэт вырисовывался на фоне света фонаря. Изгибы ее фигуры были для него точно линии на карте, которая уводила его в неизведанные края каждый раз, когда он сверялся с ней. Остановившись позади нее, он обвил руками ее талию и уткнулся подбородком ей в плечо. Плечи у нее были холодные, и он принялся растирать их.

— Что ты там выглядываешь? — поинтересовался он.

Клер отступила в сторону и, повернувшись к нему лицом, покачала головой:

— Ничего. Иди в дом, проверь, как там Мария и Бэй, ладно? Я хочу немного пройтись.

Уголок его губ дрогнул в озадаченной улыбке.

— Посреди ночи? На таких каблуках?

— Я на минутку.

Он снял пиджак и накинул его ей на плечи.

— Я пойду с тобой, на тот случай, если тебе понадобится защита. Этот Эдуард — скользкий тип. Кто его знает, может, он сбежал и теперь рыщет в темноте в поисках жертвы.

Клер не смогла удержаться от смеха при упоминании о дряхлом терьере миссис Крановски, который выбирался во двор исключительно ради того, чтобы по-быстрому сделать свои дела. После этого он трусил обратно в дом и вновь занимал свое законное место у окна, откуда отважно облаивал птиц, букашек и случайные залетные листья.

Клер свела на груди лацканы пиджака, потом вновь оглянулась на улицу.

— Нет, ты прав. Уже слишком поздно. И слишком холодно, — сказала она и двинулась к крыльцу.

Тайлер смотрел, как она медленно поднимается по бетонным ступеням на своих высоких каблуках, покачивая бедрами. Во всем доме не было ни огонька, если не считать фонаря над крыльцом, который, казалось, помаргивал от счастья при виде приближающейся Клер. Если бы, конечно, фонари на самом деле могли испытывать счастье.

Тайлер вырос примерно в такой же обстановке, как и Клер. Его родители были хиппующими гончарами и возглавляли колонию художников в Коннектикуте. Жизнь, которую они вели, точно так же отличалась от общепринятых понятий о нормальности. Его родители кормили его сэндвичами с капустой, разрешали ему разрисовывать их «фольксваген», часто расхаживали голышом, но его при этом одевали в дурацкие вещи вроде футболки с надписью «Круг — гончарам лучший друг» и однажды отправили его в таком виде сниматься на школьную фотографию.

Вспоминать многое из этого было неловко, но Клер часто напоминала ему о лучших мгновениях его детства, о тех временах, когда все на свете казалось возможным. Нельзя сказать, чтобы с возрастом он утратил детскую способность верить в чудеса, но в их с Клер паре роль человека здравомыслящего играл он. Вспомнив об этом, Тайлер расхохотался прямо на тротуаре. Он был рассеянным и забывчивым и до встречи с Клер без конца переезжал с места на место в погоне за счастьем, как будто это было что-то такое, в достижимость чего он в глубине души сам не верил. На предложенную ему преподавательскую должность здесь, в Бэскоме, в глуши Северной Каролины, он согласился, поскольку это тоже казалось ему чем-то временным, всего лишь очередным шагом на пути к счастью. Как и все решения, принятые им до того вечера, когда на вечеринке факультета искусств в Орионовском колледже он увидел тихую Клер, обслуживавшую их банкет. Отвлекающийся и меняющий направления с легкостью котенка, гоняющегося за мухой, он считал, что в скором времени будет уже на пути куда-нибудь в другие места. Ему нравилось, что в их отношениях столпом был он. Ему нравилось, что рядом с ней он становился тем, кем быть, казалось, никогда был не способен. Кем-то, кто никуда не девался.

Очнувшись от своих мыслей, Тайлер осознал, что стоит столбом посреди тротуара с отсутствующим видом. Клер уже поднялась на крыльцо, и он поспешил нагнать ее. Но едва она переступила через порог, как входная дверь захлопнулась у него перед носом. Тайлер подергал за ручку, но дверь оказалась заперта. Он вытащил из кармана ключ и попытался открыть, но дверь по-прежнему не поддавалась. Для него это не стало неожиданностью. Дверь проделывала этот фокус уже много лет подряд.

Он постучал и крикнул:

— Клер! Я не могу попасть в дом!

Ее каблуки процокали по деревянным половицам обратно, и дверь распахнулась.

— Если ты попросишь ее вежливо, она откроется. — Клер улыбнулась. — Все, что от тебя требуется, — это с ней поговорить.

— Угу, — промычал он, обвивая жену руками и притягивая к себе. Потом ногой закрыл дверь и наклонился, ища губами ее губы. — Это ты так считаешь.

Разговаривать с дверью казалось ему ничуть не более разумным, чем верить в яблоню, которая бросается яблоками. Как-то он даже в качестве эксперимента придумал установить в саду хитроумную систему из веревок и колокольчиков. Пока эта импровизированная сигнализация действовала, в саду не пролетело ни одно яблоко, что было воспринято им как доказательство того, что яблоня в действительности ничего такого не делает. Он знал, что Клер хочется верить в свою версию, вместо того чтобы найти всему рациональное объяснение. Но отдавала она себе в том отчет или нет, ей требовался кто-то, кто верил бы в нее, а не во все остальное в этом сумасшедшем доме.

После нескольких поцелуев Клер отстранилась.

— Пойди наверх, посмотри, как там девочки. Я скоро приду.

— Куда ты? — спросил он.

— На кухню. Мне нужно кое-что доделать.

Ее темные глаза были усталыми. Обнимая ее, он чувствовал, как она напряжена. В последнее время даже воздух вокруг нее казался прохладнее, как будто ее безрадостное настроение создавало вокруг нее вакуум. Со временем его жена обязательно расскажет ему, что происходит. Он давным-давно усвоил это. Тайлер покачал головой и взял ее за руку.

— Не сегодня, — проговорил он, увлекая ее за собой на второй этаж. — Планы. Я же тебя предупреждал: у меня на сегодняшний вечер обширные планы.

Глава 4

В то же самое время на другом конце города старая Эванель Франклин, спавшая крепким сном, неожиданно проснулась. Широко открытыми глазами глядя в темноту своей спальни, она пыталась удержать в памяти свой сон. Мерное гудение кислородного аппарата уже давно превратилось для нее в белый шум. Раньше он раздражал ее, этот аппарат. Само его существование вызывало у нее злость — злость на собственное тело, которое восемь с лишним десятков лет служило ей верой и правдой, а два года назад вдруг решило устроить такой неприятный сюрприз. Ей поставили диагноз «застойная сердечная недостаточность», и без кислорода она чувствовала себя так, как будто ее легкие подвергли воздействию уменьшающих лучей из фантастических фильмов, которые она так любила смотреть вместе со своим компаньоном Фредом. С кислородом же она чувствовала себя вполне сносно, хотя трубка, висящая под носом и заведенная за уши, адски мешала и натирала кожу вокруг ноздрей. Теперь она не могла обходиться без кислорода даже на улице. Когда ей требовалось выйти из дому, портативный кислородный концентратор за ней носил Фред. Внешне прибор выглядел как объемистая сумка. Фред навьючивал ее себе на плечо и говорил: «В этом сезоне в моде медицинский шик». Все-таки с мужчинами-геями не соскучишься.

Эванель села на постели и свесила ноги. Ей нужно было кое-что кое-кому отдать. Время от времени на нее находил этот нестерпимый зуд, который можно было унять, лишь дав кому-то сливу, кофемолку или справочник по животноводству. Она понятия не имела, почему должна дать кому-то эту вещь и зачем она нужна получателю, но та непременно им пригождалась, хотели они того или нет.

Таков уж был ее дар, наследие Уэверли.

Порой ей хотелось, чтобы он был каким-то другим, более привлекательным, ну или хотя бы чтобы он мог ее прокормить. И все же она давно смирилась с тем, что таково ее предназначение — дарить людям, которых она знала, а иногда и которых не знала, людям, с которыми она сталкивалась на улицах, неожиданные подарки. Она не могла стать кем-то другим, да уже и не хотела, даже если бы могла. Она знала, что ты — это тот, кто ты есть, и это тот краеугольный камень, на котором держится все твое существо. Можно потратить всю жизнь, пытаясь выкопать этот камень, а можно что-то на нем построить. Выбирать тебе.

Сидя на постели, она пыталась определить, что должна подарить. Кулинарную лопатку. Отлично. У нее в хозяйстве как раз имелась одна такая. Значит, в магазин идти не придется. Так, а кому нужно ее отдать? Она задумалась, потом покачала головой. Нет, это ерунда какая-то. Но имя продолжало настойчиво крутиться у нее в голове.

Ее кузина Мэри Уэверли.

Та, что умерла двадцать лет тому назад.

Гм… Это было что-то новенькое.

Эванель выбралась из постели и сунула ноги в шлепанцы. Стационарный кислородный аппарат был установлен в ее спальне. Это была квадратная бандура, похожая на сонное чудище, сидящее на корточках и негромко что-то мычащее себе под нос. От него отходил длиннющий пластиковый шланг, который позволял Эванель передвигаться по дому. Ей приходилось скручивать его в бухту на манер веревки и постепенно разматывать по мере удаления от аппарата, оставляя за собой след. Фред шутил, что времена игры в прятки для нее остались позади.

Эванель подобрала бухту длинного прозрачного шланга и поковыляла из комнаты в кухню.

Очутившись там, она принялась рыться в выкрашенных зеленой краской шкафчиках, пока наконец не нашла видавшую виды лопатку, основательную, со старой деревянной ручкой. Эванель даже и не помнила, когда в последний раз ею пользовалась. Кажется, это кузина Мэри дала ее ей.

С лестницы, ведущей на чердак, послышались шаги Фреда. У него там была миленькая квартирка. Он вполне мог позволить себе отдельное жилье, но ему нравилось жить с ней. Он не любил одиночества. К Эванель он перебрался много лет назад после разрыва с бойфрендом и потом еще несколько месяцев приводил в порядок ее чердак — и свою жизнь в некотором смысле тоже. Отношения у них были не самые обычные, но, не могла не признать Эванель, ей нравилось его общество. И все же, как бы сильно она ни нуждалась в нем, ей казалось, что он нуждается в ней больше.

Она не знала, сколько еще ей осталось, но эта мысль тревожила ее далеко не так сильно, как пятьдесят лет назад. Теперь на том свете у нее было гораздо больше знакомых. Хотя у нее немало времени ушло на то, чтобы наставить внучек Мэри на правильный путь, теперь Клер с Сидни были друг у друга, и их мужья тоже. Так что больше всего ее беспокоил Фред. Что он будет делать без нее?

Он зажег в кухне свет. На нем была старая клетчатая пижама, скорее удобная, нежели элегантная. На прошлое Рождество Эванель подарила ему шелковую пижаму с вышитой на кармане монограммой и всем остальным, но он так ни разу ее и не надел. Он чересчур закоснел в своих привычках, считала Эванель и нередко ему это повторяла. В свои всего лишь шестьдесят с небольшим, с приятным лицом и острым взглядом, он был слишком молод, чтобы безвылазно сидеть при старухе. Он уже давным-давно ни с кем не ходил на свидания. Наверное, уже забыл, как это делается. Эванель была намерена немного ему помочь.

— Приступ лунатизма или приспичило срочно испечь что-нибудь среди ночи? — поинтересовался он с улыбкой, прислонившись к дверному косяку со сложенными на груди руками.

— Ни то ни другое. Я проснулась оттого, что должна дать моей покойной кузине Мэри лопатку. — Она взмахнула лопаткой, и Фред вскинул брови. Это было слишком даже для нее. Эванель рассмеялась. — Ох, только не смотри на меня так. Я понимаю, что это бред. Наверное, нужно отдать ее Клер. Когда я проснулась, мне снилась Мэри. Наверное, у меня в голове просто все перемешалось.

— Вы собираетесь вручить эту штуку ей сегодня ночью? — уточнил Фред.

Иногда ее дар именно так и работал: она должна была дать что-то кому-то немедленно, что было довольно-таки неудобно для человека с пластиковым шлангом для кислорода в носу. Теперь выход из дому требовал тщательной подготовки.

Эванель вытащила из-под раковины бумажный пакет — она складировала их там, принося из магазина, потому что никогда не знаешь, в какой момент тебе может понадобиться хороший бумажный пакет. Положив в него лопатку, она поставила его на кухонную тумбу.

— Нет. Я отдам ее Клер, когда в следующий раз ее увижу, — сказала она, уже начиная задыхаться.

Фред отодвинулся от косяка:

— А не выпить ли нам пряного тыквенного кофе? Я сделаю.

— А знаешь, это именно то, что мне сейчас нужно, — ответила она, и он захлопотал, устраивая ее за столом.

Эванель с мужем купили этот маленький нарядный домик больше шестидесяти лет назад. Мужа ей до сих пор не хватало. Он очень походил на Фреда, только ему были больше по вкусу женщины. И он любил ее. Любил ее со всеми ее завихрениями. На каждый затейливый горшочек найдется своя крышечка, любил повторять он. Его не заботило, что она странная. Это был хороший дом. И хорошие воспоминания. Ей будет его не хватать. И ее вещичек тоже. А с другой стороны, на небесах она будет избавлена от необходимости раздавать людям вещи. Там у всех есть все, что надо.

Фред принялся раскочегаривать кофеварку, чувствуя себя здесь так же непринужденно, как и она.

— Ты, Фред, с каждым днем становишься все больше и больше похож на меня.

Фред обернулся и посмотрел на нее с таким видом, как будто она удостоила его самым большим комплиментом, которым кто-либо кого-либо одарял за всю историю мира.

Смех, да и только.

На следующее утро, открывая свой салон, Сидни увидела, как Фред Уокер, опрятный приземистый мужчина чуть за шестьдесят, делает то же самое в «Деликатесных товарах», маленькой туристической лавочке чуть дальше по улице.

— Привет, Фред! — замахала она рукой. — Как Эванель?

Фред, вздрогнув от неожиданности, обернулся и помахал ей в ответ.

— Нормально, — с рассеянным видом ответил он. — У нее все нормально.

Он был не слишком разговорчив.

Сидни вошла в салон, который носил название «Уайт дор» — «Белая дверь». Дверь была самая обычная, из прозрачного стекла, но предыдущий владелец считал, что «Белая дверь» звучит загадочно, как намек на дверь, сквозь которую Алиса могла попасть в Страну чудес. Название это было в городе у всех на слуху, поэтому Сидни не стала менять его, когда несколько лет назад купила этот салон.

Она включила свет. Сидни до сих пор каждый раз улыбалась, попадая в это просторное помещение с уютными диванчиками и роскошной люстрой с искристыми сосульками, которая висела над стойкой администратора. Десять лет назад вернувшись в Бэском, она устроилась на работу именно в этот салон. Он стал частью той ниточки, из которой мало-помалу соткалась ее новая жизнь. Теперь под ее началом работали семь мастеров-стилистов, и все они, за исключением двоих, были моложе ее. Сидни это нравилось. Ей нравилось, как они одевались, и та дерзость, с которой они подходили к созданию собственных образов.

Бэй подобные вещи совершенно не интересовали. Она предпочитала мешковатые джинсы и футболки с ироничными надписями.

Включив компьютер за стойкой, Сидни сварила кофе и выставила вазочку с печеньем, которое по ее просьбе каждую неделю пекла Бэй. Раньше этим занималась Клер, но теперь она была по горло занята своими леденцами и не имела времени ни на что другое.

Вообще-то, это входило в обязанности Вайолет, ее новой администраторши, которая должна была приходить в салон первой, но у Вайолет всегда находилось какое-нибудь оправдание. Никто не понимал, зачем Сидни вообще взяла ее на работу. Иногда Сидни и сама задавалась этим вопросом.

Она подошла к своему рабочему месту и воткнула в розетку плойку, чтобы перед работой сделать себе укладку. Здесь это было проще, чем в тесной ванной их фермерского дома. Сидни мельком взглянула на себя в зеркало, потом присмотрелась внимательнее.

За ночь в ее волосах появилось еще больше рыжих прядей. В этом не было совершенно никакого сомнения. Такое впечатление, что они тайком прокрались туда, пока она спала. Генри даже отметил это вслух перед ее уходом. Он назвал ее волосы огненными.

Клер посоветовала Сидни рассказать Генри, что она затеяла. И она, наверное, была права. Клер всегда давала дельные советы. Она всегда и ко всему подходила взвешенно. Даже само ее присутствие поблизости действовало на окружающих успокаивающе. Будь это духи, которые можно было бы разливать по бутылкам, она бы стала миллионершей. Куда там леденцам.

Но Сидни знала, что сказал бы Генри, признайся она ему, почему не дает ему проходу в последнее время. Он сказал бы, что ему совершенно все равно, будут у них еще дети или нет. Но Сидни этим было не провести. Дед Генри умер вскоре после того, как они поженились, и Генри отчаянно его не хватало. Эта тоска была такой сильной, что даже коровы порой притихали и давали молоко со странным клубничным привкусом. Генри вырастил дед; это он научил его всему, что тот знал про производство молока и про то, как быть достойным фамилии Хопкинс. Всю жизнь Генри хотел поскорее вырасти и стать старым, как дедушка. Ему нужен был сын, кто-то, кому он мог передать все, что знал сам. Бэй Генри удочерил. Когда они поженились, этот вопрос даже не вставал. После этого Бэй стала повсюду ходить за ним хвостиком. Она вставала с утра пораньше вместе с ним и помогала ему на ферме. Генри это нравилось. Но Бэй делала это, как и все, что она делала всю жизнь, исключительно ради того, чтобы убедиться, что все находится на своих местах и он тоже находится там, где ему полагается быть. Но прошло несколько месяцев, и она перестала подниматься вместе с ним в несусветную рань.

Внезапно дверь в салон распахнулась. Сидни бросила взгляд на часы на стене.

— Я знаю, знаю! — затараторила Вайолет, влетая внутрь. На бедре у нее сидел совершенно очаровательный круглолицый годовалый малыш, а на плече болталась пластиковая сумка с памперсами, которых вечно не хватало на день. — Я опять опоздала. Простите.

Сидни быстро накрутила несколько локонов и закрепила их заколками, после чего перехватила у Вайолет малыша.

— Мне не с кем было его оставить, — пояснила та, когда Сидни поудобнее устроила его у себя на руках и понюхала его темные волосики, отчего он залился смехом. — Соседка с другой стороны улицы, которая обычно с ним сидит, уехала на выходные в Долливуд, так что пришлось взять его с собой.

— Ничего страшного, он тут никому не мешает, — отозвалась Сидни, хотя это была неправда.

Но Вайолет знала, как Сидни любит маленького Чарли. Она знала, что у нее есть нечто такое, чему Сидни завидовала. Молодые девушки всегда знают такие вещи. Они знают, что старшие женщины смотрят на них и видят то, что для них самих навсегда осталось в прошлом и чего им уже не вернуть. Вот правда, которую знают все, но никто не желает признавать: если в мире есть кто-то непобедимый, то это восемнадцатилетняя девушка.

Вайолет вылетела из школы, когда ее мамаша, урожденная Тернбулл — это семейство славилось своим беспутным нравом и беспримерной способностью плодиться как кролики, — уехала из города в обществе очередного дружка. Вайолет вела веселую жизнь, время от времени употребляла наркотики и очень скоро забеременела. Если она и была в курсе, кто отец, то никому не сказала. Чарли, с его мыском темных волос на лбу и глазами цвета кофейных зерен, получился точной копией своей матери.

Сидни познакомилась с Вайолет несколько месяцев назад, в свой обеденный перерыв забежав к Фреду в лавочку за апельсиновым соком и йогуртом, которыми намеревалась подкрепиться, сидя в скверике. Была пора школьных выпускных балов, и руки у нее уже отваливались от сооружения вечерних причесок.

По-турецки усевшись прямо на газоне в своих вываренных гаремных штанах и черной майке-борцовке, она пристроила сок и йогурт на траве у себя между ног, закрыла глаза и подставила лицо солнечным лучам, наслаждаясь теплом.

Не прошло и нескольких минут, как она почувствовала, что кто-то трогает ее за ногу, и, приоткрыв глаза, увидела темноволосого младенца в расстегнутом комбинезончике, который пытался забраться к ней на колени. Она застыла, как застываешь, обнаружив, что на тебя уселась пчела, и пытаясь понять, чем кончится дело, прежде чем начать визжать и размахивать руками. В конце концов ей все же пришлось подхватить малыша, когда он залез к ней на коленку и уже совсем было собирался чебурахнуться носом в землю.

Она поднялась, усадила его на бедро и принялась оглядываться по сторонам в поисках матери. Народу в тот день в скверике было не так много, но она все же увидела девушку-подростка с длинными, слипшимися в сосульки волосами — она сидела на скамейке рядом с наполовину ушедшим в землю бюстом Горация Дж. Ориона; проходя мимо, студенты Орионовского колледжа шутили, что, может, Гораций и мертв, но до сих пор не похоронен.

— Прошу прощения! — окликнула Сидни худую девушку в огромных солнцезащитных очках. — Это ваш малыш?

Девица не шелохнулась.

— Прошу прощения? — переспросила Сидни, повысив голос.

Девица встрепенулась и повернула голову.

— Это ваш малыш?

Та утвердительно кивнула в ответ и зевнула, но не сдвинулась с места, так что Сидни нагнулась, подняла свой сок и йогурт и подошла к скамейке. Только приблизившись, она поняла, что знает эту девочку, которая была всего несколькими годами старше Бэй.

— Погоди, ты же Тернбулл, да? Твоя семья живет рядом с заводом, где делают передвижные дома?

— Жила раньше, — отозвалась Вайолет, не сделав ни малейшей попытки взять у Сидни малыша, когда та опустилась на скамейку рядом с ней. — Моя мама уехала. Мне пришлось выметаться.

Сидни узнала, что Вайолет теперь живет в трейлере вместе с одной женщиной и ее сожителем, который был на инвалидности и приторговывал сильнодействующими лекарствами, которые ему выписывали. Вайолет искала работу, но, как она утверждала, ее никто не хотел брать.

— Мама была права, — сказала Вайолет, когда Сидни отдала ей апельсиновый сок, а йогурт скормила малышу. — Когда она уезжала, то сказала, что здесь ловить нечего.

Прежняя администраторша Сидни Эмбер только что вышла замуж, немедленно, разумеется, забеременела и собиралась переезжать в Фейеттвилл: там на военной базе Форт-Брэгг была расквартирована часть ее мужа. Так что Сидни предложила ее место Вайолет. Она увидела в ней нечто такое, что чувствовала сама в ее возрасте. Вайолет отчаянно хотела уехать. От нее буквально исходили волны этого желания. Мир за пределами Бэскома казался ей землей обетованной. Во всех своих бедах она винила их городок и была совершенно уверена, что, если бы ей только удалось отсюда вырваться, счастье было бы у нее в руках.

Сидни уехала в восемнадцать с теми же самыми настроениями. Ей так хотелось сбежать от бремени своего семейного наследия и репутации. Там, на заветной свободе, она и встретила отца Бэй, и побег приобрел для нее совершенно новое значение. Ей потребовалось немало времени, чтобы понять, что иногда тюрьма на самом деле вовсе не тюрьма. Иногда ты считаешь дверь запертой, потому что никогда не пытался ее открыть.

Работа в салоне стала для Вайолет чем-то вроде спасательного круга. Ей необходимо было что-то, что удержало бы ее здесь. Не будь у нее этой работы, она непременно уехала бы и забрала Чарли с собой. Это был бы всего лишь вопрос времени.

Едва Сидни взяла Чарли, как Вайолет швырнула на пол сумку с подгузниками и устремилась прямиком к кофеварке и вазочке с печеньем.

— Можете приглядеть за ним, пока я привожу в порядок голову? — бросила она Сидни, грызя печенье, так что изо рта у нее полетели крошки. — Я перед выходом не успела.

— Возьми мою плойку. Она еще не успела остыть.

— Спасибо.

Окружающие недоумевали, почему Сидни терпит Вайолет.

Сидни вскинула малыша на вытянутых руках и залюбовалась его умилительной круглой рожицей, в то время как он беспечно улыбался во весь свой беззубый рот, дрыгая ногами и мусоля пухлый кулачок.

Вот из-за этого она и терпела.

Глава 5

В субботу утром Бэй, ночевавшая в доме тети Клер, проснулась довольно поздно. Едва открыв глаза, она немедленно поняла: Клер делает лавандовые леденцы. Запах окутывал весь дом длинным мягким одеялом, проникая повсюду, утоляя все печали.

Этикетки на жестянках с медом и лавандой гласили: «Лавандовая эссенция дарит радость, а капля меда поднимает дух. Радостное настроение передается всем вокруг».

Бэй оделась и пошла вниз помогать. День, проведенный здесь, в изоляции от внешнего мира, должен был помочь ей отвлечься от мыслей о хеллоуинской дискотеке и не гадать, с кем придет Джош. В его компании было множество девчонок, но Бэй ни разу не видела, чтобы он выделял какую-то одну.

Она вошла в кухню, на ходу заправляя свои длинные волосы под бейсболку, готовясь надеть фартук и взяться за работу. Вместо этого она обнаружила, что готовые лавандовые леденцы с медовой начинкой уже лежат на столе в ожидании, когда их разложат по банкам. Вот это да: лавандовые леденцы были самыми трудоемкими в изготовлении и занимали дольше всего времени. Клер, видимо, встала совсем ни свет ни заря. При варке леденцовую массу требовалось непрерывно перемешивать, после чего ее необходимо было перелить из посуды, где она варилась, скрутить в длинные жгуты, тонкой струйкой вылить на них мед, купленный на местном фермерском рынке, еще раз скрутить, охладить и потом вручную нарезать, вместо того чтобы просто разлить в формы, как это делалось с двумя другими вкусами, розой и лимонной вербеной. Клер подкрашивала леденцы капелькой органического пищевого красителя, чтобы придать им весенний цвет. Сегодняшняя партия леденцов напоминала бледно-сиреневые цветочные бутоны.

На покрытом нержавеющей сталью кухонном островке стояла одинокая тарелка. Услышав шаги Бэй, Клер обернулась от плиты и переложила из сковороды на тарелку горку румяных оладий.

— Завтрак готов, — объявила она.

Положив овсяные оладьи на тарелку, она полила их сиропом и украсила последними оранжево-желтыми цветками календулы, которые собрала в саду перед тем, как там все отцвело. Эту партию она хранила в холодильнике.

— Ты готовила! — сказала Бэй.

— Это то, что наша бабушка делала нам с твоей мамой на завтрак утром в субботу.

— Я не собиралась так долго спать. Ты уже совсем закончила на сегодня? — спросила Бэй, придвигая к столу табуретку. — Я хотела тебе помочь.

— Я рано встала. Мама хочет, чтобы я отвезла тебя к ней в салон, как только ты поешь.

Ну понятно.

— Она не хочет, чтобы я сегодня работала.

Так вот зачем были цветки календулы. Они были призваны нейтрализовать негативную энергию. Клер не хотела, чтобы Бэй злилась на мать.

— Посмотри, какая красота на улице. — Клер выглянула в окно кухни. — В такую погоду грех сидеть в четырех стенах.

Бэй принялась за еду, одновременно разглядывая профиль тетки. Клер, с ее темными глазами, изящным носом и оливковой кожей, была классической красавицей, точно сошедшей со старых картин.

— Чем ты собираешься сегодня заниматься? — спросила Бэй.

Клер пожала плечами:

— Тайлер повез Марию на гимнастику, а потом они вместе поедут к нему в офис. Мне нужно доделать кое-какую бумажную работу, но я хочу еще заскочить на рынок, кое-чего купить, раз уж у меня образовалось свободное время. Я тоже устала от сидения в четырех стенах.

Это было что-то новенькое. Клер всегда была домоседкой, и это никогда ее не тяготило.

— Можно задать тебе один вопрос?

— Конечно, — отозвалась Клер.

— Тебе и правда нравится делать леденцы?

Клер поколебалась, потом произнесла — осторожно, словно что-то заученное, как будто она заранее ожидала, что кто-то может ее об этом спросить:

— Это немного однообразная работа, и я не совсем так представляла себе это, когда начинала свой бизнес, но у меня хорошо получается, к тому же сейчас на эти леденцы большой спрос. И деньги будут очень кстати, когда придет пора оплачивать Марии обучение в колледже.

— Я скучаю по твоей стряпне, — сказала Бэй, глядя в тарелку. Она тянула время, не желая доедать, потому что после этого нужно было уходить. — В особенности в это время года. Ты собираешься что-нибудь готовить к первым заморозкам?

— Если время будет.

Бэй кивнула, понимая, что это означает «нет».

И тем не менее яблоня все равно должна была зацвести, и это само по себе было поводом для праздника, с едой или без еды.

Бэй бросила взгляд на календарь на стене кухни.

Оставалась еще неделя.

Бэй очень надеялась, что они все продержатся до того времени и не наделают глупостей.

После завтрака Клер повезла Бэй в город. Когда они вылезали из фургона Клер, Бэй случайно оглянулась на сквер и увидела на лужайке Финеаса Янга с друзьями. Они кружком сидели на траве, играя в какую-то замысловатую игру, сочетавшую в себе одновременно карты и кости.

Похоже, она была далеко не единственным подростком в городе, чьим родителям очень хотелось выгнать детей на свежий воздух.

Клер двинулась к входу в «Уайт дор». Сказав ей, что подойдет через минуту, Бэй перебежала через улицу и направилась в сквер.

— Привет, Фин, — поздоровалась она, подойдя к ребятам, играющим в тени наполовину ушедшей в землю головы Горация. — Что ты делаешь?

Не поднимая головы, Фин бросил очередную карту поверх общей кучки.

— Проигрываю.

— Вчистую, — подтвердил Дикус Хартман, побив ее своей и расхохотавшись.

Дикус был толстый, с сальным лицом, но, по правде говоря, его место было именно тут, вместе с остальными мальчишками. Они были единственными, кто соглашался с ним водиться.

— Ты точно не идешь сегодня на дискотеку? — спросила Бэй.

Она уже задавала ему этот вопрос, но ей нужно было знать наверняка, даже если это грозило ей насмешками Финовых дружков. Хуже быть уже не могло. Ей требовался надежный человек, который смог бы рассказать ей в понедельник, с кем Джош пришел на дискотеку, во что был одет и как себя вел.

— Точно, — отрезал Фин. Дикус заржал и принялся заново сдавать карты. — А ты?

Фин вскинул на нее свои бледно-зеленые глаза, щурясь на свет, точно крот.

Бэй покачала головой.

— Значит, кое-кто выиграет сегодня кучу бабок, — заметил Дикус.

— О чем это ты? — насторожилась Бэй.

Дикус с самодовольным видом молчал. Бэй ткнула Фина носком ноги:

— Фин?

Вид у Фина сделался смущенный.

— Ребята заключили пари, придешь ты на дискотеку, чтобы приворожить Джоша, — Фин покрутил в воздухе пальцами, — и устроить сцену, или нет.

— Пари, — ровным тоном повторила Бэй.

— Не обращай внимания, — сказал Фин, делая ход. — Они просто придурки.

— А Джош тоже в нем участвует? — поинтересовалась Бэй.

— Он считает, что ты не придешь, — сказал Дикус.

— Он просто так говорит, — возразил Фин, пытаясь смягчить удар. — В пари он не участвует.

С чего Джош вообще стал о ней говорить? Если он хотел, чтобы она от него отвязалась, чтобы все эти смешки по поводу ее записки сошли на нет, ему надо было просто не обращать на все это внимания. Сказал бы ей в лицо, что она ошиблась и он не желает иметь с ней ничего общего, а не устраивать вокруг нее все эти дурацкие игры, шарахаясь от нее, точно от зачумленной. И уж последнее, что ему стоило делать, — это участвовать в глупых разговорах о том, придет или нет Бэй на эту их дурацкую дискотеку, чтобы… чтобы что? Навести на него чары? Так вот какого мнения он о ней?

— Фин, будь готов сегодня к шести вечера, — бросила она внезапно.

— Зачем? — не понял он.

Бэй двинулась прочь, стискивая кулаки. Вот тебе и надежды не наделать глупостей.

— Затем, что ты идешь со мной на дискотеку.

Клер стояла рядом с рабочим местом Сидни, думая о делах, которые ждали ее дома, пока ее сестра делала укладку Мэдисон Эллиот.

— Чарли сегодня утром произнес мое имя, представляешь? — сказала Сидни, перекрикивая рев фена.

Малыш Чарли сидел рядом с ее столиком в переносных качелях, которые купила Сидни, и что-то лепетал, во весь рот улыбаясь всем проходящим мимо. Очаровашка. Он уже усвоил, что одинокий мужчина в салоне красоты неизменно привлекает к себе всеобщее внимание.

Вайолет Тернбулл, худющая — кожа да кости, — оторвалась от экрана компьютера, за которым, вместо того чтобы исполнять свои администраторские обязанности, бродила по Интернету.

— По-моему, это было больше похоже на «стыдно», чем на «Сидни», — заявила она.

— С чего бы ему говорить «стыдно»? — спросила Сидни, бросив на Чарли нежный взгляд, от которого Клер стало страшно за сестру. Страшно за то, что ей будет больно, что она слишком очевидно влюблена в этого малыша. — В любом случае он просто умница.

— Мне нужно идти, — сказала Клер. — Тебе принести что-нибудь поесть?

— Это было бы очень кстати.

Сидни переложила работающий фен в ту же руку, в которой держала щетку, и, порывшись в кармане своего фартука, протянула Клер деньги.

— Можешь купить мне сэндвич с оливками и карамельно-яблочный латте из кафе «Браун бэг»?

— Еще кто-нибудь что-нибудь хочет? — спросила Клер, обращаясь к остальным мастерам.

— Мне американо, — попросила розоволосая Джейни.

— У меня нет денег, — горестно сообщила из-за своей стойки Вайолет.

— Ты же вчера получила зарплату, — напомнила Джейни.

Она явно не испытывала к новой администраторше особой симпатии.

— Я экономлю.

— Я заплачу́, — предложила Сидни. — Что тебе купить, Вай?

Вайолет воспрянула духом и начала перечислять:

— Клубный сэндвич с картошкой фри и маринованными огурчиками и две банки колы.

Джейни со своего места метнула на Вайолет уничижительный взгляд.

— Что такое? — возмутилась та. — Я не успела позавтракать.

Сидни кивнула на деньги, которые только что дала Клер:

— Можешь еще захватить у Фреда парочку бананов и пачку кукурузных колечек? Я обычно держу на кухне запас для Чарли, но, по-моему, Вайолет вчера все доела.

Клер явно посмотрела на Сидни с выражением, которое та уже видела.

— Только ничего не говори.

— Я ничего и не говорила, — сказала Клер.

Сидни выключила фен. Мэдисон Эллиот не услышала ни слова из их разговора. Она оторвалась от журнала, который читала, и улыбнулась. Волосы ее выглядели потрясающе. У Сидни всегда была полная запись. В том, что касалось волос, она была настоящей волшебницей. Стрижка у Сидни гарантировала, что дальнейший день сложится идеально: нигде не будет никаких очередей, начальство повысит зарплату, а дети самостоятельно поужинают и улягутся спать пораньше. Клер ощутила легкий укол зависти. Сидни никогда не приходилось прикладывать никаких усилий ради своего дара. Она прикладывала куда бо́льшие усилия, пытаясь откреститься от него в юности. Сидни, Бэй и их пожилой родственнице Эванель все это, казалось, давалось совершенно без всякого труда. Клер же приходилось работать не покладая рук. Всегда. А в последнее время приходилось еще труднее.

Клер как раз закончила собирать деньги со всех остальных, кто заказал ей еду, когда в салон вошла Бэй. Ее бледная кожа сияла, щеки раскраснелись, как будто она проглотила что-то яркое и теперь светилась изнутри. Все немедленно оставили свои дела, поскольку было совершенно ясно: что-то случилось.

— Я иду на хеллоуинскую дискотеку, — объявила Бэй.

При виде реакции сестры Клер едва не рассмеялась. Сидни уронила руки, точно признавая свое поражение.

— Ты меня разыгрываешь.

— Нет, — сказала Бэй. — Не разыгрываю.

— Ты узнала о ней несколько недель назад, а теперь вдруг решила идти? У тебя даже костюма нет!

— Мне не нужен никакой костюм.

— Разумеется, он тебе нужен! — отрезала Сидни. — Девочки, ни у кого нет хеллоуинского костюма взаймы для Бэй на сегодняшний вечер?

— У меня есть костюм развратной вампирши, — сказала Джейни.

— Нет.

— Развратной медсестры? — предложила Джейни.

— Нет.

— Развратной…

— Никакого разврата, — перебила ее Сидни. — О господи, это катастрофа! Иди сюда. Может быть, я сумею что-нибудь сделать с твоими волосами.

Сидни похлопала по креслу, которое не так давно освободила Мэдисон Эллиот. Опустив голову, Бэй подошла к матери, совершенно смущенная. Проходя мимо Клер, она старательно избегала смотреть ей в глаза, и Клер подавила улыбку. Когда Бэй опустилась в кресло, Сидни сдернула с нее бейсболку, и длинные темные волосы рассыпались по плечам. Сидни провела по ним пальцами, глядя на отражение дочери в зеркале.

За его раму были заткнуты многочисленные фотографии Бэй. На одной она, шестилетняя, лежала под яблоней. На другой была запечатлена на вечеринке в честь ее девятилетия, когда Клер испекла для нее черничный торт. Еще на одной она, двенадцатилетняя, стояла рядом с Финеасом Янгом на автобусной остановке: это был первый раз, когда Сидни позволила им дожидаться школьного автобуса без нее. А теперь Бэй была в зеркале, пятнадцатилетняя и готовая отправиться на свою первую в жизни дискотеку.

Сидни, похоже, почувствовала, что Бэй сейчас отпустит комментарий относительно круглых, как два пятака, глаз матери, потому что откашлялась и велела администраторше:

— Вайолет, когда придет миссис Чин, попроси ее немного подождать, а потом вымой ей голову вместо меня.

— А как же обед? — возмутилась Вайолет.

— Клер еще даже за ним не уехала. У тебя полно времени.

Бэй поерзала в кресле.

— Мама, приходить в костюме вовсе не обязательно. Подумаешь, дискотека.

— Это твоя первая дискотека. И вовсе не «подумаешь». Я не позволю тебе пойти без костюма. Ни у кого нет какой-нибудь одежды из восьмидесятых? — спросила она своих парикмахерш. — Я делаю отличные начесы.

Клер наконец решила прийти племяннице на помощь.

— У бабушки Мэри было несколько старинных платьев, я их сохранила. Они такие длинные и полупрозрачные, в духе вечерних платьев времен двадцатых годов. Думаю, они могли принадлежать ее матери.

Сидни улыбнулась, как будто вспомнила что-то почти забытое.

— Я думала, ты единственный человек в семье, который устраивает садовые вечеринки вроде празднования первых заморозков, но теперь я припоминаю, что бабушка Мэри как-то рассказывала мне про пикники в саду. Она приглашала гостей и одевалась садовой нимфой.

— Отлично, — быстро и решительно произнесла Бэй, желая положить этому конец. — Я надену платье бабушки Мэри и буду садовой нимфой.

Клер с Сидни переглянулись. Для Сидни принять этот поступок дочери было большим шагом. Бэй была Уэверли, которая хотела нарядиться Уэверли. И не в насмешку, как однажды в их детстве сделала Сидни, на Хеллоуин нарядившаяся Клер: она нацепила длинный черный парик, чуть ли не полностью закрывавший лицо, и фартук с надписью «Поцелуй повариху» на груди; это показалось ей очень смешным, потому что целоваться с чудаковатой Клер желающих не было. Из всех возможных вариантов Бэй выбрала быть Уэверли. Потому что она ею была. И костюм этот на самом деле вовсе не был маскарадным. Сидни сдалась окончательно, увлеченная открывшейся перспективой поколдовать над волосами Бэй. Многие годы дочь позволяла ей исключительно подстригать кончики.

— Замечательно, — заключила Сидни, регулируя высоту кресла. — Клер, купишь у Фреда каких-нибудь цветов, чтобы я могла вплести их в ее волосы?

— Я быстро.

— Погодите, захватите заодно мне еще какой-нибудь пирожок, ладно? — спохватилась Вайолет.

Но Клер уже прошла мимо ее стойки и переступала порог.

Рыжие осенние лучи косо падали на землю, как будто полуденное солнце рухнуло где-то вдалеке. В эту пору года свет становился каким-то другим, точно огонь маяка, который медленно затухал.

Клер уже собиралась свернуть направо, к кафе и лавке Фреда, когда заметила слева какой-то серебристый проблеск. Обернувшись, увидела, что перед магазином одежды «Максин» стоят две дамы и о чем-то разговаривают с пожилым мужчиной в сером костюме.

Это был он. Тот самый старик, которого она видела рядом со своим домом — дважды. Клер торопливо двинулась к ним, но наткнулась на ватагу студентов: те встали посреди тротуара, чтобы сделать групповое селфи, как будто им требовалось задокументировать сам факт совместной прогулки по тротуару. Клер стала обходить их вокруг и на мгновение упустила старика из виду.

Когда она вновь вскинула глаза, его уже и след простыл.

Озадаченная, Клер подошла к женщинам. Обе были ей хорошо знакомы. Одна из них, Пэтрис, раньше нанимала Клер обслуживать все ее юбилеи и дни рождения. Вторая была Тара, ее сестра, частенько приезжавшая погостить из Роли. Клер с Пэтрис ходили в одну школу. Сидни очень хотелось, чтобы у Бэй остались хорошие воспоминания о старших классах. Клер же, откровенно говоря, почти ничего не помнила о своей учебе в старших классах. Она приходила в школу, ни с кем там не общалась и ждала, когда можно будет после уроков пойти домой и присоединиться к бабушке на кухне.

— Клер, мы как раз говорили о тебе, — сообщила Пэтрис.

Ей было сорок с небольшим, и она вела непримиримую войну с возрастом. Волосы у нее были длинные, неестественно выбеленные и блестящие. Введенные в носогубные складки филеры не позволяли ей широко раскрывать рот, поэтому когда она что-то говорила, то становилась слегка похожей на рыбу. Ее голубые глаза были жирно обведены черной подводкой, что было ей уже несколько не по возрасту, а зрачки у нее от чрезмерного количества транквилизаторов постоянно были слегка расширены, хотя она считала, что этого никто не замечает.

— Что это за мужчина, с которым вы беседовали? — поинтересовалась Клер, стараясь говорить небрежным тоном, чтобы они не подумали, будто речь идет о чем-то важном, потому что это было не важно.

Во всяком случае, она не думала, что это важно.

— Какой мужчина? — переспросила Пэтрис.

— Ну, тот пожилой мужчина, с которым вы только что разговаривали. С седыми волосами. И в серебристом костюме.

— Мы ни с кем не разговаривали, — вмешалась Тара.

Она была старше сестры и никакой войны с возрастом не вела, по большей части потому, что, в отличие от Пэтрис, замуж вышла далеко не так удачно. Волосы у нее были не такие светлые, и она носила туники, призванные прикрыть совершенно приемлемый по меркам среднего возраста животик, которого, однако, не наблюдалось у ее не вылезающей из спортивного зала сестры.

— Он стоял тут, на этом самом месте, — сказала Клер, начиная раздражаться. — Где сейчас стою я.

— Прости, Клер, — заявила Пэтрис. — Мы не видели никого такого.

— Но вы же с ним разговаривали, — нахмурилась Клер.

— Мы разговаривали между собой, — сказала Тара. — Кстати, о чем?

— Я не помню, — ответила Пэтрис.

— Надо же, как забавно, я тоже не помню, — рассмеялась Тара.

— Мы вышли из магазина, и тут к нам подошла ты. Я думала, что мы говорили о тебе, но, кажется, это не так.

Пэтрис пожала плечами.

Клер попрощалась и пошла прочь, оставив Пэтрис с Тарой таращиться в пустоту, как будто кто-то погрузил их в транс.

Кто-то, кто оставил после себя в воздухе еле уловимый запах дыма.

Глава 6

В гостинице «Пендленд-Стрит-Инн» Энн Эйнсли стояла перед дверью комнаты номер шесть, держа в руках комплект чистого постельного белья.

— Мистер Залер? — окликнула она и постучалась.

Он не открыл. Энн и не ожидала, что он откроет. Она собственными глазами видела, как после завтрака он отправился в город.

Она отперла дверь его номера своим ключом и вошла.

Энн была замужем трижды, и каждый раз вранье очередного мужа становилось для нее полной неожиданностью. Неподдельной, ошеломляющей неожиданностью. После того как ее третий муж изменил ей и подчистую снял с ее банковского счета все, что там было, до последнего гроша, лишив ее остатков унаследованных от родителей денег, она поклялась, что никогда больше не даст себя обмануть. Все мужчины врут. Она смирилась с этим. Они врут, и ничего ты тут не попишешь. Такова уж их природа. Они все отрицали, но это лишь подтверждало ее точку зрения.

Расселл Залер тоже кое о чем врал. И ей было на это ровным счетом наплевать. В глубине души она даже испытывала что-то вроде удовлетворения, что Эндрю водят за нос. Но она была любопытна и страдала от скуки. Эндрю не разрешал ей поставить в комнату телевизор. Во всем их чертовом отеле не было ни одного телевизора. «Это не вписывается в историческую атмосферу дома», — твердил Эндрю. «А как же быть с электричеством, Эндрю? — очень подмывало ее поинтересоваться порой. — Оно тоже не очень вписывается в историческую атмосферу дома». Господи, до чего же он временами напоминал их отца! Словом, Энн вынуждена была обеспечивать себе развлечения самостоятельно.

Развлекалась она, главным образом бродя по Интернету за компьютером на стойке регистрации, шпионя за постояльцами и роясь в их вещах во время уборки номеров. Она ни разу ничего не украла. За такое Эндрю вышвырнул бы ее в ту же миллисекунду. Ей просто нравилось рассматривать, что люди привозили с собой из дому, изучать запахи их духов и размер их одежды. Она любила придумывать про них истории.

Энн всегда была немного пронырой и отдавала себе в этом отчет. Их с Эндрю отец был оптометристом, а мать ведала делами в его офисе и в свободное время тайком приторговывала пикантным нижним бельем. Основными ее покупательницами были женщины Кларк, славившиеся искушенностью в сексе и благодаря этому неизменно удачно выходившие замуж. Отец даже не подозревал о побочном бизнесе матери. Эндрю был шокирован, когда после смерти родительницы нашел ее каталоги.

Энн же была прекрасно об этом осведомлена. Те самые каталоги она обнаружила в возрасте десяти лет, наткнувшись в глубине шкафа матери на запертый ящик. Она перерыла весь дом и в конце концов отыскала заветный ключик в бачке унитаза.

Их родители погибли во время первой же автомобильной поездки, в которую отправились после того, как удалились от дел. Они нажили целое состояние и были намерены на пенсии жить на широкую ногу. Несколько сот тысяч долларов, которые они оставили детям, видимо, помрачили Энн рассудок — никакого другого объяснения тому, что она позволила брату взять себе дом, у нее не имелось. Она тогда состояла в своем первом браке, а Эндрю по-прежнему жил в родительском доме. Он всегда был чопорным, женщин чуждался и ни разу в жизни не ходил на свидание, и Энн решила, что с ее стороны будет великодушно позволить ему доживать свои годы в родном доме.

Спустя два мужа — два мужа и два их разорившихся бизнеса, которые оба раза финансировала Энн, — она осталась без гроша. Последние пять лет она жила здесь, в доме своего детства, который Эндрю превратил в гостиницу. В глубине души ей всегда было из-за этого немного не по себе, как будто он создал святилище, чтобы люди могли прийти и поклониться их покойным родителям. Эндрю давал ей стол и кров (их две крохотные комнатушки теперь располагались в подвале) и платил минимальную зарплату, которую она спускала на пиво, сигареты и журналы. Такова теперь была ее жизнь. Она смирилась с этим. Ей было пятьдесят девять лет, уже практически шестьдесят — эта цифра маячила так близко, что Энн чувствовала ее вкус, — и она уже перестала ждать счастья.

Она закрыла за собой дверь номера Расселла Залера. Он носил официальное название «Комната Эндрю Эйнсли». Это даже было написано на небольшой табличке на двери. В детстве здесь была спальня Эндрю. Она была отделана в темно-фиолетовых и пурпурных тонах, которые Эндрю именовал королевскими цветами.

Бывшую спальню Энн он нарек Комнатой Грез и Надежд.

Ей не давало покоя ощущение, что это подколка, хотя утверждать наверняка она не могла.

Она положила постельное белье на широкую кровать и огляделась. Расселл Залер оставил включенными обогреватель и прозрачную стеклянную лампу у кровати. Но в шкафу не висело никакой одежды, и в маленькой ванной не было видно никаких туалетных принадлежностей. Лишь большой кожаный чемодан на специальной подставке в изножье кровати свидетельствовал о том, что в номере живут. Энн подошла к нему и открыла защелки. Вещей внутри оказалось не слишком много. Еще один серый костюм и белая сорочка, аккуратно сложенные; сильно поношенная пижама, тот самый роскошный царский халат, который был на нем в ту ночь, когда он пришел в кухню и до смерти перепугал Энн: она решила, это Эндрю снова застукал ее с сигаретой. Носки и нижнее белье, а также черный несессер, в котором обнаружились расческа, зубная паста и щетка, дезодорант, кусок мыла, бритва и флакончик аспирина.

Этим содержимое чемодана и исчерпывалось.

Ничего интересного. Энн была слегка разочарована.

Ее пальцы коснулись дна чемодана, и она нахмурилась. Что-то непохоже, чтобы они доставали до самого низа. Она постучала по дну ногтем. Звук получился глухим. Она нащупала углы и потянула разделитель наверх. Под ним обнаружился тайный отсек.

«Ха!» — про себя произнесла она, очень собой довольная, как всегда, когда ей удавалось обнаружить то, что кто-то очень желал скрыть от посторонних глаз.

Внутри оказалась старая колода карт Таро, небольшой белый кристалл на дешевенькой цепочке и толстая кипа растрепанных офисных папок, скрепленных вместе большой резинкой.

Энн вытащила папки и сняла резинку. На каждой папке было написано чье-то имя, а внутри были бережно сложены газетные вырезки, фотографии и копии официальных документов вроде купчих на землю и свидетельств о браке. Ни одно из этих имен ни о чем ей не говорило, пока она не наткнулась на папку, на которой было написано: «Лорелея Уэверли».

Это была мать Клер и Сидни Уэверли. Энн была на несколько лет моложе Лорелеи. Странная, как и все остальные в их семейке, но при этом неуправляемая и одновременно печальная, Лорелея уехала из города много лет назад и нашла свой конец где-то в Теннесси, если верить тому, что Энн слышала. Так вот почему Расселл интересовался Уэверли? Из-за Лорелеи? Выходит, он был с ней знаком? Энн заглянула в папку. Внутри обнаружилось несколько копий одной и той же старой фотографии. Она была сделана где-то в семидесятых, судя по длинным остроугольным воротникам и охристо-коричневым цветам в одежде. На фотографии была запечатлена Лорелея Уэверли в возрасте лет двадцати с чем-то в компании самого Расселла — ему тогда было около сорока — и еще одной темноволосой парочки с младенцем. Они сидели за столиком в каком-то баре или недорогом ресторанчике вроде «Пиццы-Хат». Энн бегло просмотрела остальное содержимое папки: к ее удивлению, оно имело отношение исключительно к Клер Уэверли, а вовсе не к Лорелее — статьи про бизнес Клер, налоговая документация. Энн уже совсем было собралась взглянуть повнимательнее, как вдруг едва не подпрыгнула от неожиданности, услышав стук в дверь.

— Энн? — послышался из-за двери голос ее брата. — Ты там?

— Да, — отозвалась она совершенно спокойно.

Она уже собиралась убрать папки обратно на место, когда неожиданно заметила несколько старых рекламных листовок, пожелтевших от времени, которые лежали в чемодане под папками. Взяла одну из них. Это была старая афишка передвижного цирка, анонсировавшая выступления фокусника и гипнотизера по имени Великий Бандити.

В нижнем правом углу листовки в круглой рамке красовалась фотография мужчины в большом тюрбане с драгоценным камнем в центре. Руки его были выставлены вперед в таком жесте, как будто он готовился метнуть с кончиков пальцев молнию.

Это был Расселл Залер.

Вот это уже было интересно.

— Энн! — снова послышался голос брата.

— Иду! — отозвалась она, складывая листовку и убирая к себе в карман.

После чего аккуратно водворила все вещи обратно в чемодан в том же порядке, в каком они лежали прежде. Захлопнула крышку чемодана и подошла к двери.

— Что ты там делаешь? — осведомился Эндрю.

— Меняю постельное белье, — пожала плечами она, — как обычно.

Он указал на знак, висящий на дверной ручке.

— Тут висит знак «Не беспокоить». Мы здесь к таким вещам относимся очень серьезно.

Энн терпеть не могла, когда он говорил о себе во множественном числе.

— Ой! Я, наверное, просто не обратила внимания. — Она вернулась в комнату и взяла стопку белья, которое оставляла на постели. — Прошу прощения, — сказала она, выходя из номера.

— Чтобы такого больше не повторялось!

Эндрю обвел номер взглядом и решительно захлопнул за собой дверь.

Несколько часов спустя Клер с Сидни и Бэй искали в доме Уэверли какое-нибудь платье бабушки Мэри, которое Бэй могла бы надеть на хеллоуинскую дискотеку. А это, по мнению Бэй, было все равно что искать в колодце отдельно взятую каплю. Дом Уэверли был большой и донельзя захламленный. Какое-то подобие порядка царило лишь в кухне, что было вполне логично, поскольку Клер проводила все свое время именно тут. Что же до остального дома — Клер, по всей видимости, сохранила все бабушкины вещи. А когда к ней переехал Тайлер, он привез с собой все свое имущество, включая все принадлежности для рисования, которые заняли бо́льшую часть гостевой комнаты.

Бэй втайне надеялась, что они не успеют вовремя найти платье, тогда она сможет с чистой совестью вытащить все эти дурацкие маргаритки и зеленые листики из завитых под барана волос и пойти на дискотеку как есть. Ей хотелось лишь одного: чтобы Джош ее увидел. Убедился, что она не обращает на него никакого внимания и вовсе не собирается закатывать ему никакую сцену. А потом уйти. Он утверждал, что она не придет. Она ему покажет. Он понятия не имеет, какая она и что она будет делать, а чего не будет. Он с ней ни разу в жизни даже не разговаривал.

Они как раз спускались с чердака, когда в дом вошли Тайлер с Марией.

— Что вы делаете? — оживилась Мария, мгновенно загораясь любопытством. На ней все еще была гимнастическая форма, волосы собраны в растрепанный пучок, явно сооруженный усилиями отца. — Это какая-то игра, да? Почему у тебя в волосах цветы, Бэй? Ты такая хорошенькая, прямо как моя новая лучшая подружка!

Бэй обняла двоюродную сестричку за плечи. От нее пахло арахисом.

— Спасибо, мартышка.

— Привет, малышка, — сказала Клер почти виновато, как будто ей было неловко, что ее застукали за чем-то, кроме работы. — Как твоя гимнастика?

— Все в порядке. Что вы делаете? — снова спросила Мария.

— Мы ищем старые платья, которые Бэй могла бы надеть на дискотеку по случаю Хеллоуина, — пояснила Клер. — Платья, которые когда-то принадлежали моей бабушке.

Мария наморщила лоб, что-то соображая, потом спросила:

— А в шкафу в гостевой комнате вы не смотрели?

— Нет еще. Это хорошая идея.

Мария развернулась и побежала в гостевую комнату. В следующую минуту оттуда донесся скрип матрасных пружин: она принялась прыгать на кровати.

Клер повернулась к Тайлеру:

— Когда будет время, можешь законопатить щели на чердаке? Пока мы там были, я заметила, что откуда-то тянет холодом.

— Тебе даже на солнцепеке откуда-то тянет холодом, — поддразнил ее Тайлер.

Клер улыбнулась:

— Ну, чем вы с Марией занимались?

— Ездили на гимнастику, потом ко мне на работу. Это был самый длинный день за всю историю человечества. Серьезно, я побил мировой рекорд.

Тайлер устало поскреб синеватую от щетины щеку.

— Прости. Не забудь поесть. Я купила у Фреда курицу-гриль. — Клер подалась к Тайлеру и вполголоса спросила: — А Эм на гимнастике не было?

Тайлер покачал головой, столь же очевидно озадаченный новой подружкой дочери, как и Клер.

— Судя по всему, Эм не ходит на гимнастику. И на балет тоже.

— Погоди, — отстранилась от него Клер. — Ты что, до сих пор ни разу ее не видел?

— Так, поиграть в давно женатую парочку вы можете как-нибудь в другой раз, — подала голос Сидни. — Дискотека уже через два часа!

Бэй фыркнула:

— Как будто вы с папой ведете себя по-другому!

— У меня такое чувство, как будто я соревнуюсь со стариной Генри! Иди-ка сюда, — сказал Тайлер и, ухватив Клер, перегнул ее в пояснице назад и театрально поцеловал.

— Я вас умоляю, — заявила Бэй. — Не на глазах же у детей.

Она развернулась и направилась в гостевую комнату, для пущего эффекта закатив глаза. Сегодня ей еще меньше, чем когда-либо, хотелось видеть, как действует любовь, когда двое испытывают друг к другу одни и те же чувства.

Клер с Сидни двинулись следом за ней. Шкаф в гостевой комнате был такой крохотный, что в нем мог поместиться всего один человек, поэтому Клер стала по одной вытаскивать коробки, а Сидни с Бэй открывали их, в то время как Мария прыгала на кровати, радуясь возможности побыть с ними. Они обнаружили древнее постельное белье, коробку с растрескавшимися от старости кожаными сумочками, свечи, которые подтаяли и намертво слиплись в один большой ком, и кошачью подстилку. Платьев не было.

— Осталась самая последняя коробка, — сообщила Клер из шкафа. — Они должны быть там. Иначе я не знаю, где они могут быть.

— Ничего страшного, — сказала Бэй, поднимая руку, чтобы почесать голову, которая саднила и зудела. — Я все равно не слишком хочу идти в костюме.

— Не смей трогать волосы, — предупредила ее мать, и Бэй поспешно отдернула руку.

— Она застряла. Погодите, я почти ее вытащила!

Клер потянула коробку из шкафа, задев головой о низкую полку. От удара содержимое полки подскочило, оттуда вывалилась коробка из-под обуви, из которой по всему полу рассыпались фотографии.

Бэй бросилась на помощь Клер:

— Ты не ушиблась?

— Стой! — перехватила ее Сидни. — Ты испортишь прическу!

Бэй раздраженно всплеснула руками:

— Мне кажется, ты извела на меня тринадцать баллончиков лака. Моя прическа будет держаться лет десять!

Клер появилась из шкафа, в одной руке держа картонную коробку, а второй потирая ушибленную макушку. При виде разбросанных фотографий она немедленно поставила коробку на пол и опустилась на корточки. Рот у нее округлился от удивления.

— Ой, это же фотографии бабушки Мэри! Я про них и забыла!

Сидни присела рядом с Клер и принялась помогать ей собирать снимки. На одном ее взгляд задержался.

— Эй, Клер, погляди-ка сюда. Это, видимо, тот самый пикник в костюмах фей, про который мне рассказывала бабушка Мэри.

Клер наклонилась посмотреть.

— Наверное. Бабушка Мэри рассказывала тебе о тех временах гораздо больше, чем мне.

Теперь Клер с Сидни стояли плечом к плечу; именно этот образ Бэй всегда представляла себе, думая о них двоих и о том, как близки они между собой, — такое впечатление, одна всегда знала, что у другой в карманах.

— Почему бабушка Мэри рассказывала тебе больше, чем Клер? — полюбопытствовала Бэй.

Клер вскинула на нее глаза:

— Потому что твоя мама была хорошенькой и популярной в точности как бабушка Мэри в молодости.

Бэй почувствовала, как ее картина мира слегка сместилась. Так бывает, когда ты считаешь, что стоишь на последней ступеньке лестницы, а оказывается, что под ней есть еще одна.

— Ты была популярной? — Бэй уставилась на Сидни.

Та засмеялась:

— А что тебя так удивляет?

— Но ты же Уэверли?

— Это никак друг с другом не связано, — сказала Сидни, глядя на фото. — У бабушки Мэри было множество поклонников в молодости, до того как она вышла замуж, до того как она стала старой… и странной.

— До того, как у нее началась агорафобия, — поправила Клер, сложив фотографии назад и вернувшись к той самой, последней коробке из шкафа. Подняв крышку, она тут же рассмеялась от удивления. — Мы находим что угодно, только не платья. Смотрите, тут еще один из ее кухонных дневников. Она рассовала их по всему дому. Как-то раз я нашла один внутри матраса.

Клер вынула тонкую черную тетрадь с надписью «Кухонный дневник Уэверли» на обложке, как и на всех остальных ее дневниках. Однако под этим заголовком было написано еще слово «Карл».

— И сколько всего дневников ты уже нашла? — поинтересовалась Сидни.

— Больше сотни.

Клер открыла тетрадь и озадаченно вскинула брови.

— Что там такое?

— Вы только поглядите, — сказала Клер. — Она вымарала все страницы до единой.

Каждая строка каждой страницы была жирно зачеркнута ручкой, так что ничего разобрать было совершенно невозможно.

Сидни покачала головой:

— Странная она была женщина. Вечно писала что-то в этих дневниках. Прямо как одержимая.

— Она справлялась как могла, — отозвалась Клер, листая дневник. — Я в последнее время часто о ней думаю. Ей наверняка было не так-то просто нас растить.

— Ты все время упускаешь то обстоятельство, что мама привезла нас сюда и прожила тут почти шесть лет, а только потом снова уехала, — напомнила ей Сидни.

— Но все равно заботилась о нас бабушка Мэри.

— Пока мама была здесь, она заботилась о нас. Эванель сказала, бабушке Мэри понадобился почти год, чтобы привыкнуть к тому, что она снова не одна в доме. Она практически ни с кем из нас не разговаривала. — Сидни взмахнула рукой, как будто этот спор был чем-то привычным. — Но ты никогда не помнишь таких вещей.

Клер, казалось, задумалась, потом сказала:

— Ну, когда мама уехала, о нас заботилась бабушка Мэри.

— Когда она уехала, Клер, о нас заботилась ты.

— Нет, бабушка Мэри, — возразила Клер. — Она заказывала для нас еду и одежду. И стирала наше белье.

— Все это делала ты. Когда мама уехала, тебе было двенадцать. Я помню, как меня бесили вещи, которые ты для меня выбирала. Бо́льшую часть начальной школы ты одевала меня в серые платья и черные свитеры, как старушку какую-нибудь.

— Нет, это неправда… — Клер запнулась. — Погоди, выходит, все-таки правда?

Сидни, фыркнув, покачала головой:

— Ох уж эта мне твоя альтернативная история.

Слушая, как они пикируются, Бэй вдруг начала понимать, сколько всего она не знает о сестрах Уэверли, об их истории, об их жизни до того, как они стали одной командой, какой Бэй их знала. Обе они всегда оберегали ее, поэтому никогда толком ничего не рассказывали. Но с другой стороны, Бэй никогда ни о чем их и не спрашивала, и теперь вопросы просто роились у нее в голове. Какой на самом деле была их бабушка Мэри? Почему она в молодости была одним человеком, а с возрастом стала совершенно иным? Почему она растила дочек собственной дочери? Почему Лорелея уехала?

Клер с неохотой отложила дневник в сторону и вновь заглянула в коробку. Вытащив оттуда несколько листков пожелтевшей от времени папиросной бумаги, она воскликнула:

— Ура! А вот и платье. — Она извлекла из коробки нечто настолько тонкое и воздушное, что казалось, оно было сделано из прозрачного пергамента. Клер поднесла платье к носу. — От него даже пахнет ее мылом.

Сидни отложила фотографию с пикника фей и взяла платье в руки.

— Бабушкино серое мыло с дымком! Как же оно мне нравилось! — Сидни поднялась и приложила платье к плечам Бэй. — Самое то, что нужно для садовой нимфы.

Бэй взглянула на платье, пробежала по подолу пальцами. Оно в самом деле было идеальным. Приглушенного цвета морской волны, с полупрозрачным многослойным лифом из бежевого тюля, мягкими складками ниспадавшего вокруг шеи. По бокам потускневшими от времени блестками был вышит цветочный узор, а чуть пониже бедер платье перехватывал шелковый кушак.

— Она тут как раз в этом платье, — заметила Сидни, наклоняясь, чтобы поднять фотографию с пикника фей.

В качестве стола на снимке была приспособлена старая дверь, уложенная на козлы, а сиденьями служили не то три пня, не то три толстых чурбака, накрытые квадратными подушками. Вокруг стола сидели шестеро мужчин, но взгляды их были устремлены не в камеру, а на красивую молодую женщину с длинными темными волосами, доходившими ей почти до талии, которая стояла в торце. Она улыбалась, протянув вперед руки в приветственном жесте, как будто приглашала всех в свой мир. Яблоня, смутно различимая на заднем плане, тянула к ней ветку, словно тоже хотела быть запечатленной на снимке вместе с ней.

Даже она, казалось, была влюблена в темноволосую красавицу.

— Ладно, хватит предаваться воспоминаниям, — скомандовала Сидни, увлекая Бэй в коридор, в направлении ванной. — Бегом одеваться!

Входя в спортивный зал, Бэй на нервной почве уже готова была уцепиться за руку Фина. Он был с головы до пят укрыт белой простыней в крохотный розовый бутончик. В ней зияли два небрежно продранных отверстия для глаз.

— И как тебе только в голову пришло нарядиться в простыню!

— Когда ты появилась у меня на пороге в костюме, мне пришлось быстро что-то придумать, — приглушенным голосом отозвался из-под простыни Фин. — Мама убьет меня за то, что я проковырял дырки в ее лучших простынях.

— Что же ты свои-то не взял?

Он замялся, потом пробормотал:

— Они были не совсем чистые.

Ох уж эти мальчишки.

— Ну и что мы будем здесь делать? — поинтересовался Фин.

— Не знаю. Никогда в жизни не была на дискотеке.

— Ты же помогала украшать зал.

— Это ни на йоту не приблизило меня к пониманию механизмов социального взаимодействия в процессе этого мероприятия.

— Выглядит потрясающе. — Он покрутил головой, как будто пытаясь что-то разглядеть сквозь прорези для глаз. — Насколько я могу видеть.

— Да сними ты эту хламиду.

— Ну уж нет. — Он увернулся, когда она потянулась стащить с него простыню. — Никто не знает, что это я. Я под прикрытием.

Бэй огляделась. Зал в самом деле выглядел потрясающе. Подсвеченные шары под потолком отбрасывали на стены тени, напоминавшие мертвые деревья. А в углу на большом экране мелькали стоп-кадры из классических фильмов ужасов. Рива уговорила отца Мэйзи Мози, который был профессиональным фотографом, снимать желающих на фоне стоп-кадров в таких позах, как будто за ними гонятся хичкоковские птицы или Капля.

К несчастью, оказалось, что кое-кому из родителей пришла в голову блестящая идея без ведома организационного комитета принести в зал рулоны прессованного сена, чтобы все могли рассесться, а также хорошенькие маленькие пугала, оставшиеся от праздников у детсадовцев. Все это походило на сельскую кадриль, в которой что-то пошло наперекосяк.

Приглашения получили все старшие школы округа, и Бэй заметила, как футболисты из Хэмилтон-Хай насмехаются над пугалами, притворяясь насмерть перепуганными.

Появление на дискотеке ребят из Хэмилтон-Хай ничего хорошего не сулило. Это понимали все, кроме, похоже, директоров, которые все это и затеяли. Футбольная команда Бэском-Хай не смогла выйти в плей-офф кубка штата, в то время как команде Хэмилтон-Хай это удалось. Соперничество между Хэмилтон-Хай, сельской школой, славившейся спортивными достижениями своих питомцев, и Бэском-Хай, городской школой с непропорционально высокой долей учеников из состоятельных семей, уходило корнями в далекое прошлое. Две команды мерили друг друга взглядами с противоположных концов зала. Игроки были одеты в костюмы футболистов-зомби с раскрашенными белилами лицами, искусственной кровью на футболках и имитацией облезающей кожи на руках. Отличить их друг от друга было можно только по цвету формы и номерам на спинах.

Джош был номер восьмой. Бэй опознала его с первого взгляда. Из своих светлых волос он соорудил шипы, а голову полил искусственной кровью так, что она стекала на лицо, а оттуда на футболку. Он намалевал себе огромный рот и по бокам его подрисовал кошмарные клыки. Кое-кто из его друзей вставил в глаза красные контактные линзы, а один спрятал руку в футболку, как будто ее оторвали.

— Пойдем раздобудем что-нибудь выпить, — сказала Бэй Фину, как только увидела Джоша.

У нее было какое-то странное чувство, как будто что-то в ней изменилось, а это, по ее мнению, было глупо, поскольку все перемены были внешними. Все дело было в ее волшебном платье, но отчасти и в умении ее матери управляться с волосами. С этой прической Бэй чувствовала себя хорошенькой, но в то же самое время беззащитной. Уязвимой перед мыслями о том, как Джош, едва взглянув на нее, немедленно увидит ее в совершенно новом свете, подойдет к ней у всех на глазах и скажет, что не понимал, как она прекрасна, но теперь ему открылся смысл ее записки.

Они с Фином подошли к столу с закусками. Из динамиков гремел «Триллер».

— Неплохое угощение, — заметил Фин, пытаясь через простыню взять печенье.

— Да вытащи ты руку, ради бога.

— Ни за что! Не хочу, чтобы кто-то догадался, что это я.

— По-твоему, тебя узнают по руке?

— Вполне возможно.

Фин взял печенье сквозь простыню, точно кукла, и поднес ко рту, позабыв, что не сделал прорези для рта.

Бэй покачала головой и отвернулась.

— Мм… изумительное печенье, — сообщил Фин.

Впрочем, слова Бэй разобрала с трудом. Обернувшись, она увидела, как его челюсти под простыней совершают жевательные движения. По всей видимости, он рискнул высунуть из-под простыни свои узнаваемые руки и сгреб с блюда по меньшей мере половину печенья.

— Это все Рива придумала, — сказала Бэй.

Стол и в самом деле выглядел впечатляюще. Емкости с напитками, как и было задумано, наводили ужас: в одной плавали пластмассовые глазные яблоки, а во второй — гигантский пластмассовый же мозг. Пирожки в виде пальцев были действительно похожи на настоящие пальцы, а призрачные печенья в глазури из растопленного белого шоколада с глазами из темных шоколадных капель поражали остроумностью замысла.

Помимо этого, на столе стояли блюдо с черными крысами из лакрицы, сосиски, завернутые в тесто так, чтобы придать им сходство с мумиями, и миска с белыми мятными пастилками прямоугольной формы, к которой без всяких затей была приклеена бумажка с надписью «Зубы».

Но и тут не обошлось без блестящей инициативы одной из родительниц, решившей использовать полосатые красные скатерти и салфетки, украшенные трогательным пожеланием «Благополучного Хеллоуина!». Это положительно была самая дикая сельская вечеринка за всю историю человечества. Гости из Хэмилтон-Хай надорвали животики со смеху.

— А где Рива? — спросил Фин.

Оглядевшись, Бэй обнаружила Риву рядом с диджейским пультом. Та была в костюме гигантской пчелы, как девочка-пчела из клипа «Блайнд Мелон» начала девяностых. Все ее подруги, похоже, при выборе костюмов тоже вдохновлялись легендарными ретроклипами. Дакота была в коническом лифчике, как у Мадонны. Тринити — в костюме, как у Энни Ленокс, а на Луизе была шляпа, как у Джемироквай. Идея, надо отдать им должное, была остроумная. Куда более остроумная, нежели нарядиться зомби-футболистами.

— Она со своей компанией. Вон там.

— Ну и какой у тебя план? — поинтересовался Фин, продолжая уплетать печенье под своей простыней, точно маленький мальчик, решивший полакомиться сладким ночью у себя под одеялом.

— Нет у меня никакого плана.

— Если весь этот сыр-бор из-за пари, нужно сделать так, чтобы они тебя увидели. Так, тихо! — шикнул Фин внезапно.

— Тихо? С чего это вдруг? Ты всегда такой чокнутый или по утрам на остановке просто слишком сонный, потому я до сих пор этого не замечала?

— К нам идет Рива, — прошептал Фин. — Не говори ей, что это я.

— Зачем мне говорить ей, что это ты?

— Бэй, это ты? — произнесла Рива, подойдя к ним. — Потрясающий костюм. Платье прямо как из «Великого Гэтсби»! А прическа! Господи ты боже мой. Это, наверное, тебе мама сделала? Ты вполне можешь получить награду!

— Супер, — отозвалась Бэй, которая понятия не имела, что это за награда.

— И кто ты такая? — спросила Рива.

— Уэверли.

— Нет, я имела в виду, кем ты нарядилась.

— Моей прабабкой Мэри Уэверли. Она устраивала в саду Уэверли вечеринки, одетая садовой нимфой.

— Мило.

— А ты — девочка-пчела из клипа «Блайнд Мелон?» — спросила Бэй, указывая на антенки на голове Ривы.

Та состроила гримаску:

— Я его не выбирала. Мы все собрались вместе и придумали тему, а потом по очереди выбирали из списка, кто какой костюм хочет. Моя очередь подошла последней, так что мне досталась пчела. Я себя чувствую прямо-таки Мэвис.

Такого продолжительного разговора Рива ее еще никогда не удостаивала, и Бэй не очень понимала, как ей себя вести. В конце концов она переспросила:

— Мэвис?

— Ну, из книжки «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет». Там еще подружки из одного класса организовали тайный клуб и должны были выбирать себе тайные имена. Остальные девочки взяли себе имена вроде Александры или Вероники, а Маргарет пришлось стать Мэвис. — Рива перевела взгляд на Фина, который стоял рядом с ними, и нахмурилась. Он стоял слишком близко, как будто считал себя невидимым. — Ладно, увидимся позже.

— Пока.

— Отличный ход, — сказал Фин, вновь становясь видимым. — Ты по-настоящему разговаривала с Ривой Александер. Теперь она всем об этом расскажет.

— Мне плевать.

— Ты хоть себе-то не ври. Тебе хочется думать, что тебе плевать, но на самом деле это неправда. Существует такая вещь, как компромисс. С одними людьми ты можешь оставаться собой, с другими же приходится быть менее странной. И знаешь что? Таких людей полным-полно. У тебя не получится их избегать. Мир принадлежит не тебе одной. Мы все вынуждены в нем сосуществовать. — Фин начал медленно пятиться от нее прочь, как будто воображал, что она не заметит, как он удаляется. — А теперь, если не возражаешь, я немного побуду привидением и полетаю.

На протяжении следующего часа Бэй время от времени замечала Фина: он крутился вокруг разных компаний, слушая, о чем они говорят. Бо́льшую часть времени он торчал рядом с Ривой, но, когда она начинала на него коситься, быстро перемещался куда-нибудь. Похоже, ему понравилось быть неузнанным.

Бэй еще какое-то время стояла рядом со столом с закусками, и к ней даже кое-кто подходил, чтобы сделать комплимент ее наряду и прическе. Какой-то парень из Хэмилтон-Хай, одетый в костюм ниндзя, пригласил ее на танец, но она отказалась. И остаток вечера просидела среди застенчивых девчонок на трибунах, наблюдая за Джошем.

Фин был прав: мир не вращается вокруг нее. Рива немедленно отправилась к своим подругам и рассказала им, что Бэй здесь. Но появление на дискотеке Бэй было не единственной сегодняшней новостью. Райли Эшер отправили домой за то, что явилась в костюме, имитировавшем голое тело, и в парике с длинными волосами: дескать, она изображает Леди Годиву. Ходили слухи, что кто-то пронес флягу с водкой. А кто-то из футболистов Хэмилтон-Хай наговорил грубостей черлидершам. В такой обстановке нелегко было отследить, кто о чем говорит, но Бэй безошибочно поняла, когда Джошу рассказали про нее. Она внимательно за ним наблюдала, ожидая этого момента.

Кто-то из его компании подошел к нему и, ткнув в плечо кулаком, со смехом принялся что-то рассказывать. Джош покачал головой. Его приятель обвел взглядом трибуну и указал на Бэй.

И тут глаза Джоша встретились с ее глазами. Она не отвела взгляда, хотя сердце у нее колотилось так сильно, что газовые воланы на платье заколыхались. Вид у него сделался озадаченный. Он задержал взгляд на ее платье и прическе, и его губы слегка приоткрылись.

Ну наконец-то, подумала она и поднялась. Застенчивые девчонки на трибунах посмотрели сначала на нее, потом на Джоша, и на мгновение она почувствовала: они надеются на нее. Как будто она делала это и ради всех них тоже.

Его приятель снова ткнул его в плечо кулаком, и Джош, нахмурившись, повернулся к ней спиной.

Бэй медленно опустилась на свое место, и застенчивые девчонки отвели глаза в сторону, разочарованные.

И все-таки у нее получилось, подумала она, и ее плечи слегка расслабились.

Джош ее увидел. Это все, чего она хотела. Ну, конечно, не все, но она сделала то, ради чего пришла сюда.

Все было позади.

Теперь оставалось только дождаться, когда Фину надоест бродить по залу, подслушивая разговоры. И можно будет отправиться домой и наконец попытаться перестать любить Джоша Мэттисона так сильно.

Глава 7

В какой-то момент в пределах следующего часа Бэй поняла: Джоша в спортивном зале нет. Она ни разу больше не взглянула на него открыто, но всегда точно знала, где он находится, — по тонкой струйке дыма, которая тянулась за ним. До этого момента. Она все так же сидела на трибуне, теперь уже в одиночестве, потому что другие застенчивые девчонки решили стать еще более застенчивыми и дружно отправились танцевать всей компанией медленные танцы посреди спортивного зала. Ее место было недалеко от двери, так что она расслышала слово «драка», шепотом произнесенное, когда несколько ребят выскользнули из зала.

У нее вдруг появилось нехорошее предчувствие относительно того, куда мог отправиться Джош.

В старших классах создаются тайные общества, о существовании которых бо́льшая часть ребят узнает только задним числом. И тогда внезапно становится понятным, почему все популярные девушки как-то целую неделю дружно ходили без косметики, а все популярные парни выкрасили свои джинсы в розовый цвет. То была их первая неделя, формальное посвящение в элиту. Избранность придавала им в собственных глазах ощущение важности и уверенности в себе, а их собрания были по большей части совершенно безобидными. Но иногда случались и наркотики. А иногда — драки.

Бэй не могла найти Фина: в зале было слишком много призраков — ребят, которым предстояло вернуться домой к рассерженным матерям в безнадежно испорченных простынях. Поэтому она вместе с остальными выскользнула из зала и направилась к почти пустой школьной парковке.

Футболисты из Хэмилтон-Хай в полном составе находились там. Пробравшись сквозь толпу, Бэй обнаружила, что самовлюбленный задавака, считавшийся в команде Хэмилтон-Хай звездой, катается по земле, сцепившись с кем-то из команды Бэском-Хай. До нее не сразу дошло, что восьмерка на спине его фуфайки ей знакома.

Это Джош.

Бэй заметила в толпе черно-оранжевый костюм Ривы и принялась пробираться к ней.

— Что случилось? — крикнула она, перекрывая гул.

Пчелиные антенки Ривы дрожали.

— Это Коби из Хэмилтон-Хай, — срывающимся голосом произнесла она. — Они со Стивеном начали выяснять отношения, а Джош решил вмешаться. А потом вдруг как начал ни с того ни с сего метелить Коби! Тот от неожиданности даже растерялся. Но ненадолго. А теперь ему никто не хочет прийти на помощь!

У Бэй перехватило дыхание. Джош был быстрым и гибким, но Коби намного превосходил его в росте и весе. Он пытался пригвоздить Джоша к асфальту, время от времени исподтишка нанося удар ему по ребрам.

Если больше никто не собирается прийти ему на помощь, значит придется ей. Она должна сделать хоть что-нибудь. Они же не станут бить девчонку, так ведь? Они прекратят драку, как только она подойдет к ним. Ведь прекратят же?

Впервые в жизни Бэй своими глазами видела драку. В этом было что-то первобытное, что-то, отчего даже в воздухе висело напряжение. Бэй передалось это напряжение, и ей стало страшно — за Джоша и за саму себя. Ведь она всегда считала себя человеком, который обязательно придет на помощь другому, а не будет стоять и смотреть, как все остальные. Но может, Фин был прав. Может, она живет в придуманном мире. Может, в реальном мире, в глубине души, она ничем не отличается от прочих.

Внезапно что-то пронеслось мимо нее, обдав порывом ветра, от которого волосы у нее растрепались, а подол платья заколыхался.

Все случилось молниеносно. Какая-то сила в мгновение ока подняла Коби в воздух и отшвырнула на несколько футов в сторону, шваркнув спиной об асфальт. Тот принялся хватать ртом воздух, а выражение его лица было точным отражением того, что чувствовали сейчас они все. Что это была за чертовщина?

Толпа загудела, и, обернувшись, они увидели, что из зала к ним бегут родители и учителя, мертвенно-бледные в тусклом свете дежурных ламп.

Толпа хлынула врассыпную. Дружки Коби подхватили его, все еще оглушенного, под руки и потащили прочь.

— Что это было? — повторял он потрясенно.

В начавшейся сумятице Бэй, которую со всех сторон толкали и пихали, принялась пробираться сквозь толпу обратно, пытаясь отыскать Джоша. Когда она наконец его увидела, он по-прежнему стоял на четвереньках, силясь подняться. Бэй стремительно подбежала к нему и помогла встать на ноги. Все остальные ломились к шлагбауму на въезде на парковку, пытаясь кружным путем попасть к входу в здание. Беда была в том, что перехватить их по дороге было легче легкого, и кое-кто из учителей и родителей уже снова скрылся в спортзале, очевидно именно с этой целью.

Бэй перекинула руку Джоша себе через плечо и двинулась в противоположном направлении, удаляясь от спортзала в сторону учебных корпусов. Она повела его кружным путем, задворками, через заросли кизиловых деревьев, посаженных выпускниками школы много лет назад. На ветру их голые сучья зловеще скрипели и потрескивали.

Джош слегка прихрамывал и держался за правый бок. Ему пришлось опереться на нее, когда они наконец добрались до холма и двинулись по склону вверх, чтобы в конечном счете выбраться с другой стороны на ярко освещенную парковку для учеников. На ней не было ни души: очевидно, большинство все-таки задержали у входа в спортзал.

Бэй принялась оглядываться по сторонам в поисках хорошо знакомого ей «пасфайндера», на котором он ездил. При необходимости она, наверное, смогла бы даже воспроизвести по памяти его номер — столько раз она провожала взглядом его автомобиль.

— Где твоя машина?

Джош, почти висевший у нее на плече, с трудом поднял голову: каждый шаг требовал от него усиленной концентрации. И немедленно отступил от нее в сторону.

Все это время он не отдавал себе отчета в том, что это была она. Выражение лица у него стало такое, как будто кто-то подкрался к нему сзади и, закрыв глаза ладонями, спросил: «Угадай, кто это?» А когда он обернулся, предвкушая приятный сюрприз, оказалось, что за спиной стоит последний человек, которого ему хотелось бы видеть.

Он огляделся по сторонам. На его лице отразилось неприкрытое облегчение, что поблизости нет никого, кто мог бы увидеть их вместе. И растущее подозрение, как будто она каким-то образом подстроила все это.

— Зачем мы пошли в обход?

— Затем, что иначе нас поймали бы. Где твоя машина? — повторила она.

Джош долго смотрел на нее и молчал. Наверное, если бы она сейчас выкрикнула: «Бу!», он подскочил бы на милю.

— Вон там, — произнес он наконец. — Я взял папин «ауди».

Она взглянула на машину, потом снова на него, прикидывая, в состоянии он сесть за руль или нет.

— До дому доехать сможешь?

— Угу. Он дал мне по ребрам, но ничего вроде не сломано.

— Откуда ты знаешь?

Джош потер бок:

— Когда на футболе получаешь мячом, это покруче его кулаков.

Бэй развернулась, чтобы уйти, не в силах выносить выражения, с которым он все еще смотрел на нее. Как будто боялся, что она… что? Приворожит его? Что вообще значило это слово?

— Подожди! — окликнул он ее, когда она зашагала прочь.

Но Бэй не остановилась и продолжала идти, сжав кулаки. Невыносимый мальчишка. Глупый, заносчивый и к тому же, как оказалось, обладающий отвратительным вкусом на обувь. Как так вышло, что ее место рядом с ним? Почему она так его любит? Почему она не может просто взять и выключить это чувство, как лампочку?

— Бэй, подожди, — повторил он и торопливо поковылял за ней следом.

— Что еще? — бросила она, обернувшись.

Он не ожидал этой вспышки гнева. Да, по правде говоря, она сама ее не ожидала. Вид у обоих стал несколько удивленный.

— Позволь мне хотя бы отвезти тебя домой.

— Спасибо, не надо. За нами приедет мама Фина.

Джош сжал губы. В результате драки белила на лице и размалеванный рот размазались и превратились в мешанину цветов. Казалось, чей-то портрет закрасили и теперь сквозь краску проступает другое изображение.

— Значит, вы с Фином… — начал он.

— Что — мы с Фином?

— Ничего.

Бэй снова отвернулась.

— Подожди. Ты вся в моей крови.

Она опустила глаза и увидела, что весь бок прекрасного платья ее прабабки вымазан бутафорской зомби-кровью. Ей захотелось плакать. Мама с тетей Клер ее убьют.

— Это не настоящая кровь, — сказала она, стараясь, чтобы не дрожал голос. — Буду говорить всем, что решила изображать стивен-кинговскую Кэрри.

— Позволь мне отвезти тебя домой.

Она просто расклеилась, вот и все. Именно так Бэй объяснила себе эту мимолетную слабость. Она вытащила из-за голенища ботильона телефон и набрала номер Фина.

Ответил он не сразу, уже практически включилась голосовая почта. Когда он все же взял трубку, голос у него был запыхавшийся и дрожащий.

— Алло?

— Фин, это Бэй. Ты где?

— Я перед спортзалом. Мама подъедет с минуты на минуту. А ты где?

— Я на парковке для учеников. — Бэй посмотрела на Джоша, потом отвела взгляд. — Меня подвезут до дому.

— А-а, — протянул Фин рассеянно. — Ну ладно.

— У тебя все в порядке?

— Да. — Он помолчал. — Да, у меня все нормально.

Всю дорогу до дому Бэй Джош молчал. В салоне отцовского «ауди» пахло кожей, кукурузным сиропом и тем свежим, каким-то одеколоновым запахом, который она впервые ощутила, когда Джош оперся на нее, пока они шли к парковке для учеников. Теперь он исходил от ее одежды — этот запах, отныне связанный для нее с Джошем. Но у нее было такое чувство, как будто она завладела им обманом, не имея на то никаких законных прав.

Очутившись так близко к нему, наедине с ним в его машине, она почувствовала, как в груди у нее все трепещет. Голова казалась странно легкой и пустой, как бывает, когда слишком долго не спишь или выпьешь слишком много кофе. Она поймала себя на том, что восхищается всякими глупостями. Как он хорошо водит машину! Как уверенно управляется с рулем! Он даже не отводит взгляда от дороги, когда включает печку! Бэй вдруг сообразила, что он принял ее нервозность за озноб.

Она сосредоточилась на его руках, сжимающих руль, и велела себе успокоиться. Руки у него были загорелые и крепкие, и смотреть на них было приятно. И на мускулистые плечи тоже.

Их ферма находилась слегка на отшибе, но в начальной школе всех без исключения детей возили туда на экскурсию, так что все знали, где она расположена. Ей не пришлось объяснять Джошу, как доехать. За мгновение до того, как она собиралась сказать ему, чтобы сворачивал влево или вправо, он делал это сам.

Она слишком быстро закончилась, эта их совместная поездка. Когда до поворота на ферму оставалось уже всего ничего, Бэй, кашлянув, предложила:

— Можешь высадить меня у развилки. Я дойду до дому пешком.

На это Джош, уже сворачивая с шоссе, ответил ей:

— Все нормально.

Трясясь в машине по разбитой дороге, усыпанной гравием, Бэй чувствовала, как все больше напрягается. Не то чтобы он не видел ферму Хопкинсов раньше, просто ей вдруг показалось совершенно невыносимым, что Джош, который, как выяснилось, не знал о ней ровным счетом ничего, увидит ее в этой обстановке и будет считать, что ее место там.

Когда они с матерью сбежали от отца Бэй в Сиэтле, они поначалу жили вместе с Клер в доме Уэверли, но переехали в дом рядом с фермой Генри, когда они с Сидни поженились. Бэй нравился старый фермерский дом. Она с первого же взгляда поняла, что место ее матери именно тут, несмотря на то что та считала себя горожанкой до мозга костей и терпеть не могла тишину. Она действовала Сидни на нервы, напоминая о ее прошлом в Сиэтле, о жизни в постоянном ожидании, что кто-то выйдет из себя и случится что-то плохое. А вот место Бэй было не здесь. Ее место было в доме Уэверли.

Она не стыдилась старого фермерского дома. Дело было не совсем в этом. Просто она видела дом Джоша и ненавидела себя за пусть даже мимолетное желание оправдаться по поводу того, где она живет.

Он затормозил перед маленьким белым двухэтажным домом. На крыльце горел фонарь. Горел свет и в окне гостиной.

Бэй не спешила вылезать. Она сидела на своем месте и ждала, думая, что он что-нибудь скажет. Ее родители всегда так делали, когда откуда-нибудь возвращались. Они подъезжали к дому, но после этого еще какое-то время сидели в машине — заглушив двигатель и открыв окна летом, оставив двигатель заведенным и включив печку зимой — и говорили, говорили, как будто нахождение в машине в ночное время каким-то образом настраивало на еще один разговор, на еще один поцелуй напоследок, прежде чем выходить.

Так бывает на свиданиях, поняла она вдруг.

А у них было не свидание.

Джош сидел, глядя прямо перед собой.

Без единого слова Бэй выбралась из машины и на негнущихся ногах двинулась к дому, твердя себе, чтобы не смела оглядываться.

— У меня не укладывается в голове, что я пропустил ее первую дискотеку, — сокрушался Генри за несколько часов до этого, после того как Сидни приехала домой, высадив Бэй с Фином перед спортзалом.

Сидни пыталась дозвониться до него, но он был занят и не услышал звонка.

Она вплыла в дом в облаке парфюмерных ароматов, раскрасневшаяся от радости за дочь, в общественной жизни которой произошел такой неожиданный поворот. По пути домой она заехала в китайский ресторанчик за едой и теперь принялась выставлять на стол картонные коробки. Генри, который только что вышел из душа, остановился рядом, энергично вытирая влажные волосы бело-розовым полотенцем. Бело-розовым. Сидни утверждала, что они с Бэй медленно, но верно превращали этот дом в девичье царство. Он, впрочем, не возражал.

«Без женщины дом не дом», — частенько повторял его дед.

— Я приберегал эту речь до того момента, когда Бэй начнет ходить на свидания. Кое-что даже записал, чтобы не забыть, — пробурчал Генри из-под полотенца. — Серьезно, кажется, эти заметки где-то у меня в офисе.

Сидни рассмеялась, как будто это признание ее тронуло.

— Пожалуй, завтра с утра я первым делом отправлю ее к тебе, чтобы ты мог прочитать ей лекцию про то, какие мальчишки ужасные и что всем им нужно только одно.

Повесив полотенце на шею, Генри уселся за стол, а Сидни тем временем выставила тарелки. Прежде чем сесть напротив него, она легонько коснулась его щеки.

Генри впервые увидел Сидни на игровой площадке в школе. Бывают люди, которые появляются в твоей жизни и бесповоротно ее изменяют. В жизни Генри таким человеком стала Сидни. Он полюбил ее в тот же миг, как увидел. В начальной школе он был ее лучшим другом. Но по мере того как они становились старше, она начала от него отдаляться. Потом Хантер-Джон Мэттисон тоже влюбился в нее, только у него, в отличие от Генри, хватило мужества признаться ей в этом. Пути Генри и Сидни разошлись в старших классах, а потом он потерял ее, казалось насовсем, когда в восемнадцать лет она уехала из Бэскома. Он не думал, что когда-нибудь увидит ее снова. В ту пору еще жив был его дед, хотя уже и сильно сдал после инсульта. Он задался целью устроить жизнь внука, желая видеть того остепенившимся и женатым. Но все было зря. Когда Сидни вернулась, у Генри возникло ощущение, что он бегает по кругу, поджигая деревья, чтобы вокруг не осталось ничего, кроме выжженной земли. Но Сидни появилась перед ним, и он перестал бегать по кругу и устремился к ней, будто в ласковое поле, с которого веет свежестью.

«Так оно и бывает, когда наконец находишь свою единственную», — сказал тогда ему на это дед.

Поначалу, когда они только начали встречаться, Генри все никак не мог поверить своему счастью. И по сей день, остановившись на полуслове во время очередного рассказа про дела (он отдавал себе отчет в том, что слишком много про это рассказывает), он думал: как такая женщина может хотя бы отдаленно находить это интересным? Ему хотелось подарить ей весь мир. И даже этого казалось недостаточно. Все это не шло ни в какое сравнение со всем тем, что давала ему она: совместную жизнь, семью, бело-розовые полотенца. Пятнадцатилетнюю дочь, которая теперь начала ходить на дискотеки.

— Когда это все успело произойти? — вслух вопросил Генри, бросив бесплодные попытки управиться с палочками, которыми он пытался есть креветки с гороховыми стручками. — Когда ей успело стукнуть пятнадцать? Такими темпами не успеем мы оглянуться, как она от нас уедет!

Сидни застыла на своем месте. По изменениям в воздухе Генри предугадал то, что должно было произойти, и, медленно отложив вилку в сторону, стал ждать. Он видел, как в ее волосах прямо на глазах загораются новые рыжие пряди. В последнее время это уже стало чем-то почти обыденным. Все дело было в надвигающихся первых заморозках. Генри с Тайлером уже давным-давно поделились наблюдениями на этот счет и пришли к выводу, что это происходит каждый год приблизительно в одно и то же время — их жены неизменно что-нибудь выкидывают. В этом году Сидни сделалась совершенно им одержима. Не то чтобы он был против. Чем бы дитя ни тешилось. Но ему не давали покоя причины, которые за всем этим стояли. Что в самом деле творилось у нее в голове?

Она бросила вилку и, перегнувшись через стол, поцеловала его.

Потом, оторвавшись от его губ, потянула его из-за стола, и в следующий миг они уже жадно набросились друг на друга, лихорадочно срывая одежду. Еще мгновение — и оба покатились по полу кухни, заставляя петь скрипучие деревянные половицы и натыкаясь на мебель. Мир качнулся и опрокинулся, время сжалось как пружина и стремительно понеслось вскачь. Не успели они оба опомниться, как уже оправляли на себе одежду и вновь сидели за столом, очумело улыбаясь друг другу поверх тарелок с китайской едой.

Позабытое бело-розовое полотенце, все еще влажное, так и осталось на полу.

Где-то на задворках сознания у Генри промелькнула мысль: возможно, все это повторяется раз за разом из-за того, что ей нужно что-то такое, чего он не в состоянии ей дать, и потому она вынуждена добывать это сама.

Мысль эта ему не понравилась. Он готов был дать ей все, что угодно. Все, что у него есть.

Ей достаточно было просто об этом сказать.

Сидни еще раз поцеловала Генри, и он отправился в постель. Внутренние часы неизменно замедляли его движения примерно в восемь часов вечера, как будто он был заводной игрушкой, у которой кончался завод. Если ему вдруг случалось чересчур засидеться, Сидни иной раз обнаруживала его на лестнице, между этажами, крепко спящим прямо на ногах. Во сне он держался за перила, а на его выступающие скулы садилась пыль.

Генри улыбнулся сонной довольной улыбкой и пошел в спальню. Кожа вокруг глаз у него была изрезана морщинами: сказывались годы работы на открытом воздухе, под ярким солнцем. Солнце — вот кем он чувствовал себя по отношению к ней, обеспечивая ее светом и питанием, неизменно находясь рядом, верный своим привычкам до предсказуемости. Он изгонял ее беспокойство и впадал в безумие рядом с ней, когда это было ей нужно, но на следующее утро неизменно просыпался все тем же самым, что и всегда, мужчиной, тем же самым сердцем, тем же самым светом.

Не зная, куда себя девать, Сидни осталась дожидаться Бэй. В конце концов она надела свое кимоно, волосы скрутила в узел, закрепила его оставшимися от ужина китайскими палочками и уселась смотреть на ноутбуке фильмы с Молли Рингуолд — комедии восьмидесятых, в которых главную героиню, несмотря на все ее странности, неизменно ожидал хеппи-энд.

Услышав шум машины, она захлопнула крышку ноутбука. Бэй вернулась точно вовремя. Сидни никогда прежде не приходилось устраивать для Бэй комендантский час, поэтому она велела дочери вернуться до нелепости рано, но та и глазом не моргнула. Бабушка Мэри никогда не устраивала комендантский час ей самой, хотя теперь, задним числом, Сидни иногда жалела об этом. Она частенько отпускала Сидни в гости к подругам с ночевкой, а уж оттуда ускользнуть на свидание к ее бойфренду в любое время ночи было легче легкого.

Она быстро встала, подумав: надо бы выключить свет в гостиной, чтобы Бэй не догадалась, что она ее дожидалась. Но когда машина затормозила перед домом, стало понятно, что для этого уже слишком поздно. Может, сбегать на кухню и приготовить горячий шоколад, чтобы они могли сесть рядышком и поболтать о том, как все прошло? Нет, Бэй тогда точно возмутится.

Сидни ждала, когда же наконец хлопнет дверца машины, но она все не хлопала и не хлопала. Сидни осторожно прокралась к окну и, вжавшись в стену, слегка приподняла штору. Прошло некоторое время, прежде чем она различила машину, темный «ауди». Мать Фина ездила на «шеви». Интересно, кого это к ним принесло в такой час? Машина казалась знакомой, и Сидни поняла почему, когда пассажирская дверца наконец распахнулась и в салоне вспыхнул свет. Это была ее дочь, а привез ее не кто иной, как Джош Мэттисон.

Вдруг у Сидни зазвонил мобильник, и она вздрогнула от неожиданности. Подскочив к кофейному столику, она нажала кнопку «Ответить».

— Алло?

— Сидни? Это Таллула Янг, мама Фина. Я сейчас у школы вместе с Фином. Бэй здесь нет. Фин сказал, ее обещал подвезти кто-то другой. Вы в курсе?

— Нет, — ответила Сидни, и тут входная дверь открылась, — но она только что вошла в дом.

— С ней все в порядке? Фин сказал, на дискотеке случилась драка.

При виде дочери Сидни едва не хватил удар. Все платье у нее было в крови.

— Она не настоящая, — произнесла Бэй торопливо. — Кровь не настоящая. Она от костюма.

— Она в полном порядке, — сказала Сидни в трубку, не сводя глаз с Бэй. — Как Фин?

— С ним все хорошо. Но он испортил мою лучшую простыню. Придется вычесть ее из его карманных денег.

— Ну ма-а-ам, ну я же извинился, — послышался в трубке голос Фина, прежде чем его мать успела закончить разговор.

Может, Янги и были самыми сильными мужчинами в городе, но видели бы вы их матерей.

— С ума сойти, я понятия не имела, что ты будешь меня дожидаться, — сказала Бэй, занимая оборонительную позицию еще прежде, чем Сидни успела произнести хотя бы слово, что немедленно навело Сидни на мысль, что ее дочь что-то скрывает. Не дождавшись от матери никакого ответа, Бэй потянула за подол платья. — Это не настоящая кровь. Она даже пахнет кукурузным сиропом. Понюхай.

— Не собираюсь я его нюхать, — отрезала Сидни. — Я хочу знать, каким образом она на тебя попала.

— Я помогла подняться одному парню, который упал. Он был в костюме зомби. Вот и все.

— Вот и все? Ты так перепачкалась, всего лишь помогая ему подняться?

— Да! Я с ним не тискалась, если тебя это интересует! И вообще ничего плохого не делала. Я просто помогла одному парню, который ввязался в драку.

— Джошу, — произнесла Сидни ровным тоном. — Ты помогла Джошу Мэттисону.

Лицо Бэй в этот момент надо было видеть.

— Откуда ты узнала? Фин проболтался своей маме?

— Нет. Я только что видела, как ты выходила из машины Джоша.

— Ты подглядывала в окно? — возмутилась Бэй. Сидни вновь прибегла к тактике молчания. — Он предложил подвезти меня домой. Все было исключительно платонически. Он не превышал скорость. Мы оба были пристегнуты. За всю дорогу он мне и пары слов не сказал.

— Джош Мэттисон.

— Да, мама, Джош Мэттисон.

С упавшим сердцем Сидни вспомнила, как Клер в разговоре с ней обмолвилась: Бэй пару раз упоминала какого-то мальчика.

— Ох, Бэй, это же не он, нет?

— Что значит — не он?

— Тетя Клер сказала, что тебе нравится один мальчик. Это же не Джош, нет?

Вид у Бэй сделался оскорбленный.

— А если и он, то что? Чем таким Джош Мэттисон тебе не угодил?

Сидни закусила губу, не зная, с чего начать.

— Почему ты ждешь, что я что-то буду тебе рассказывать, когда сама не рассказываешь мне вообще ничего?

— Бэй прошла мимо нее и двинулась вверх по лестнице.

Сидни пошла следом.

Комната Бэй была самой первой от лестницы. Стены ее были выкрашены в светло-серый цвет, который после захода солнца превращался в переливчато-сизый, как будто за день комната впитывала в себя всю теплоту солнечных лучей и по ночам лучилась ею. Свет Бэй зажигать не стала. Переступив в темноте через раскиданные по полу туфли и книги, она выдернула из волос увядшие цветы и побросала их на ковер.

Потом сняла платье бабушки Мэри и с несчастным видом посмотрела на него.

Сидни протянула руку. Бэй подошла к ней и подала платье.

Сбросив ботильоны, она забралась в постель прямо в рейтузах, которые надела под легкое платье для тепла.

Сидни молча стояла на пороге.

— Ты с ним встречаешься? — спросила она наконец.

— Нет. Я ему не нравлюсь. — Бэй перевернулась на бок, спиной к Сидни. — Он меня даже не знает, — прошептала она, и Сидни вдруг поняла, что ее дочь плачет.

Все началось, как часто бывает, с мальчика. В старших классах Сидни расцвела. И ей это нравилось. Очень нравилось. И ей так отчаянно хотелось сохранить это, что она почти перестала общаться со своими родными. Почти не бывала дома. Бабушка Мэри понимала, что значит быть в центре внимания, и потому позволяла младшей внучке купаться в нем. И не просто позволяла. Иногда Сидни даже казалось, что бабушка ее подталкивает. «Иди развлекайся. Я помню, как это замечательно».

Сидни была королевой бала, и ей завидовали: ее красоте, ее умению управляться с волосами, но главным образом тому, что в нее влюбился самый популярный мальчик в школе. Сидни и Хантер-Джон Мэттисон были неразлучны, к немалому огорчению Эммы Кларк, которая любила Хантера-Джона всю жизнь и рассчитывала в конечном счете выйти за него замуж. Нужно было только терпеливо ждать. Она, как и все остальные, отлично знала, что никакого продолжения у этой истории не будет и быть не может. Хантер-Джон мог крутить романы с Уэверли, только пока он учится в школе. Как только он окончит школу, начнется реальная жизнь — жизнь, в которой все Мэттисоны-сыновья делали исключительно то, чего ждали от них их отцы.

В реальной жизни Мэттисоны не женились на Уэверли.

Тогда Сидни этого не понимала. Она считала, что у них с Хантером-Джоном любовь до гроба. Когда они окончили школу, никакого предупреждения она не получила. Он порвал с ней абсолютно неожиданно, оставив ее совершенно оглушенной, с сердцем, съежившимся до размеров горошины, и с ненавистью к этому городишке, которая росла и крепла, пока в конце концов не начала просачиваться сквозь ее кожу, оставляя на простынях синеватые чешуйки гнева, когда по утрам Сидни поднималась с постели.

Бэй не знала точно, почему именно Сидни уехала из Бэскома. Она не подозревала о том, что ее мать бежала отсюда, потому что один из Мэттисонов разбил ей сердце, и она решила поступить точно так же, как когда-то поступила ее собственная мать: уехать из этого дурацкого городишки и ото всех, кто в нем жил. Иной раз Сидни задавалась вопросом: а если бы Хантер-Джон не обошелся с ней таким образом, осталась бы она здесь или нет? Скорее всего, нет. Но она, по крайней мере, уезжала бы с сердцем чуть большим и с душой чуть более счастливой, которые, возможно, никогда не привлекли бы людей, подобных отцу Бэй, в ее жизнь. Как знать, быть может, из-за неуверенности в себе она и не могла уйти от мужчины, который ее избивал? Точного ответа на этот вопрос не мог дать никто.

Хотя, конечно, все эти вопросы теперь были чисто умозрительными. Все случилось так, как должно было случиться, ведь иначе у нее не было бы Бэй. И Генри тоже. Генри, который вновь появился в ее жизни после того, как она вернулась в город, хотя они были знакомы с детства. Генри, который смотрел, как она встречается с Хантером-Джоном, будучи сам влюблен в нее по уши, не в силах помешать ей отдать свое сердце другому.

Будь она проклята, если позволит еще одному Мэттисону разбить сердце еще одной Уэверли, а уж тем более ее родной дочери. Джош не был таким самовлюбленным гордецом, как его отец, но его мягкий характер означал лишь, что он будет делать то, что ему велят. Он будет работать в семейном бизнесе вместе с отцом, точно так же как когда-то тот.

Сидни не знала, какие чувства испытывает Джош к ее дочери в данный момент, зато знала, как просто влюбиться в человека, который уже влюблен в тебя. Это немного сродни тому, чтобы влюбиться в себя самого. Сидни была достаточно честна с собой, чтобы отдавать себе отчет: именно так и произошло с ней и Генри. Он полюбил ее задолго до того, как она полюбила его в ответ. А Бэй была необыкновенной девушкой. Прекрасной, доброй, загадочной. Если Джош начнет общаться с ней, он неминуемо в нее влюбится. Сидни знала это с железобетонной уверенностью.

Так что решение было совершенно очевидно: нужно ни в коем случае этого не допустить.

Глава 8

В понедельник после уроков Бэй сидела на бежевых каменных ступенях главного учебного корпуса и делала домашнее задание в ожидании вечерних автобусов, тех самых, которые развозили по домам ребят из Дальних Далей. Это были ученики, жившие в самых отдаленных районах их школьного округа. Они были гораздо более тихими, чем все прочие. Их жизнь не была расписана по минутам. По сути, бо́льшую ее часть они проводили в автобусе. Бэй обычно сходила одной из первых, на Пендленд-стрит. По правде говоря, она вполне могла бы добираться туда и пешком, как и делала иногда, когда ей хотелось пройтись, не так уж это было далеко. Но ей требовался предлог находиться здесь: ведь именно тут она в своей записке обещала Джошу ждать его каждый день. А сдаться значило бы признать, что она ошибалась, хотя сейчас она сама понимала: это так.

Она просто ждала, когда это дойдет до ее сердца.

Все радовались погожему октябрьскому деньку. Даже ребятишки из Дальних Далей, ждавшие автобус на тротуаре, вели себя сегодня оживленнее обычного. Этот день был квинтэссенцией общепринятых представлений об осеннем учебном дне: прозрачный до хрустальности воздух, форменные пиджаки с эмблемами, юбки в складку. Что-то такое, про что каждый когда-то читал в книжке.

Бэй доделала уроки и вытащила свою любимую «Ромео и Джульетту». Эту книгу она читала сотни раз, сейчас же просто принялась листать ее, находя слова, которые ей нравились, и с наслаждением произнося их про себя: «длить» и «безбрежность», «пунцовый» и «светозарный».

«Пламенноокий».

«Утлый».

«Чертог».

Кто-то нерешительно кашлянул у нее над ухом; она машинально подвинулась в сторону и прижала к себе рюкзак, решив, что мешает кому-то спускаться.

Этот кто-то действительно обошел ее сбоку, но потом сел на ступеньку рядом с ней.

Она подняла голову, слегка раздраженная: с тротуара в ротонду вели тридцать три ступеньки, однако же этому субъекту зачем-то понадобилось непременно вторгнуться в ее личное пространство.

И тут до нее дошло, кто это.

— Привет, — сказал Джош.

Каждый день она сидела на этих ступеньках, дожидаясь его. И теперь, когда он наконец пришел, она понятия не имела, что сказать. Она даже не была уверена, что хочет говорить. Она не могла изменить того факта, что ее место было рядом с ним, что каждый раз, когда он оказывался поблизости, у нее начинало сосать под ложечкой, будто что-то внутри ее указывало на него, твердя: «Дом. Дом. Дом». Но она не обязана была так стараться. Это все равно ровным счетом ничего не меняло, если, конечно, не считать ее самой, становящейся такой жалкой и несчастной, такой непохожей на саму себя.

— Ты забыла свой телефон у меня в машине, — сказал Джош.

Он сидел, опершись локтями на колени, одной рукой небрежно протягивая ей телефон.

— Ой! Спасибо.

Она взяла телефон и сунула в рюкзак. Так вот куда он запропастился. Она нигде не могла его найти, когда мама в наказание хотела его забрать, как будто Бэй жить без него не могла и его отсутствие стало бы для нее вселенской трагедией.

Она принялась рыться в рюкзаке, думая, что он сейчас встанет и пойдет дальше по своим делам. Но чем дольше она копалась в недрах рюкзака, бессмысленно перетасовывая учебники, тем отчетливее осознавала: он вовсе не собирается никуда уходить.

В конце концов она снова повернулась к нему. Взгляд Джоша сквозь темные стекла солнцезащитных очков был устремлен на нее. Он был в джинсах и полосатом свитере. Она молча уставилась на него в ответ, вскинув брови. Если он рассчитывает завязать с ней разговор, пусть тогда первый и начинает.

— Прости, что грубо повел себя с тобой, — произнес наконец Джош. — У меня был не самый удачный вечер, но это не причина срывать злость на тебе. — Он принялся разглядывать свои руки, сжатые в замок между широко расставленными коленями. — Я рад, что ты туда пришла. Я много думал об этом на выходных. И понял, что даже не сказал тебе спасибо. Вот говорю.

— О’кей.

— О’кей?

— Я принимаю твои извинения.

Он улыбнулся:

— Это очень великодушно с твоей стороны.

— Да, я такая. Воплощенное великодушие.

Еще несколько минут они просидели молча.

— Ты все еще здесь, — в конце концов произнесла Бэй — не грубо, а скорее с любопытством, как будто он мог об этом позабыть.

— Да, — кивнул он.

— Это что, — она взмахнула рукой, указывая куда-то в направлении него, имея в виду его присутствие, — тоже часть извинения?

— Нет. Но я понимаю, почему ты задаешь этот вопрос. И хочу извиниться еще раз.

— Из-за чего ты подрался с тем парнем?

Бэй до смерти хотелось это узнать, но она была уверена, что это так и останется для нее тайной за семью печатями.

Джош пожал плечами:

— Он стал острить на тему того, что у моего отца не хватило денег, чтобы проплатить мне место в чемпионате штата. Мы — хорошая команда. И папа тут совершенно ни при чем. В самом прямом смысле. Он терпеть не может футбол.

— Ты отличный игрок. Я видела, как ты играешь. Ну то есть мы все видели, — поправилась она поспешно.

— В глубине души я даже где-то надеялся, что нас застукают. Кто-то даже выложил в Интернет видео драки. Я думал, маму с папой вызовут из отпуска и они замучают меня нотациями на тему того, как они во мне разочарованы. Но директор сегодня и не взглянул в мою сторону, несмотря даже на это. — Джош снял очки и указал на фингал под глазом. За эти два дня он успел стать меланхоличного фиолетово-желтого цвета. — Они никогда ни о чем не узнают, если я сам им не расскажу.

— Зачем тебе рассказывать им?

Джош покачал головой:

— Иногда мне очень хочется, чтобы они поняли: я не тот, кем они меня считают.

Это было настолько неожиданное признание, что Бэй машинально спросила:

— А кто ты?

И тут она поймала себя на мысли, что действительно этого не знает. Она знала о нем ничуть не больше, чем он о ней. Единственное ее преимущество перед ним — это то, что она, в отличие от него, знала, и знала точно, где ей необходимо оказаться в итоге.

— Я — Джош Мэттисон, приятно познакомиться, — дурашливо произнес он с преувеличенно широкой улыбкой и протянул руку, как будто хотел, чтобы она ее пожала.

Она не стала этого делать. Его улыбка угасла, и он снова надел солнцезащитные очки.

— Я не хочу идти учиться в Нотр-Дам, как мой дед. И не хочу вести бизнес вместе с отцом.

— Это не отвечает на вопрос, кто ты такой. Это отвечает на вопрос, кем ты не являешься, — заметила она. — А ты-то сам чего хочешь?

Ее вопрос, похоже, привел его в замешательство.

— Я не знаю, — признался он. — По утрам, когда я сижу в машине, пытаясь заставить себя ехать в школу, меня бросает в холодный пот. Вечером я отрубаюсь в девять часов, потому что у меня нет сил. Иногда у меня болят щеки от улыбок, от притворства, будто меня устраивает то, куда идет моя жизнь.

Ответ был настолько очевиден, что поначалу Бэй решила — он играет с ней.

— Так прекрати притворяться.

Он посмотрел на нее с таким видом, как будто она сказала что-то очень остроумное.

— Готов поспорить, что ты в своей жизни ни дня не притворялась.

— Ты так говоришь, как будто это очень просто.

Джош пожал плечами.

— Иногда мне снится, как будто я подстригаю траву, — признался он. — Мне нравится смотреть, как подстригают траву на футбольном поле. Мне кажется, это такое медитативное занятие — ездить на газонокосилке, туда и обратно, час за часом.

Подъехали вечерние автобусы, и ребята из Дальних Далей, подхватив свои рюкзаки и футляры с музыкальными инструментами, стали выстраиваться в очередь.

Бэй поднялась.

— Ты мог бы устроиться работать на стадион в Хикори. Там наверняка масса работы для газонокосильщиков. И для игроков. И для тренеров.

Джош смотрел, как она пристраивает за плечами свой рюкзак. Вид у него был слегка огорошенный, как будто он собирался с духом перед чем-то неприятным. Бэй мысленно закатила глаза. Он что, в самом деле считал, что разговор с ней — такое ужасное дело?

— Хочешь, я подвезу тебя до дому?

— Спасибо, с меня и прошлого раза хватило. Автобусы уже подошли.

Упоминать о том, что находится под домашним арестом, она не стала.

Бэй двинулась по лестнице вниз, а Джош остался сидеть на ступеньке.

— Ты придешь завтра? — спросил он ей вслед.

— Я здесь каждый день, — отозвалась она, встав в очередь.

За мгновение до того, как она собиралась сесть в автобус, Джош окликнул ее:

— Бэй!

Она обернулась. Он поднялся, слегка морщась и держась за бок.

— Передай своему другу Фину от меня спасибо.

— За что?

— Посмотри видео, — бросил он и побрел вверх по ступенькам.

Она попыталась просмотреть видео с телефона по пути к тете Клер, но аккумулятор сел в ноль и требовал зарядки. Да и вообще, все равно ей придется отдать телефон маме, когда она вернется домой.

Изначально условия ее домашнего ареста были таковы:

1. Сидни отвозит Бэй в школу по утрам и забирает от тети Клер по вечерам.

2. Бэй отдает ей свой телефон, как только его найдет.

Сидни сказала, что этот перечень может потом пополниться новыми пунктами, просто она их пока еще не придумала. Бэй уже успела тщательно прокрутить эти условия в голове и обнаружила в них массу лазеек. К примеру, в них не было ни слова о том, что ей не разрешается сидеть на крыльце школы и болтать с Джошем, хотя вероятность этого события была столь исчезающе мала, что мама просто сочла ее не заслуживающей упоминания.

Была и еще одна лазейка: мама ничего не сказала относительно того, что ей нельзя выходить из дому по делам, хотя на самом деле домашний арест именно это и подразумевал.

Судя по всему, ее мать импровизировала на ходу. Этот неожиданный домашний арест, наложенный сутки спустя после предполагаемого проступка, объяснялся тем, что Бэй якобы не попросила разрешения вернуться домой в сопровождении кого-либо еще, кроме мамы Фина. Во всяком случае, именно так пояснил ей явно смущенный отец, пытаясь придать решению матери хотя бы какую-то видимость логики.

Но Бэй понимала: за этим определенно кроется что-то большее.

Ибо, хотя Сидни постоянно уговаривала дочь почаще бывать на людях, знакомиться с мальчиками и ходить на свидания, едва стоило ей признаться, что ей кто-то понравился, как ее мать отреагировала таким образом. Отсюда сам собой напрашивался вывод: ее смущал вовсе не мнимый проступок Бэй. Ее смущал выбор дочери.

Маме не нравился Джош Мэттисон. И Бэй ни малейшего понятия не имела почему.

— Клер, тебе нужен веб-сайт, — заявил Бастер, когда полчаса спустя Бэй вошла в кухню дома Уэверли.

Клер улыбнулась племяннице. Бэй ответила ей отсутствующим взглядом. Пожалуй, она все же выглядела слишком довольной для человека, которого только что впервые в жизни посадили под домашний арест.

— Как можно работать без веб-сайта? — продолжал между тем Бастер. — У меня в голове не укладывается, что ты до сих пор отправляешь все по факсу.

— Я не умею делать веб-сайты, — сказала Клер, помешивая в большом медном тазу смесь из сахара, воды и кукурузного сиропа в ожидании, когда она закипит.

Как только это произойдет, необходимо будет следить по термометру за температурой, чтобы не упустить момент, когда нужно добавить красители и ароматизаторы. Сегодня снова был день лимонной вербены.

Этикетки на жестяных банках, предназначенных для фасовки леденцов с лимонной вербеной, гласили:

Эссенция лимонной вербены успокаивает,

утоляет все горести и дарует блаженный покой.

Мудрость — голос, которому нечего доказывать.

Все должны попробовать его.

Бастер с преувеличенно заговорщицким видом огляделся по сторонам, потом прошептал:

— Так, только никому не говори, но существуют такие секретные специалисты — они называются веб-дизайнеры, — которые сделают все это за тебя. Я сведу тебя с нужными людьми, но тебе придется дать клятву хранить все в строгой тайне!

Клер покачала головой. С Бастером она познакомилась прошлым летом на одном банкете, который организовывала. Он там работал официантом. Позднее из всех нуждавшихся в подработке соискателей с кулинарных курсов при Орионовском колледже она выбрала именно его. Впрочем, иногда она начинала сомневаться в своем решении. Он никогда не затыкался.

— Ладно, забудь про веб-сайт, — сказал Бастер. — Прими предложение «Дикори фудс». Тот бизнес-консультант, с которым ты советовалась, сказал, что тебе нужно продать бизнес в течение ближайшего года, пока ты не потеряла запал. Так что ты продаешь бизнес, но оставляешь себе право решающего голоса. Подумай только: расширение, рекламная кампания, фабрика в Хикори. Можешь себе представить? Никаких тазов с сиропом, который нужно мешать. Никаких этикеток, которые нужно наклеивать. Никаких коробок, которые нужно собирать. Никакого биоразлагаемого пенопласта, который липнет к моей заднице, когда я выхожу из этого дома!

— Тебе же нравится, когда пенопласт липнет к твоей заднице, — заметила Клер.

— Да, я люблю внимание.

— Так, вытаскивай формы и принимайся за работу.

Позвонили в дверь, и Бэй пошла открывать. За все это время она не произнесла ни единого слова.

— Что это с ней? — поинтересовался Бастер.

Клер только плечами пожала.

— К тебе гости, — объявила Бэй с улыбкой, возвращаясь обратно в кухню в сопровождении Эванель Франклин и ее компаньона Фреда.

Эванель, которой минуло уже восемьдесят девять, теперь не могла обходиться без кислорода и очков с толстыми линзами, в которых ее слезящиеся глаза казались огромными. Фред, спокойный и собранный, неизменно сопровождал ее повсюду, нося за ней ее портативный кислородный аппарат, точно сумочку. Все разговоры он отдавал на откуп ей, сам же довольствовался вторыми ролями.

Фред уже который год жил с Эванель, и Клер знала, что он любит крошечную пожилую даму так же горячо, как и она его. За последние десять лет он стал близким человеком в их семье. Поначалу, когда Фред только переехал к Эванель, он робел и чувствовал себя не в своей тарелке, появляясь на вечеринках в саду Уэверли, как будто опасался, что его могут попросить удалиться.

Теперь же Эванель с Фредом повсюду появлялись исключительно вместе, и большинство окружающих относились к этой парочке как к чему-то неделимому, даже именовали их Эванель-и-Фред, что страшно забавляло старушку.

— Эванель, я и не знала, что ты зайдешь!

Клер не могла отойти от плиты, но ей хотелось обнять пожилую даму. Эванель была для нее как любимая книга, которую хочется читать бесконечно. Эваналь Франклин, дальнюю родственницу Уэверли, она знала практически всю свою жизнь. Ее детские воспоминания были полны странными вещами, которые та давала ей и которые неизменно пригождались впоследствии, и моментами, когда Эванель с бабушкой Мэри сидели на кухне, болтая и смеясь. Эванель была единственной, кто мог заставить бабушку Мэри рассмеяться.

За последнее время Эванель сильно сдала, и каждый раз, когда Клер ее видела, она казалась все меньше и меньше, как будто медленно тлела изнутри. Клер казалось, в один далеко не прекрасный день она обнимет пожилую даму, а та рассыплется в прах у нее в руках.

— Мне нужно кое-что тебе дать, — сообщила Эванель, протягивая бумажный пакет. — Я поняла это позавчера ночью.

— Хотите кофе? — спросила Клер гостей. — Я могу попросить Бэй сделать. Все равно голова у нее сегодня, кажется, занята вовсе не леденцами.

Бэй все это время с легкой улыбкой разглядывала носки собственных ботинок, но едва Клер произнесла это вслух, как она, покраснев, вскинула глаза.

— Нет, спасибо, — покачала головой Эванель. — Мы просто проезжали мимо, и я решила, что нужно заехать к тебе. Фред сказал, мне нужно выбраться куда-нибудь из дому, чтобы немного проветриться.

— Я ничего такого не говорил, — заметил Фред.

— Ладно-ладно, про «проветриться» я добавила от себя, — призналась Эванель.

— Ты, кажется, на прошлой неделе должна была идти к врачу, — сказала Клер. — Как все прошло?

— Он сообщил мне одну скверную новость. Я старая.

При этих словах Бастер расхохотался. Подойдя к Клер, он забрал у нее ложку.

— Я закончу с этим. А ты иди посиди с Эванель.

Клер сняла фартук и, взяв у пожилой дамы бумажный пакет, наконец-то смогла ее обнять. От нее пахло одеколоном Фреда, что всегда забавляло Клер. Эванель утверждала, это просто потому, что они очень много времени проводят вместе, но Фред с Клер подозревали, что она время от времени брызгается им, когда Фред не видит. Она всегда признавалась, что ей нравится, как пахнет от мужчин.

— Эванель, пойдем со мной в гостиную. И ты, Бэй, тоже.

— А ты оставайся здесь и поболтай с Бастером, — велела Эванель Фреду, когда тот двинулся было за ними следом. Забрав у него сумку с портативным кислородным аппаратом, она театральным шепотом произнесла: — Он милашка. Присмотрись к нему повнимательней.

— Эванель! — возмутился Фред. — Он подрабатывает у меня в лавке!

— Я просто хочу сказать, что это тебе не повредит. Ты слегка растерял квалификацию.

— Вообще-то, я сейчас встречаюсь кое с кем с кулинарных курсов, но вы вполне можете на мне попрактиковаться, — заявил Бастер. — Я не возражаю.

Фред смущенно сцепил руки в замок за спиной; вид у него был не слишком радостный.

— Так, значит, вот чем вы занимаетесь перед тем, как приходите в лавку по вечерам, — заметил он, настороженно глядя на Бастера. — Вы сказали, что в дневное время не можете работать по религиозным соображениям.

— Леденцы — моя религия.

Клер повела Эванель к выходу из кухни. Когда они очутились в гостиной, Бэй подошла к окну и стала смотреть на улицу, а Клер устроилась рядом с Эванель на диване. Теперь, когда старушка совсем усохла, ее объемистая сумка, в которой она таскала вещи вроде скрепок, искусственных цветов, красных ленточек и уксуса — словом, всего того, что в подходящий момент можно было кому-нибудь дать, — стала казаться огромной в сравнении с ней, как будто теперь это сумка носила Эванель. Пожилая дама со вздохом поставила сумку и кислородный аппарат на пол.

Казалось, еще на днях она каждое утро бодро прогуливалась по стадиону колледжа, с наслаждением разглядывая мускулистые мужские задницы, после чего неизменно заходила выпить кофе с тортом к Клер в дом Уэверли. Так было до того Года, Когда Все Изменилось, когда Клер встретила Тайлера, Сидни вернулась домой, а Фред переехал жить к Эванель. Клер ни на что не променяла бы свою теперешнюю жизнь, но все же иногда она с тоской вспоминала прежние времена. Тогда все было намного проще и яснее, чем теперь.

— Давай. — Эванель указала на бумажный пакет. — Открой его.

Клер открыла пакет и вытащила оттуда старую кулинарную лопатку с деревянной ручкой.

— Она принадлежала твоей бабушке, — сказала Эванель. — Мэри дала ее мне в одну из своих попыток научить меня готовить. Когда она была помоложе, она не желала создавать себе конкуренцию на кухне, хотя была настолько талантлива, что ей никто и в подметки не годился. Она просто завораживала, правда? Как она наливала, помешивала и шинковала! Это было как музыка. Она даже танцевала под нее, помнишь?

— Помню. — Клер улыбнулась, глядя на лопатку.

— С возрастом она перестала так ревниво относиться к своему искусству и начала делиться тем, что знала. Пожалуй, она была немного тщеславна. Ей хотелось передать кому-то свой дар, чтобы о ней помнили. Но я никогда не любила готовить, так что она стала привечать на кухне тебя и учить понемногу. Позавчера ночью Мэри явилась мне во сне. И я поняла, что должна отдать эту лопатку тебе.

— Спасибо, Эванель. Уверена, она очень мне пригодится, — сказала Клер, хотя и знала, что не пригодится, во всяком случае не сейчас: со всеми этими леденцами ей было просто больше не до чего. — Ты знаешь, я тут недавно думала, а почему бабушка Мэри со своим талантом не пыталась как-то раскрутиться? Почему довольствовалась продажей через заднюю дверь?

— Мэри не пыталась раскрутиться, потому что для этого пришлось бы слишком много работать, — ответила Эванель с улыбкой. — У нее просто не было никакой мотивации. Она любила, когда все давалось ей само собой.

— Значит, она никогда не считала, что должна что-то кому-то доказывать? — спросила Клер.

И подумала: «Не то что я».

Глаза Эванель, увеличенные линзами очков, дважды моргнули, как будто она вдруг что-то внезапно вспомнила.

— Я бы так не сказала. У нее тоже случались моменты неуверенности в себе, особенно после того, как от нее ушел муж.

— Но ее никогда не волновало, что о ней думают окружающие, — возразила Клер. — Она была уверена в своих силах, так?

Эванель покачала головой:

— Она слишком много переживала о том, что о ней думают окружающие. Потому в конце концов и превратилась в такую домоседку.

Клер ходила вокруг да около того, что ей на самом деле хотелось спросить: дар Мэри был реальным? Не мороком, который она наводила на местных жителей, чтобы заставить их считать, будто она способна влиять на их чувства при помощи цветов из ее сада? Не чем-то таким, что она намеренно предпочитала держать в тени, чтобы ее секрет мог оставаться секретом?

Но Клер так и не задала этот вопрос. Он прозвучал бы глупо и мог бы даже обидеть Эванель или Бэй, которые принадлежали к числу самых одаренных людей, которых она знала. Разумеется, таланты Уэверли были реальны. Во всяком случае, таланты этих двоих.

Эванель посмотрела на Бэй, чей силуэт темнел на фоне окна.

— Бэй, как поживает твоя мама? Я все никак не соберусь записаться к ней на перманент.

Эванель кокетливо взбила свои седые кудряшки.

Бэй с улыбкой обернулась к пожилой даме:

— У нее все в порядке.

— В субботу вечером Бэй ходила на свою первую хеллоуинскую дискотеку, — сказала Клер. — Нарядившись бабушкой Мэри. Она надела одно из старых бабушкиных платьев с пикника фей. Мы нашли старые фотографии. Бэй, не сбегаешь за ними?

Бэй молча вышла из комнаты и двинулась по лестнице на второй этаж.

— Что с ней такое? — своим громким шепотом, который на самом деле совсем не походил на шепот, поинтересовалась Эванель, наклонившись к Клер.

Та обернулась, чтобы убедиться, что Бэй уже поднялась, и только потом ответила:

— Она влюблена, а ее мама этим недовольна.

— Но почему?

— Потому что это Джош Мэттисон.

— Ого! — воскликнула Эванель. — Он красавчик, да. Но для нее это очень некстати. Мэттисоны с Уэверли никогда не были хорошей комбинацией.

— Знаю, — печальным тоном отозвалась Клер.

Тут спустилась Бэй с коробкой из-под обуви. Коробку она отдала Клер, а сама вернулась к окну.

— А я их помню, — заявила Эванель, когда они с Клер принялись просматривать содержимое коробки. — Ваша бабушка была такая хорошенькая. Все эти мужчины были без ума от нее. Это квартиранты. У нее был лист ожидания длиной в милю.

При виде одной фотографии Эванель заколебалась. Вытащила ее и поднесла к глазам.

— О, Карл. Не думала, что когда-нибудь еще его увижу.

— Кто он такой?

Эванель прищелкнула вставными зубами:

— Он твой дед. А ты разве не знала? Мэри выставила его, когда была беременна вашей мамой, изменщика несчастного. После этого она уже никогда больше не была прежней. Он ее изменил.

— Изменил ее? Как?

Клер взяла снимок из рук Эванель и взглянула на него. Карл стоял у калитки, ведущей в сад. У его ног лежали яблоки, как будто яблоня забрасывала его ими. На лице его играла улыбка, руки он прятал в карманах полосатого костюма. Вид у него был щегольский и слегка самодовольный. Сколько раз за эти годы Клер видела эту фотографию, вечно натыкаясь на коробку в поисках чего-то другого, она и сказать не могла.

— Таким, как мы с тобой, этого никогда не понять, — отозвалась Эванель. — Мы с первого взгляда влюбились в своих суженых. А женщины с разбитыми сердцами, они изменяются.

Эванель сделала несколько глубоких вдохов из шланга, который висел у нее под носом. Лицо ее приняло слегка встревоженное выражение, как в последнее время бывало с ней всегда, когда она полагала, что уже слишком долго находится вне дома и у нее может закончиться запас кислорода.

— Мне пора домой. Фред? — дребезжащим голосом позвала она.

Тот в несколько шагов очутился в гостиной, как будто поджидал где-то поблизости.

— Я здесь.

— Ну как, этот парнишка научил тебя чему-нибудь дельному? — поинтересовалась Эванель, поднимаясь с дивана.

Фред забрал у нее сумку с кислородным аппаратом.

— Эванель, я на сорок лет его старше.

— Я просто хочу сказать, что тебе нужна практика.

Клер отложила фотографии и лопатку в сторону, и они с Фредом повели пожилую даму к выходу. Воздух, когда они вышли на крыльцо, был терпким и прохладным, как лаймовое мороженое. Все трое остановились, точно кто-то хорошенько их тряханул, чтобы взбодрить.

— Холодает, — заметила Эванель, кутаясь в свое мохнатое черное пальто. — Скоро ударят первые заморозки.

— В субботу, если верить альманаху, — сказала Клер. — На Хеллоуин. Я каждый день хожу взглянуть на яблоню. Думаю, она уже практически готова.

— Будешь устраивать вечеринку? — спросила Эванель.

— Конечно.

— Жду не дождусь. Знаешь, мне в этом году как-то немного не по себе. — Эванель поежилась. — Даже и не знаю почему. У тебя не было нежданных гостей?

— Нет. А что?

— Осенние ветры приносят с собой незнакомцев. Мой папа всегда так говорил. Он был не из Уэверли. Он был из Нугетов. Нугеты знают толк в погоде, — сказала Эванель, пока Клер с Фредом помогали ей спуститься с крыльца и сесть в «бьюик» Фреда, припаркованный на обочине.

— Она меня беспокоит, — признался Фред, едва они усадили ее в машину и закрыли дверцу.

— Я вижу, — сказала Клер, обхватывая плечи руками, чтобы не замерзнуть. — Она потихоньку сдает. Но для восьмидесяти девяти лет все равно держится молодцом.

— Не представляю, как я буду без нее, — произнес Фред задумчиво. — У меня такое чувство, что я уже по ней скучаю.

Клер помахала им на прощание и, дождавшись, пока машина окончательно не исчезнет из вида, вернулась в дом. Бэй, которая все это время так и простояла у окна, двинулась следом за ней на кухню.

— Это все из-за парня, — объявил Бастер, когда они вошли.

Клер посмотрела на Бэй, которая только что вымыла руки и теперь надевала одноразовые полиэтиленовые перчатки, чтобы раскладывать застывшие леденцы по банкам.

— Ты ему рассказала? — изумленно спросила она племянницу.

— Ей не нужно ничего рассказывать, — покачал головой Бастер. — Я всегда знаю, когда дело в парне.

— Помнишь того старика в сером костюме, которого я видела несколько дней назад? — спросила Бэй, поспешно меняя тему. — Я только что снова его видела, когда стояла у окна.

Глава 9

Мистер Залер?

В дверь негромко постучали, и Расселл немедленно распахнул глаза. Он лежал в постели в своем гостиничном номере. Лишь свет ночника рассеивал мягкую обволакивающую темноту, точно сияние луны. На часах — половина второго ночи. Цифровой радиоприемник, установленный в номере, негромко наигрывал что-то ненавязчиво-классическое. Расселл в музыке не особенно разбирался. Бо́льшую часть жизни в голове у него пиликали механические мелодии каруселей. Впрочем, эта музыка ему нравилась. Она незаметно убаюкала его, так что он крепко уснул, хотя собирался всего лишь вздремнуть перед тем, как в полночь отправиться на кухню на встречу с Энн, которая, как это уже вошло у них в обычай, должна была его накормить.

Хрустя суставами, он медленно поднялся с постели. Взял свой старый цирковой халат, аккуратно сложенный в изножье кровати, и, накинув его поверх поношенной пижамы, подошел к двери.

В коридоре стояла Энн Эйнсли, держа в руке тарелку с салатом из курицы, картофельными чипсами и маринованным огурчиком. В другой руке у нее была запотевшая банка пива.

— Вот, на случай, если проголодаетесь, — сказала Энн, протягивая ему тарелку и пиво.

Она, похоже, не обиделась на него за то, что он не явился на их полуночную встречу. Жизнь научила ее воспринимать разочарования как нечто неизбежное. Ей было скучно, а он развлекал ее. Это любопытство привело ее сюда с тарелкой в руках — и ничего более. Ей хотелось узнать, что случилось. Наверное, где-то в глубине души она ожидала обнаружить его в постели мертвым. Это определенно внесло бы в ее унылые будни желанное разнообразие. Интересно, если бы это в самом деле произошло, оплакивала бы она его кончину? Огорчила бы она ее?

И вообще, нашелся бы на свете хоть один человек, которого бы она огорчила? Эта мысль была для него новой, и он какое-то время крутил ее в голове, оценивая ее весомость и границы. В конце концов он решил, что эта новая мысль ему не нравится, и тем не менее выкинуть ее из головы почему-то не вышло.

— Прошу вас, Энн, зовите меня Расселлом, — произнес он, забирая у нее принесенное. — Мне ужасно неудобно. Я, должно быть, уснул.

— Вы устали. Вы так много гуляете по окрестностям. Послушайте, мне неловко вам об этом напоминать, но изначальная бронь, которую я отменила ради вас, заканчивается в пятницу. Потом сюда въедут новые гости. Это постоянные клиенты, которые останавливаются у нас каждый год, так что я не могу отменить бронь без ведома моего брата.

— Понимаю, — произнес он сердечным тоном. — По правде говоря, я не собирался задерживаться здесь так надолго, но обнаружил, что мне по душе ваша компания. До пятницы я непременно съеду.

— Куда вы поедете? — спросила она, прислоняясь к дверному косяку.

Больше всего ему сейчас хотелось вернуться в мягкую теплую постель. Но кусать руку, которая тебя кормит, не годилось. Поэтому он ответил:

— Во Флориду. Я каждый год провожу там зиму.

Энн улыбнулась. Помада, которой она накрасила губы перед тем, как идти к нему, размазалась по ее желтым передним губам.

— Звучит неплохо.

«Неплохо» было не совсем то слово, которым он бы это описал.

— Там, по крайней мере, тепло.

— У нас тут стояла необычайно жаркая для октября погода, пока не приехали вы, — пошутила она. — Видимо, это вы привезли с собой холода.

— Мне такое говорят уже не впервые.

Она рассмеялась, потом посмотрела в коридор, испугавшись, что могла разбудить кого-нибудь из других постояльцев.

— Энн, вы оказали старику такой радушный прием, на какой он здесь совершенно не рассчитывал. Ваша доброта не знает границ. Я вам очень признателен, — сказал он, вежливо намекая ей, что разговор закончен.

— Не за что, Расселл, — ответила она, и он с облегчением захлопнул дверь у нее перед носом.

От него не укрылся тот факт, что в его отсутствие она обшарила его номер, но упоминать об этом он не стал. У него была привычка всегда класть поверх сложенных вещей волосинку — волосинку из длинного белокурого локона, которую дала ему на память одна из девушек, выступавших в пип-шоу, по имени Добродетельная Белинда. Это был его способ определить, не рылся ли кто-нибудь в его вещах. Энн скрупулезно вернула все в точности на свои места — за исключением той самой волосинки.

И разумеется, афишки с изображением Великого Бандити.

Он не оставлял надежды, что она вернет ее — не потому, что ее осведомленность о том, кто он такой, могла представлять для него какую-то угрозу, а потому, что таких афишек оставалось у него всего три. Они были единственным, что сохранилось у него от циркового прошлого, если не считать колоды карт Таро, гипнотического кристалла и парчового халата. Разумеется, оставались еще воспоминания, как хорошие, так и плохие, потому что он никогда не забывал ни единой мелочи; память его была подобна кинопленке, которая постоянно прокручивалась у него в голове. И тем не менее приятно было иметь и осязаемый предмет, который можно потрогать, — это напоминало бы ему о том, что прошлое не было выдумкой. Для него грань между вымыслом и реальностью порой бывала очень, очень тонка.

Он подошел к кровати и присел на край. Потом поставил тарелку себе на колени и принялся есть, смакуя каждый кусочек.

Пять дней, поразился он про себя. Он находится здесь уже целых пять дней.

Раньше он всегда управлялся за два. Приехал — уехал. Он был проворнее в ту пору, когда только покинул бродячий цирк. И ставки тогда тоже были выше. Цели были крупнее, и речь шла о куда более серьезных деньгах, так что быстро смыться было жизненно важно. Теперь же он перебивался исключительно всякой мелочовкой. И компромата у него набиралось меньше, и стоил он намного дешевле, так что спешить ему было практически некуда. Теперь главным мотивирующим фактором для него стала еда. Еда и мягкая постель.

Встреча с сухопарой пронырливой Энн Эйнсли оказалась подарком судьбы. Он и сам не отдавал себе отчета в том, насколько устал, пока не оказался на этой огромной мягкой кровати с горой подушек и подушечек. Комната в лиловых тонах была тихой и роскошной, и он чувствовал себя здесь почти… осмелится ли он произнести это вслух? Почти в безопасности.

А это значило, что пора уезжать. Любой, кто проработал с его в бродячем цирке, знал, что чувство безопасности означало утрату бдительности, а утрата бдительности ни к чему хорошему не вела.

Так что он получит деньги с Клер Уэверли и поедет дальше.

Его ждет Флорида.

Палаточный лагерь, в котором он проводил зимы, назывался «Шапито» и представлял собой место, где удалившиеся от дел циркачи, находившиеся в бедственном финансовом положении, могли перекантоваться несколько месяцев, получая бесплатную кормежку и медицинскую помощь. Организовал его один бывший циркач, которому впоследствии посчастливилось разбогатеть. Предназначался лагерь главным образом для пожилых циркачей и артистов из шоу уродцев, но и сотрудников передвижных парков развлечений тоже прочь не гнали. Из труппы сэра Уолтера Тротта в живых осталось всего несколько человек. Расселл время от времени сталкивался там то с зазывалой, то с механиком из их старой труппы, и они улыбались и кивали друг другу при встрече. Все они были в курсе, что случилось с первым Великим Бандити в том поле в Арканзасе. Всю жизнь Расселл собирал на людей компромат, складывал чужие секреты в копилочку до тех времен, пока не представится возможность на них подзаработать, и тем не менее другие истово хранили тот единственный секрет, который способен был уничтожить его самого.

Иногда сложно судить, на какой стороне морального компаса находится каждый из нас. Слишком уж много факторов, которые на это влияют.

Никто не знал, как на самом деле звали первого Великого Бандити. Ходили слухи, что он состоял в труппе с самого ее основания, с Всемирной выставки в Чикаго. Кожа у него была такая загрубелая, что казалась выдубленной, а один глаз был стеклянный, и все же он был красив какой-то странной экзотической красотой. На женщин он всегда действовал как магнит; они просто млели, когда он склонялся к ним поближе, чтобы выведать все их маленькие секреты: что они в прошлый раз ели, какие инициалы выгравированы на их медальонах. Он неизменно оставлял их в полном убеждении, что он настоящий провидец, после чего говорил ровно то, что все они желали услышать: что их будущее наполнено драгоценностями и прекрасными детьми.

Несмотря на столь грандиозный успех у дам, сексуальные предпочтения Великого Бандити лежали в совершенно иной плоскости. Взор его единственного уцелевшего глаза был неизменно обращен на маленьких мальчиков, которые помогали собирать и разбирать палатки, следили за чистотой территории, а также обчищали карманы зевак в пользу лично владельца цирка сэра Уолтера Тротта.

Расселл принадлежал к числу этих самых мальчиков, брошенный на произвол судьбы своей матерью, заклинательницей змей, после того как сама она польстилась на кого-то из местных богатых мужчин. Никто не удивился тому, что она не взяла с собой Расселла — он всегда был неуправляемым ребенком с дурными наклонностями, а ее заботливой родительницей не назвал бы никто, — зато абсолютно все были потрясены тем обстоятельством, что она бросила свою любимую змею, старую питониху-альбиноса по кличке Сладкая Лу, которая тоже бесследно исчезла неделю спустя.

Великий Бандити заманил Расселла в свой трейлер лаской и ирисками на следующую же ночь после того, как его мать исчезла и маленькому Расселлу негде стало ночевать. Подробностей того, что произошло в ту ночь, Расселл предпочитал не вспоминать. Как и многочисленных подробностей всего прочего, что происходило потом. На протяжении почти десяти лет.

Но когда Расселлу исполнилось семнадцать, он наткнулся на Великого Бандити, пьяного, в поле в Арканзасе, и что-то перевернулось у него внутри. Стареющий фокусник был с одним из сирот, которых они подобрали в Миссисипи, симпатичным парнишкой со смуглой кожей и темными глазами, который даже не подозревал, какая участь ему уготована. Было темно и тихо, карусели уже выключили на ночь, и остальные мальчики убирали территорию и угощались недоеденным попкорном и огрызками яблок в глазури, радуясь уже тому, что не на них пал выбор Великого Бандити. Расселл последовал за ним в поле, сам не понимая, что им двигало.

Когда Великого Бандити обнаружили в поле на следующее утро, выглядел он так, как будто спьяну споткнулся и ударился виском о камень. Смуглокожего парнишки и след простыл. Возможно, он все еще бежал.

Все знали, что произошло, но никто не сказал ни слова. Первый Бандити был ужасным человеком, бросавшим тень на весь их бродячий цирк, по чьей милости он был пугающим местом для всех, кто находился внутри. Он насиловал, воровал и обманывал, и даже сам владелец не мог ничего с ним поделать, потому что у Бандити имелся на него какой-то компромат. Какой именно, никто не представлял.

В знак молчаливой благодарности сэр Уолтер Тротт, крохотный человечек с огромными глазами, который утверждал, что появился на свет на лесозаготовках в Орегоне и что все его братья как на подбор были высоченными и крепкими и могли свалить дерево одним ударом топора, предложил Расселлу роль нового Бандити. Ведь первый Бандити научил Расселла многим вещам, большинства из которых он предпочел бы никогда не знать.

У Расселла Залера не было сердца, а совесть если и была, то совсем капля, но с той ночи он ни разу в жизни не причинил физического вреда ни одному живому существу. Теперь он был простым аферистом, старым и усталым, который обирал тех, у кого было что взять, — и все это время мечтал о мягкой постели.

Он, разумеется, был далеко не самым лучшим человеком на свете. Но и, как мог засвидетельствовать кто угодно из труппы сэра Уолтера Тротта, далеко не самым худшим.

На следующее утро непутевая администраторша Сидни Вайолет не явилась на работу. Сидни несколько раз пыталась до нее дозвониться, но трубку никто не брал.

Раздраженная тем, что еще один подросток ступает на неверный путь, вопреки всем стараниям направить ее в нужную сторону, Сидни торопливо закончила обслуживать последнюю на сегодня клиентку и велела Джейни закрыть салон, а сама, прежде чем заехать к сестре за дочерью, отправилась к Вайолет. Частью наказания, наложенного на Бэй, было лишение ее свободного времени между окончанием работы у Клер и возвращением домой в обществе Сидни. Лишение свободного времени, которое она могла бы провести с Джошем. И лишение телефона, по которому она могла бы с ним разговаривать.

Весь день Сидни ходила мрачнее тучи. В душе у нее творился полный раздрай. Одна из ее сегодняшних клиенток, Трейси Хейген, мечтавшая о прическе, которая способствовала бы лучшему сбыту пластиковых судков «Таппервер», продажей которых она занималась, вышла из салона со стрижкой, благодаря которой люди просто боялись сказать ей «нет», вместо того чтобы проникнуться желанием купить. Конечный итог был тот же самый, но все же не вполне тот, к какому она стремилась. В результате Сидни, снедаемая чувством вины, купила у нее бутербродницу.

Когда она выехала за пределы города, солнце уже начинало садиться. Существует разница между провинцией и сельской местностью, граница, о существовании которой ты даже не подозреваешь, пока не пересечешь ее, очутившись на той самой дороге. Эту дорогу, все знают, она ведет из города на бескрайние зеленые просторы пастбищ и старых ферм, при взгляде на которые ты поначалу считаешь, что очутился в сказке, доброй старой сказке, затерявшейся где-то во времени. Но, как это всегда и бывает в сказках, начинается-то все прекрасно, а вот продолжение может быть таким, какого ты даже и не ждешь. Длинная череда ферм сменяется пустошами трейлерных парков, медленно ржавеющих и разваливающихся из-за дождей и забившей сливную канализацию палой листвы.

Сидни хорошо знала это место еще со времен своих путешествий с Хантером-Джоном Мэттисоном в старших классах: это были экстремальные экскурсии, своего рода испытание на смелость — насколько далеко они отважатся зайти, как в прямом, так и в переносном смысле.

Сегодня она даже сделала попытку позвонить Хантеру-Джону. Ей пришлось переступить через собственную гордость, потому что она понимала: разочарование, которое он и его жена Эмма испытают в своем сыне в результате этого звонка, будет значить, что они не считают ее дочь достойной их сыночка. Но если их вмешательство поможет задавить эту историю в зародыше, все остальное не важно. Сердце ее дочери останется большим, красным, чудесным и радостным, полным любви к тому, кто ее заслуживает. Сначала она пыталась дозвониться Хантеру-Джону на работу, потом домой, где экономка и сообщила ей, что Хантер-Джон с Эммой отправились в круиз по случаю годовщины свадьбы.

Сидни испытала одновременно разочарование и облегчение. Пожалуй, облегчение было даже чуточку больше разочарования. За десять лет с момента ее возвращения они с Мэттисонами в лучшем случае обменивались мимолетными кивками, сталкиваясь где-то в городе. Это в тех случаях, когда они не игнорировали ее полностью. Она прекрасно помнила, как чуть ли не в первую же неделю после того, как она десять лет назад вернулась в Бэском, Хантер-Джон вызвал ее на разговор и заявил, что любит свою жену и никогда от нее не уйдет. По всей вероятности, все семейство Мэттисон в полном составе пребывало в абсолютной уверенности, что Сидни вернулась домой исключительно ради того, чтобы заполучить его вместе с денежками. Ее тогда это позабавило. Как будто можно так обойтись с сердцем одной из Уэверли и считать, что ему ничего не сделается!

Трейлерный парк, в котором жила непутевая администраторша, носил вполне подходящее ему название «Дикий Запад», а улицы в нем именовались, к примеру, Уайетт-Эрп-Драйв и Док-Холлидей-Корт. Сидни остановила машину перед обшарпанным белым трейлером с выцветшим бело-зеленым навесом над входной дверью. Дворик перед ним был довольно чистенький, уставленный цементными фигурками гномов и раскрашенными мухоморами.

Сидни подошла к двери и постучалась. Открыл ей неопрятного вида пожилой толстяк в одних семейных трусах. Из трейлера, точно из распахнутой духовки, Сидни обдало волной невыносимого жара. Внутри было градусов тридцать, никак не меньше.

Толстяк смерил Сидни взглядом — с ее черными колготками и черными туфлями на каблуках, коротким клетчатым плащом и тугим пучком на затылке.

— Чего вам? — буркнул он, перекрывая орущий телевизор.

— Кто там? — поинтересовалась из кресла женщина. Ей могло быть все семьдесят, а может, и пятьдесят, просто она «плохо сохранилась».

— Я приехала к Вайолет, — сказала Сидни. — Ее сегодня не было на работе.

— Вайолет! — рявкнул толстяк.

Дверь гостиной распахнулась.

— Что?! — огрызнулась Вайолет, потом увидела на пороге Сидни. — Ой! Проходите скорее, — сказала она, торопливо делая Сидни знак войти в комнату.

Сидни пересекла гостиную.

— Простите, у нас тут очень жарко. Рой с Флоренс вечно врубают печку на полную мощность, — сказала Вайолет, закрывая дверь комнаты.

Единственное окно было раскрыто настежь, и поток прохладного воздуха, сталкиваясь со струями горячего, выдуваемого сквозь радиаторные решетки, создавал в комнате завихрения, из-за которых казалось, что все здесь находится в постоянном движении. Вайолет была в одних шортах и майке.

— Простите, что не смогла прийти сегодня. Чарли устроил мне веселую ночку.

— Надо было позвонить, — сказала Сиди, подходя к Чарли.

Малыш сидел на полу и играл старыми пластмассовыми кубиками. Она опустилась перед ним на корточки и пощупала ему лобик. Он засунул кубик в рот и вскинул на нее свои огромные черные глаза.

— Привет, малыш. Ты что, заболел?

— Ему уже лучше, — заверила ее Вайолет так поспешно, что, видимо, никакого недомогания на самом деле не было.

Сидни обвела крохотную комнатушку взглядом. На пол был брошен голый матрас, накрытый индейским пледом. Никакой мебели. Повсюду валялась одежда и игрушки.

За дверью стоял комплект из нескольких голубых чемоданов. Из всей обстановки комнаты, похоже, лишь к нему относились хотя бы с каким-то подобием уважения.

— Зачем тебе эти чемоданы? — спросила Сидни.

— Уеду же я когда-нибудь отсюда. Это не мой дом. Я и не отношусь к нему как к дому. Это все временное. И всегда было временным.

— В Бэскоме жить не так уж и плохо. Ты просто к этому привыкаешь. Все привыкают. Ты никогда не думала о том, чтобы окончить школу визажа?

Вайолет плюхнулась на матрас и прислонилась спиной к обитой панелями стенке.

— Может, и думала.

— Я помогла бы тебе совмещать работу с учебой. Может быть, тебе даже стипендию удалось бы выбить.

— Может быть. Но если я и пойду в школу визажа, это будет где-нибудь подальше отсюда.

Она вскинула голую худую руку, подставляя ее потоку прохладного воздуха из окна.

— Бэском на самом деле не такое уж и плохое место.

— Вы же уехали, — напомнила ей Вайолет.

— Я вернулась.

Вайолет пожала плечами и опустила руку, сжав пальцы в кулак, как будто поймала прохладу, точно птицу.

— Может, я тоже вернусь, а может, и нет.

— Когда я уехала, я была сама по себе. И в этом не было никакой трагедии. Я сама делала ошибки и сама на них училась. Но когда родилась Бэй, все изменилось. Я отвечала уже не только за себя. Я вернулась туда, где могла растить ее в стабильной обстановке, где у меня было к кому обратиться за поддержкой.

— Чарли — хороший малыш, — сказала Вайолет. — С ним не будет никаких проблем.

— Я знаю, что он хороший малыш. — Сидни погладила мальчика по густым темным волосам. — Но задача заключается в том, чтобы вырастить его сначала хорошим мальчиком, а потом хорошим человеком. Думаешь, это возможно, когда тебе негде жить? Как, по-твоему, будут развиваться события, когда ты уедешь из города? Ты найдешь себе идеальную работу, идеальный дом, идеального мужчину?

— Да! — заявила Вайолет. — Я не думаю, я знаю. Потому что здесь я уже искала. Их здесь нет.

— Все будет точно так же, как здесь, куда бы ты ни поехала, если ты сначала не изменишься сама.

Вайолет сползла с матраса и, обойдя Сидни, подхватила Чарли на руки.

— Я уволена? — спросила она, устраивая его на бедре. Малыш забеспокоился. — Мне нужна эта работа. Я почти скопила денег, чтобы купить у Роя его старую «тойоту».

Сидни поднялась.

— Нет, ты не уволена.

— Почему вы так со мной возитесь? — спросила Вайолет, принимаясь качать уже успевшего расплакаться Чарли.

Сидни с трудом подавила желание забрать у нее малыша.

— Потому что когда-то давно я была на твоем месте.

Вайолет фыркнула:

— Вы понятия не имеете, каково это — быть на моем месте.

— Ты выйдешь завтра на работу?

— Да, я буду.

Бросив на них последний взгляд на прощание, Сидни вышла из комнатки. Пожилая пара в гостиной с подозрением проводила ее глазами, когда она прошла между ними и телевизором к двери.

Вернувшись в свой «мини-купер», Сидни долго сидела в прохладных сумерках, чувствуя бессильную досаду. Как ни старайся, нельзя подхватить человека, который даже не подозревает, что падает.

Когда Сидни подъехала к дому Уэверли, уже совсем стемнело. Она терпеть не могла эту раннюю темноту. Кутаясь в плащ на пронизывающем ветру, она взбежала по ступенькам на крыльцо. Скоро уже придется доставать теплую одежду. Интересно, у Вайолет есть зимнее пальто? А у Чарли зимние вещи?

Прекрати, приказала она себе. Ты далеко не всесильна.

Но дело было именно в этом. Она так старалась, потому что ощущала свое полное бессилие. Для Вайолет родить ребенка было плевым делом, а для нее, Сидни, нет. Где справедливость? Пятнадцать лет назад она забеременела легко и непринужденно, настолько бессознательно, что это было как пробуждение. Нечто такое, что ее тело сделало само собой, заявив: время пришло. Теперь же это требовало таких усилий, такого напряжения.

А ведь Клер предупреждала Сидни. Относительно ее привязанности к Чарли. Сидни рассказывала сестре абсолютно все. Наверное, слишком много, но Клер всегда была рядом, всегда выслушивала, всегда говорила правильные вещи, хотелось Сидни ей верить или нет. Иногда Сидни казалось, что в их отношениях с Клер она только берет. Если Клер звонила ей, то исключительно ради того, чтобы спросить, как у Сидни дела. Сама же Клер помощи никогда не просила и никогда, казалось, не сталкивалась с проблемами, для которых у нее не было бы готового решения. Сидни очень любила сестру, но иногда это становилось просто невыносимо! Неплохо было бы, если бы — исключительно ради разнообразия — у Клер тоже время от времени возникали проблемы. Не обязательно серьезные. Хотя бы какая-нибудь мелочь, которая дала бы Сидни повод триумфально заявиться к сестре с бутылкой вина и провозгласить: «Без паники, я знаю, что делать!»

С этими мыслями Сидни взялась за ручку двери и потянула ее. Дверь не поддалась. Сидни вытащила ключ от дома и попыталась открыть дверь ключом. Безрезультатно. Она нажала на кнопку звонка, но он отказался издать хотя бы звук. Озадаченная, она заглянула с крыльца в окно гостиной и увидела, что Бэй с Марией сидят перед телевизором. Внезапно шторы сами собой съехались у нее перед носом, и она осталась стоять на крыльце в полной темноте.

Ах вот оно что. Теперь Сидни все поняла.

Она вернулась обратно к двери и, оглянувшись через плечо, дабы убедиться, что никто ее не слышит, прошептала:

— Мне наплевать, по вкусу тебе, что я посадила ее под домашний арест, или нет. Если ты сейчас же не откроешься, я вернусь сюда с краской и кисточкой и выкрашу тебя в мерзкий зеленый цвет!

Чувствовала она себя при этом полной дурой, как и всегда, когда ей приходилось иметь дело с подобными штучками из арсенала дома Уэверли.

Зато дверь открылась.

Дом всегда был немного тщеславен.

Едва она успела войти, как со второго этажа донесся голос Тайлера:

— Я забыл, что́ ты просила меня сделать наверху?

— Законопатить щели вокруг воздуховодов на чердаке! — отозвалась с кухни Клер.

— Ах да, точно, — сказал Тайлер.

Сидни заглянула в гостиную.

— Ты готова ехать? — спросила она дочь.

Бэй кивнула и поднялась с дивана.

— Я буду через минуту, — сказала Сидни, направляясь в кухню.

Клер вытаскивала из коробки жареную курицу, судя по всему купленную Тайлером по дороге с работы. Услышав шаги Сидни, она оторвалась от курицы, которую выкладывала на тарелку, и вскинула глаза.

— «KFC»? Ниже падать уже просто некуда, — пошутила Сидни, подходя к сестре. — Прошу тебя, начни уже опять готовить, пожалуйста.

— Я подумываю об этом.

— В самом деле? — изумилась Сидни.

Она впервые об этом слышала. Все члены семьи пытались уговорить Клер вернуться к готовке, и не только потому, что любили поесть. Нет, конечно, главным образом именно поэтому. Но дело было еще и в том, что чем успешнее шли дела в новом бизнесе Клер, тем сильнее она снова замыкалась в себе, а в этом не было ровным счетом ничего хорошего. Порой Сидни боялась, что, если ее сестра окончательно уйдет в себя, она может никогда больше не вернуться обратно, как их бабка, которая пряталась под лестницей, когда кто-то стучался в дверь, потому что не желала никого видеть у себя в доме.

— Сегодня заезжала Эванель, дала мне кухонную лопатку. Может, это знак.

Клер пожала плечами, и Сидни поняла, что продолжения ей не дождаться.

Она обернулась и прислонилась к столешнице.

— Как дела у Бэй?

— Почему бы тебе не спросить об этом у нее самой?

— Да надо бы. Я спрошу, — пообещала Сидни с твердой решимостью в голосе. — Мне нужно рассказать ей о вещах, о которых я ей никогда не говорила. Просто не понимаю, с какой стороны к этому подступиться.

Клер вытерла руки о первое попавшееся полотенце.

— Кстати, о вещах, о которых нам никогда не говорили. Эванель сегодня рассказала мне, что мужа бабушки Мэри звали Карл. — Клер заглянула в небольшой кабинет, примыкающий к кухне, и вернулась со старой фотографией, которую протянула Сидни. — Вот этот самый Карл, с фотографий, которые мы нашли в субботу. Как так получилось, что мы этого не знали?

— Наверное, мы просто никогда ее об этом не спрашивали. Сразу видно, что он был тот еще фрукт. Одна улыбка чего стоит. — Сидни внимательно вгляделась в черно-белый снимок. — У мамы был его подбородок.

— И у тебя тоже. Кстати, имя Карл написано на кухонном дневнике, который мы с тобой нашли, — сказала Клер, взмахивая тетрадью. — Который весь вымаран.

— Похоже, ты наткнулась на какую-то тайну.

Клер открыла было рот, чтобы что-то сказать, потом передумала и с любопытством поглядела на сестру, склонив голову набок.

— Ты что, еще больше порыжела?

Сидни убрала волосы в пучок, надеясь, что так это будет менее заметно.

— Честное слово, я ничего с ними не делаю, — сказала она, касаясь пучка рукой. — Каждое утро я встаю, а оно все хуже и хуже. Завтра попробую их перекрасить. Скорее бы уже первые заморозки. После них все должно снова улечься.

Клер кивнула:

— Еще пять дней.

— А у тебя, кажется, дела идут неплохо, — заметила Сидни. — В этом году предвестники первых заморозков обошли тебя стороной?

С Клер беда была в том, что по ней никогда и ничего нельзя было сказать наверняка. Приходилось полагаться на ее слова. Иногда Сидни жалела, что не умеет быть такой же сдержанной, как сестра, что у нее самой все и всегда написано на лбу. А с другой стороны, она знала, чего стоила сестре ее сдержанность.

— Не накликай! — сказала Клер.

— Ты, главное, сама не ищи их себе на голову, — многозначительным тоном произнесла Сидни и, отдав сестре снимок, вышла из кухни.

На следующее утро Вайолет так и не появилась в салоне. К полудню мастера уже рвали и метали: им приходилось по очереди подходить к телефону и отвечать на звонки, в то время как их клиентки изнывали, сидя у раковин с мокрыми головами, с которых капала вода, или дожидаясь, когда мастер наконец подойдет проверить, успели уже обесцветиться пряди волос под полосками фольги или нет.

— Ты говорила, что Вайолет сегодня выйдет, — заметила Джейни, рассчитываясь со своей клиенткой за кассой.

Сидни вышла в залитое ярким солнцем фойе, где на белом диванчике у окна уже ждала Беа Макконнел.

— Можете проходить, Беа. Я сейчас, — бросила ей Сидни. Потом обернулась к Джейни. — Я вчера ездила к ней, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она обещала сегодня выйти.

— От нее одни проблемы, — сказала Джейни, откидываясь на спинку вращающегося кресла за стойкой администратора. — Моя младшая сестра училась с ней в школе, до того как ее вышибли. Она вела себя хуже некуда. И не раз попадалась на воровстве. Причем воровала она не только чужих бойфрендов, хотя и таких подвигов за ней числилась масса.

— Эти Тернбуллы плодятся как кролики и тащат все, что плохо лежит, — подала голос Беа Макконнел, и Сидни вздрогнула от неожиданности.

Оказывается, та все это время так и простояла в фойе, не желая упустить ни слова из разговора, чтобы было потом о чем посудачить.

— Ей всего восемнадцать, — сказала Сидни, увлекая Беа к своему креслу. — Она еще десять раз успеет измениться.

Когда час спустя Сидни, уже подкрасив Беа отросшие корни и сделав мелирование, принялась за стрижку, Вайолет наконец соизволила явиться. Сидни внутренне возликовала: все-таки она не ошиблась в девчонке.

— Вайолет! — произнесла она громко, чтобы привлечь к ней всеобщее внимание. — Будь добра, заправь кофемашину, пока не села. Кстати, где сегодня Чарли? С няней?

— Он в машине. Я ненадолго.

На Вайолет были грязные джинсы в обтяжку и свитер, который был ей настолько велик, что сползал с одного плеча, открывая взглядам бретельку лифчика. Она переминалась с ноги на ногу и грызла ноготь.

— Прошу прощения, Беа, я отлучусь на минутку, — сказала Сидни, зажимая лезвия ножниц в кулаке и выходя в фойе. — В какой машине?

— Я купила старую «тойоту» Роя. Я же вам говорила. Только мне немного на нее не хватает. Я пообещала ему, что отдам остаток денег сегодня.

— Так, я ничего не поняла. — Сидни подошла к окну. — Чарли там что, один?

Вайолет подошла к ней и указала на машину.

— Я припарковалась рядом с пожарным краном. Отсюда мне его прекрасно видно. Можете заплатить мне аванс за этот месяц?

Джейни, которая сидела за стойкой администратора, поскольку следующая ее клиентка была записана только на три часа, с интересом слушала этот диалог.

— Я не могу этого сделать, Вайолет, — сказала Сидни.

— Тогда заплатите мне хотя бы за те дни, которые я отработала.

— Ты получила зарплату в пятницу. После этого ты отработала только субботу.

— Так заплатите мне за субботу!

Сидни некоторое время молчала, используя эту паузу, как и в разговорах с дочерью, в качестве кнопки перезагрузки.

— Что происходит? — наконец спросила она.

— Я уезжаю. Я по горло сыта этим городишкой. Я по горло сыта всем на свете. Я по горло сыта Роем с Флоренс. Каждую ночь я просыпаюсь оттого, что Рой на меня таращится. Мне страшно. — Вайолет снова принялась грызть ноготь. — Я не позволю никому так с собой обращаться. Больше не позволю.

«Больше не позволю»? Сидни внутренне поежилась.

— Если тебе там так плохо и тебе нужно где-то пожить, вы с Чарли можете пока пожить у меня.

Джейни, собираясь отхлебнуть воды из своей бутылки, поперхнулась, когда Сидни это произнесла.

— Не собираюсь я жить у вас, — заявила Вайолет таким тоном, как будто Сидни предложила ей какую-то нелепицу. — Я знаю, где вы живете. Не собираюсь я жить на ферме. Я хочу жить там, где светло и есть люди.

— Значит, ты уезжаешь из города вот так, насовсем? — спросила Сидни.

— Если вы отдадите мне мои деньги, то да!

— У Чарли хоть детское кресло есть?

Вайолет закатила глаза:

— Заплатите мне за субботу плюс мои чаевые. И я поеду. Это мои деньги.

Сидни с трудом изобразила на лице озадаченное выражение:

— Какие чаевые?

— У вас тут все получают чаевые. Я всегда вечером беру свои. Из кассы. Все по справедливости.

— Можно мне попрощаться с Чарли? — спросила Сидни, надеясь перенести этот разговор на улицу.

Теперь к ним было приковано внимание всего салона.

Но Вайолет была непоколебима:

— Он спит.

Ни слова больше не говоря, Сидни вытащила из кармана своего фартучка какие-то деньги и протянула их Вайолет. Та так же молча взяла их и вышла.

— Она что, обворовывала вас? — поразилась Джейни.

— Я не хочу это обсуждать, — отозвалась Сидни, не оборачиваясь к ней.

Она была в курсе этого факта уже несколько недель, но все это время надеялась, что ее настойчивость, ее непоколебимая вера в Вайолет заставят девчонку измениться.

Но Вайолет, похоже, все-таки была неисправима, глубоко внутри, куда Сидни доступа не было. Сидни могла видеть лишь внешнюю оболочку, молодую и податливую. Да и та обещала закостенеть с возрастом.

Но как бы сильно это ее ни расстраивало, то, что она увозила малыша Чарли, ранило куда сильнее. Чарли, этого милого, невинного малыша. Сидни подошла к окну и стала смотреть, как Вайолет заводит мятую серую «тойоту-короллу» и уезжает прочь.

И на душе у нее от этого стало так тоскливо, так больно и так пусто, что из глаз сами собой потекли слезы.

Вечером Сидни вернулась в тихий дом. Она очень надеялась обнаружить что-нибудь, способное отвлечь ее от печальных мыслей: может, Генри сожжет кукурузные лепешки, которые он пек по меньшей мере раз в месяц, потому что так делал его дед, или Бэй попытается оспорить свой домашний арест.

Но ее надежды не оправдались. В доме было так тихо, что тишина оглушала.

Сидни подошла к лестнице и, позвав Бэй, спросила, что та хочет на ужин. Домой ее привезла Клер, потому что из-за Вайолет на работе у Сидни случился завал.

— Я поела у тети Клер, — отозвалась Бэй равнодушно.

Они практически не разговаривали с самой субботы. Бэй, похоже, воспринимала наказание спокойно, даже слишком спокойно, как будто ее покорность была очередным способом дать Сидни понять, что она все не так понимает.

Сидни отправилась в кухню. Рядом с холодильником висела маленькая грифельная доска, такая старая, что за годы использования буквы, многажды начертанные и стертые, стали проступать сквозь ее поверхность, точно слова, написанные где-то глубоко под толщей воды. Генри написал, что задержится и будет дома поздно, потому что ему нужно починить какой-то агрегат, сломавшийся днем. Как и Бэй, он никогда не пользовался телефоном. Она жила с парочкой луддитов.

Как была, прямо в плаще и с сумкой на плече, про которую совершенно забыла, Сидни открыла дверцу холодильника и заглянула внутрь. Есть ей не хотелось.

Она захлопнула дверцу и потянулась за телефоном.

— Я не отрываю? — спросила она, когда Клер сняла трубку.

— Нет, — ответила Клер. Она всегда так отвечала. — Как прошел день?

— Хуже не бывает. Бэй у себя в комнате, Генри еще нет дома, а у меня на душе… «Выжженная пустыня», — вертелось у нее на языке.

— Ты поговорила с Бэй?

— Нет.

— А с Генри?

— Тоже нет.

— Если ты ничего им не объяснишь, они ничего и не поймут, — сказала Клер.

Сама она никогда никому ничего не объясняла, иногда даже Тайлеру. Тайлер был слишком часто погружен в свои собственные мысли. Но это было именно то, в чем нуждалась Клер, — в присутствии в своей жизни человека, который постоянно маячил бы где-то рядом, дразнил ее и заставлял выбраться из своей раковины. Сидни же всегда нужен был кто-то, кто «заземлял» бы ее, был для нее надежным якорем. Генри.

— Я знаю.

Сидни устремила взгляд в кухонное окно, слушая шумы дома Клер в трубке. Ее сестра, судя по всему, тоже была на кухне. Сидни показалось, что загремела какая-то посуда, потом потекла вода. Где-то в отдалении засмеялась Мария. Куда-то пошел Тайлер.

— Ты ведь знаешь, если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, я тоже всегда рядом, — в конце концов произнесла Сидни.

— Я это знаю. Люблю тебя.

— И я тебя.

Сидни положила трубку и вышла из кухни на заднее крыльцо. Там стояли два плетеных кресла, и Сидни опустилась в одно из них.

В полях, начинавшихся за домом, было так темно, что Сидни не могла различить, где заканчивались поля и начиналось ночное небо. Ей в свое время нелегко было привыкнуть к миру без уличных фонарей, но он сближал их с Генри, и ей это нравилось. Когда они только поженились, то каждый вечер выходили посидеть на этом крыльце. Генри рассказывал, его дед с бабкой делали то же самое, потому-то он до сих пор и не выкинул эти кресла. Он иногда говорил — ему кажется, что он до сих пор видит, как они сидят рядышком, как она роняет руку, а его дед подхватывает ее и сжимает в своей.

Сидни не знала точно, сколько времени прошло, но щеки у нее уже начало пощипывать от холода, когда она услышала в кухне шаги Генри. Дверь распахнулась, и он позвал:

— Сидни?

— Я здесь.

Он вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

— Что ты тут делаешь? — спросил он, опускаясь в соседнее кресло.

Плетеное сиденье заскрипело на холоде. Генри не успел еще даже переодеться после работы. Сидни понимала, что нужно пойти приготовить ему что-нибудь поесть. Он так много и тяжело работал. Это было самое меньшее, что она могла для него сделать. Но у нее не было сил даже пошевелиться.

— Не знаю, — сказала она. — Думаю.

— Что случилось? — спросил он, пряча руки в карманы рабочей куртки.

— Моя администраторша Вайолет сегодня уволилась. Она уезжает из города и забирает Чарли с собой. И она все это время таскала деньги из кассы.

Генри какое-то время молчал, переваривая услышанное; он, как никто другой, знал, как сильно Сидни старалась помочь Вайолет, как много значил для нее малыш Чарли.

— Мне очень жаль, — произнес он наконец.

— Хотелось бы мне вернуться в свои восемнадцать, зная все то, что я знаю теперь.

Генри покачал головой:

— Не понимаю, как можно хотеть снова стать молодым.

— Я не хочу, чтобы Бэй делала те же ошибки, которые сделала я. Бэй. Вайолет. Я хочу хоть кому-то помочь.

— Нельзя починить то, что еще даже не сломано. Ты только зря себя мучаешь. Так все-таки что происходит? — сказал Генри. — Поговори со мной.

— Я в последнее время постоянно думаю, почему у меня не получается… Ну то есть мы уже давно пытаемся… — Сидни запнулась. Перед глазами у нее внезапно все расплылось от слез. — Я думаю, что это все из-за меня. До того как я вернулась, у меня была тяжелая жизнь. Я жила с отвратительным человеком, который делал со мной отвратительные вещи.

Генри, разумеется, знал о Дэвиде, но Сидни никогда не называла его по имени, как будто это могло наконец стереть его из ее памяти. И тем не менее он постоянно напоминал о себе, как давняя авария, навсегда оставившая на память шрам.

— Иногда я думаю, что, может быть, поэтому у меня не получается родить тебе еще детей.

Она скорее услышала, чем увидела, что он повернулся к ней.

— Так вот из-за чего весь сыр-бор? И твои рыжие волосы, и твои приезды ко мне в офис? — В его голосе слышалось неприкрытое облегчение; наконец-то ему все стало ясно. — И… и тот раз на полу кухни?

— Я хочу родить тебе сына. — Ее голос превратился даже не в шепот, а в какой-то прерывистый шелест. — Ты заслуживаешь иметь сына. Может, я и не заслуживаю, а вот ты — точно да.

— Ты родила мне Бэй, — отозвался он без малейшей заминки. — Меня не волнует, будут у нас с тобой еще дети или нет. И никогда не волновало. Сидни, милая, ты слишком долго цепляешься за прошлое. Пора простить себя. Давно пора.

Сидни кивнула в темноте, слизывая слезы, которые скапливались в уголках губ. Он, разумеется, был прав. Где-то в глубине души она всегда считала, что не заслуживает той жизни, которую он ей дал, не заслуживает быть счастливой.

Воцарилось молчание. Сидни вдруг осознала, что сумка по-прежнему висит у нее на плече, как будто она собралась уходить, а не только что пришла домой.

Генри нарушил тишину:

— Кажется, сейчас самое время рассказать одну историю моего дедушки.

Сидни фыркнула сквозь слезы.

— Я помню, как горевал дед, когда умерла бабушка. Много недель подряд он не вставал с постели. Когда наконец однажды утром он все-таки вышел к завтраку, то оказалось, он так похудел, что стал буквально прозрачным. Он сел за кухонный стол и сказал: «Ничто и никогда уже не будет как прежде, потому что ее больше нет».

Сидни повернулась и взглянула на его темный силуэт.

— Вот откуда я узнал, откуда всегда знал: потерять то, что имеешь, хуже, чем не получить чего-то нового. Мой мир — это ты, Сидни.

Она улыбнулась и почувствовала, как стягивают кожу слезы, стынущие на щеках.

Ее рука соскользнула с подлокотника кресла и повисла в воздухе между ними. И, как будто все это было тщательно срежиссировано, Генри потянулся и взял ее руку в свою.

Глава 10

И каким образом ты узнаёшь, где чье место? — спросил ее Джош, когда в среду после уроков они сидели на ступеньках школы. Он чистил апельсин, и в воздухе висело облачко крохотных душистых капель.

Бэй пожала плечами:

— Просто знаю.

— Значит, если я укажу тебе на какого-нибудь человека — на кого угодно, — ты сможешь сказать мне, где его место? — Джош кивнул на рыжеволосого юнца, который сидел на футляре с тромбоном на тротуаре в ожидании вечернего автобуса. — Тим Браун!

Бэй рассмеялась:

— Нет, так это не работает.

— Тогда как это работает?

— Я не знаю. Это просто появляется у меня в голове. В третьем классе я однажды пришла в гости к моей подруге Кеннеди, и ее мама велела ей сначала разложить выстиранное белье, а уж потом идти играть. Пока Кеннеди препиралась с мамой, я просто взяла полотенца и отнесла на второй этаж, в шкаф. Я знала, что их место там. В общем, из гостей меня тогда очень быстро попросили, — сухо сказала Бэй. — С людьми я иногда знаю, где они должны находиться или с кем. Иногда у меня в голове возникает очень отчетливая картинка. К примеру, место Дакоты Олсен — в Принстоне. Хлоп! — и я это знаю. — Бэй щелкнула пальцами. — А с Тимом Брауном я ничего такого не вижу. Проще сказать, где какому-то человеку не место, потому что это вызывает такое тревожное ощущение, как бывает, когда теряешь равновесие и вот-вот упадешь.

— Это просто потрясающе! — восхитился Джош, складывая апельсиновую кожуру аккуратной горкой рядом на ступеньке и разламывая апельсин пополам.

Одну половинку он протянул Бэй, и она приняла ее с таким благоговением, как будто это было золото.

— Я такая родилась. Это просто часть моей личности.

— А ты знаешь, где мое место? В чем мое предназначение?

Она ответила не сразу. Так вот зачем он пришел?

— Нет.

— Вот и я не знаю. И знаешь что? Приятно ради разнообразия поговорить с человеком, у которого нет четкого мнения о том, в какой колледж я должен идти учиться и куда пойти работать, когда окончу.

— У меня нет ответов, которые ты ищешь.

Уже были такие, кто пытался подружиться с ней в надежде на то, что она откроет им будущее, ну или что там, по их мнению, она знала. Но все они неизменно уходили, разочарованные.

— Ничего страшного, — сказал Джош. — Думаю, мне все равно придется искать их самостоятельно. А знаешь, я тебе завидую. Тому, что ты живешь в ладу с собой.

Бэй покачала головой:

— Я вовсе не живу в ладу с собой.

— Разве?

— Я знаю, где мое место, вот и все.

— А это не значит быть в ладу с самим собой?

— Наверное, значит. Но, как заметил мой друг Фин, я не единственная, кто живет в моем мире, и я не могу убедить всех и каждого в том, где их место. Я не могу заставить людей верить в то, во что они не хотят верить. И это мешает мне жить спокойно. — Она посмотрела на половинку апельсина у себя в руках. — Не должно. Но мешает.

Джош какое-то время обдумывал ее слова, видимо вспомнив ее записку. Потом наконец кивнул и отправил в рот апельсиновую дольку. Это было так странно и интимно — делить с ним еду.

— Ты поблагодарила Фина от моего имени? — спросил Джош.

— Нет еще. Мы с ним видимся только на автобусной остановке, а в последнее время в школу меня отвозит мама. А за что ты его благодаришь?

Она доела свою половинку апельсина и вытерла ладони о джинсы.

— Так ты видео-то посмотрела?

— Пока нет.

— Посмотри, и сама все поймешь. — К остановке начали подходить вечерние автобусы. — Я так понимаю, предлагать тебя подвезти не стоит?

— Спасибо, не нужно.

Она поднялась и подхватила свой рюкзак.

— Я завтра не приду, — предупредил ее Джош, сунув в рот последнюю дольку своей половинки апельсина и подобрав со ступеньки шкурки. — У меня после уроков собрание ученического совета.

— Ничего страшного, — сказала она, щурясь от бьющего в глаза солнца. — Должна признаться, я вообще не очень понимаю, что ты здесь делаешь.

— Я же сказал, мне нравится с тобой болтать. Не знаю, почему я так долго тянул. — Он поднялся. — Не хочешь заглянуть вечером ко мне в гости? Мои родители сейчас в отъезде, но дома будет наша экономка Джоанна.

Бэй вспомнила, как на прошлой неделе пробиралась через лес только ради того, чтобы посмотреть, как он веселится у себя во дворе со своими друзьями. Ей в их компанию никогда не вписаться.

— Я не настолько хорошо знаю твоих друзей.

— А, так их там и не будет. Я потому и спросил. Мои родители звонят мне по вечерам каждую среду. Им спокойнее, когда они не слышат в трубке гудеж.

— Не принимай это на свой счет, но мне не место в твоем доме.

— Тогда давай куда-нибудь сходим, — предложил он. — То есть чтобы никто не знал. Ну то есть не то чтобы совсем никто. Я могу взять чего-нибудь навынос, пойдем в сквер, как стемнеет, поедим там.

То есть он не собирался афишировать их отношения.

Но самое странное было то, что она не имела ничего против. Потому что не афишировать он собирался не ее. А тот факт, что его что-то радует. Джош почему-то пока не был готов к тому, чтобы об этом узнали окружающие.

— Ладно, — сказала она чисто из эгоистических соображений, под которыми подразумевалась перспектива есть вместе с Джошем и болтать с ним в темноте, что она лично считала свиданием, пусть даже он так и не считал.

Дыхание ее участилось при мысли о чем-то настолько простом и при этом настолько невероятно чудесном. Вместе есть и болтать в темноте. Может, сегодня ночью даже будет метель, как в той картине, которая возникла у нее в голове, когда она впервые поняла, что должна быть с ним. И тогда картинка сложится, станет идеальной, оживет.

Но тут в этой прекрасной, изумительной картине внезапно обнаружился один маленький подвох. Потому что она вспомнила, что наказана.

Впрочем, она тут же отбросила эту мысль, решив, что это не имеет никакого значения. Правила не имеют никакого значения, убежденно подумала она.

Тем более когда это несправедливые правила.

Так ведь?

Ночь выдалась пасмурная и прохладная, луна пряталась за облаками. На земле за головой Горация Дж. Ориона в сквере было еще холоднее, но, по правде говоря, Джош не чувствовал холода. Они с Бэй утеплились, надев куртки, шапки и перчатки, и слишком много смеялись, чтобы по-настоящему замерзнуть.

Джош доел свой сэндвич и привалился к голове Ориона. Бэй сидела напротив него по-турецки, держа в руке стаканчик с кофе, который он ей принес. Он рассказывал ей, как однажды едва не сбежал из дома, потому что родители разрешили его старшему брату Пайтону посмотреть телевизор после отбоя, а ему не разрешили. Их экономка Джоанна поймала его и загнала обратно в комнату, прежде чем его успели хватиться родители, которые так и остались в неведении о его затее.

— Больше я сбегать не пытался, — сказал он. — Джоанна убедила меня, что за мной постоянно следит специальная видеокамера и, если я снова попробую удрать, она сразу же об этом узнает. После этого я еще бог знает сколько времени мылся в шортах. По-моему, до тебя я никому об этом не рассказывал.

— Я очень рада, — засмеялась Бэй. — Это же готовый компромат.

Джош наблюдал за ней в темноте. Он знал, что нравится ей. Она же завораживала его до такой степени, что в последнее время это стало для него практически навязчивой идеей, но он не был уверен, что его чувства лежат в романтической плоскости. А с другой стороны, романтических чувств он не испытывал никогда и ни к кому, так что откуда ему знать, как это? Целоваться с девушками ему случалось уже не раз, а с Тринити Кейл они в одиннадцатом классе дошли уже практически до самого конца, но потом она остановила его, сказав, что лучше им оставаться просто друзьями. Он согласился с этим так быстро, что это ее даже задело. Иногда он задавался вопросом: может, с ним что-то не так?

Так почему он на самом деле пришел сюда? Неужели он и впрямь считает, что эта милая и странная пятнадцатилетняя девушка знает ответы на все его вопросы? Ему очень хотелось, чтобы это было правдой. Но даже если это не было правдой, Бэй заставила его поверить в возможность того, что это правда, а это уже давало ему больше надежды, чем у него было за долгое время. Рядом с ней он испытывал ощущение счастья, безопасности и радостного волнения. Даже начал ждать этих разговоров с ней после уроков на крыльце школы. Уже несколько месяцев подряд он каждый день по дороге с занятий домой специально проезжал мимо входа в школу, чтобы посмотреть, действительно ли она будет ждать его там, как написала в той записке. Он сам принял такое решение, сам пошел на этот шаг. Это было странное ощущение. Он ему не доверял.

Джош вытянул ногу и легонько ткнул носком кроссовки ее ботинок.

— И что же ты намерена делать со своей жизнью, Бэй Уэверли?

— В конце концов я окажусь в доме Уэверли. В этом я уверена, — без заминки отозвалась она. — Мне нравится оформительская работа. Возможно, я займусь чем-нибудь в этом роде. Пойду в колледж, тогда и решу окончательно.

— Ты очень здорово украсила спортзал к Хеллоуину, — сказал он, внезапно вспомнив тот миг, когда увидел ее на трибунах.

Тогда она поднялась с сиденья в том своем платье, с цветами в волосах, точь-в-точь как во сне, который он видел мальчишкой, и он не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, чтобы поскорее оттуда уйти, чтобы не надо было смотреть в лицо факту, что он не сможет жить в этом сне, что у него никогда не было ничего такого, чего ему по-настоящему хотелось. А все то, что у него было, на самом деле вовсе ему не принадлежало.

— И потрясающе выглядела на вечеринке, — добавил он. — Надо было сразу тебе об этом сказать. Но когда я до этого додумался, ты уже была вся в зомби-крови.

Она распрямила плечи и с гордостью посмотрела на него:

— Думаю, я неплохо справилась с образом.

— Я тоже так думаю.

Он долго смотрел на нее, так долго, что даже она, привычная к чужим взглядам, отвела глаза.

— Ну и как работает эта твоя штука? — спросил он наконец. — В смысле, что в твоем понимании значит это самое «быть вместе»?

Она рассмеялась и, придвинувшись поближе к нему, тоже прислонилась к затылку Горация и запрокинула голову, глядя в ночное небо, как будто ожидала, что оттуда что-то упадет. На ней была розовая вязаная шапка с ушами на завязках, которые ниспадали по обе стороны головы на плечи.

— Я вовсе не жду, что ты бросишься меня целовать или еще что-нибудь в этом роде, — сказала она, все так же глядя в небо.

— Правда?

Она кивнула:

— Правда. То, что есть между нами сейчас, то, что мы оба чувствуем, наши разговоры и смех, а иногда и молчание тоже. Когда моя тетя звонит моей маме, они иногда просто сидят, прижимая трубку к уху, и ни слова друг другу не говорят. Вот так это и работает.

Джош вдруг ощутил неожиданный эмоциональный подъем. Это было чувство облегчения. Она принесла в его жизнь такое облегчение. Быть с кем-то вместе, говорила она, это совсем не так сложно.

— Думаешь, сегодня пойдет снег? — спросила она.

Вновь устремив взгляд на него, она обнаружила, что их лица оказались неожиданно близко друг к другу. От нее пахло холодом и розами. Она рассказывала ему, что после уроков готовила розовые леденцы дома у тетки. Когда вечером она села в его «пасфайндер», у него было такое чувство, что она принесла с собой июль.

Теперь их лица были так близко, что почти соприкасались. Он вдруг заметил, что ее губы притягивают его взгляд точно магнит.

И тут у него в кармане внезапно зазвонил телефон.

Бэй с Джошем подскочили от неожиданности. Бэй пролила кофе прямо на джинсы и поспешно вскочила, пытаясь отряхнуть их. Джош сунул руку в карман и, вытащив телефон, взглянул на экран. На его лице появилось озадаченное выражение.

— Это ты. Как ты это сделала?

Бэй оторвалась от своих джинсов.

— Что именно?

Он развернул телефон экраном к ней. На нем горела надпись «Бэй Уэверли».

— Это ты мне звонишь, — фыркнул он.

Бэй вдруг принялась судорожно шарить по всем карманам по очереди.

— Я, наверное, выронила его, когда…

Она не договорила.

— Если это не ты, кто тогда звонит мне с твоего телефона?

— Стой…

Но было уже слишком поздно. Джош нажал кнопку «Ответить». Несколько секунд спустя он протянул телефон ей:

— Это твоя мама.

— Извини, — сказала Бэй, когда они сидели в сквере на скамейке бок о бок, глядя прямо перед собой.

— Все в порядке.

— Мне правда очень неудобно, — сказала Бэй.

— Отчасти это и моя вина. Я сразу понял: что-то не так, еще когда ты попросила подобрать тебя на дороге, а не у твоего дома.

Бэй посмотрела на него, спокойно сидящего на скамейке в своей шапочке и теплой куртке в ожидании неминуемых последствий. Он снова замкнулся в привычной раковине уныния, и за ним опять тянулся этот медленно тлеющий шлейф гари. Его беда, как постепенно начинала понимать она, заключалась в том, что он пребывал в оцепенении от нерешительности и страха. Он способен был чувствовать лишь уныние, пока кто-нибудь не предлагал ему альтернативу, и для него это было как глоток кислорода для задыхающегося человека.

Они только-только подошли к сути. Ну почему маме понадобилось позвонить в самый неподходящий момент? Она устраивала сложности там, где прекрасно можно было обойтись без них.

Ее мама настолько не умела наказывать, что забыла снова отобрать у Бэй телефон. Бэй включила его на виброзвонок и, когда Джош позвонил ей, чтобы сказать, что уже едет за ней с сэндвичами и кофе, сунула трубку в карман и выбралась из своей комнаты через окно. Джоша она перехватила на дороге, сказав ему, что ее папа рано ложится и она не хочет, чтобы шум машины его разбудил. Что, к ее чести, было совершенной правдой. Но телефон она, видимо, выронила, когда слезала вниз по дереву, что оказалось сложнее, чем ей представлялось. Номер Джоша был в списке ее звонков последним, так что, когда мама нашла под деревом телефон, обнаружив, что Бэй исчезла, она просто позвонила по нему, и — вуаля! — беглянка попалась.

Бэй с мрачным видом смотрела, как к скверику подъезжает пикап и останавливается перед входом. Оттуда выскочил Генри в джинсах и рабочей куртке поверх футболки и мама в своем красном халате-кимоно. Она даже не переоделась.

Бэй прикрыла глаза ладонью, как будто пыталась сделать так, чтобы они исчезли.

Родители молча двинулись через сквер по направлению к ним.

— Иди-ка сюда, Джош, — подозвал его Генри, когда они подошли поближе. — Нам надо кое-что обсудить.

— Папа! — возмутилась Бэй.

Ну почему они сразу решили, что Джош сделал что-то предосудительное?

— Бэй, все в порядке, — произнес Джош, поднимаясь.

— Вы делаете из мухи слона, — сказала Бэй матери, когда та остановилась перед ней и принялась молча сверлить ее взглядом.

— Ты представляешь, как я испугалась? Я пришла к тебе в комнату перед сном, чтобы заключить перемирие, с двумя чашками чая и коробкой «Птичьего молока». Я хотела положить этому конец раз и навсегда, потому что нам обеим плохо и давно пора поговорить обо всем по-человечески. Но когда я открыла дверь твоей комнаты, то обнаружила, что тебя там нет, а окно распахнуто настежь. Я решила, что тебя похитили!

О господи! «Птичье молоко». Она принесла «Птичье молоко». Они всегда называли его примиренческой едой, потому что спорить за «Птичьим молоком» было решительно невозможно. Едва ли Бэй могла почувствовать себя более виноватой. Она тайком улизнула из дому в ту самую ночь, когда мама собиралась заключить перемирие. Перемирие. Это звучало как музыка. Бэй так устала от всех этих сложностей.

— Я позвонила тете Клер, спросила, не у нее ли ты. Тогда она рассказала мне про странного мужчину, которого ты видела на Пендленд-стрит.

Хуже было уже некуда.

— Он выглядел как торговый агент, — попыталась объяснить Бэй. — Просто скользкий и фальшивый насквозь, но не опасный.

— То есть ты хочешь сказать, что мне не о чем было беспокоиться, когда я вошла в комнату моей дочери и обнаружила, что она пропала?

— Никуда я не пропадала.

Бэй покосилась на Джоша с Генри, стоявших поодаль. Генри всем корпусом подался к Джошу, сложив руки на груди. Головы у обоих были опущены. Генри что-то втолковывал Джошу, но что именно — Бэй расслышать не могла.

Из-за угла вывернул фургон и затормозил рядом с пикапом Генри. Из него выскочили Клер с Тайлером и Марией. Клер хотя бы была одета, Тайлер же с Марией приехали, как были, в пижамах.

— Что они здесь делают? — простонала Бэй.

— Я позвонила Клер и сказала ей, где ты. Она тоже волновалась.

— Надо полагать, следующей примчится Эванель?

— Не исключено.

— Бэй! Привет! — воскликнула Мария, подбегая к двоюродной сестре. — Что вы все делаете тут посреди ночи?

— Сидни? — позвала сестру Клер, приближаясь. — Сидни?

Сидни наконец перестала сверлить дочь взглядом и повернулась к сестре.

— Ты что, оставила на ночь свет у себя в салоне? — спросила Клер.

— Нет.

Клер махнула рукой в сторону «Уайт дор» с другой стороны от сквера: в окнах горел свет, падая лимонно-желтыми квадратами на тротуар перед салоном.

— Тогда, кажется, там что-то случилось.

— Я не взяла с собой ключи, — прошептала Сидни, когда все они осторожно приблизились к салону, точно банда незадачливых взломщиков.

— Думаю, они тебе не понадобятся, — отозвался Генри, толкнув дверь.

Та немедленно распахнулась.

Джоша Генри оставил в сквере, строго-настрого наказав тому не сходить с места. И он послушно остался сидеть на скамье, глядя на их странную маленькую семейку с выражением, которое удивило Сидни. Его взгляд не был ни озадаченным, ни насмешливым, ни снисходительным. Он смотрел на них с таким видом, как будто ему больше всего на свете хотелось к ним присоединиться. Она не ожидала, что он окажется таким милым. Не ожидала, что он возьмет на себя ответственность, хотя зачинщицей всей этой эскапады явно была ее дочь. Не ожидала увидеть в нем то, что так явно видела Бэй. Растерянность.

Она не хотела испытывать теплых чувств к Джошу Мэттисону.

После того как Генри обошел весь салон и никого не обнаружил, они все вошли внутрь.

— Ты точно уверена, что просто не забыла выключить свет? — спросил Тайлер.

Этот вопрос был очень в его духе. Он постоянно все забывал. Он способен был заблудиться по пути на работу. С начала года он умудрился потерять уже тринадцать пар очков. А в данный момент он был обут в два разных ботинка. Пожалуй, Сидни понимала, каким образом ему в свое время удалось преодолеть стены, возведенные ее сестрой. Он, видимо, заплутал в поисках прохода и наткнулся на потайную тропку. Это был единственный способ добраться до Клер — потайными тропами, через ее слабые места: семью, принятие, постоянство.

— Я уходила самой последней, — покачала головой Сидни. — Даже если бы я забыла выключить свет, я никогда не оставила бы дверь незапертой.

— У кого еще есть ключ? — спросил Генри.

И тут до Сидни дошло. Она направилась прямиком к стойке администратора и обнаружила, что сейф под кассой открыт и девственно-чист.

— Тебя ограбили, — произнесла Клер у нее за спиной. — Надо звонить в полицию.

— О, это просто прекрасно! — воскликнула Бэй, всплескивая руками. — Теперь Джош подумает, что вы решили сдать его в полицию!

— Меня не волнует, что подумает Джош, — отрезал Генри.

В глаза ему Бэй не смотрела.

— Ни в какую полицию мы звонить не будем, — заявила Сидни. — Я знаю, кто это сделал, и ее уже давным-давно след простыл. Поехали по домам.

Один за другим они потянулись на улицу. Сидни заперла сейф и двинулась следом. Прежде чем выключить свет, взглянула на свое рабочее место.

Вайолет забрала деньги, но оставила детское креслице.

Когда Сидни с Генри и Бэй вернулись домой, Бэй немедленно отправилась в свою комнату.

— Иди ложись, — сказала Сидни мужу, когда они вместе устало поднимались по лестнице на второй этаж. Родительство было делом нелегким. Наверное, она сошла с ума, если хотела пройти через это все еще раз. — Попробуй поспать сколько получится. А я пойду поговорю с ней.

— Ты уверена, что я тебе там не нужен?

Сидни покачала головой:

— Ты сделал все, что в этой ситуации полагается делать мальчикам. Теперь я займусь тем, что полагается делать девочкам.

— Спокойной ночи, — сказал Генри, целуя ее, и двинулся было по коридору, но на пороге спальни остановился. — Мне не показалось, Тайлер ведь в самом деле был в двух разных ботинках?

— Нет, тебе не показалось.

— И как я сам до этого не додумался! Я считаю, нам не удалось в достаточной степени опозорить Бэй.

Сидни улыбнулась и открыла дверь дочкиной спальни.

— Джош ни в чем не виноват! — немедленно вскинулась Бэй. Она сидела на кровати в обнимку с подушкой. — Я не сказала ему, что наказана. Мы просто разговаривали. И ничего больше.

Сидни подошла к ней. Коробка «Птичьего молока» и две чашки чая, который уже давно успел остыть, стояли на тумбочке у кровати, где она оставила их вечером, обнаружив, что Бэй пропала. Первой ее мыслью было, что ее дочь похитили, и от накатившей на нее паники комната заходила ходуном в такт ударам готового выскочить из груди сердца. Пока она не обнаружила под окном телефон Бэй, ей и в голову не приходило, что ее дочь могла тайком улизнуть из дому по собственной воле. Бэй никогда ничего не делала тайком. Для этого она была слишком прямолинейна. Но Бэй вошла в мир Мэттисонов, прежде чем Сидни успела остановить ее. «Прямолинейность» была словом не из их лексикона.

— Очень смешно, потому что еще в прошлую субботу, если верить твоим же собственным словам, он вообще не знал, кто ты такая.

— Мы толком… ну, познакомились только в понедельник. В начале учебного года я написала ему записку, где говорила, что, если ему когда-нибудь захочется со мной поговорить, я буду ждать его у школы после уроков.

— Ты написала ему записку?

Записку. Пожалуй, ни в какую другую пору жизни записка не была явлением столь могущественным, никогда изложение твоих чувств в письменном виде каким-то магическим образом не делало их столь реальными, никогда ожидание ответа не становилось столь мучительным, растягиваясь на тысячелетия.

Бэй отбросила подушку и, навзничь упав на кровать, уставилась в потолок. Много лет назад она оклеила его потрепанными обложками от книг, купленных когда-то на распродаже старья в библиотеке. Она перечитывала одну и ту же книгу сотни раз, повсюду таская ее с собой в рюкзаке, пока страницы не начинали рассыпаться, а обложка отваливаться, и тогда она приклеивала ее к потолку, где могла смотреть на нее, точно вспоминая хороший сон.

— Я увидела его, увидела по-настоящему, в первый учебный день и сразу поняла, что мое место рядом с ним.

Надо же было ей из всего того, что она могла унаследовать от Сидни, получить именно эту способность.

— Ох, Бэй.

— Я не понимаю, что в этом такого плохого.

Сидни опустилась на кровать рядом с ней и, взяв подушку, которую отбросила Бэй, сунула ее себе под спину. Немного помолчала, собираясь с мыслями, потом произнесла:

— Дело в том, что в старших классах я встречалась с отцом Джоша.

Бэй тут же уселась прямо.

— Мы с ним не просто встречались. Мы были неразлучны. Это длилось три года. Я любила его так сильно, как никого прежде. Но я любила и то, что давало мне положение его девушки: я была частью его компании, меня принимали. Мы говорили о свадьбе. Я могла часами мечтать вслух о том, как мы поженимся и будем жить в особняке Мэттисонов.

— И что произошло?

— Он порвал со мной в день выпуска. Знаешь, что он сказал? Он сказал: «Я думал, ты все понимаешь». В роду Мэттисонов все мальчики идут по стопам своих отцов. Они работают в семейном бизнесе. И женятся на девушках из хороших семей. Я к числу таких девушек не принадлежала. Поэтому-то я и уехала из Бэскома. Он разбил мне сердце, но еще хуже было то, что он разбил мою мечту жить жизнью нормального человека. Я решила, если здесь нормальной жизни мне не видать, я найду ее где-нибудь в другом месте. Но у меня ничего не вышло.

— Так вот почему ты уехала?

Сидни кивнула.

— Почему ты никогда мне об этом не рассказывала?

Сидни протянула руку и коснулась щеки Бэй, все еще розовой от холода, что придавало ей сходство с китайской фарфоровой куклой с намалеванным красками румянцем.

— Наверное, считала, что причины моего отъезда не так важны, как причины возвращения.

Бэй посмотрела на Сидни, как будто впервые увидев мать взрослыми глазами. Она была так близка, что Сидни чуть не расплакалась. В последнее время она стала слишком сентиментальной.

— Я столького о тебе не знаю, — сказала она.

Сидни знала, что однажды этот день настанет, просто надеялась отложить его еще на пару-тройку лет. Хотя бы пока Бэй не исполнится двадцать.

— Ну, спрашивай, — произнесла она обреченно.

Бэй поджала ноги по-турецки и устроилась поудобнее.

— Хантер-Джон Мэттисон был у тебя первым?

— Да. Дальше?

— Сколько лет тебе было?

— Больше, чем тебе. Дальше?

— Какой была твоя мама?

Этого вопроса Сидни не ожидала. Немного подумав, она ответила:

— Я не очень хорошо ее помню. Она тоже уехала из Бэскома, когда ей было восемнадцать. Потом на время вернулась, беременная мной на девятом месяце. Клер тогда было шесть. Еще через несколько лет она снова уехала, на этот раз уже навсегда. Она была очень неуравновешенным человеком. Эванель однажды сказала, это потому, что она съела яблоко с яблони на заднем дворе и увидела самое главное событие в своей жизни. Она увидела, как погибнет в ужасной автокатастрофе, потому и творила бог знает что, как будто пыталась устроить что-то еще более грандиозное, чтобы это оказалось неправдой.

— Она съела яблоко? — Бэй невольно поморщилась. — Никто из Уэверли не ест яблок!

— Я не знаю, правда это или нет, солнышко. Я никогда особенно не верила в эту историю. С ней дело обстоит точно так же, как и со многим касательно нашей семьи. Это слух. Миф. Думаю, у нее могли быть какие-то проблемы с психикой. Все время, что я ее помню, она была неестественно возбуждена, а если не возбуждена, то в депрессии. А бабушка Мэри старалась дать нам с Клер все, что могла, но она была своеобразная женщина.

Бэй принялась теребить концы своих длинных волос, заплетая их в косички.

— А какой магический дар Уэверли был у нее?

— Мы с Клер как-то говорили об этом. Мы не знаем. — Сидни пожала плечами.

— Это все, что ты о ней помнишь?

— У меня есть одно странное воспоминание о ней. Забавно, но я, кажется, никому о нем не рассказывала, — со смешком отозвалась Сидни. — Я тогда была совсем маленькая, года, наверное, три или четыре, и сидела на траве, не знаю точно где, видимо в саду, потная и зареванная, потому что упала и ободрала себе локоть. Мама присела передо мной на корточки и попыталась утешить. У нее ничего не вышло. Чем больше внимания я получала, тем громче рыдала. В детстве я была склонна… устроить драму на ровном месте.

Бэй улыбнулась, как будто с тех пор мало что изменилось.

— В общем, я помню, как она сказала мне: «Смотри-ка сюда». Она разжала кулак и показала мне ладонь, но там ничего не было. А потом она подула на ладонь, и ледяные искорки взвились в воздух и осели на моем лице. Они были такие мягкие и прохладные. — Сидни коснулась ладонью щеки, погруженная в воспоминания. — Я представления не имею, как она это сделала. Это случилось в разгар лета. Я так поразилась, что даже плакать перестала.

Бэй слушала словно завороженная, как будто Сидни рассказывала ей сказку. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Сказку про Уэверли.

— Кто твой отец?

— Я не знаю. Она никогда мне этого не говорила. Клер тоже не знает, кто ее отец. Но мы почти уверены, что это разные люди.

— Как бабушка Мэри относилась к тому, что ты встречаешься с Хантером-Джоном Мэттисоном? — спросила Бэй, вдребезги сокрушив надежду Сидни на то, что эта тема исчерпана.

Сидни сделала глубокий вдох, пытаясь припомнить то, что так усердно старалась забыть. Потом потянулась к коробке с «Птичьим молоком», взяла одну конфету себе, а вторую протянула Бэй.

— Ей это нравилось. Мне кажется, в молодости она была немного тщеславна, и ей грела душу мысль о том, что ее внучка породнится с семейством Мэттисон. Думаю, она выучила Клер так отменно готовить отчасти из примерно тех же соображений. Мы — ее преемницы, хорошо это или плохо.

— Джош не такой, как они все, — убежденно произнесла Бэй.

Сидни посмотрела дочери в глаза с серьезным видом, подчеркивая значительность того, что собиралась сказать.

— Я всегда подталкивала тебя пробовать все новое, не ограничиваться рамками нашего наследия Уэверли. Но ты неизменно бросала мне ответный вызов. Не было такого момента, когда бы ты не была абсолютно уверена в том, кто ты такая и где твое место. И я не хочу, чтобы какой-то парень отнял у тебя это. Не хочу, чтобы кто-то заставил тебя поверить в то, что ты другая, а потом отнял у тебя эту веру со словами: «Я думал, ты все понимаешь».

— Я не могу заставить его испытывать ко мне те же чувства, что я испытываю к нему. Я это понимаю, — сказала Бэй. — Но я совершенно точно знаю, что должна так или иначе присутствовать в его жизни. А он — в моей.

— Если ты должна присутствовать в его жизни, почему он встречается с тобой украдкой? — поинтересовалась Сидни. — Почему бы ему не делать это в открытую?

Бэй молчала, упрямо вздернув подбородок. Эта картина была Сидни отлично знакома. Она всегда вздергивала так подбородок, когда кто-то ставил под сомнение ее здравый смысл.

— Бэй, одно я тебе могу сказать совершенно точно: Джош знает про нас с его отцом. Он знает — и все равно это делает. Пока его родителей нет дома.

— Он не такой, — снова повторила Бэй.

— Поживем — увидим, — сказала Сидни. — Но больше никаких тайных свиданий по ночам.

Сидни потянулась встать с кровати, но Бэй остановила ее, попросив:

— Ты посидишь со мной немножко?

Сидни улыбнулась дочери, поражаясь ее способности в считаные секунды превращаться из женщины в ребенка. Потом плюхнулась обратно на кровать и притянула Бэй к себе под мышку.

В такой позе они и проснулись поздно утром в четверг, обнаружив, что Бэй проспала несколько первых уроков в школе, а Сидни опоздала на работу в салон.

Разбудил их телефонный звонок Клер: та была в истерике.

Похоже, неприятности, которые всегда преследовали Уэверли в преддверии первых заморозков, наконец решили нагрянуть и к Клер.

Глава 11

Все случилось утром, когда Клер, решив взять небольшую передышку, удалилась в свой кабинет при кухне, чтобы проверить заказы. Утро она обычно проводила в одиночестве. Бастер с Бэй приходили днем, потом Тайлер забирал Марию с занятий одного из десятка кружков, на которые она ходила после школы, и приводил домой, и вот тогда дом оживал, и даже самый воздух становился каким-то легким, как будто танцевал на ее коже. Но по утрам, как и сегодня, в доме царила тишина, если не считать бульканья сиропа в кухне и тех особых поскрипываний и вздохов, которые время от времени издают старые дома, словно жалуясь на ноющие кости.

В дверь позвонили.

Вздрогнув от неожиданности, Клер повернулась в своем крутящемся кресле. Мелодичный перезвон начал было набирать силу и звучность, а потом вдруг захлебнулся, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Наверное, звонок был неисправен. А может, это дом напоминал ей, что нужно заглянуть в кухню и проверить кастрюлю с кипящим сахарным сиропом, пока не начался пожар.

За звонком последовал стук в дверь.

Все-таки там кто-то был. Может, что-то привезли? Но она ничего не заказывала.

Клер поднялась и пошла через весь дом в переднюю, но когда она попыталась открыть дверь, ее заклинило.

— Хватит, — сказала Клер дому. — Я сейчас не в настроении играть в эти игры.

Дверь по-прежнему отказывалась открываться.

— У вас там все в порядке? — послышался из-за двери приглушенный голос.

— Да-да, все в порядке, — отозвалась Клер. — Одну минуту.

Она круто развернулась, поспешила обратно в кухню и вышла из дома через сетчатую дверь, выходившую на заднее крыльцо. Эту дверь не заклинивало никогда, потому что она была новшеством последних лет.

Клер двинулась вокруг дома по дорожке, ведущей к входу. Она была в мягких трикотажных брюках и старой рубашке Тайлера, поверх которой был повязан поварской фартук. Уже успела пожалеть, что не сообразила накинуть куртку: утро было холодное и слегка туманное, как будто всю их округу завернули в вощеную бумагу.

Человек на крыльце обернулся, услышав, как зашелестела под ее ногами опавшая листва тюльпановых деревьев. Подойдя к краю крыльца, он остановился на верхней ступеньке и стал смотреть на нее.

Это был тот самый старик в сером костюме.

— Клер Уэверли? — осведомился он голосом вкрадчивым, как размягченное сливочное масло. — Меня зовут Расселл Залер.

Клер нервозно заправила волосы за уши, не сводя с гостя глаз. Это был он. Тот самый незнакомец, который, точно призрак, всю неделю маячил где-то поблизости от нее.

— Вы уже несколько дней ошиваетесь вокруг моего дома.

— У вас очень милый дом.

Он спустился с крыльца и остановился в нескольких шагах от нее. Потом сунул руки в карманы и принялся оглядывать дом. Это дало ей время изучить его: коротко стриженные седые волосы и бледная кожа. И глаза у него тоже были какие-то бледные, серебристо-серые, как десятицентовые монеты.

— Вижу, дела у вас идут неплохо.

— Что вам нужно? — бросила она.

Он отступил на шаг назад, словно желая убедить ее в безобидности своих намерений.

— Я вас напугал. Приношу свои извинения. В мои намерения это не входило. Я не понимал, как к вам приблизиться. Не знал, что вам сказать.

— Это же вы говорили обо мне с Патрицией Соррелл и ее сестрой Тарой, да? В субботу днем, в городе.

Он кивнул:

— Я просто хотел убедиться, что вы действительно та, кто мне нужен.

— Нужен для чего?

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги, который выглядел так, как будто его вырвали из журнала.

— Это долгая история, но начинается она вот с этого. Я ждал приема у своего врача, когда наткнулся на эту статью в журнале.

Он протянул Клер листок, и она немедленно его узнала. Это была та самая статья из «Жизни в южном стиле», про ее леденцы. Она поймала себя на том, что улыбается. Неужели это ее первый поклонник?

— У меня, знаете ли, больное сердце. О, не пугайтесь. Я принимаю лекарства. Поэтому я и оказался у врача. Мои дети строго следят, чтобы я регулярно показывался доктору. Так вот, я увидел эту статью о вас и понял, что мне знакомо ваше имя. Тогда я поискал вас на компьютере моей внучки и нашел вот что.

Он вытащил из кармана еще один лист бумаги, на сей раз оказавшийся распечаткой интервью, которое Клер дала популярному кулинарному блогу под названием «Сладкий мой малыш» сразу же после того, как вышла статья в «Жизни в южном стиле». Тогда она раздала уйму интервью, опьяненная своим первым успехом, пока все еще не успело закрутиться так стремительно и стать таким сложным.

У него не один материал о ней, а целых два? Да кто он такой?

— Я уже старый человек, — продолжал между тем Расселл. — Мне осталось всего ничего, так что я хотел бы уладить это дело, пока я жив. Я должен был приехать повидаться с вами. Видите эту цитату, вот здесь? Позвольте-ка, — сказал он, забирая у нее распечатку ее интервью из блога. — Вы тут говорите: «Если бы я не была Уэверли, эти леденцы так хорошо не продавались бы. Потому что я продаю свое имя, свое наследие. Женщины семейства Уэверли — это магические и загадочные женщины из рода, уходящего корнями глубоко в прошлое и широко известного на Юге. Эти леденцы приготовлены по их тайным рецептам. В моих жилах течет кровь Уэверли. Именно это и делает мои леденцы особенными. Именно это и делает меня особенной».

Он закончил читать, и Клер вскинула брови.

— Видите ли, в этой статье все неправда, — сказал он.

— Что вы имеете в виду?

И снова он сунул руку во внутренний карман своего пиджака и вытащил оттуда очередную бумагу. На сей раз это была фотография. Он протянул ее Клер.

На фотографии четыре человека, одетые по моде 1970-х годов, сидели в закругленной кабинке цвета корицы в баре. На щербатом столе между ними стояла полная окурков пепельница и пять-шесть бутылок из-под пива. Расселл Залер, только на сорок лет моложе, сидел рядом с хорошенькой молодой женщиной со светлыми волосами и каким-то неприкаянным видом и обнимал ее за плечи. Рядом с ними сидели темноволосые мужчина и женщина. Темноволосая женщина держала на руках маленькую девочку.

У Клер закружилась голова. Она подошла к крыльцу и присела на ступеньку. Расселл Залер, держась на почтительном расстоянии, двинулся следом и медленно опустился рядом с ней.

От матери у Клер осталось всего несколько драгоценных фотографий. Иногда она ловила себя на том, что даже не помнит толком, как та выглядела. Голос ее уже совершенно стерся у Клер из памяти. Так что эта фотография была как частичка мамы, неожиданно вернувшаяся к ней. Клер указала на светловолосую женщину на фотографии, сидящую с Расселлом Залером рядом, как сейчас сидела рядом она сама, Клер.

— Это… это моя мать.

Расселл Залер кивнул.

Клер пальцем погладила девочку, сидящую на фотографии на коленях у второй женщины. Это была Клер, с лохматыми каштановыми волосами и большими темными глазами, на руках у незнакомки. Она сосала большой палец и сосредоточенно смотрела прямо перед собой, удалившись в то укромное местечко, которое всегда успокаивало ее, в то время как все остальные весело смеялись, как будто в том, что при ребенке ее возраста курят и пьют, не было ровным счетом ничего предосудительного. Клер почти не помнила тот период своего детства, но хорошо помнила свое укромное местечко. Мамиными усилиями с Клер ни разу не случилось ничего плохого, но такая опасность существовала постоянно. Клер всегда терпеть не могла ощущение опасности. Зато ее мать буквально питалась им.

— Мы с Лорелеей встречались, много лет назад, — сказал Расселл. — Я работал в городке Шауни, в Оклахоме, меня занесло туда на какое-то время. И ее тоже. Наши пути пересеклись, как орбиты двух столкнувшихся метеоров. Она была горячая штучка, эта Лорелея. Такую нелегко забыть.

У Клер похолодели кончики пальцев. Она появилась на свет в Шауни, в Оклахоме. Клер никогда не признавалась в этом ни одной живой душе, даже родной сестре, но всю жизнь ей снились сны именно об этом. Вот, наверное, почему этот человек показался ей смутно знакомым, вот почему у нее было такое чувство, будто она его знает. Эта фотография объясняла, почему в его присутствии она чувствовала все эти запахи: табачного дыма, пива, маминой помады. Эти запахи были неразрывно связаны в ее памяти с воспоминаниями о матери. За первые несколько лет своей жизни Клер провела в барах больше времени, чем за все остальные годы, вместе взятые, пока ее мать колесила по стране, неугомонная, точно ветер. Пока не родилась Сидни и Лорелея не вернулась обратно в Бэском.

Клер повернулась к Расселлу и вгляделась в его лицо. Хотя на вид она дала бы ему лет восемьдесят — на двадцать больше, чем было бы сейчас ее матери, — годы пощадили его. Однако глубокие морщины, избороздившие лицо, искажали его черты. Унаследовала ли она от него хоть что-нибудь?

— Вы — мой отец? — чужим севшим голосом спросила она.

Он покачал головой:

— Нет, милая. Я не ваш отец.

Она неловко кивнула, почему-то вдруг смутившись, что выдала себя.

— Но и Лорелея Уэверли вам тоже не мать, — добавил он.

— Вашу настоящую мать звали Барби Пьедпойнт, — сказал Расселл Залер, сидя напротив нее за ее рабочим столом в кабинете.

Дом по-прежнему отказывался впустить его в парадную дверь, поэтому Клер пришлось провести его к себе в кабинет через заднюю дверь. В полном смятении она оставила таз со смесью воды, сахара и кукурузного сиропа булькать на медленном огне на плите, а сама предложила гостю кофе, потому что это казалось ей вежливым. Он приехал сюда аж из Батте, из Монтаны, так он сказал. Она решила, что он, наверное, устал с дороги или просто слегка не в себе. В истории, которую он рассказал, что-то не клеилось, и Клер задалась вопросом, есть ли у него родные или друзья, с которыми она могла бы связаться. Он что-то говорил о детях. Как же ей их найти?

— Барби была женщина очень болезненная, — продолжал Расселл. — Сами видите, какая она худая на этой фотографии, где держит вас на руках. Она умерла года через три после того, как была сделана эта фотография. Что-то с сердцем. Вашего отца звали Инглер Уайтмен. Мы с ним какое-то время работали вместе. Он тоже погиб, пару лет спустя. Попал под поезд.

Клер покачала головой и в который раз повторила то, что твердила ему все это время:

— Моей матерью была Лорелея Уэверли, а не эта женщина.

Но Расселл продолжал гнуть свое, медленно, но верно приближаясь к сути своего рассказа.

— Я был удивлен, что вы живете здесь, в этом городке. Лорелея всегда терпеть его не могла. Бэском, Северная Каролина. Слишком маленький. И слишком странный. Она всегда пыталась сбежать от себя, сбежать от своего наследия, как она это называла. Не думал, что она когда-нибудь вернется.

Клер не могла не признать, что ему, похоже, было многое известно о ее матери. Но это еще не означало, что он прав.

— Она и не возвращалась. Вернее, вернулась, но на время. А потом оставила нас с сестрой здесь.

— У нее были крылья, которые не могли прекратить летать.

— Она умерла. Очень давно, — произнесла Клер так мягко, как только могла, думая, что он, возможно, приехал сюда в надежде найти ее мать.

— Я знаю. Читал в газете, когда это случилось. Про ту автокатастрофу в Теннесси. Это была новость национального масштаба. Лорелея Уэверли… — вздохнул он ностальгически. — С тех пор я ни разу о ней не думал. Пока не прочитал про вас в том журнале. Я узнал фамилию и название этого городка тоже. Тогда я и понял, что вы и есть Донна. Так вас зовут на самом деле. Малышка с той фотографии — это вы.

Воздух наполнил запах сахара — такой, каким он бывает ровно за миг до того, как начать пригорать, приторный и щекочущий ноздри. Таз, который она оставила на плите. Клер хотела пойти выключить ее, но не могла найти в себе сил подняться со стула.

— Я признаю, что у меня нет ни одной моей фотографии, на которой мне меньше шести лет, так что утверждать наверняка я не могу. Но временны́е рамки совпадают, и малышка с той фотографии действительно похожа на меня. Но даже если эта женщина и держит меня на руках, это еще не значит, что она моя мать. Вы ошибаетесь.

— Вы не можете отрицать ваше сходство, — заметил он, глядя на нее поверх чашки с кофе, которую поднес к губам.

Все это время он не сводил с нее своих серебристых глаз, пристально наблюдая за малейшим изменением выражения ее лица, за малейшим движением ее мускулов.

Клер вновь взглянула на фотографию, которую по-прежнему держала в руках. Да, у женщины были темные глаза и волосы, как у Клер, и да, у мужчины был такой же, как у нее, длинный нос.

— Это еще не значит, что мы состоим в родстве, — пожала плечами Клер. — Зачем моей матери мог бы понадобиться чужой ребенок? Она вообще детей не любила.

— Барби с Инглером были далеко не образцовыми родителями. Быть может, Лорелея считала, что спасает вас. А может, ей просто хотелось что-нибудь украсть. Однажды ночью она исчезла, а вместе с ней и вы тоже. Они разыскивали вас четыре года, до самой своей смерти.

— Боюсь, мистер Залер, вы зря проделали такой долгий путь.

— О, уверяю вас, совершенно не зря, — возразил Расселл, закидывая ногу на ногу.

Клер протянула фотографию ему обратно, но он ее не взял. У нее начало закрадываться нехорошее чувство. Ее гость вовсе не был не в себе. Напротив, он прекрасно знал, что делает, поняла она запоздало.

— Вы выходите на национальный уровень. Ваш бизнес растет. Все, с кем я разговаривал в вашем городке, упоминали о вашем леденцовом бизнесе, о том, какие у него блестящие перспективы. Но строить что-то исключительно на репутации не всегда дальновидно. Если фундамент ненадежен, все остальное рухнет как карточный домик.

Даже воздух вокруг нее, казалось, потрескивает, источая беспокойство. Свет в кабинете моргнул и загорелся ярче, как будто от скачка напряжения.

— Доказать это легче легкого, — заявил Расселл, смахивая со штанины воображаемую ворсинку. — В этом нет сомнения. Полагаю, ваша мать подделала свидетельство о вашем рождении. В наше время определить подделку не составит ни малейшего труда. И я порасспрашивал местных о вашей семье. Прошу прощения, я хотел сказать, о семье Уэверли. У вас есть сестра, племянница и пожилая дальняя родственница. Каждая из них обладает каким-то даром, о котором люди говорят с придыханием. Магические способности, так ведь? Лорелея рассказывала о них. Простейший ДНК-тест однозначно продемонстрировал бы, что вы не состоите с ними в родстве. Но вам же не нужны никакие тесты, так, Клер? Вы всегда сами это знали. Особенного в вас ничуть не больше, чем во мне. Хотя, должен сказать, мы оба отлично научились это имитировать.

У Клер было такое чувство, как будто она падает, но приземлиться ей некуда.

— Чего вы хотите?

— Вы отлично знаете, чего я хочу. Ваши доходы — публичная информация. Я вернусь завтра за банковским чеком. Уверен, этого времени вам будет более чем достаточно.

Он поднялся и, улыбнувшись ей, выложил перед ней на стол маленький клочок бумаги, на котором была написана сумма. Цифра была немаленькая — это был весь ее доход за лето, — но вполне подъемная.

— Ну-ну, Клер, это же не трагедия. Выше нос. Я могу рассказать вам все про ваших настоящих родителей, чтобы вы могли лучше понять, кто вы такая на самом деле. Всем необходимо знать, кто они такие на самом деле, не так ли? Вы сказали, что у вас нет ни одной вашей фотографии в возрасте до шести лет? Вот, оставьте ее себе. У меня есть копии. У меня есть копии всего на свете.

Клер слышала, как хлопнула за ним задняя дверь. Она почти чувствовала, как половицы у нее под ногами вибрируют от напряжения.

Ей вспомнилось, как журналистка, бравшая у нее интервью для блога «Сладкий мой малыш», спросила ее: «Если бы в ваших жилах не текла кровь Уэверли, было бы ваше предприятие столь же прибыльным?»

И Клер без колебаний ответила: «Нет».

Потому что, если бы она не была Уэверли, ничто из этого не было бы реальностью, она сама не была бы реальностью.

Горелым сахаром пахло все сильнее и сильнее. Клер наконец поднялась и подошла к плите. Леденцовая масса еще не пригорела окончательно, но стала темно-коричневой, как тост.

Нужно было срочно спасать таз. У нее таких было несколько, и все были в ротации, но стоили они дорого, поэтому она вынула из леденцовой массы термометр и, держа таз за кромку через прихватку, понесла к раковине. И тут до нее дошло, что она не предусмотрела одну вещь. Она стояла у раковины, держа на весу кастрюлю, но выскрести оттуда пригоревший сироп было нечем. Делать это следовало, пока сироп еще теплый, в противном случае, остыв, он закаменеет в кастрюле, как цемент. Ее взгляд упал на лопатку, которую дала ей Эванель и которую она так и оставила лежать на подоконнике. Клер улыбнулась с облегчением, как будто кто-то сбросил ей веревку в темную пещеру.

Все было не так уж и плохо. Кастрюлю она спасет.

Она выскребла сироп и немедленно поставила вариться новую порцию леденцов. Что делать с Расселлом Залером, она подумает потом. Это было более важное дело. То, что подарок Эванель оказался поблизости, — это наверняка знак. Он означает, что она должна заняться работой. Он означает: «Не думай об этом сейчас».

Но все, за что бы она ни бралась, горело, ломалось или отказывалось работать. Из стакана сахара высыпалась хорошо если чайная ложка. Ручки плиты включали не те конфорки. Ее отчаяние заполняло кухню, вплетаясь во все, к чему бы она ни прикасалась, все портя, ломая и сжигая.

Все выходило из-под контроля. Все валилось из рук.

Клер прислонилась спиной к шкафчикам и сползла на пол, готовая разрыдаться.

Что же ей теперь делать?

Ответ пришел в голову внезапно. Он был там все это время — с того самого Года, Когда Все Изменилось, — дожидаясь, когда это наконец до нее дойдет.

Позвони сестре. Она практически услышала эти слова, прозвучавшие у нее в голове, точно негромкое шипение пара.

Она не одна. Хватит вести себя так, как будто у нее совсем никого нет.

Клер заставила себя подняться с пола и подошла к телефону.

Глава 12

Позвонив Сидни, Клер принялась расхаживать из угла в угол, снова и снова прокручивая в голове все услышанное от Расселла Залера. Все это казалось логичным. Ее сомнения по поводу того, что она появилась на свет в другом месте, что она не настоящая Уэверли, всколыхнулись и выступили на поверхность, точно испарина на коже, и теперь она тонула в них. Все двери первого этажа встревоженно открывались и закрывались.

Она была в гостиной, когда на крыльце послышались шаги. Клер бросилась к двери и, открыв ее, обнаружила на пороге не только Сидни, но вдобавок еще и Бэй с Эванель и ее неизменным компаньоном Фредом.

— Я принесла вино! — провозгласила Сидни и вскинула вверх бутылку, едва успев переступить через порог.

— А я как раз вынимал из духовки запеканку, когда позвонила Сидни, — сообщил Фред, аккуратно протискиваясь мимо нее с блюдом, накрытым фольгой, которое он держал руками в стеганых рукавицах-прихватках.

— Он сделал ее слишком много, прямо как знал, что она нам понадобится, — заметила Эванель, передавая Клер свой портативный кислородный аппарат и направляясь в гостиную, после чего у Клер не осталось другого выбора, кроме как последовать за пожилой дамой. — Я ему говорю: «Куда ты столько наготовил? Нам вдвоем столько не съесть». И тут звонит Сидни и говорит, что мы нужны тебе, и все сразу встало на свои места.

— Это что такое? — спросила озадаченная Клер.

Она-то ожидала появления сестры с трагическим лицом, а потом серьезного разговора о возможности того, что Клер на самом деле не Уэверли, и о том, какие последствия это будет иметь. В процессе Сидни, скорее всего, убедила бы Клер заявить в полицию, и тогда Расселла Залера упекли бы за решетку. Они обсудили бы, что сказать репортерам местной газеты, когда те обратились бы к ним за комментариями к сенсационному материалу, который, пожалуй, вышел бы под заголовком «Местная самозванка от кулинарии». Тайлер с Марией наверняка решили бы уехать куда-нибудь на пару недель, пока не уляжется шумиха. Может, навестили бы его родителей в Коннектикуте. Тайлер сказал бы ей: «Вот видишь, я же говорил. Вся эта магия существовала исключительно в твоем воображении».

— Я позвонила Эванель, — сказала Сидни. — Подумала, что мы должны отпраздновать это все вместе.

— Отпраздновать? — переспросила Клер, пытаясь вспомнить, что именно наговорила сестре по телефону. Она находилась в состоянии такого душевного смятения, что слова лились из нее неконтролируемым потоком. — Меня пытаются шантажировать!

— Да мы поняли, — сказала Сидни, выставляя бутылку вина на кофейный столик и плюхаясь на диван.

На ней были старые джинсы и позаимствованная у Бэй футболка с надписью: «Существует два мнения: мое и неправильное». Клер порадовалась, что ее сестра хотя бы не стала наводить красоту и примчалась в чем была. И тем не менее.

— Мы празднуем то, что ты попросила помощи. Хотя в данном случае она на самом деле тебе не нужна. Главное — ты попросила. Как мы ни старались все эти годы, нам так и не удавалось этого от тебя добиться.

Появилась Бэй, неся из кухни тарелки и вилки.

— Что ты здесь делаешь? — спросила ее Клер, окончательно перестав понимать, что происходит.

Разве Бэй была на крыльце, когда она открывала дверь? Клер не помнила. Если ее там не было, как тогда она очутилась на кухне? Клер бросила взгляд на часы над каминной полкой. Занятия в школе были в самом разгаре, и рабочая смена Бэй еще не началась.

— Почему ты не на учебе?

— Я проспала. Это куда лучше, чем школа. — Бэй сгрузила тарелки с вилками на кофейный столик. — Что случилось на кухне? Там пахнет так, как будто ты подожгла букет роз, а потом попыталась потушить его сахаром. Этот запах наводит меня на мысли о Дж… — Бэй прикусила язык на полуслове, но Клер поняла, что она хотела сказать. О Джоше. — Это наводит меня на мысли кое о чем, что я не могу исправить.

— Я забыла на плите леденцовую массу.

— Ты что, пыталась работать после того, как он ушел? — поразилась Сидни. — Только не вздумай никому давать то, что у тебя получилось!

— Я все отправила в помойку, — заверила ее Клер.

— Очень хорошо. Потому что, когда ты в прошлый раз пыталась что-то приготовить в расстроенных чувствах, мы все потом несколько недель рыдали по любому поводу.

Фред принялся раскладывать запеканку со сливочным соусом по тарелкам, как будто Клер пригласила их всех на чай.

Немного помолчав, Клер напомнила собравшимся:

— Ко мне явился один человек, который утверждает, что я не Уэверли.

— Чушь собачья! — отрезала Сидни, забирая у Фреда из рук свою тарелку. — Если уж ты не Уэверли, кто тогда мы? Фред, это выглядит просто божественно.

— Спасибо. Это запеканка из тертого картофеля с ветчиной. Я готовлю ее по этому рецепту уже тысячу лет.

— Это не так, — возразила сестре Клер. — Всему, что я умею, меня научила бабушка Мэри, а это даже не половина того, что умела она. Я все время думаю об этом. Почему она не стала дожидаться, пока мой дар Уэверли проявится сам? Она просто начала меня учить. Заставляла запоминать рецепты. Показывала приемы. Думаешь, она знала? Господи… Мария. — Клер внезапно замутило. Она опустилась на диван рядом с Сидни, и Фред сунул ей в руки тарелку с запеканкой. — Если все это правда, это многое объясняет.

Клер наблюдала за Марией всю ее жизнь, дожидаясь, когда же наконец проявится ее дар. Глядя, как девочка делает домашнее задание, Клер изводила себя вопросами: «Мне показалось или все действительно дается ей легче, чем остальным? Мне показалось или ответы сами появились в ее тетради?» Когда она рисовала, Клер вглядывалась в рисунки, пытаясь определить, не изменилось в них что-нибудь за ночь? Ей показалось или тигры передвинулись на другое место? Ей показалось или они стали толще, как будто успели поохотиться, пока никто не видел? На месте ли все олени с картины, которая украшает гостиную? Бабушка Мэри как-то упоминала о своей двоюродной бабке, которая могла изображать только неприукрашенную действительность, благодаря чему стала востребованной, хотя и наводящей на людей ужас портретисткой. Клиенты шли к ней потоком, зная, что она способна нарисовать нечто поистине прекрасное, но исключительно для тех, кто красив изнутри. Но хотя Мария и хорошо рисовала — не зря же ее отец был художником! — в ее рисунках не было ровным счетом ничего магического.

Мария росла, но у Клер еще оставалась надежда, что, быть может, ее дар заявит о себе в подростковом возрасте, когда прорывается на поверхность все то, что прежде дремало внутри. Как бывает с супом, оставленным кипеть на плите, когда ингредиенты, до поры до времени спокойно лежащие на дне, всплывают, едва бурление вокруг становится достаточно сильным, чтобы вытолкнуть их наверх.

Теперь она не была уже так в этом уверена.

— Перестань. Это просто глупо, — сказала Сидни. — Наша мать вообще не хотела никаких детей. Зачем ей могло понадобиться воровать чужого ребенка?

— Она всегда играла с огнем, пытаясь устроить что-то грандиозное, опасное, драматическое, — заметила Клер.

— Это все из-за того, что она съела яблоко? — подала голос Бэй; она за обе щеки уплетала запеканку, откровенно наслаждаясь всем происходящим. При этом она не сводила глаз с матери и тетки.

— Да, — ответила Клер.

— Нет, — одновременно с ней сказала Сидни.

— Погодите, так да или нет? — уточнила Бэй.

— Мы не знаем, это из-за того, что она увидела, как умрет, она стала такой, какой стала, или нет, — сказала Сидни дочери. — И никогда не узнаем. Думаю, любопытно было бы поговорить с этим человеком, расспросить его о маме. Мы даже не знали, в чем заключался ее дар Уэверли. Ты сказала, он обещал вернуться завтра? Может, я могла бы с ним встретиться.

— Нет! — тут же вскинулась Клер. — Никаких разговоров.

— Где фотография, которую он тебе дал? — Сидни нетерпеливо протянула руку. — Я хочу на нее взглянуть.

Клер пошарила в кармане фартука и подала сестре снимок. Сидни взяла его и принялась внимательно разглядывать.

— Посмотрите, какая она тут молоденькая, — сказала Сидни, пуская фотографию по кругу, как будто это была фотография ребенка.

— Эванель, мама или бабушка Мэри никогда не говорили тебе что-нибудь о том, что я на самом деле не ее дочь? — спросила Клер.

— Впервые об этом слышу, — отозвалась пожилая дама, передавая снимок Фреду, который с улыбкой передал его Бэй. Та втихомолку сунула его к себе в карман. — Она любила тебя, Клер. Ты была ей родной.

— Но ты, похоже, не удивлена, — заметила Клер. — Ты считаешь, что это правда?

Эванель пожала плечами:

— Может, и правда. Но это не имеет никакого значения. Разумеется, ты Уэверли. Это внутри тебя, и твое происхождение тут совершенно ни при чем. Это то, что я постоянно твержу Фреду. У него точно такой же дар предвосхищения, как у меня. И он был у него с самого начала. Он просто еще сам не понял этого. Он так зациклен на том, чтобы не дать мне умереть, что не видит вещей, которые у него прямо перед носом.

Фред вскинул на нее печальные глаза. Потом, отправив в рот очередной кусок запеканки, сунул руку в карман пиджака.

— Кстати говоря, Сидни, я тут разбирал кое-какие вещи Эванель и наткнулся вот на это. Я подумал, он может тебе пригодиться. — Он протянул Сидни ночник, совсем небольшой, размером с карманный фонарик. — Если включить его в темноте, он проецирует на потолок звезды.

Сидни мягко улыбнулась:

— Спасибо тебе, Фред. Если мне когда-нибудь понадобится потолок в звездах, я буду знать, что мне делать.

— Что я вам говорила? — горделиво спросила Эванель, прищелкнув вставными челюстями. — Он в точности как я.

— Я сворачиваю свой леденцовый бизнес, — объявила Клер чуть более драматическим тоном, чем собиралась, но контролировать свой голос она сейчас не могла.

— Не знаю, кто как, а я этому рада. Я скучаю по нашим воскресным ужинам. Помните их? — обратилась Сидни ко всем. — Мы могли сидеть так часами.

— Я тоже любила воскресные ужины, — подала голос Бэй.

— Кстати, о еде. Запеканка была просто изумительная, — заметила Сидни.

— Я пришлю тебе рецепт по электронной почте, — пообещал Фред. — Для нее нужен только тертый картофель, нарезанная кубиками ветчина, сметана и чеддер. Секрет в соусе из куриного крем-супа. Моя мама всегда говорила, что хорошую южную запеканку без куриного крем-супа не сделаешь.

Клер с грохотом поставила свою тарелку на кофейный столик и поднялась.

— Послушайте, вам не кажется, что вы все как-то упускаете из виду тот факт, что на кону стоит моя возможность зарабатывать себе на жизнь. Под сомнение поставлено, кто я вообще такая.

Сидни закатила глаза:

— Кто ты такая, ни под какое сомнение не поставлено. Что твое, то твое. Этого тебя лишить не может никто. Только ты сама можешь от этого отказаться. Ты готова отдать это все какому-то незнакомцу? — Сидни склонилась к Клер и взяла ее руку в свои. — Послушай меня, Клер. Тебя пытаются взять на понт. Я прекрасно знаю, как это делается. Зачем, по-твоему, этот человек расспрашивал всех подряд про тебя и твою семью? Он наткнулся на статью о тебе, узнал твою фамилию и название города и вспомнил про то, что у него есть фотография мамы, которой он может воспользоваться. Он упомянул твои доходы. Это значит, что он подготовился. Он раскопал про тебя все, что мог, и наверняка знает твои уязвимые места. Но у него не было ничего, пока ты ему не поверила. И ты тут же отступилась от своей магии, сдалась без борьбы.

— Нет. Все началось еще раньше. Я перестала использовать в производстве леденцов цветочные экстракты из сада, и никто ничего не заметил. — Все, кроме Бэй, которая с самого начала была в курсе, слегка заинтересовались, но опять-таки не настолько, как ожидала Клер. — Я этого не понимаю, я не понимаю, почему люди говорят, что на них по-прежнему влияет то, что я готовлю, когда все это давно не из нашего сада.

— Потому что дело в тебе, а не в саде, — сказала Сидни. — Дело всегда было в тебе.

Клер снова опустилась на диван. Она обвела всех взглядом, одного за другим, потом прикрыла лицо ладонью. Она чувствовала себя опустошенной и пристыженной, как бывает, когда чересчур бурно отреагируешь на какой-нибудь пустяк: на паука, на неверно истолкованное замечание, на чьи-то шаги у тебя за спиной.

— Скажи этому типу, чтобы проваливал, и его как ветром сдует, — посоветовала Сидни. — Ты не представляешь себе, как просто взять человека на понт.

— Откуда ты все это знаешь? — с подозрением в голосе поинтересовалась у матери Бэй.

— А об этом я расскажу тебе, когда ты немного подрастешь, — ответила Сидни.

— Он сказал, что мое свидетельство о рождении, скорее всего, поддельное. Он сказал, что, если бы меня обязали сделать ДНК-тест, он доказал бы, что я не та, за кого себя выдаю.

Сидни, Бэй, Эванель и Фред начали переглядываться. Ну да, когда Клер произнесла все это вслух, это действительно прозвучало немного абсурдно. Но он был так убедителен. Он просто ее загипнотизировал. Он прекрасно знал, как надо действовать, чтобы заставить ее купиться на его россказни.

— Клер, ты только не пойми меня неправильно, — сказала Сидни. — Ты делаешь отличные леденцы, но твое происхождение — отнюдь не вопрос государственной важности. Твоя ДНК ровным счетом никого не волнует.

Клер потерла лоб.

— Мне просто было очень страшно, — призналась она.

Сидни покачала головой и ласково посмотрела на сестру:

— Так что же ты сразу не попросила о помощи?

— Кто бы поверил в то, что Клер по рождению не Уэверли? Это просто смехотворно, — сказал Фред, пристегиваясь ремнем безопасности и заводя свой «бьюик».

— Никто, — подтвердила Эванель, когда они тронулись. Пустую форму из-под запеканки она держала на коленях, точно домашнее животное. — Но эти девочки вечно пытаются доказать что-то, доказать, что они заслуживают счастья, которого не было у их матери и бабки, как будто всю жизнь страдать — это единственный возможный способ быть Уэверли.

Через несколько минут езды Фред включил печку на температуру, которая — он знал это — нравилась Эванель, и спросил:

— А что вы имели в виду, когда сказали, что у меня точно такой же дар предвосхищения, как у вас?

— Ровно то, что имела в виду. У тебя точно такой же дар, как у меня.

— Но я же не Уэверли.

— Очень даже Уэверли. Ты — один из нас.

Фред против воли улыбнулся.

— А это значит, что тебе придется найти себе кого-то, кто полюбит тебя таким, какой ты есть, как мой муж полюбил меня, — продолжала Эванель, не упуская возможности прокомментировать его личную жизнь, вернее, отсутствие таковой. После просмотра фантастических фильмов это было второе ее любимое занятие. — Ты же знаешь, я завещаю тебе свой дом. У тебя будет собственный дом и собственный бизнес. Ты будешь завидным женихом.

Фред покачал головой. Ему понадобилось немало времени на осознание того факта, что лучшими в его жизни были отношения с ней.

— Я прожил тридцать лет с Джеймсом, пока он от меня не ушел. И давно понял, что больше так не хочу. Не стану больше влюбляться. Мне с этим не везет. Время, которое я прожил в одиночестве, рядом с вами, самое счастливое время моей жизни. Это главнейший подарок, который вы мне преподнесли.

Она бросила на него скептический взгляд, вскинув нависшую бровь.

— Даже лучше, чем мангорезка, которую я тебе подарила?

— Лучше.

— Лучше, чем цветные карандаши?

— Лучше.

— Лучше, чем брезент, который я дала тебе тогда перед тем, как начался тот жуткий снегопад? И которым ты накрыл свою машину, так что потом тебе осталось только снять брезент и стряхнуть снег и даже не пришлось отскребать окна от наледи? — Она хмыкнула себе под нос. — Ха! Это был определенно очень практичный подарок, вот что я тебе скажу.

— Нет. Еще лучше. Вы — мой лучший друг, Эванель Франклин.

Десять лет назад, после их разрыва с Джеймсом, Эванель взяла Фреда под свое крылышко и сумела убедить в том, что, если бы он мог выбрать, на кого быть похожим, это была бы Эванель. Он захотел бы быть человеком, который знал бы, что тебе нужно, давал бы это тебе и не ждал благодарностей. Он выбрал бы быть понимающим и забавным, он подбирал бы пожилых геев с разбитыми сердцами и отогревал бы их смехом и задушевными разговорами за кухонным столом.

— У меня, кажется, никогда не было лучшего друга, — задумчиво произнесла Эванель.

— И у меня тоже.

— Ну разве мы не сладкая парочка? — засмеялась она и, протянув руку, ткнула его в коленку своим сухоньким кулачком.

Фред вел машину и с упавшим сердцем думал, что она угасает прямо на глазах, а он не властен это остановить. Подъехав к дому, он заглушил двигатель и некоторое время сидел за рулем неподвижно, слушая, как в остывающем моторе что-то пощелкивает. Неожиданно обернувшись к Эванель, он попросил:

— Не оставляйте меня, ладно?

Пожилая дама лишь улыбнулась в ответ, ничего не обещая.

А потом выбралась из машины.

Эванель вошла в свою комнату и опустилась на кровать. Фред поспешил следом за ней и поменял ее портативный кислородный аппарат на стационарный.

— Спасибо тебе, Лучший Друг Навсегда, — сказала ему Эванель.

Термин этот она позаимствовала из лексикона Марии. Фред улыбнулся и вышел, чтобы она могла вздремнуть.

Эванель сняла туфли и легла на подушку, погруженная в глубокую задумчивость. Мысли ее были далеко в прошлом.

Она никак не могла перестать думать о Мэри, о том, в какой момент все пошло наперекосяк, как вышло так, что она положила начало этому несчастливому сценарию в жизни всех Уэверли.

Мэри и Эванель появились на свет с разницей всего в несколько месяцев. Как представительница рода Уэверли, Мэри всегда обладала магическими способностями. Это было ожидаемо. А вот дар Эванель, откровенно говоря, стал для всех неожиданностью. Она происходила из семейства, не связанного с Уэверли близким родством, жившей на другом конце города и никакими особенными талантами не отличавшегося. Ровно до того дня, когда маленькая Эванель дала почтальону пластинку жевательной резинки «Блек-джек» незадолго до того, как его жена неожиданно нагрянула к нему на работу. Его благоверная пребывала в убеждении, что ее муж давным-давно бросил курить, и жвачка помогла ему скрыть запах табака. После этого Эванель дала катушку темных ниток жене проповедника перед тем, как та порвала платье, когда вылезала из окна, чтобы отправиться на танцы в Хикори.

Каждый день Эванель приходила к дому Уэверли на Пендленд-стрит, чтобы повидать Мэри. Они выросли вместе; инициатива в их общении неизменно исходила от Эванель, и Мэри мало-помалу привыкла к тому, что Эванель всегда где-то поблизости. Одно время она даже говорила, что они как инжир с перцем; так она всегда называла две полные друг другу противоположности, которые тем не менее образовывали идеальный тандем. По правде говоря, Эванель была единственной подругой Мэри, потому что та очень кичилась своей красотой и талантом и нередко бывала груба с окружающими, а Эванель задеть было не так-то легко. Ей пришлось рано этому научиться. Нельзя раздавать не всегда желанные подарки и оставаться при этом легкоранимой личностью.

Мэри выросла настолько же красавицей, насколько Эванель — серой мышкой; и красота ее была того рода, на которую смотрят во все глаза, точно не веря увиденному. Женщины сторонились Мэри и мужьям своим велели делать то же самое, хотя эти же женщины всегда приходили к ней на поклон — разумеется, через заднюю дверь! — когда им требовалось нечто такое, что сделало бы их вечеринку особенной, на зависть всем подругам. Что-то, куда были бы добавлены маргаритки, одуванчики, а иной раз и розовые лепестки, подмешанные в кусочки масла. Мэри была не просто красавицей, она обладала еще и магическим даром Уэверли готовить изысканные кушанья из съедобных цветов. Но если хозяйки, обращавшиеся к Мэри, были неприятными или говорили свысока, в том, что она давала им, неизменно обнаруживалось двойное дно: блюдо, призванное вызвать у всех присутствующих женщин зависть, одновременно вызывало возмущение, и чем больше они ели, тем меньше им хотелось дружить с хозяйкой в дальнейшем. Блюдо, которое должно было подогреть угасающую любовь мужа, одновременно начисто лишало его способности говорить неправду, так что выплывали наружу все его тщательно оберегаемые секреты.

Все братья Мэри погибли на войне, и она осталась в доме одна. Ее торговля с заднего хода шла не очень бойко; в итоге к ней стали ходить только те, кому уже совершенно было нечего терять, и, чтобы как-то свести концы с концами, она стала брать квартирантов. Эванель по-прежнему являлась на Пендленд-стрит каждый день. После того как ее муж уходил на службу в телефонную компанию, Эванель помогала Мэри прибираться, стирать белье и вообще приглядывала за всем в целом и следила за тем, чтобы никто из постояльцев мужского пола не вздумал позволить себе по отношению к Мэри излишних вольностей. Впрочем, об этом можно было не волноваться. Квартиранты боготворили Мэри и не знали, чем еще ей угодить. Они даже ходили на эти ее дурацкие пикники, которые она обожала устраивать, наряжаясь в струящиеся платья и вплетая в волосы цветы на манер садовой нимфы. Мужчины относились к ней как к высшему существу, и она верила, что такая и есть.

Пока на сцене не появился Карл.

Правильный мужчина способен перевернуть жизнь женщины. Но и неправильный мужчина тоже.

А Карл совершенно определенно принадлежал к разряду неправильных мужчин.

Поначалу он был просто одним из ее жильцов. Все они обожествляли ее, эти мужчины, которых она пускала под свой кров, она же просто играла с ними. Она была убеждена в собственной исключительности: красивее большинства других женщин и к тому же волшебница на кухне. В лучшую ее пору все женщины завидовали ей, а все мужчины были в нее влюблены. Но единственным, кому удалось завоевать ее сердце, был Карл, потому что он вел себя так, будто в ней не было ровным счетом ничего особенного. Он никогда не ходил на ее пикники, никогда не говорил ей, что она красавица. Нет более надежного способа обратить на себя внимание тщеславной женщины, нежели демонстративно ее игнорировать. Мэри избавилась от всех постояльцев и перестала готовить. Лишь когда ее волосы утратили свой блеск, а на ужин в доме стало подаваться одно лишь холодное мясо и сыр, он наконец заявил:

— Видимо, придется мне на тебе жениться. Кому ты теперь такая нужна?

Он открыл в городе мастерскую. Мастером он был умелым, этого у него не отнимешь. Правда, исключительно по части женщин. Яблоня терпеть его не могла и при каждом удобном случае пыталась запустить в него яблоком.

Эванель упорно продолжала появляться в доме Уэверли каждый день, хотя прекрасно знала, что Карл ее на дух не переносит.

Каждый раз, решив выставить его за дверь, Мэри просила ее: «Побудь со мной рядом». И Эванель вновь присутствовала при том, как они бранятся, бьют посуду и хлопают дверями. Затем Карл неизменно собирал чемодан и уходил, а Мэри плакала, пока не засыпала. Но, разумеется, когда Эванель появлялась в доме на следующий день, Карл уже снова был там, как будто ровным счетом ничего не произошло.

В конце концов Мэри все-таки его выставила, но для этого ей пришлось обзавестись ребенком. Эванель поняла, что Мэри беременна, даже раньше самой Мэри. Однажды утром она проснулась от нестерпимого желания отдать Мэри детскую кроватку, ту самую, из темного дерева, которую она приберегала на чердаке в ожидании того момента, когда у них с мужем появится младенец. Чего, как оказалось впоследствии, так никогда и не произошло.

Ей пришлось просить мужа помочь ей дотащить кроватку до дома Уэверли, и выражение лица, которое сделалось у Мэри, когда она открыла дверь, Эванель не забудет до конца своих дней. Мэри будто винила в случившемся саму Эванель.

Эванель присела, а Мэри пошла сообщить Карлу. Они принялись ругаться, потом он, как обычно, собрал чемодан и ушел. Только вот на этот раз он не вернулся. А Мэри так и не стала прежней. Он разбил ее сердце вдребезги. А Уэверли были из той породы женщин, чьи сердца заживают очень трудно. Разбитые сердца отбрасывают длинные темные тени. Эванель всегда считала, что из-за разбитого сердца Мэри Лорелея, ее дочь, была грустной и неприкаянной с самого рождения.

Нелюдимой старухой Эванель знала Мэри куда дольше, чем молодой, полной жизни красавицей. Она, казалось, постарела в тот самый миг, когда поняла, что Карл не вернется. И тем не менее при мысли о кузине в памяти у Эванель неизменно возникала юная Мэри. Юная Мэри, с волосами, сверкающими в лучах солнца, стоящая в саду, исполненная уверенности в том, что у нее впереди целая жизнь, долгая и счастливая.

Уснула Эванель, убаюканная мерным жужжанием кислородного аппарата, с мыслями о том, что те, кого мы любим, навсегда остаются в нашей памяти такими, какими были в самую счастливую пору их жизни. Она надеялась, что родные, вспоминая о ней, увидят ее такой, как в этот самый момент: уютно устроившейся в теплой постели, с чистым воздухом в легких, радующейся тому, что ей выпало счастье прожить долгую жизнь, такую странную и прекрасную, полную необъяснимых подарков, которые ей доводилось как дарить, так и получать.

Как жаль, что она не рассказала Мэри: жизнь может быть вот такой. Это уберегло бы всех от множества бед. Как жаль, что она тогда сама этого не знала!

Не знала, что счастье — это не мимолетный миг, который остается в прошлом. Счастье — это то, что у тебя впереди. Каждый божий день.

Глава 13

Клер? — позвал Тайлер, войдя в кабинет жены поздно вечером.

Она пообещала ему, что ляжет через несколько минут, но это было три часа тому назад. По четвергам Клер часто работала допоздна. В пятницу она обычно отправляла готовые заказы, поэтому в четверг нужно было на всякий случай еще раз все проверить. Бастер, пришедший на работу днем, был крайне озадачен, обнаружив, что новая партия леденцов не делается. Клер велела ему упаковать заказы в коробки и снабдить их этикетками, а потом отправила его в транспортное агентство на день раньше обычного на своем фургоне, на боку которого до сих пор значилось «Уэверли кейтеринг. Организация банкетов». Сменить название у нее до сих пор так руки и не дошли. А может, ей просто не хотелось.

Когда Бастер вернулся, отправив заказы, Клер сказала, что он может взять завтра выходной: ей необходимо уладить кое-какие личные дела.

— Личные дела? — переспросил заинтригованный Бастер. — А поподробнее?

— Даже не надейся, — отрезала Клер.

— Ладно. Как скажешь.

Бастер отдал ей ключи от фургона и удалился, как обычно, сверкая налипшими на штаны пенопластовыми упаковочными гранулами.

— Клер? — повторил Тайлер.

Она вскинула на него глаза. Теперь он стоял рядом с ней в одних пижамных штанах, и от него исходило такое уютное тепло, что Клер протянула руку и положила ладонь ему на грудь только для того, чтобы ощутить это тепло.

— Прости. Я увлеклась и забыла о времени.

— Я думал, ты все еще работаешь. — Тайлер кивнул на темный экран компьютера. — А ты все еще думаешь про тот дневник, который нашла, да?

И про него тоже. Глупо было бы отрицать, что она держит в руках «Кухонный дневник Уэверли», который обнаружила на прошлой неделе и успела уже раз сто пролистать от начала до конца все его вымаранные страницы.

— Она столького мне не рассказывала. Этот дневник может содержать самое важное, — к примеру, там было что-то про мою мать или про то, почему бабушка Мэри никогда не пыталась расширить свой маленький бизнес, но она все зачеркнула.

— Вероятно, она все это считала неважным, такое тебе никогда в голову не приходило? — Тайлер поцеловал ее и двинулся к выходу. Он чувствовал, что что-то не так, но не хотел давить на жену. — Приходи спать.

Клер встала из-за стола и подошла к противоположной стене, где в ее маленьком кабинете располагались книжные полки. Там стояли все ее кулинарные книги. Одна из полок была целиком отдана под дневники бабушки Мэри — маленькие и тонкие, размером с небольшой блокнот. И у всех у них были черные обложки, за исключением нескольких красных; видимо, бабушка Мэри покупала их, когда в магазине не оказывалось черных. Все они были пронумерованы с внутренней стороны обложки, так что Клер знала, в каком порядке они должны идти — хроника жизни ее бабушки в рецептах и советах по садоводству, время от времени перемежаемых заметками о погоде или о том, что бабушка в тот день надевала. О людях в ее дневниках не было ни одного слова, но по записям о готовке Клер могла сделать выводы о тех или иных крупных событиях, имевших место в жизни бабушки Мэри. К примеру, в дневнике под номером шестьдесят четыре та начала писать о шоколадно-желейном торте и примочках, снимавших зуд при ветрянке, из чего Клер заключила, что примерно в это время в доме появились две ее внучки.

Клер взглянула на форзац дневника с именем Карла. Номер семнадцатый. Она отсчитала нужное количество корешков и поставила дневник на полку к остальным. Потом провела пальцем по тонким корешкам. Всего их насчитывалось сто десять. Номера третий, девятый, двадцать седьмой и тридцать первый отсутствовали — как и все те, которые следовали за номером сто десятым, — видимо, надежно спрятанные в разных уголках дома.

Ее рука скользнула обратно к дневнику с именем Карла, но вместо него она вытащила соседний, следующий в хронологическом порядке. Дневник номер восемнадцать, если ей не изменяла память, содержал простые рецепты — без всяких цветов: ни тебе тюльпанов, ни фиалок, ни дягиля. Только то, что можно приготовить из самых обычных ингредиентов, имеющихся в любом доме. Клер всегда думала о нем как о дневнике того периода, когда Мэри вернулась к основам.

Она открыла дневник; там, на самой первой странице, был записан рецепт инжирно-перечного хлеба.

Клер улыбнулась: это навело ее на мысли о сестре. И внезапно слова, которые Сидни произнесла днем, обрели смысл. «Дело в тебе, а не в саде».

Еда — это всего лишь то, что ты выращиваешь, а рецепты — просто слова, записанные в блокноте.

Все они — ничто, пока не попадут в руки к нужному человеку.

И вот тогда-то и рождается настоящая магия.

На следующее утро Клер начала печь еще затемно. Вся кухня была заставлена мисками с оставленным подниматься тестом, и чем больше Клер пекла, тем больше ей казалось, что хлеб в духовке размножается сам собой. Каждый раз, открывая духовку, она вынимала больше батонов, чем ставила. В воздухе кухни висела белесая мучная пыль и пахло дрожжами.

Клер замешивала нарубленный крупными кусочками инжир в гору теста, когда в заднюю дверь раздался стук, возвещая о появлении Расселла.

— Входите, — произнесла она, формируя из теста батон и укладывая его на противне, после чего отточенным движением сделала на поверхности теста три аккуратных надреза.

Расселл медленно открыл дверь. На нем был тот же серый костюм, что и вчера. Теперь Клер обратила внимание на то, что выглядит он заметно поношенным. Гость настороженно огляделся по сторонам, проверяя, есть ли в кухне еще кто-то. Видимо, пытался понять, не рассказала ли Клер про него кому-нибудь, не передумала ли. Наверное, именно это было для него самой трудной частью игры, самой опасной ее частью. Теперь, когда Клер могла взглянуть на ситуацию более отстраненно, она начала понимать, почему ее мать связалась с ним, пусть и на короткое время. Лорелею всегда тянуло к людям авантюрного склада, которые вечно балансировали на грани фола. Рядом с ними она чувствовала себя живой.

— Интересно, — произнесла Клер, когда он наконец переступил через порог, — когда вы расспрашивали обо мне в городе, кто-нибудь рассказал вам о моей бабушке?

— О вашей бабушке? — переспросил Расселл. — Нет, разве что совсем вскользь.

— А когда вы общались с моей матерью, она никогда о ней не говорила?

Она сунула руки в стеганые рукавицы и наклонилась вытащить из духовки противень с очередными двумя батонами.

Расселл уклонился от ответа, заметив:

— Ну, Клер, как мы с вами теперь оба знаем, Лорелея не была вашей матерью.

Клер сняла батоны с противня и положила на решетку рядом с остальными — остывать.

— Однажды бабушка Мэри продала одной женщине бутылку масла из львиного зева, и на следующий день та женщина нашла фамильные изумруды, которые давным-давно считались потерянными. Оказалось, они были закопаны на заднем дворе, в банке из-под консервов, — сказала Клер, снимая рукавицы. — И таких историй о ней ходит масса. По правде говоря, я удивлена, что вы их не слышали.

— Дым и зеркала, — пожал плечами Расселл.

— В вашем мире — возможно, но не в моем.

Расселл был явно озадачен, и Клер видела, что ему это не нравится.

— Вы выписали мне чек или нет?

— Пока нет.

— Я же сказал, что приду за ним сегодня.

Клер подошла к блоку для хранения ножей и неторопливо вытащила оттуда хлебную пилу.

— Сначала вам придется удовлетворить мое любопытство относительно одного вопроса. — Она взяла со стола остывший батон и отрезала от него толстый ломоть. — Вы читали про мой леденцовый бизнес, а сами леденцы хоть раз пробовали?

— Я не люблю сладкого, — отрезал Расселл.

— Это меня не удивляет. Думаю, если бы вы их попробовали, это могло бы сэкономить нам обоим массу нервов. — Она положила ломоть хлеба на голубую тарелку и даже намазала его маслом. — Вот, попробуйте.

Она придвинула тарелку к Расселлу, который стоял в торце кухонного островка.

Он покосился на хлеб, потом вновь перевел взгляд на Клер:

— Спасибо, я не голоден.

— Я, видимо, не вполне ясно изложила свои условия. Попробуйте, в противном случае обсуждать нам с вами будет нечего.

Он не сводил с нее глаз, но желваки на скулах у него ходили ходуном.

— Вы отдаете себе отчет в том, что попытка отравить меня лишь привлечет дополнительное внимание к тому, что вы предпочли бы не предавать огласке?

— Я вовсе не пытаюсь вас отравить, — рассмеялась Клер. — Это инжирно-перечный хлеб, испеченный из продуктов, которые всегда есть у меня в шкафчиках.

Она отрезала себе ломоть от того же самого батона и откусила кусок. Корочка была твердой, а мякиш влажным, а жгучая острота перца неожиданно гармонично дополняла экзотическую сладость инжира. Клер не торопясь прожевала хлеб и проглотила его, демонстрируя, как ей вкусно.

— Я все равно не стану его есть, — сказал Расселл.

Клер улыбнулась:

— Что, по вашему мнению, сделает с вами этот хлеб, мистер Залер? Заставит вас передумать? Или все забыть? А может, устыдиться? Потому что все это мне под силу. Вот как я хороша в своем деле. Вот как хорошо обучила меня моя бабушка. — Она наклонилась к Расселлу и прошептала: — Попробуйте кусочек. Что, страшно?

Она чувствовала, как пульсирует под кожей, разбегаясь колючими мурашками, ее дар, ее решимость. Это ощущение придавало ей твердости, уверенности в своих силах. В своих корнях.

Расселл едва заметно переступил с ноги на ногу.

— Я ведь уже сказал, я не голоден.

Клер выпрямилась и покачала головой:

— Должна признать, ДНК-тест и фальшивое свидетельство о рождении — это был сильный ход. Но я раскусила ваш блеф.

Расселл в упор смотрел на нее своими серебристыми глазами, выжидая, но Клер лишь молча смотрела на него в ответ. Судя по всему, он пытался воспользоваться этой паузой, чтобы сообразить, какой еще рычаг можно задействовать. Однако внезапно он почему-то решил выйти из этого поединка взглядов, мигом растеряв весь свой кураж. Это была почти физическая трансформация, он словно бы даже стал меньше в размерах, так что костюм повис на нем мешком.

— Я дал вам слишком много времени на размышление. — Он сунул руки в карманы и отошел на несколько шагов. — Если бы я вчера потребовал у вас расплатиться со мной прямо на месте, вы отдали бы мне деньги. Я это видел. Что произошло?

— Я поговорила со своей сестрой, — ответила Клер просто. — Вы недооцениваете силу семьи. Я сама едва не сделала ту же ошибку.

— Но, Клер, я же сказал вам, что Лорелея не ваша….

— Мистер Залер, я не желаю больше ничего об этом слышать.

Ни слова не говоря, он развернулся и вышел прочь. Может, решил, что игра не стоит свеч. Может, просто устал. Может, отправился искать счастья где-нибудь в другом месте. Значит, она так никогда и не узнает, что навело его на мысль явиться к ней с этой историей. Он скрылся так неожиданно, что первым побуждением Клер было броситься за ним. Ей хотелось расспросить его о матери, разузнать у него то, что было известно ему о ней на самом деле, какие отношения связывали их в действительности. Всякие мелочи, которые сделали бы образ Лорелеи более выпуклым. Но Клер не стала этого делать. Она вполне может жить с сознанием того, что так и не узнает многого о своей бабке и матери. И с тем, что никогда не узнает, что было в том дневнике про Карла. Единственное, что она знала твердо: эти женщины составляют неотъемлемую часть ее жизни, неотъемлемую часть ее личности.

И что личность эта — одна из Уэверли.

Энн Эйнсли мыла посуду после завтрака (ее брат решительно отвергал возможность мыть его тонкий фарфор в посудомоечной машине), когда ей показалось, что где-то что-то горит. Она оторвалась от тарелок и повернула голову, проверяя, выключила ли духовку. Перед тем как мыть посуду, она слегка приоткрыла окно над раковиной, чтобы проветрить после приготовления завтрака. Энн потянула носом: запах гари шел с улицы.

Она оставила недомытую посуду и открыла дверь кухни.

На ходу вытирая мокрые руки о джинсы, она принялась оглядываться по сторонам, пока не увидела, что из ее тайного закутка идет дым. Неужели загорелся тепловой насос? Замечательно, подумала Энн. Теперь она лишится единственного места, где может без помех посидеть на свежем воздухе.

Но когда она подбежала ближе, то поняла, что дым поднимается от земли, где на большой металлической крышке от мусорного бачка горели какие-то бумаги. В кресле в ее потайном закутке сидел Расселл Залер и бросал в огонь одну бумагу за другой, глядя, как они горят.

Когда она опустилась в другое кресло напротив него, он никак не отреагировал на ее появление.

Она наблюдала за тем, как он жжет вырезку журнальной статьи про Клер Уэверли и ее леденцовый бизнес. Затем копии налоговой отчетности Клер. У Энн прямо-таки чесались руки заглянуть в них. Следом в огонь полетели копии свидетельств о смерти неких Барби Пьедпойнт и Инглера Уайтмана.

Под конец он бросил поверх общей кучи две совершенно одинаковые фотокарточки (хотя Энн помнила, что в чемодане у него их было три), но в самый последний момент неожиданно передумал и выхватил одну из огня. Быстро помахал ею в воздухе, чтобы потушить, потом сунул во внутренний карман пиджака; еще какое-то время сквозь петли пробивались тонкие струйки дыма.

За завтраком, вопреки своему обыкновению, Расселл в этот раз засиживаться не стал. Для пожилого человека столь худощавой комплекции он способен был съесть поразительную прорву еды. Но сегодня утром он, похоже, куда-то спешил, потому что выпил всего одну чашку кофе и съел несколько ломтиков бекона, после чего исчез. Поскольку сегодня он должен был съезжать, Энн поначалу решила, что он уехал, не сказав ей ни слова на прощание. Она даже заглянула к нему в номер, чтобы убедиться в этом.

Но его чемодан был все еще на месте, и она испытала безотчетное облегчение.

— Что это было? — спросила Энн, когда огонь потух.

— Так, один ритуал, — отозвался Расселл, все так же глядя на дотлевающую горку пепла. — Подчищаю концы перед отъездом.

— Это было одно из ваших досье?

Все равно он наверняка уже понял, что она рылась в его вещах. Какой бы мастерицей в подобных делах она себя ни считала, укрыться от глаз Расселла способно было не многое.

Он ничего не ответил.

— Досье на Лорелею Уэверли?

В конце концов он кивнул.

— Расселл, что вы здесь делаете? — Энн подалась вперед. — Я никак не могу вас раскусить, и это сводит меня с ума.

Он вскинул на нее глаза, но вместо ответа самым своим учтивым тоном произнес:

— Вы, Энн, сделали мое пребывание в этой гостинице таким комфортным, какого я не помню за долгое время. Благодарю вас. Я должен выехать не позже одиннадцати часов, верно?

Она выпрямилась в своем кресле, разочарованная. Последние несколько ночей она провела без сна, разглядывая афишку передвижного цирка, изучая черты молодого Расселла. В молодости он был дьявольски красив. Энн пыталась искать в «Гугле» Передвижной цирк сэра Уолтера Тротта и Великого Бандити, но поиск не принес никаких результатов. Какая же захватывающая у него, должно быть, была жизнь! Вся кожа у Энн прямо-таки зудела при мысли обо всех его секретах. Она даже вообразить себе не могла, какие истории он способен был ей рассказать. Сгоревший лоток с сосисками. Пойманный грабитель. Это была лишь верхушка айсберга. Ей просто не верилось, что он уезжает. Никогда, никогда больше в жизни с ней не произойдет ничего такого же интересного.

С другой стороны, ей было не привыкать к разочарованиям. Энн поднялась.

— Наберите воды из шланга и залейте тут все как следует. Эндрю хватит удар, если что-нибудь будет испорчено.

Краем глаза она заметила промелькнувшее по его лицу выражение грусти, как будто, поняв, что она собралась уходить, он расстроился. Ему хотелось, чтобы она была заворожена им. Он жаждал ее внимания. Но, упрямый, как и все мужчины, ни за что не желал в этом признаваться. Энн развернулась и двинулась прочь.

— Я приехал сюда, собираясь шантажировать Клер Уэверли, — неожиданно произнес Расселл ей в спину.

Она обернулась и хмыкнула:

— Я могла бы сразу вам сказать, что ничего из этого не выйдет.

Он развел руками:

— В последнее время выбор у меня не особенно велик.

Она снова подошла к нему. Сейчас, когда она стояла над ним, он в своем кресле казался каким-то совсем маленьким и дряхлым.

— И куда вы теперь поедете?

— Я же вам говорил. Во Флориду.

— И как вы намерены туда добираться?

Она бросила взгляд на его натертые до блеска туфли с дырявыми подошвами.

— На автобусе.

— У меня есть машина. Я могла бы вас отвезти, — вырвалось у нее, прежде чем она сама сообразила, что говорит.

Но едва эти слова были произнесены вслух, как она поняла, что они звучат изумительно. Как бывает, когда впервые слышишь песню, которая потом становится твоей любимой.

Расселл покачал головой:

— Энн, у меня больше нет сердца.

— А у меня больше нет ожиданий. Что? — спросила она со смехом. — Вы думали, я мечтаю закрутить с вами роман? Вы же в отцы мне годитесь.

Театральным жестом он схватился за сердце:

— Я уязвлен до глубины души!

— Это вряд ли, — усмехнулась она, опускаясь обратно в кресло.

Некоторое время он смотрел на нее.

— Если не роман, что же тогда?

— Я хочу историй. И меня не волнует, если они будут выдуманными. Я устала подсматривать за чужими жизнями и додумывать все самостоятельно. Я хочу услышать все, что вы можете мне рассказать. Я прожила здесь всю жизнь, и все здешние истории уже навязли у меня в зубах. С каждым из моих мужей повторялось одно и то же. А вы где только не бывали. Я хочу поехать с вами туда, куда вы едете, и увидеть то, что вы делаете. Я думаю, вы один уже довольно давно, не так ли? В какой-то момент вы уже не сможете обходиться без посторонней помощи. Я могу быть с вами рядом. Я прилично готовлю. Я могу досрочно выйти на пенсию и каждый месяц получать пусть и небольшие, но верные деньги. А в сейфе гостиницы лежат шесть с лишним сотен долларов, которых мой брат не хватится, пока не обнаружит, что я исчезла.

Расселл слегка поколебался. Потом покачал головой. Как ни смешно, она почувствовала себя задетой за живое — тем, что не обладает достаточно преступными в его глазах наклонностями.

— Это лишнее, — сказал он. — Ваш брат заявит в полицию.

— Если вы еще не заметили, я очень люблю совать нос в чужие дела, — произнесла Энн. — Таким образом я и узнала, что у моего братца имеется куча флешек с записанными на них видеочатами, где он занимается виртуальным сексом с одной женщиной из Финляндии, которая называет себя Карма-патра. Он спускает на нее сотни долларов в месяц. Я могу стащить у него такую флешку и оставить ее в сейфе, чтобы он понял, что я все знаю. Тогда он не станет никуда заявлять.

Он явно боролся с искушением. Энн это видела. Еда. Деньги. Это были его слабости. Расселл сделал глубокий вдох и протяжно выдохнул. Потом устремил взгляд на горстку тлеющего пепла — все, что осталось от его неудачной попытки раздобыть денег.

— Ох, Энн, все это далеко не так романтично, как вам представляется. У вас здесь налаженная жизнь. Я еду в благотворительный лагерь для вышедших на пенсию циркачей.

— Я что, похожа на человека, который хочет романтики? По-моему, это звучит фантастически. — Она сунула руку в карман джинсов и вытащила оттуда афишку, которую прихватила из его чемодана. Она развернула ее и показала ему. — Что скажете, Великий Бандити?

Он внимательно посмотрел на листовку, вглядываясь в старую фотографию, как будто в телескоп, направленный в прошлое.

— Можете оставить ее себе, если хотите. Но исключительно с условием, что будете вспоминать меня добрым словом. Таких в этом мире совсем немного.

— В это сложно поверить. Кто способен вас забыть?

Он насмешливо улыбнулся:

— О, вспоминают-то меня многие. Только отнюдь не добрым словом.

Энн сунула листовку ему обратно:

— Я не буду оставлять ее себе. Я еду с вами. Ждите меня у входа в гостиницу в пять часов вечера, после чая. К тому времени все новые гости будут уже зарегистрированы. Мой брат поймет, что я уехала, только утром.

С этими словами она удалилась, чувствуя, как трепещут ее натянутые нервы и внутри все подрагивает от радостного возбуждения, несмотря на то что Расселл печально произнес ей вслед:

— Приятно было познакомиться с вами, Энн.

— Ключи от номера нужно отдать до одиннадцати, мистер Залер, — сообщил ему Эндрю Эйнсли, сидевший за стойкой регистрации, точно большой ленивый часовой.

— Спасибо. Я помню. Сейчас спущусь, — ответил Расселл, поднимаясь на второй этаж после того, как убедился, что пепел досье на Лорелею Уэверли остыл.

Он вошел в свой номер и закрыл за собой дверь. Шторы он оставил раздвинутыми, и его постель была залита теплым светом осеннего солнца, окружавшим ее золотистым ореолом. Ему очень хотелось растянуться на постели и понежиться напоследок на мягком матрасе.

Но он не стал этого делать. Присел на край кровати и принялся ждать, когда еще кто-нибудь из отъезжающих гостей пойдет сдавать ключи. Тогда он прокрадется у них за спиной, пока Эндрю Эйнсли будет занят.

Он вытащил из кармана фотографию, сам не до конца понимая, почему в последнюю минуту выхватил ее из огня. Чего-чего, а напоминаний о собственных неудачах он не любил.

Обычно он неплохо разбирался в людях и был практически уверен, что Клер не станет никому рассказывать о его визите и не подумает обратиться к родным за поддержкой. Из всего того, что он про нее узнал, складывался образ человека скрытного и замкнутого, которому нравился окружающий его ореол таинственности. Она была не из тех, кто стал бы рисковать оказаться в глазах окружающих ничем не примечательной личностью.

Очевидно, он ошибся на ее счет.

И потом, был же еще тот момент, когда она наклонилась к нему и сказала: «Попробуйте кусочек. Что, страшно?» Она тогда так явственно напомнила ему Лорелею, что от испуга у него мороз продрал по коже.

Этого он от нее тоже не ожидал.

Но во всем остальном, во всех прочих мелочах, он никак не мог ошибиться. Все должно было пройти без сучка без задоринки. За прошедшие несколько десятилетий он без счета часов провел в библиотеках, когда ему некуда больше было пойти в городках, куда его заносило. Он очаровывал библиотекарш, которые помогали ему искать нужную информацию. Благодаря его кочевому прошлому образовалось столько тоненьких ниточек, связывающих его с таким числом людей, что, будь они видимыми, жизнь Расселла превратилась бы в карту, всю испещренную перетяжками. Он коллекционировал чужие секреты и хранил фотографии, находясь в вечном поиске материалов для досье на всех, с кем когда-либо сводила его судьба. Так и рождались истории. Углы зрения.

Он взглянул на фотографию, на которой он был запечатлен в обществе Лорелеи, Инглера, Барби и серьезной темноволосой малышки. История, которую он рассказал, звучала исключительно логично. Барби с Инглером и их неулыбчивая маленькая дочка. Лорелея с ее склонностью к диким выходкам, похитившая малышку. Расселл, случайный свидетель, на глазах которого сорок лет тому назад разыгралась эта драма. Имя Донна стало еще одним дополнительным штрихом, придавшим его истории правдоподобия.

Впрочем, правдой она от этого не стала.

Правда же заключалась в том, что Расселл познакомился с прекрасной и злосчастной Лорелеей в том самом баре, где был сделан этот снимок, в тот самый вечер, когда он был сделан. Она впорхнула в зал в обществе маленькой дочки, Клер. Никто не сказал ей, чтобы она ушла, что ребенку в баре не место. Лорелея способна была очаровать кого угодно. Расселл купил ей пива и пригласил присесть за столик к нему с его новыми друзьями — Инглером и его женой Барби. Они переезжали с места на место, перебиваясь случайными заработками, и не так давно нанялись в их бродячий цирк билетерами. Барби изъявила желание подержать малышку, которую Лорелея несла на руках, та передала ей дочку. И в этот самый момент бармен щелкнул их своим новым фотоаппаратом, который принес похвастаться.

В тот же вечер Расселл привел Лорелею к себе в трейлер. Она с улыбкой продемонстрировала ему тот самый фотоаппарат, который украла у бармена. Все три недели, пока их цирк стоял в городе, Лорелея прожила у него; ее тихая малышка-дочка спала в уголке. Нередко Расселл вообще забывал о ее присутствии. Им с Лорелеей было весело. Она оказалась продувной бестией, а ловкость ее рук произвела впечатление даже на него. Вдобавок она была красива и обольстительна. Она принадлежала к той неприкаянной породе людей, так и не нашедших своего места в жизни, изгоев общества, которых бродячие цирки притягивали как магнитом. Она вполне могла бы остаться в труппе и отлично вписалась бы. Но Расселл знал, что она не останется. Тогда она была еще слишком молода, чтобы понять: невозможно убежать от своих демонов.

В тот день, когда их цирк снялся с лагеря и снова пустился в путь, Лорелея исчезла вместе со своей тихой дочуркой. Она стащила у Расселла несколько сот долларов, зато оставила ему фотоаппарат.

В определенном смысле она ничем не отличалась от множества других женщин, которых он подцеплял в каждом городе, чтобы было с кем провести время. Но при этом она была совершенно особенной.

Он хорошо помнил, как однажды ночью, когда они пили в его трейлере, она рассказала ему историю о своей странноватой семейке, оставшейся в Северной Каролине, о яблоне на заднем дворе и о видении, которое случилось у нее, когда она съела яблоко. Он помнил, как она протянула руку и взяла яблоко, которое лежало у него на маленьком складном столике. Едва она коснулась его, как по его румяному боку на глазах зазмеились прожилки белой изморози, которая в конце концов покрыла весь плод. Тогда Лорелея со смехом запустила обледеневшим яблоком в него.

— Попробуй кусочек. Что, страшно?

Он хорошо помнил, как подумал тогда: «Все мои выдумки ничто по сравнению с ее реальностью».

На следующее утро они проснулись, мучимые похмельем, и она больше ни словом не обмолвилась о вчерашнем. Иногда Расселл гадал, не привиделось ли ему все это во сне.

За дверью послышались голоса и шум выволакиваемых в коридор чемоданов. Семейная пара из соседнего номера собиралась спускаться вниз сдавать ключи.

Расселл спрятал фотографию, затем взял свой собственный чемодан и обвел комнату взглядом, проверяя, не оставил ли чего-нибудь.

Ему подумалось об Энн Эйнсли. Он в самом деле надеялся, что она будет вспоминать его по-доброму. Почему-то вдруг это стало для него очень важно. В кои-то веки за всю свою жизнь он, быть может, оставит по себе добрую память: несколько разговоров и истории, которые она будет вспоминать с улыбкой. Осень, когда их гостиницу удостоил визитом Великий Бандити.

Он вытащил афишку, которую она вернула ему, и положил на кровать.

А потом Великий Бандити сделал то, что умел делать лучше всего.

Он исчез.

Глава 14

В пятницу утром перед классным часом Бэй отправилась в канцелярию в главный корпус — занести записку от мамы, подтверждающую, что та в курсе вчерашнего отсутствия дочери в школе, чтобы Бэй не поставили прогул. Ходить в канцелярию не любил никто, потому что там пахло немытыми ногами, а секретарша, мисс Скатт, была неприветлива и слишком густо замазывала синяки под глазами белым консилером. А смельчаков, у которых хватило бы мужества сообщить ей, что выглядит это неестественно, не находилось.

На выходе из канцелярии знакомый голос окликнул ее:

— Привет, Бэй!

Она оглянулась и увидела у открытого шкафчика в коридоре Фина; у его ног на полу стоял рюкзак. Бэй подошла к нему. Она и не знала, что его шкафчик на этом этаже. С другой стороны, практически никто в школе не знал, где находятся их собственные шкафчики, поэтому все и ходили с неподъемными рюкзаками. В каждом здании шкафчики с левой стороны коридора были выкрашены в красный цвет, а с правой — в черный; это были цвета их школы. Однако с годами красные шкафчики выцвели и стали немужественного розового цвета, поэтому никто из мальчиков не хотел ими пользоваться. Они менялись с девочками, которые, наоборот, не любили черные шкафчики, и в конечном счете никто уже толком не помнил, где чей шкафчик.

— Привет, Фин, — поздоровалась она, радуясь возможности пообщаться с ним вне привычного контекста.

В школе они практически не виделись. Расписания у них не совпадали, и даже обедать в столовую они ходили на разных переменах.

— Ты всю неделю не появлялась на остановке, — сказал он, закрывая шкафчик; он был розовый, потому что Фин по понятным причинам не смог найти никого, с кем можно было бы поменяться. — Что происходит? Ходят какие-то совершенно бредовые слухи о том, что вас с Джошем в среду застукали в сквере.

Она прислонилась к шкафчикам рядом с ним.

— Мама посадила меня под домашний арест, потому что Джош подвез меня домой вечером после дискотеки. А потом в среду я уехала гулять с ним без разрешения.

Фин с непроницаемым лицом покосился на нее:

— С Джошем Мэттисоном.

— Это не то, что ты думаешь.

Он закинул на плечо рюкзак, который был настолько тяжел, что Фин слегка пошатнулся. Он весил, наверное, даже больше, чем его хозяин.

— Если он собрался морочить тебе голову, ему придется иметь дело со мной.

От неожиданности Бэй даже расхохоталась:

— Фин, ты это серьезно?

— Да, я это серьезно.

Бэй перестала смеяться и выпрямилась.

— Думаю, этого не понадобится. Судя по всему, он перед тобой в долгу. Из-за чего-то, что было на видеозаписи драки на хеллоуинской дискотеке.

— Ты ее смотрела?

— Нет. Мама забрала у меня телефон, а теперь еще и ноутбук. После среды. А что там такое, на этом загадочном видео?

— Ничего.

Фин бросил взгляд куда-то поверх ее плеча и вдруг весь пошел красными пятнами.

Бэй обернулась и увидела, что по коридору идет Рива Александер. Она была из тех девушек, которым шла полнота, однако сами они понимали это, только став старше. Платок, который она сегодня повязала на талии вместо кушака, был обшит по краю крохотными бубенчиками, и они мелодично позвякивали на ходу. Выпускные классы обычно занимались у себя в старшем корпусе, где у них проходила бо́льшая часть уроков, поэтому в главном корпусе увидеть их можно было нечасто.

Вместо того чтобы пройти мимо по своим делам, Рива неожиданно остановилась перед Бэй с Фином.

— Привет, Фин. Я не помешаю?

— Нет, — ответил он так поспешно, что Бэй не смогла удержаться от улыбки.

— Я посмотрела видео. Хотела отдать тебе вот это. — Она протянула Фину сложенный в несколько раз лист бумаги. — Я написала тебе записку.

— Э-э… спасибо, — сказал он неуклюже и взял листок.

Высоко вздернув подбородок, Рива пошла дальше.

— Что это было? — поинтересовалась Бэй.

— Понятия не имею, — отозвался Фин. — Интересно, это только у меня так или вообще вокруг происходит непонятно что?

— Нет, это не только у тебя, — улыбнулась Бэй и, отойдя от него, побежала на классный час, пока не прозвенел звонок.

Первые автобусы, развозившие учеников после уроков, только что отъехали, и Бэй сидела на привычном месте на крыльце школы, когда ей посигналили. Она оторвалась от книжки и увидела, что перед школой стоит мамин «мини-купер».

Вот она и подождала, появится ли Джош. Она не видела его со среды, когда ее семейство примчалось в сквер в полном составе, что было вполне способно напугать кого угодно, не говоря уж о восемнадцатилетнем бедолаге, который не сделал ничего плохого. Никакой возможности связаться с ним у нее не было, и, кроме как пойти слоняться у старшего корпуса, никакого способа поговорить с ним в школе она тоже придумать не могла. В старшем корпусе она бывала всего дважды. Один раз в самый первый день учебного года, когда она заблудилась и впервые увидела Джоша Мэттисона, и второй раз потом, когда вернулась, чтобы передать ему записку.

Бэй поплелась по ступенькам вниз и без единого слова уселась в машину. На маме был рабочий фартук; это значило, что они едут обратно в салон.

— Клер сказала, что сегодня не будет делать леденцы, так что я решила сама тебя забрать, — сообщила Сидни, выруливая на дорогу и стремительно вливаясь в общий поток; кто-то, возмущенный, что она вклинилась перед ним, ей даже посигналил.

— А-а, — протянула Бэй, которой стало немного стыдно за свой надутый вид. — Я думала, это все из-за Джоша.

— Про Джоша мы поговорим в другой раз.

— Как тетя Клер? — спросила Бэй, вспомнив события вчерашнего дня и то, как серьезно Клер восприняла вопрос собственной принадлежности к роду Уэверли.

Если бы кто-нибудь сказал ей, Бэй, что она не Уэверли, она только посмеялась бы и никогда не приняла нечто подобное всерьез. Но ей же никогда не приходилось блуждать в потемках, разбираясь во всем самостоятельно по немногочисленным подсказкам.

— Она сказала, что все уладила, — ответила Сидни.

— И что это значит?

— Не знаю. Но я доверяю ей.

Они проехали мимо офисов, расположенных на той же улице, что и школа, и Сидни свернула на кольцевую дорогу в сторону центра — так было быстрее, чем петлять по жилым районам. Бэй могла ориентироваться здесь с закрытыми глазами. Окрестности она знала как свои пять пальцев.

— Ты вчера говорила серьезно, когда сказала, что хотела бы встретиться с тем человеком, потому что он мог бы рассказать тебе неизвестные факты о твоей матери? — спросила Бэй. — Даже если бы они были неприятными?

— Да, — отозвалась Сидни. — Она всегда будет для меня большой загадкой. Но, думаю, для Клер она гораздо бо́льшая загадка. Мне хотелось бы узнать о матери еще что-нибудь, хотя бы ради Клер.

Глядя в окно машины, Бэй произнесла:

— Прости, что я так себя вела. У меня есть ты и папа, а вам с Клер повезло куда меньше. Я знаю, что ты вернулась сюда ради того, чтобы мне было где спокойно расти, хотя тебе самой этого не хотелось. Ты никогда не оставляла меня одну и не позволяла мне усомниться в том, что я — это я. У меня никогда не будет вопросов и сомнений, которые мучают тебя и Клер. Ты большая молодец, ты знаешь это? Вы обе с Клер молодцы.

У Бэй вдруг перехватило горло, и она смутилась.

— Ого! — сказала Сидни, на миг оторвавшись от дороги, чтобы взглянуть на дочь. — Спасибо тебе.

— Не за что.

— Но ты по-прежнему наказана.

Бэй прислонилась затылком к подголовнику кресла и улыбнулась.

Как только они приехали в салон, Бэй принялась отвечать на звонки, решив, что раз уж она потеряла работу у Клер, то будет после уроков подрабатывать тут, пока мама не найдет новую администраторшу.

Она сидела за стойкой и пыталась читать «Ромео и Джульетту», но книжка буквально рассыпалась у нее в руках. Бэй терпеть не могла, когда это начинало происходить. Она терпеть не могла расставаться с очередной книгой. Но это означало, что пришло время приклеить обложку к потолку и взяться за что-то новое.

Она наклонилась и сунула книжку в рюкзак. И тут на глаза ей попалась фотография, которой тот старик пытался шантажировать Клер. Бэй оставила ее у себя.

Она вытащила снимок и принялась внимательно его разглядывать. Потом вскинула глаза и стала смотреть в окно, думая обо всем, что произошло. Близились сумерки, и через сквер протянулись темные тени. Голова Горация Дж. Ориона выглядела так, будто собиралась залечь в долгую зимнюю спячку.

Именно в это время дня она впервые увидела того старика, стоявшего у входа в сквер с чемоданом у ног, и поблизости от него не было видно никакого транспорта.

Чемодан.

В следующий раз она столкнулась с ним, когда он шел по Пендленд-стрит.

Он остановился в гостинице «Пендленд-Стрит-Инн».

Бэй резко вскочила и устремилась к двери.

— Пойду прогуляюсь немножко, — бросила она матери на ходу. — Я ненадолго!

Припарковавшись перед входом в гостиницу, Энн Эйнсли положила руки на руль своего старенького внедорожника «киа» и стала ждать. Этот внедорожник напоминал о ее последнем браке, зато хотя бы кредит за него был выплачен. Шел уже шестой час. Она чуть не опоздала, потому что у нее совершенно вылетело из головы, что завтра Хеллоуин, а Эндрю хотел, чтобы она купила конфет подороже — угощать ребятишек, которые всегда приходили к ним в гостиницу. Энн сгоняла в ближайший магазинчик, купила там сладостей и вернулась обратно за три минуты до условленного времени.

С того момента она ждала в машине.

А Расселл все не появлялся.

Энн наклонилась вперед, чтобы взглянуть на свое старое семейное гнездо. Она понимала, что пути назад для нее больше нет. Она собрала всю свою одежду и немногочисленные ценности. Потом прихватила кое-какие вещи из гостиничных, которые, по ее мнению, могли им пригодиться. Карточный столик и складные стулья из подвала. Кое-что поприличнее из постельного белья, подушки и полотенца. Цифровой радиоприемник. Кое-какую кухонную утварь. Кроме наличности из сейфа, она захватила драгоценности матери: несколько жемчужных ожерелий и серьги с рубинами — в случае нужды их можно было продать. Эндрю держал их в ящичке из-под сигар у себя в шкафу. Скорее всего, он давным-давно про них забыл. Он и себе-то их забрал исключительно ради того, чтобы они не достались Энн.

Ей вспомнился чемодан Расселла Залера и его немногочисленные пожитки. Он довольствовался самым минимумом вещей. Ей тоже хотелось быть такой. Она мечтала о жизни, полной не вещей, но историй, чтобы их было столько, что, будь они материальны и имей вес, не влезли бы и в тысячу чемоданов.

Бросив прощальный взгляд на гостиницу, Энн завела машину.

Она уже готова была тронуться, когда пассажирская дверца неожиданно распахнулась и на соседнее сиденье плюхнулся Расселл Залер с чемоданом в руках.

— Значит, вы собирались уехать без меня? — Он кивнул. — Одобряю. И мне будет легче жить, зная, что вы уехали не из-за меня. В следующий раз не ждите так долго.

Он устремил взгляд в лобовое стекло.

У нее отвисла челюсть. Он ее испытывал? В самом деле?

— Вы за мной наблюдали?

— Я весь день просидел в вашем закутке. Хотел посмотреть, действительно ли вы это сделаете.

Она уставилась на него с разинутым ртом.

От ее молчания ему, похоже, стало слегка не по себе.

— Ну хорошо, с утра я улизнул через черный ход, но потом сел в одно из ваших кресел и не смог заставить себя подняться. — Он помолчал. — Я устал, Энн. Я очень-очень устал.

— Может, я уже передумала брать вас в попутчики, — сказала она, слегка задетая. — Может, я хочу уехать одна.

Расселл распрямил плечи, все так же глядя прямо перед собой.

— Я буду рассказывать вам по истории в день, а вы за это отвезете меня во Флориду. По истории в день в обмен на еду и уход, если он мне понадобится. Но я хочу взять с вас слово, что вы всегда будете их помнить. Если вы будете помнить мои истории, вы будете помнить меня — таким, каким я хочу, чтобы меня помнили. Для меня это вдруг стало важным.

— А что будет, когда у вас закончатся истории?

Уголок его губ дрогнул.

— Они никогда не кончатся. Можете мне поверить.

Вот и все, подумала Энн. Она покидает свой пузырь и улетает на свободу.

— Пристегнитесь, — бросила она, трогаясь с места.

И тут до нее донесся чей-то крик:

— Стойте! Стойте!

Они с Расселлом одновременно обернулись, глядя в заднее стекло. По тротуару к ним бежала Бэй Уэверли, отчаянно размахивая руками, чтобы привлечь их внимание.

Энн отвернулась и прибавила газу.

— Нет, — сказал Расселл. — Погодите. Она хочет поговорить со мной.

Энн затормозила.

— Она привлечет внимание моего брата.

— Это совсем ненадолго, — сказал он и, переложив чемодан на заднее сиденье, потянулся открыть дверцу.

Бэй увидела, как тот старик садится в большой внедорожник вместе со своим чемоданом, и бросилась бежать во всю прыть, крича, чтобы он подождал.

Она почти догнала его. Никак нельзя было допустить, чтобы он уехал, не дав ей хоть каких-то ответов.

Она снова закричала, но внедорожник начал движение.

Бэй медленно остановилась, сжимая в руке фотографию.

И тут, к ее изумлению, машина внезапно затормозила и старик выбрался наружу.

— Мы немного спешим, дитя, — произнес он тем гладким голосом, который она хорошо запомнила.

Бэй подбежала к нему по тротуару.

— У вас есть еще какие-нибудь ее фотографии? — выпалила она, задыхаясь, и, протянув ему фотографию, ткнула в Лорелею. — Меня зовут Бэй. Бэй Уэверли. Лорелея была моей бабушкой.

— Я знаю, кто ты такая. И нет. У меня есть только еще одна копия этой самой фотографии. И ничего больше.

— Что вы о ней знали? — торопливо спросила Бэй, хватая ртом воздух. — Вы можете что-то рассказать моей маме или тете Клер про их мать?

Он раздраженно вздохнул, потом возвел свои серебристые глаза к темнеющему небу и прищурился.

— Я познакомился с Лорелеей в одном баре в Шауни. Я там работал в бродячем цирке. Мы с ней тогда неплохо позабавились. Это все. Наше знакомство продлилось всего три недели.

— Но Клер родная дочь Лорелеи, ведь правда? Лорелея ее не похищала?

Он опустил глаза и встретился с ней взглядом. Потом выдержал небольшую паузу, словно по привычке нагоняя драматизма.

— Насколько мне известно, да, Клер действительно ее родная дочь.

Бэй очень хотелось поинтересоваться, зачем ему понадобилось врать о таких вещах, с чего он решил приехать в их городок и испортить жизнь порядочным людям. Но тут на улице показались несколько собирателей конфет, которые, видимо, не дотерпели до завтра, и Расселл быстро обернулся на их голоса. Она почувствовала его тревогу. Времени у нее было не слишком много, поэтому тратить его на попытки его пристыдить она не стала.

— А кто тогда эти люди? — Она указала на темноволосую пару на снимке.

— Мои друзья из цирка. Они не имеют никакого отношения ни к Лорелее, ни к Клер. Это случайная фотография. Если я правильно помню, это был единственный раз, когда они встретились. И это все, что я могу тебе рассказать, — сказал он, собираясь сесть обратно в машину.

Бэй слегка наклонилась, пытаясь разглядеть, кто сидит за рулем. Это оказалась Энн Эйнсли, сестра хозяина гостиницы. За эти годы Бэй время от времени сталкивалась с ней на улице, и у нее неизменно возникало ощущение, что этой прозрачной и худой как щепка женщине, которая, точно призрак, носилась по Пендленд-стрит, в их городе совершенно не место. Судьбой Энн был ветер, а не тюрьма из четырех стен.

— Подождите! — сказала Бэй, прежде чем он успел сесть в машину.

Расселл обернулся, не отрывая руки от ручки дверцы.

— Чего тебе, дитя? Нам действительно нужно ехать.

Бэй поколебалась.

— В чем заключался ее магический дар?

Он не стал делать вид, что не понял. По его лицу промелькнуло странное выражение.

— Лорелея Уэверли очень любила холод.

Плечи Бэй поникли.

— Это не магия.

Расселл улыбнулся:

— Она могла коснуться яблока, и оно на глазах покрывалось инеем — в разгар рекордно жаркого лета. С таким даром она могла заработать в цирке целое состояние. Но она предпочитала его не афишировать; почему — не знаю.

Расселл сел на пассажирское сиденье и, ни слова больше не говоря, захлопнул дверцу. Энн тронулась с места, и тут Расселл опустил стекло и весело произнес:

— Приношу самые искренние извинения, если причинил кому-то беспокойство.

После того как Расселл с утра ретировался из ее дома, Клер весь день стряпала как одержимая. Закончив печь инжирно-перечный хлеб, взялась за суп. Булькающий на плите суп в холодный день был все равно что ватная подбивка для дома. Его уютный запах обволакивал, умягчал душу и согревал сердце. За супом последовали корзиночки с заварным кремом на десерт; жаль, у Клер не было фиалок, чтобы украсить их сверху.

В тот вечер Клер подала на ужин слегка озадаченному мужу и дочери овощной суп, инжирно-перечный хлеб и корзиночки. И она понимала их замешательство. Они уже и не помнили, когда она в последний раз целый день готовила им настоящую еду, не говоря уже о том, чтобы накрыть стол в маленькой столовой, с настоящими столовыми приборами и с полотняными салфетками.

Надо почаще пользоваться столовой, решила Клер. Когда бабушка Мэри умерла, Клер на полученные по страховке деньги занялась переоборудованием кухни, в результате чего к ней была присоединена бо́льшая часть столовой, в которой Мэри когда-то подавала еду своим постояльцам. Впрочем, того, что от нее осталось, им втроем было более чем достаточно.

— Клер, это было изумительно, — сказал в конце ужина Тайлер.

— Да, это было здорово! — подхватила Мария. — Только в следующий раз не клади в овощной суп картошку.

— Почему? — удивилась Клер.

— Моя лучшая подружка ее не любит.

Старая добрая Эм. Еще не было ни разу, чтобы Мария за едой не упомянула о ней.

— Откуда Эм узнала, что у нас сегодня на ужин овощной суп? — поинтересовалась Клер, поднимаясь, чтобы собрать грязную посуду.

— Я не знаю. — Мария пожала плечами. — Она просто это знала.

— Ты ей позвонила?

Мария рассмеялась:

— Зачем мне ей звонить? Она и так здесь.

Клер с Тайлером переглянулись.

— В каком смысле — здесь? — спросил Тайлер.

— Ну, здесь. В этой комнате вместе с нами.

— Почему тогда мы ее не видим? — спросила Клер, обратив внимание на то, что занавески слегка заколыхались.

Мария снова пожала плечами.

— А ты ее видишь? — спросил Тайлер.

— Иногда. Но чаще всего только слышу.

— Значит, Эм не ходит вместе с тобой в школу?

— Нет. Она вообще не ходит в школу. Она говорит, чтобы я шла к себе в комнату, потому что вам нужно поговорить. Можно, я пойду?

Клер кивнула, и Мария стрелой взлетела по лестнице, перемахивая через две ступеньки разом. Клер с Тайлером проводили ее взглядом.

— Эм — воображаемая подружка! — Тайлер со смехом хлопнул ладонью по столу. — Знаешь что? У меня просто гора с плеч свалилась. Я думал, я что-то упускаю. Я думал, что, если бы это ты водила ее в школу и забирала оттуда, ты знала бы, кто такая Эм. Ты знала бы, кто ее родители, кем они работают и какая у них любимая еда.

Клер все так же стояла с грязными тарелками в руках, по-прежнему глядя на лестницу.

— Она уже вышла из возраста, когда нормально иметь воображаемых друзей, тебе не кажется?

Тайлер поднялся, чтобы помочь жене убрать со стола.

— У нее свой путь, — сказал он, направляясь на кухню. — Иногда я смотрю на нее, и мне просто не терпится увидеть, что из нее вырастет.

Занавески по-прежнему колыхались. Порыв ветра влетел в окно мимо Клер и устремился по лестнице следом за Марией. После этого занавески повисли неподвижно.

Клер с Тайлером принялись в четыре руки загружать посудомойку. Тайлер ополаскивал бокалы, прежде чем передать их Клер, когда она внезапно сказала:

— Я выхожу из леденцового бизнеса.

— Ты наконец решила продать его Дикори Фудс из Хикори? — мгновенно отозвался Тайлер.

— Нет. Я просто его сворачиваю. Если леденцы станет делать кто-то еще, получится совсем не то же самое. Они будут… не от Уэверли.

— Ясно, — весело сказал Тайлер. Он закрутил кран и вытер руки. — Ты поэтому сегодня столько всего наготовила? Это рекламная демонстрация будущих чудес?

Клер решительно захлопнула посудомойку, озадаченная реакцией мужа. Она весь день ломала голову, как ему об этом сообщить, боясь, что эта новость его расстроит.

— И это все, что ты можешь сказать? А как же наши финансы? Мне понадобится какое-то время, чтобы снова раскрутить мой кейтеринговый бизнес. И как же деньги на оплату колледжа для Марии? Я думала, тебя волнует этот вопрос?

— Я понятия не имел, что ты приняла те мои слова так близко к сердцу. Твой леденцовый бизнес приносил отличный доход, но у нас неплохо получалось откладывать Марии на колледж и до него. — Он обнял ее за талию. — Я знаю, что ты уже давно не получала никакого удовольствия от своей работы. Мы как-нибудь справимся.

— Неужели это было так заметно?

— А ты думаешь, я не замечаю ничего вокруг себя, когда витаю в облаках? — Он притянул ее к себе.

— Я знаю, что слишком сильно из-за всего переживаю.

— Это трудная работа, но должен же кто-то ее делать.

— Вот именно! — Она вскинула на него глаза. — Можешь, пожалуйста, донести это до моей сестры?

— Ну уж нет. Она пострижет меня под горшок, как было в прошлый раз, когда я ее рассердил. После этого меня еще несколько недель преследовали неудачи. Я трижды прокалывал колесо, пока волосы наконец не отросли!

Забавно, что Тайлер с легкостью принимал дар Сидни, но не ее собственный. Он уткнулся было носом в шею Клер, но тут она спросила:

— Ты вообще когда-нибудь верил в то, что я могу делать не совсем обычные вещи с едой?

— Ну разумеется, я в это верю. Просто ты гораздо более многогранна, Клер. Иногда мне кажется, что я единственный, кто это замечает. — Он поцеловал ее таким долгим поцелуем, что у Клер перехватило дыхание и она вынуждена была прислониться к шкафчику. — Приходи наверх.

Закончив прибираться на кухне, Клер поднялась на второй этаж и обнаружила Тайлера в коридоре — он в полной задумчивости перевешивал с места на место свои картины, которые висели на стенах. Эту серию, названную им «Мир Клер», он написал, когда они только поженились. Ее самой на этих полотнах не было — портретов Тайлер не писал, — но это были прекрасные этюды, полные света и цвета: пышная зелень, черные линии, похожие на письмена, ярко-красные, точно яблоки, горошины. Клер казалось, что, если долго смотреть на них, можно различить человеческую фигуру, притаившуюся среди этой зелени. И уже в который раз она задалась вопросом: чем она заслужила этого мужчину, своего мужа? Когда они только познакомились, она всеми силами старалась оттолкнуть его. Она прекрасно себя чувствовала в одиночестве. Она всегда считала, что если никого не впускать в свою жизнь, то не придется потом страдать, когда ее бросят, потому что все, кого она в своей жизни любила, в конце концов ее бросали. Но оказалось, что она не властна над ним. Во всяком случае, дар Уэверли на него не действовал. И любил он ее за что угодно, но только не за него. А за что — она до сих пор так и не понимала.

Она просто была счастлива, что это так.

Когда жена уже уснула, Тайлер еще долго не спал. Во сне она отвернулась от него, так что он мог видеть лишь ее обнаженную спину, гладкую и красиво очерченную. Он провел пальцем вдоль ее позвоночника и почувствовал, как по коже у нее побежали мурашки. Он выбрался из-под одеяла и укрыл ее, подоткнув концы со всех сторон.

За время их брака он давно уже успел понять, что быть тем, кто падает в кроличью нору, у него не получится. Его роль заключалась в том, чтобы терпеливо стоять наверху у входа, выманивая кролика наружу.

Но, по правде говоря, да, он прекрасно знал обо всех тех шутках, которые играл с ним этот дом. И он знал, что Клер способна творить волшебство при помощи еды. И, будучи приперт к стенке, он вынужден был бы признаться, что очень даже в курсе, что старая яблоня кидается в него яблоками. Но его задача заключалась в том, чтобы позволять Уэверли быть Уэверли, а вовсе не становиться одним из Уэверли самому.

Впрочем, бывали моменты, когда ему все-таки требовалось прыгнуть в кроличью нору. Как, например, сегодня.

Он выбрался из постели и натянул на себя одежду. Потом вышел в коридор, где снова отвлекся на картины в коридоре и некоторое время увлеченно их перевешивал. Потом он спустился на первый этаж, где его внимание на сей раз привлекло огромное количество хлеба на кухне. Еда, наконец-то в их доме снова появилась настоящая еда! Эта мысль вызвала у него улыбку. Клер больше не собиралась делать леденцы, по причинам, которые могли так и остаться для него неизвестными. Несомненно было одно: теперь, приняв решение, Клер выглядела куда более счастливой. Только это имело значение. По правде говоря, Тайлер был рад тому, что в доме больше не будет пахнуть сахаром и цветами. Запах леденцов, которые делала его жена, преследовал Тайлера даже на работе, заполняя весь его кабинет и привлекая десятки колибри: они каждый день бились в его окна, пытаясь проникнуть внутрь.

Тайлер отрезал себе ломоть инжирно-перечного хлеба и вышел в сад.

Наученный горьким опытом, он знал, что не стоит подходить к яблоне слишком близко, даже если она и находится в спячке. Он никогда не доверял этому дереву. Тайлер открыл калитку, ведущую в сад, и остановился на пороге, жуя хлеб, и только тогда понял, что забыл обуться. И про щели на чердаке вокруг воздуховодов, которые Клер просила его законопатить, тоже забыл. Он уже собирался развернуться, чтобы идти обратно в дом, когда вспомнил, зачем вообще выходил в сад.

— Послушай, яблоня, очень советую тебе зацвести к утру, — обратился он к дереву. — С них уже и так хватит.

Утром Хеллоуина Клер проснулась, хватая ртом воздух, как будто вынырнула из-под воды. Что ей снилось, она не помнила, помнила только, что это было что-то холодное и хорошее. Солнце еще только поднималось, и она уже знала, даже до того, как выглянула в окно, что ударили наконец первые заморозки. Она выбралась из постели, стараясь не разбудить Тайлера, который спал, уткнувшись лицом в подушку, и, наверное, видел сны про всякие теплые вещи вроде тлеющих углей и какао. Она натянула ночную рубашку, которая валялась на полу, и сунула ноги в шлепанцы. Потом, уже выходя из комнаты, сдернула кофту Тайлера, которая висела на двери.

Она прошлась по дому, через темную кухню вышла на заднее крыльцо. Разумеется, бок ее фургона был испещрен льдистыми звездочками, а крохотные кристаллики льда на заиндевевших ветвях жимолости, оплетавших калитку, искрились в лучах рассветного солнца.

Дыхание стыло у нее перед лицом клубами пара. Клер поспешно преодолела подъездную дорожку и устремилась к калитке в сад. По всей округе стояла такая тишина, какая бывает только в холода: как будто звуки застывали в воздухе, не успев достигнуть земли.

Трясущимися от волнения руками Клер нащупала спрятанный в зарослях жимолости ключ. Первые заморозки всегда были событием волнующим, но в этом году они значили еще больше: новый сезон, новая страница в жизни. Где-то в самой глубине души Клер почти боялась, что в этом году ничего не случится, не будет больше никакой магии. И вообще никогда не было.

Медленно, затаив дыхание, она открыла калитку.

Там, в дальнем углу сада, стояла яблоня в полном цвету. Крохотные белые цветки буквально усыпали ее ветви, еще вчера вечером совершенно голые. Дерево дрожало, точно охваченное ликованием, волнами роняя наземь белоснежные лепестки, которые негромко шуршали, словно кто-то пересыпал песок. Уже весь сад утопал в белой пене цветов, точно в снегу. Клер вошла, вытянув перед собой руки, и на ладони к ней опустилось несколько лепестков. Она двинулась через весь сад к яблоне, а лепестки продолжали падать, застревая в ее волосах.

— Добро пожаловать обратно, — произнесла она вслух.

— Мама? — послышался голос у нее за спиной.

Клер обернулась и увидела заспанную дочку, которая пришла за ней следом. Мария стояла у калитки в ночной рубашке; спутанные кудряшки у нее на голове стояли дыбом. Вылитый Тайлер.

— Яблоня наконец-то зацвела, — сказала Мария.

— Зацвела. Точно вовремя.

Мария улыбнулась:

— Какая красота!

Они обе некоторое время любовались деревом; яблоня явно наслаждалась вниманием. Опавшие цветки начали скапливаться на земле.

— Я тебя люблю, — негромко сказала Клер дочери, уткнувшись губами в ее кудрявую макушку и согревая ее теплом своего дыхания. — Ты ведь знаешь это, правда? За все то прекрасное, что в тебе есть и будет.

— Я знаю.

— Не хочешь помочь мне сегодня на кухне? — Теперь она прижалась к дочкиной макушке щекой. — Я знаю, что ты не любишь готовить. Но мы могли бы побыть вместе.

Мария отстранилась:

— Я не люблю готовить, зато люблю проводить время с тобой! Просто я все время мешаю тебе, когда ты делаешь леденцы.

— Ох, малышка. Ты мне нисколько не мешаешь. Просто я сама себе мешала. Ты тут совершенно ни при чем. Идем, — сказала Клер, направляясь к выходу из сада. — Нам нужно подготовиться к вечеринке по случаю первых заморозков! Надо же еще всех пригласить.

Проснувшийся Тайлер вооружился граблями и принялся расчищать садовые дорожки, потому что груды лепестков росли прямо на глазах. Время от времени он забегал в дом перекусить или утолить жажду, с ног до головы покрытый цветами. Иногда на лице у него обнаруживалась небольшая царапина: если он, забывшись, неосторожно приближался к яблоне, она протягивала к нему свои ветви и хлестала его.

Клер позвонила Сидни и продиктовала ей список всего того, что необходимо было купить. Вскоре после этого появилась Бэй, нагруженная пакетами и коробками с едой. Она сказала, что Сидни привезла ее и уехала по делам, но скоро вернется и тоже включится в работу.

Еще через некоторое время появился заспанный Бакстер. Вид у него был озадаченный.

— Я никогда не работаю по субботам. Что у вас тут происходит? — спросил он, оглядываясь по сторонам на горы еды, которыми были завалены все горизонтальные поверхности там, где обычно лежали леденцы. — Я что, сплю? Я сплю, да? Я точно сплю.

Клер позвонила ему не только из-за того, что ей нужна была помощь в подготовке вечеринки, но и потому, что он заслуживал знать.

— У нас тут первые заморозки, — пояснила Клер. — Я сворачиваю свой леденцовый бизнес и буду снова заниматься организацией банкетов. Я подумала, ты должен это знать.

— Да уж давно пора, — заявил он. — Кто же знал, что ты способна наготовить такую кучу всего?

Клер с улыбкой обвела кухню взглядом:

— Моя бабушка Мэри.

Глава 15

Дорогой Джош!

Я знаю, что мы с тобой ни разу даже не разговаривали, но ты, возможно, уже в курсе, кто я такая. Я Бэй Уэверли, девочка, которая знает, где чье место. Милый титул, правда? Звучит так, как будто я помешана на порядке. Отчасти это так и есть. Но это уже другая история.

В общем, у тебя никогда не было такого чувства, как будто ты чего-то ждешь? У меня было. Я все время его испытываю. У меня такое чувство, как будто я все время жду, когда все вокруг встанет на свои места, туда, где ему полагается находиться, и я наконец смогу вздохнуть свободно. Когда в первый день учебы я увидела тебя в коридоре, у меня возникло такое чувство. Я не знаю ни как, ни почему, но знаю, что мое место — рядом с тобой. Я просто хотела, чтобы ты это знал. Я не собираюсь ни вешаться на тебя, ни требовать твоего внимания. И от тебя тоже ничего не ожидаю. Но все мы ищем недостающие кусочки головоломки, которые помогут нам лучше понимать самих себя, свой путь и свое предназначение в жизни. И я нашла тебя. Не могу даже объяснить, какое это облегчение. Ведь это же облегчение, правда? В жизни столько неопределенностей, но хотя бы это нам известно. Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, я рядом. Я буду ждать тебя на ступеньках крыльца у входа в школу каждый день после уроков на тот случай, если ты захочешь поговорить.

Искренне твоя,

Бэй.

Джош столько раз перечитывал эту записку, что она практически истерлась на сгибах и начала разваливаться. Он лежал в своей спальне с претенциозным интерьером, который его мать оформила, когда он был еще маленьким: белая деревянная кровать, одеяло в бело-голубую полоску, большая буква «Д» на стене. Если бы не заваленный всяким хламом компьютерный стол и не футбольные постеры с кубками, комната выглядела бы как рекламная фотография с сайта агентства недвижимости.

«Ты, возможно, уже в курсе, кто я такая».

Ну разумеется, он был уже в курсе. Ему давным-давно прочитали лекцию на тему «Не смей даже смотреть в ее сторону». Сначала мама, потом папа, который не подозревал, что мама успела его опередить. Так что да, он прекрасно все понял. Мэттисоны и Уэверли никогда не были хорошей комбинацией. Как клей и кетчуп, сказал тогда папа, король дурацких сравнений.

Всю жизнь он сталкивался с ней в городе: с темными, как грозовые облака, волосами, которые постоянно летели у нее за спиной, потому что она, казалось, постоянно куда-то бежала. Однако он держался от нее на расстоянии, а сама Бэй его будто и не замечала — до того дня, когда пошла в старшую школу. А потом она написала эту свою записку.

Он рассказал ей про свои горести так откровенно, как не рассказывал никогда и никому. Даже признался, что ложится спать в девять вечера! Но ее, похоже, это ничуть не смутило. Она была такая спокойная. Рядом с ней все почему-то становилось понятнее. Не поступай в Нотр-Дам. Не занимайся вместе с отцом семейным бизнесом. Иди работай на стадион в Хикори, если тебе так этого хочется. Только не определяй себя через то, чего ты не хочешь. Определяй себя через то, что ты хочешь.

Вот почему его родители были против того, чтобы он общался с Уэверли? Потому что они заставляли тебя поверить в то, что у тебя всегда есть выбор? Потому что они могли колдовством вынудить тебя считать, что ты можешь быть счастлив?

Ему очень бы хотелось найти в себе силы держаться от нее подальше. Он знал, что родители хотят от него именно этого. Но их рядом не было. Они поехали навестить его брата Пайтона в колледже, а потом отправились в круиз в честь годовщины их свадьбы. И отсутствовать они должны были целый месяц. Вот Пайтона они бы никогда одного дома не оставили. И это было для них предметом гордости. Пайтон был хулиган и самый популярный парень в школе — в отличие от Джоша, он был обязан своей славой раздутому самомнению. Если бы их родители уехали на месяц, когда Пайтон учился в старших классах, он бы каждый день закатывал вечеринки, уничтожил родительский запас спиртного и перетрахал пару сотен девиц (это были его собственные слова). Родители всегда считали Джоша более ответственным из них двоих. Его это злило. Всегда, с самого детства. Его брат, высокий и широкоплечий, весь в отца, как-то раз завалил его на траву у них на заднем дворе, дразня его «сладеньким маминым мальчиком». «Сладенький мамин мальчик делает все, что ему велят. Сладенькому маминому мальчику нужно устроиться петь в бойз-бенд, да, сладенький мамин мальчик?»

После отъезда в колледж Пайтон сильно повзрослел, но дружескими отношения братьев назвать по-прежнему было нельзя. Порой Джошу казалось, Пайтон прекрасно понимал, что делает, когда вместо того, чтобы пойти учиться в Нотр-Дам, как их дед, он поступил в Технологический институт Джорджии, а вместо того, чтобы изучать бизнес и взять на себя управление «Мэттисон энтерпрайзис», как того хотел их отец, в следующем году намеревался пойти в юридическую школу. Он знал, что может этого не делать: это сделает Джош.

Все это подразумевалось как нечто неизбежное, и Джош не имел ничего против — пока летом не оказался в «Мэттисон энтерпрайзис» на стажировке. Это был настоящий кошмар. В офисах не было даже окон. И впервые за все время в голову ему пришла мысль, насколько ненормально то, что они производят свои дома целиком на заводе. Возможно, все было бы по-иному, возводи они дома более традиционным способом, на солнце. Это же все было так… так индустриально. Все ходили вокруг с бледными индустриальными лицами. А он задыхался. Все лето он не мог дышать.

В дверь его комнаты постучали. Джош поспешно сунул записку под подушку, и в ту же секунду в комнату заглянула Джоанна, их верная экономка. За последние несколько лет волосы у нее успели поседеть, но по-прежнему были прямыми и неподвижными. В детстве Джош с Пайтоном считали, что она заливает их мебельным лаком.

— К тебе пришли, — сообщила Джоанна.

— Кто?

Экономка сморщила нос:

— Уэверли.

Джош поспешно вскочил и, протиснувшись мимо Джоанны, сбежал по лестнице. Потом, скользя в носках на мраморном полу, подбежал к двери и открыл ее.

На крыльце стояла мать Бэй.

На ней были джинсы и подбитые мехом мокасины, которые выглядели как домашние тапочки. В ее распущенных волосах в морозном утреннем солнце полыхали огнем странные рыжие пряди.

— Миссис Хопкинс, — сказал Джош.

— Можешь звать меня Сидни, — без улыбки произнесла она.

Он приоткрыл дверь.

— Проходите.

— Нет, спасибо. — Она сделала шаг назад. — Лучше выйди сюда.

Джош вышел на крыльцо прямо как был, в одних носках, и закрыл дверь на глазах у Джоанны; та стояла на верхней ступеньке лестницы и, нахмурившись, смотрела на него.

— Почему вы пришли?

Сидни сунула руки в карманы своего короткого клетчатого плаща.

— Джош, я тебя не знаю. Не знаю о тебе ровным счетом ничего. Знаю только твоих родителей со времен нашей учебы в школе. И должна признать, то, что я думаю о них, нелучшим образом влияет на мое мнение о тебе. Твой папа когда-то давно сделал мне очень больно. Я не позволю, чтобы то же повторилось с моей дочерью.

Она устремила взгляд на лужайку перед домом; трава все еще была ярко-зеленого цвета, но теперь на ней не было никаких следов палой листвы. Накануне приходили сотрудники управляющей компании и убрали листья по всей округе, потому что сегодня Хеллоуин и никому не хочется, чтобы кто-то из пришедших за конфетами споткнулся и упал в богатом районе и потом подал бы в суд. Ведь это был бы скандал!

— Бэй вписывается в ваш мир ничуть не больше, чем в свое время я. Так что даже не пытайся.

— Я не хочу причинять ей боль, — очень серьезно сказал Джош.

Он действительно этого не хотел. В его намерения это никогда не входило.

— Я тебе верю, — ответила она, по-прежнему глядя на лужайку. — Честное слово.

Джош поймал себя на том, что смотрит на Сидни во все глаза. Какое сходство с Бэй! У обеих были одинаковые глаза, ярко-голубые, точно раскаленная в пламени сталь. Хотя глаза Сидни, несомненно, повидали куда больше. В их прищуре было больше скепсиса. Мать Джоша никогда не любила Сидни. Она вообще очень ревниво относилась ко всем, кто претендовал на время его отца или занимал его мысли. Папа был для нее всем. Если она разговаривала с Джошем, а в этот момент домой приходил папа, она умолкала на полуслове и шла к нему, точно подхваченная волнами, которые несли ее к морю. И папе это нравилось, точно так же как его брату Пайтону нравилось быть пупом земли. Таковы уж мужчины в его семье. Они всегда находились в центре внимания, разбивали сердца и не испытывали по этому поводу ни малейших угрызений совести. Бэй была милой и доброй — и слишком юной, чтобы причинить ей боль, которую она пронесла бы сквозь многие годы, как ее мать. У нее вся жизнь впереди. Жизнь необыкновенная, в этом он не сомневался ни минуты. Джош всего лишь умозрительно примерял на себя идеи, которые она заронила в его голову. На самом деле он никогда не принимал их всерьез. Наверное, он все-таки был истинный Мэттисон, взбалмошный и эгоистичный. Отвертеться от того, что ему полагалось сделать, никакой возможности не было. Ему ведь уже восемнадцать. Пора начинать вести себя как мужчина, как сказал бы его отец.

— Я больше не буду с ней видеться. Даю слово.

Сидни рассмеялась. Потом повернулась к нему и сказала:

— Ох, давай не будем разводить мелодраму. Это только сделало бы всех вокруг несчастными. Включая меня и ее отца.

— Я вас не понимаю.

Джош обхватил плечи руками, ежась от пронизывающего холода. Он выскочил на крыльцо в одних шортах и футболке.

— Я не могу принимать решения за тебя. И не могу заставить ни тебя, ни мою дочь учиться на моих ошибках. Я могу лишь предоставить тебе выбор. Существует другой вариант. Твой отец никогда его для себя даже не рассматривал. А ты мог бы.

— И что же это за вариант?

— Бэй не может жить в твоем мире. Зато ты можешь жить в ее. Если решишь, что ты этого хочешь, приходи сегодня днем на нашу вечеринку в честь первых заморозков в сад Уэверли. Мы странная семейка, но мы любим друг друга. Если хочешь к нам присоединиться — добро пожаловать. — Она похлопала его по плечу. — А теперь иди в дом, пока не окоченел.

Он стоял и смотрел, как она шагает к своему «мини-куперу». Она готова уже была сесть в машину, когда Джош окликнул ее:

— Сидни! Что побудило вас прийти сюда?

— У меня осталось не так много возможностей спасти ее от горестей. Времена, когда я заклеивала ей пластырем разбитые коленки и рассказывала на ночь сказки, уже почти прошли. Но сейчас я могу все поправить простым «добро пожаловать».

Она села в машину и уехала, а Джош вдруг поймал себя на мысли: неужели это действительно так просто? Выбрать себе жизнь?

Может, не обязательно позволять другим решать за тебя, каким станет твое будущее? Может, ты имеешь право сам выбирать свой путь?

Может, любовь — это не что-то такое, что случается с тобой помимо твоей воли? Может, это что-то такое, во что ты бросаешься как в омут с головой?

Может быть — ведь может же такое быть? — все это твой самостоятельный выбор?

Чуть позже в дом Уэверли приехал Генри, и они с Тайлером вынесли в сад большой стол и разномастные стулья, предусмотрительно поставив их там, где яблоня не могла до них дотянуться.

Затем прибыли Эванель с Фредом, и они все вместе принялись носить еду из дома в сад. В первую очередь, конечно, инжирно-перечный хлеб. Лазанью, приготовленную в миниатюрных тыковках, и грильяж из тыквенных семечек. Суп из жареного красного перца и пряные картофельно-карамельные лепешки. Кукурузные маффины, шарики из попкорна на коричневом сахаре и десяток кексиков с разноцветной сахарной глазурью, искрящейся, точно изморозь, ибо какие же заморозки без изморози? Грушевое пиво и гвоздично-имбирный эль в темных бутылках ждали своего часа в ведре со льдом. Они ели и ели, и чем больше съедали, тем больше, казалось, на столе оставалось еды. Булочки, клюквенный сыр и грецкие орехи появлялись из ниоткуда сами собой, когда они решали, что попробовали уже все.

Они смеялись и болтали обо всяких пустяках, потому что это было облегчение — быть в силах и в настроении болтать обо всяких пустяках.

Когда начало смеркаться, послышались голоса ребятишек, собиравших конфеты. Дом Уэверли все они обходили стороной: кто знает, какие сладости могла дать им Клер? Что-то, что сделало бы их пугающе честными, или что-то, что заставило бы их слушаться родителей? Нет уж, спасибо, думали они. Лучше «марсы» и «сникерсы».

Когда стемнело окончательно, они вынесли из дома фонари и галогеновые нагреватели и расставили по всему саду. Они зажгли на столе свечи, и все это время яблоня дрожала, роняя наземь белые цветы. Когда лепестки падали на горящие свечи, они с шипением превращались в пепел, оставляя после себя аромат настолько прекрасный, что он пах одновременно вчерашним и завтрашним днем.

Клер подумала о том, как на протяжении нескольких следующих недель ей придется каждый день сгребать опавший яблоневый цвет в кучи и в огромных мешках выставлять на обочину. Оттуда их неизбежно заберут женщины, считавшие, что, если нырнуть в ворох лепестков, кожа их станет сияющей. И мужчины, воображавшие, что если они набьют ими свои матрасы, то им будут сниться сны о деньгах, прекрасных сыновьях и красавицах-женах — обо всем том, чего мужчинам полагалось хотеть, тогда как на самом деле во сне они видели своих матерей. И дети, которые будут строить из них у себя на заднем дворе большие белые замки, веря, что смогут жить в них всегда и никогда не взрослеть.

У Клер прямо чесались руки поскорее взяться за грабли. Она так по всему этому соскучилась.

Пиршество затягивалось, и всем уже надоело смахивать с волос и одежды яблоневый цвет, поэтому они просто сидели, а лепестки скапливались на них, что, судя по всему, доставляло яблоне особое удовольствие. Очень скоро вся их компания стала выглядеть так, как будто они застыли во времени, занесенные снегами, словно люди из сказки, которые заколдованы и вечно сидят на пиру, ожидая, пока не приедет принц и не расколдует их.

Тайлер с Генри поднялись из-за стола, взяли пиво и отошли в сторонку, поглощенные каким-то мужским разговором. На ходу они стряхивали с одежды яблоневый цвет — ни дать ни взять терпеливые родители или снисходительные любовники, позволившие себя украсить.

Эванель то и дело проверяла уровень кислорода в своем баллоне. Потом бросила на Фреда взгляд, красноречиво говоривший о том, что им уже почти пора уходить. Сидни поминутно поглядывала на калитку, и вид у нее с каждым разом становился все более разочарованный, пока Бэй наконец не спросила ее:

— Ты кого-то ждешь?

Сидни обняла дочку:

— Я надеялась, что появится прекрасный принц. Но напрасно.

Первые заморозки подходили к концу.

И Клер знала, что теперь все будет хорошо.

Огоньки свечей подрагивали в темноте, освещая лица разговаривающих за столом женщин Уэверли. Мужчины смотрели на них с другого конца сада такими глазами, что Бэй ощутила легкий укол зависти, — они смотрели на них так, как будто других таких не было на свете. Откуда-то с улицы доносился детский смех и веселые голоса, ветер подхватывал их и уносил прочь, точно дым.

— Я должна рассказать тебе одну вещь, — сказала Бэй, обращаясь к матери.

Эти слова вырвались у нее неожиданно, без всякой видимой связи с тем, что происходило вокруг.

Сидни, говорившая что-то Клер, умолкла на полуслове, и обе они посмотрели на Бэй.

— Тот старик, я видела его вчера вечером, — призналась Бэй.

Она носила в себе этот секрет целый день, но не могла больше сдерживаться. И может быть, если она сейчас выложит все начистоту, она испытает то чувство освобождения, то счастье, которое всегда приносили с собой первые заморозки. Пока что она ничего такого не чувствовала, хотя весь вечер ждала, когда же оно придет. Скоро они все разойдутся по домам, а первые заморозки закончатся, а ведь раньше к этому времени все всегда становилось как надо. Так уж оно было устроено.

— Мне пришла в голову мысль, что он, возможно, остановился в «Пендленд-Стрит-Инн», вот я туда и пошла. Он собирался уезжать из города вместе с Энн Эйнсли. Я спросила у него про вашу маму.

— Ты с ним разговаривала? — поразилась Сидни. — Одна?

— Всего минуту. Он очень спешил уехать. Я спросила его, и он сказал, что, насколько ему известно, Клер на самом деле родная дочь Лорелеи. Тогда я спросила его про то, какой у Лорелеи был дар Уэверли.

Сестры лишь молча смотрели на нее, притихшие и неподвижные точно камень.

— Он сказал, что это был холод, — продолжала Бэй. — Она могла одним прикосновением заморозить все, что угодно.

Губы Сидни дрогнули в подобии слабой улыбки. У Клер же вид сделался озадаченный.

— Ее даром была способность замораживать? — переспросила Клер. — Я не понимаю. Что это означает?

— Я помню, — подала голос Сидни. — Детских воспоминаний у меня не так много, но это я помню. Она могла подуть на ладонь — и на ней в самый разгар лета откуда-то бралась ледяная пыль.

— Эванель, ты об этом знала? — спросила Клер.

Пожилая дама покачала головой. Ее хрупкое тело утопало в мешковатом пальто; казалось, что на стуле рядом с Бэй навалена куча одежды.

— Наверное, это случилось после того, как она съела яблоко. Это дерево всегда любило Лорелею.

На лице Клер отразилось изумление.

— Холод. Это поразительно, даже для Уэверли.

Сидни посмотрела на Бэй и сказала:

— Твое наказание продлевается еще на неделю.

— Как? — изумилась Бэй. — За что?

— За то, чему я точно тебя учила. Нельзя разговаривать с незнакомыми людьми.

Бэй закатила глаза и демонстративно ссутулилась в своем кресле.

— Мама, мне пятнадцать лет!

— Тебе пятнадцать лет, и ты наказана.

Эванель захихикала:

— Я и забыла, как с вами хорошо, девочки. Уверена, на том свете мне будет очень этого не хватать.

Фред внезапно поднялся — размять ноги, как он сказал, но все знали, что он не любит, когда она заводит разговоры о смерти, — и пошел к Тайлеру с Генри.

На всех накатила волна меланхолии, но тут вдруг Мария, которая валялась в сугробах яблоневого цвета, делая снежных ангелов, неожиданно рассмеялась и заявила:

— Эванель, моя лучшая подружка говорит, что на тот свет тебе еще рано. У тебя еще здесь полно дел.

— Мы не так давно обнаружили, что Эм на самом деле не существует, — пояснила всем присутствующим Клер.

— А-а-а, — протянули все, как будто это все объясняло.

— Она еще как существует, — возразила Мария, искренне задетая. Она поднялась и уперла руки в бока. — Просто вы не можете ее увидеть.

Яблоня протянула ветку и любовно увенчала головку Марии короной из цветов. Девочка, казалось, этого даже не заметила.

Бэй, по своему обыкновению, вступилась за двоюродную сестричку.

— Расскажи нам побольше об этой твоей Эмили, — сказала она, знаком подзывая ее поближе.

— О какой еще Эмили? — удивилась Мария, приблизившись к столу.

— Разве Эм — не сокращение от «Эмили»? — спросила Бэй, обнимая девочку за плечи.

Она любила сестричку. Никто не умел так быть собой, как Мария, обладала она магией или нет.

— Нет, ее зовут Мэри, — пояснила Мария. — Просто я зову ее Эм. Как букву «М». Она говорит, меня назвали в ее честь.

Все внезапно притихли. Даже голоса с улицы перестали быть слышны.

— Бабушка Мэри? — наконец обрела дар речи Клер. Она бросила взгляд на Тайлера, чтобы посмотреть, слышал ли он. Он не слышал. — Она что, здесь?

Она понизила голос, точно желая сохранить это в тайне, эту ее необычную новую связь с дочерью.

Мария пожала плечами:

— Она говорит, что всегда здесь была.

Эванель хлопнула себя по коленке:

— Молодчина, Мэри! Ты всегда умела хранить секреты.

Сидни склонилась к сестре и прошептала ей на ухо:

— А ты переживала, что Мария не Уэверли.

— Она говорит, не стоит ломать голову по поводу дневника про Карла, — вновь подала голос Мария. — Она не писала там ничего интересного, кроме того, как сильно она его любит, а когда перестала его любить, то просто все зачеркнула.

— Спроси ее, кто из нас инжир, а кто перец, — снова зашептала Сидни Клер на ухо, подталкивая ее локтем.

— А тебе самой что, слабо спросить? — подколола Клер сестру, и они обе на глазах у Бэй вдруг превратились в двух задорных, пикирующихся друг с другом девчонок. — Она тут рядом.

Сидни вскинула подбородок:

— Просто ты боишься, она скажет, что перец — это ты.

— Я — точно инжир.

Бэй улыбнулась и решила: хватит с нее и того, что все остальные довольны и счастливы. А она может и подождать. Ей хватит и этого.

— Все, она исчезла, — объявила Мария. — Сказала, у калитки кто-то стоит.

Эванель кивнула, как будто это было совершенно логично:

— Мэри всегда спасалась бегством, когда кто-то приходил в гости.

Яблоня внезапно принялась качать ветвями туда-сюда, так что поднялся сильный ветер, который задул все свечи. Взметнув в воздух опавшие цветы, он на огромной скорости понес их по саду; казалось, что началась метель.

У калитки кто-то кашлянул и нерешительно произнес:

— Добрый вечер.

Бэй, которая узнала голос, немедленно поднялась. Этого просто не могло быть.

И тем не менее все было именно так. Джош Мэттисон прошел за калитку, восхищенно оглядывая сад. На нем были джинсы и толстовка, а лицо покраснело от холода, как будто он довольно долго стоял, собираясь с духом, прежде чем войти. Он выглядел здесь очень красивым. Вернее, красивым он выглядел везде, здесь же он выглядел… как надо. И шлейф гари за ним больше не тянулся. Почему это никогда не приходило ей в голову? Джош в их саду в первые заморозки. Все сошлось.

— Это даже лучше, чем я себе представлял, — сказал Джош, все еще кашляя. — Но, кажется, я только что проглотил цветок.

Бэй бросилась к нему, как будто была снарядом, который нацелили в него и выпустили. Она едва не обняла его, но вовремя спохватилась, отчасти щадя Джоша, отчасти потому, что ее родные смотрели на них во все глаза. Вместо этого она взяла его за руки и потянула к столу.

— Как ты сюда попал? — спросила она обрадованно.

— Меня пригласила твоя мама.

— Она тебя пригласила? — переспросил Генри с того места, где стоял в обществе двух других мужчин. Бэй с Джошем подошли поближе, но тут Генри вытянул руку и остановил его. — Притормози-ка, сынок.

Джош автоматически остановился. Бэй с раздражением посмотрела на отца.

— В этом семействе все мужчины очень быстро учатся не подходить к яблоне слишком близко, — с улыбкой сказал Генри. — Что, цветы пришлись тебе не по вкусу? Погоди, это ты еще яблок не видел.

— Правда-правда, — подтвердил Тайлер, вскидывая бутылку с пивом, которую держал в руке.

— Оставайся тут, — сказал Генри Джошу. — Лучшего места не придумаешь.

Джош улыбнулся и посмотрел на Бэй:

— Думаю, вы правы.

Бэй, на которой сегодня была футболка с надписью «Моя жизнь основана на реальных событиях», запрокинула голову, глядя на падающие, точно снег, лепестки, и вспомнила свой сон про Джоша — тот самый, в котором вокруг них вились белые вихри. Все было в точности так, как она думала. Надо было просто подождать.

— Конечно прав.

Глава 16

Сидни позволила Джошу отвезти Бэй домой, и он явно поехал кружным путем, потому что она и Генри добрались до фермы раньше. Генри оставил включенным свет на крыльце, и они двинулись к дому в прохладной темноте, нагруженные тяжелыми сумками с едой, которую заботливо упаковала для них Клер.

После того как Сидни и Генри переступили через порог, сил у них хватило ровно на то, чтобы добрести до дивана и рухнуть на него, бросив сумки прямо на полу.

— Надо убрать еду в холодильник, — выдохнула Сидни.

— Я так объелся, что не захочу больше есть до конца жизни, — простонал Генри.

— А придется. Мне одной с такой кучей еды не справиться. — Сидни ухмыльнулась. — У нас сегодня ночью будет возможность растрясти все съеденное.

Ни один из них не сдвинулся с места.

— Ты первая, — сказал Генри.

— Иди сюда, — сказала она, слабым движением поднимая руку.

— Нет, лучше ты иди сюда.

— Я слишком сильно объелась. На это может уйти некоторое время. Кому нужен сон?

Генри засмеялся:

— Это напоминает мне историю, которую как-то рассказал мне дед. Когда мой отец был младенцем, он так часто куролесил по ночам, не давая деду с бабкой спать, что потом днем дед засыпал прямо на лугу. Он сказал, что тогда коровы закатывали его в коровник и сами себя доили.

Сидни скептически покосилась на него:

— Коровы закатывали его в коровник?

— Так он сказал. Он просыпался в коровнике и обнаруживал, что они подоены и снова пасутся на лугу, счастливые и довольные.

Сидни рассмеялась, потом фыркнула, что рассмешило Гарри, а это, в свою очередь, еще сильнее рассмешило ее. Она согнулась пополам от хохота и сползла с дивана на пол. Генри последовал ее примеру.

Они улеглись рядышком на полу и мало-помалу перестали содрогаться от хохота. Сидни лежала на чем-то твердом. Сунув руку себе под спину, она обнаружила, что забыла вынуть из кармана маленький ночник, который дал ей Фред.

Она включила его, и по потолку разбежались голубые звезды.

— Где ты это взяла? — поинтересовался Генри, склоняя голову так, что она коснулась ее головы, и глядя в потолок.

— Фред дал.

— Зачем? — удивился Генри.

— Понятия не имею, — отозвалась Сидни, и тут послышался звонок в дверь. — Она уселась на полу. — Ты что, запер дверь? Бэй, наверное, забыла ключ.

— Может, это припозднившиеся вымогатели конфет?

— У меня нет вообще ничего сладкого. Погоди, может, жвачка где-нибудь завалялась.

— За жвачку наш дом, как пить дать, закидают яйцами. — Генри поднялся на ноги и протянул руку, чтобы помочь Сидни встать. — Пойду отнесу все это добро в кухню.

С этими словами он подхватил сумки, а Сидни пошла открывать дверь, с улыбкой пряча ночник обратно в карман.

Но это оказалась не Бэй и не вымогатели. Во всяком случае, не те, которых они имели в виду.

На крыльце под фонарем стояла Вайолет Тернбулл. На бедре у нее посапывал Чарли.

— Можно мне войти? — спросила Вайолет.

Несмотря на холод, на ней были короткие шорты и ковбойские сапоги. Свитер, судя по всему, она натянула на всякий случай в последнюю минуту. Хорошо хоть на Чарли был фланелевый комбинезончик.

Онемевшая от неожиданности Сидни отступила назад, впуская гостью в дом.

— Простите, что влезла тогда в салон, — сказала Вайолет. Она обвела гостиную взглядом, рывками покачиваясь вперед-назад, скорее от нервозности, чем пытаясь убаюкать Чарли. — Хотя технически это не взлом, потому что у меня был ключ.

— Ты пришла вернуть деньги? — ровным тоном спросила Сидни, пряча руки в карманы плаща, чтобы Вайолет не видела, как судорожно сжаты у нее кулаки.

— Я их уже потратила. Я же вам говорила, мне нужны были деньги, чтобы купить «тойоту».

— Значит, ты пришла отдать ключ?

— Ключ я потеряла. К тому же вы все равно поменяли замок, — сказала Вайолет, не глядя ей в глаза.

В голове у Сидни прозвенел тревожный звонок — прежде она всегда их игнорировала, когда дело касалось Вайолет.

— А ты откуда знаешь? Ты что, снова пыталась влезть в салон?

Вайолет сделала вид, будто не слышала вопроса, потому что обе они отлично знали ответ.

— Я сегодня уезжаю. Мне нужны деньги на дорогу.

Сидни вздохнула:

— Я дам тебе, сколько у меня есть при себе. Но это немного.

— Я здесь не ради денег, — сказала Вайолет, когда Сидни потянулась за сумочкой. — В «тойоте» не работает печка, и мы с Чарли оба замерзли.

Сидни поколебалась. Неужели она на самом деле собиралась дать им от ворот поворот? Разумеется, нет.

— Ты можешь переночевать здесь. А утром мы что-нибудь придумаем.

— Вы меня не слушаете! — воскликнула Вайолет, повышая голос. Взгляд Сидни немедленно устремился к Чарли, который нахмурился во сне. — Меня не волнует, что печка не работает. Я еду на юг, там тепло. У Чарли нет зимней куртки, но я думала, она ему не понадобится, раз мы едем туда, где тепло. Но он вырастает из своей одежды, и я поняла, что мне все равно придется покупать ему новую, когда мы туда приедем. А у меня нет денег.

— Ты же сейчас сказала, что пришла не ради денег.

Лицо Вайолет исказилось от гнева. Хотя нет, это был не гнев. Это была боль. Ее глаза налились слезами.

— Просто возьмите его себе, — выдавила она, протягивая Сидни спящего младенца.

— Что?! — Сидни выдернула руки из карманов, выронив ночник, который дал ей Фред, и подхватила Чарли.

Вайолет не оставила ей выбора. Если бы она не взяла малыша, он упал бы на пол.

Вайолет поставила на пол пластиковую сумку, которая висела у нее на сгибе локтя.

— Тут кое-какие его любимые игрушки. И вещи, которые ему еще впору. И его свидетельство о рождении. Я вложила в него несколько фотографий, на которых мы вместе, чтобы он не забыл, как я выгляжу. И еще я написала письмо. — Вайолет задрала свитер и утерла нос его краем. — Когда мне было девять, моя мама оставила меня у своей подруги Карен почти на целый год, а сама укатила куда-то со своим дружком. Потом я сломала руку, и у Карен были большие проблемы с социальной службой, потому что мама не оставила никаких инструкций на тему опеки надо мной и всего такого прочего. Так что там все написано. Я хочу быть счастлива. И хочу, чтобы он тоже был счастлив. Но и то и другое сразу не получится. Вы, наверное, думаете, что я самая ужасная мать в мире?

Сидни покачала головой. Материнство, настоящее материнство — это то, что происходит, когда никто не видит. Как она могла судить Вайолет, не зная всей истории целиком?

— Оставляйте включенным ночник, когда он спит, ладно? Он не любит темноту.

Вайолет поцеловала сына в макушку, давясь слезами, и выскочила за дверь.

Сидни обернулась и увидела, что в дверях кухни стоит Генри и вид у него точно такой же ошарашенный, как и у нее самой.

Когда в понедельник утром Бэй шагала по дороге к автобусной остановке, земля была покрыта инеем. Фин уже стоял там, сунув руки в рукава своей желтой толстовки с капюшоном и натянув на уши вязаную шапочку.

При виде Бэй лицо его расплылось в широкой улыбке.

— Добро пожаловать на автобусную остановку, где никогда не прекращается веселье. Что, домашний арест снят?

— Точно не знаю, — сказала Бэй, подходя. — Теперь у нас в доме завелся младенец, и, похоже, мама просто забыла, что нужно везти меня в школу. В общем, я вроде как… улизнула.

Фин одобрительно кивнул:

— Бэй Уэверли — нарушительница запретов.

Она остановилась перед ним и устремила на него взгляд, вскинув брови, как будто ждала, когда он что-то ей скажет.

— Что? — спросил он. — Почему ты так на меня смотришь?

— Я наконец-то посмотрела видео, о котором все только и говорят, ну, то, которое кто-то снял во время драки на хеллоуинской дискотеке. То белое пятно, которое отшвырнуло от Джоша того парня из Хэмилтон-Хай… На замедленном воспроизведении оно было очень похоже на одного моего знакомого, замотанного в простыню.

Фин переступил с ноги на ногу.

— Гм… В самом деле?

— В простыню с розочками. Это был ты. Это ты отправил его в полет.

Фин ничего не ответил.

Бэй пихнула его локтем. Он по-прежнему был все такой же гибкий, как соломинка.

— Выходит, ты и правда самый сильный мужчина в городе, Финеас Янг.

Он несколько секунд помолчал, прежде чем признаться:

— Я сам больше всех удивился. Ты же знала моего отца до того, как он погиб. Он был настоящий богатырь. Но потом я вспомнил, что мой дедушка Фин был еще худее, чем я. Ему перевалило за девяносто, а люди по-прежнему приходили к нему с просьбами выкопать им колодец или пробить зимой лед на Лансфордовом водохранилище.

— Я так понимаю, Рива знает? — с улыбкой спросила Бэй. — Это поэтому она передала тебе ту записку в пятницу?

Он вытащил записку из кармана джинсов.

— Я ее еще не читал. Предвкушаю открывающиеся передо мной возможности.

Бэй улыбнулась ему:

— Возможности — это хорошо.

Фин сунул записку обратно в карман, и они стали ждать автобус. Мир вокруг них дремал, укрытый одеялом из крохотных кристалликов льда.

Из кулинарной книги Уэверли

Инжирно-перечный хлеб

Примечание Мэри: Иногда две самые несовместимые вещи образуют самое лучшее сочетание.

Ингредиенты:

2 чашки цельнозерновой спельтовой муки

2½ чашки неотбеленной пшеничной муки

1½ чашки крупно нарубленного инжира

2 ч. л. морской соли

2 ст. л. оливкового масла

1 пакетик сухих дрожжей

1½ чашки теплой воды

Перемешать муку, соль, щепотку перца и дрожжи руками или венчиком.

Добавить оливковое масло и теплую воду. Вымешивать 10 минут вручную или 5 минут миксером с насадкой для теста, пока тесто не станет гладким и упругим.

Большую миску смазать оливковым маслом, переложить в нее тесто и накрыть влажным полотенцем. Оставить в теплом месте приблизительно на час, пока тесто не увеличится в объеме вдвое.

Аккуратно вмешать нарубленный инжир и равномерно распределить его по всему объему теста слегка припыленными мукой руками. Придать тесту форму овала и выложить на противень.

Ножницами сделать на поверхности батона три неглубоких надреза, затем слегка подпылить тесто мукой.

Дать тесту подняться, ничем не накрывая, пока оно еще немного не увеличится в объеме, в течение 10–15 минут (или дольше, если в кухне прохладно).

Выпекать в разогретой до 180 градусов Цельсия духовке 40–45 минут, пока корочка не станет светло-коричневой, а звук при постукивании снизу не будет глухим.

Дать остыть на решетке.

Благодарности

Год, Когда Все Изменилось. Думаю, у каждого из нас бывает рубеж, когда жизнь четко разделяется на «до» и «после». Для меня таким рубежом стал год, когда я написала «Садовые чары», первую книгу о сестрах Уэверли. Она начиналась как простая история о воссоединении двух сестер после многолетнего разрыва. Потом яблоня принялась бросаться яблоками и история начала жить своей жизнью, после чего моя собственная жизнь изменилась раз и навсегда.

За «до» и «после», благодаря которым «Первые заморозки» смогли появиться на свет, большое спасибо моей маме Луизе, папе Заку, Сидни Аллен, Ханне Аллен, Мишель Питтман, Хайди Карамак, Билли Свиллинку, хитрым Дуэттерам за поддержку, Андреа Кирилло, Келли Хармс, а также всему коллективу агентства Джейн Ротроузен за то, что дали шанс странной книжке про сад; Шоне Саммерс, Ните Тоблиб, Ирвину Эпплбауму и всем в издательстве «Бэнтем» за то, что холили, лелеяли и пестовали; потрясающей Джен Эндерлин за то, что подарила новую жизнь вздорной старой яблоне, а также всему коллективу «Сент-Мартинс пресс» за юмор и творческий подход. И самая большая благодарность вам, мои читатели, за вашу неизменную поддержку и интерес к «Садовым чарам», без чего я никогда бы не остановилась и не задалась вопросом: «А что было дальше?»

Ну и наконец, нет в моей жизни другого года, когда все изменилось больше, чем в 2011-м, — у меня был диагностирован рак. «До» и «после» так разительно отличаются друг от друга, что я порой думаю, что это жизнь двух разных людей. Многие из вас прошли этот путь вместе со мной с самого начала, многие присоединились посредине, а кто-то появился в моей жизни уже потом. И всем вам я хочу от всего сердца сказать спасибо за то, что вы стали частью моей жизни — «до», «после» и в промежутке между ними.

Пошел уже четвертый год, как я в ремиссии.

Сара Эдисон Аллен

Сноски

1

«Тако Белл» — американская сеть ресторанов быстрого питания.

Content

Сара Эдисон Аллен
Первые заморозки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Благодарности

Сноски