Илья Кочергин

ПОМОЩНИК КИТАЙЦА. Я ВНУК ТВОЙ

(две повести)

Издательский дом «Выбор Сенчина»

© Илья Кочергин, 2017

ISBN 978-5-4485-2819-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Помощник китайца

Повесть

Дядя Ваня

В нашем доме всегда было много гостей.

Старенькая, почти слепая бабка, вернее даже прабабка, проходя мимо прихожей в уборную, останавливалась у вешалки и чуткими сухими пальцами щупала мануфактуру чужих пальто, гладила ладонью подстёжку. Исследуя материал верхней одежды гостя, она делала вывод о его состоятельности, потом гадала о степени родства. В особо трудных случаях, например, когда к нам приезжал отцовский аспирант из Монголии, она осторожно осведомлялась у меня: «Нерусский-то мужик, он кем нам приходится?».

Я любил в детстве прятаться в её комнате под свисающую со стола скатерть и смотреть, как она, сидя на кровати и положив между колен свою клюшку, беседует с незримым собеседником, жестикулируя или задумчиво расправляя складки покрывала во время его ответов. Вполне возможно, старуха делилась с ним догадками относительно приезжих. Иногда она обсуждала эти темы с огромной бронзовой головой Людвига ван Бетховена, которая стояла на шкафу в библиотеке. Мы с братом звали его дядя Ваня. Узнав у меня, что по национальности дядя Ваня был немцем, бабушка частенько грозила ему пальцем за сожжённые сёла и за своего сына Лёньку, погибшего в самом начале войны, потом, правда, всё равно крестила взлохмаченного композитора и тихонько махала рукой. Нашу маленькую мохнатую собаку она обычно звала кобелём, но если между ними возникали трения, то кобель превращался в татарина.

Её беззвучная речь, шлепанье сморщенными губами завораживали меня, я мог подолгу наблюдать за ней, сидя в засаде под столом и воображая себя воином-делавэром.

Бабкины подозрения относительно родства всех постояльцев, видимо, имели под собой основание, поскольку родители любили гостей и принимали их по-родственному. Квартира была просторная, и диван в большой комнате редко пустовал. Некоторые люди даже оставляли в шкафу свои тапочки, чтобы не возить их туда и сюда каждый раз. На лето к нам в Москву, спасаясь от жары, перебирались родственники из Ашхабада, кроме этого у нас жила моя двоюродная сестра, а позже осиротевшая одноклассница, поэтому из-за нехватки кроватей приходилось иногда доставать походные спальные мешки и устраивать дополнительные места на полу. Гости к этому привыкали, как привыкали к гулкому бою часов, к неистовому рёву холодильника, к нашей собаке, которая, вычёсывая блох, частенько колотила ногой в дверь, к сверчкам, жившим на кухне в трёхлитровой банке и сверчащим оттуда, как два будильника, всю ночь напролёт, к шарканью и запаху бабушки и к постоянно убегавшим из коробки белым крысам, — их притащил с работы и поселил у нас брат.

Чарльз Пул

Бабушка не дожила до появления канадца Чарльза, который не только с удовольствием приходил в настоящую-простую-советскую семью, но и приводил к нам родителей своей невесты-француженки, а также их друзей по Сопротивлению. Иностранцам нравились высокие потолки нашей квартиры, портреты предка-революционера на стенах, свободный французский моих родителей и азарт, с которым отец говорил о необходимости перемен. Может быть, им нравилось именно сочетание всего этого. Впрочем, Чарльза скоро окрутила чеченка Лиля, невеста из Парижа была им забыта, но мои родители ещё долго слали новогодние открытки во Францию, а иногда отправляли туда и маленькие бандерольки с коробками конфет фабрики «Красный Октябрь».

Лет через десять мы будем сидеть с Чарльзом на скамеечке около метро «Университет», пить пиво и разглядывать прохожих. Он с интересом, а я со скукой.

— Ты знаешь, тогда… Как сказать? Ну, в общем, сейчас, ты знаешь, я живу в Marburg, да? Я не курю, практически не пью совсем, я только целый день в архиве, в библиотеке. Но я приезжаю сюда и… сразу покупаю сигареты! Да, сразу. Я просто не могу без сигареты.

Он хочет, чтобы я разделял его удивление. Его очки сверкают. Он немного грассирует.

— Тогда было такое время, — все хотели в Россию и все немного боялись. Если я приехал сюда, то я… Ты читал Scott Fitzgerald? Это было чем-то похоже… Ну, например, я — бедный студент, я чувствовал здесь очень богато. Многие девушки тогда готовы спать со мной, я это знаю…

— Помню, как ни придёшь к тебе, — у тебя новая. И все на меня волком глядели, считали, что ты их личный иностранец. Никто, кроме них, не может с тобой общаться.

— Да. Ты знаешь, это очень забавно, когда все тебя любят. Сейчас не так. Сейчас здесь больше похоже на Германия, на Канада.

— Чем похоже?

— Тогда… О, извини, я ещё говорю… Тогда я каждый день ждал, сейчас что-то будет. Такое ожидание. Что-то хорошее, знаешь, славные перемены. И я думал — я тоже здесь, участвую. Чуть-чуть страшно и очень интересно. Да. — Чарльз смотрит на проходящих людей, улыбается, он немного возбуждён. — И ещё, тогда в России мне казалось, что я свободен.

— Как поживает твоя гитара, Чарли? Всё ещё пишешь песни?

— Практически не играю и тем более не пишу.

Мы часто приходили к нему в общежитие МГУ, в высотку. Сидя на лестнице, пели песни «Битлз» и Саймона с Горфанкелем, немного стесняясь, курили его сигареты и пили его же баночное пиво из «Берёзки». К нам подсаживались все проходившие по лестнице, иногда появлялся Джек, обычно босиком и в широченных подтяжках. Он жил в соседней комнате. Дальше по этажу была комната американского аспиранта Брайана. Мы гордились своим знакомством с Чарльзом, Джеком и Брайаном, мы нарочито небрежно рассказывали о них друзьям.

Правда, Брайан казался мне несколько нетипичным иностранцем. Он не участвовал в наших вечеринках, выглядел диковато в своих сандалиях и дешёвом пальто. От него не пахло зарубежным одеколоном и хорошим табаком. Мы как-то с ним вместе ехали от университета до Библиотеки имени Ленина.

— Как Чарльз с Джеком поживают, как там вообще все наши? Я недели две уже не заходил, — спросил я.

Его лицо стало брезгливым.

— Конечно, хорошо поживают. Все поживают прекрасно. Они все одинаковые, эти студенты, которые приезжают в Россию. Они ничего не понимают. — Брайан наклонился ко мне и понизил голос, его чёрные немытые волосы вздрагивали около моего лица. — Ты знаешь, им очень нравится эта страна!

— А тебе не нравится?

— Я её ненавижу. Я живу здесь уже три года. Я не могу уехать, пока не закончу свою диссертацию, и я знаю немного больше их. Здесь хорошо жить, если на тебе хорошая одежда, и ты ходишь вот так, — он задрал подбородок вверх, открыл рот и стал оглядываться вокруг с глупым видом. — Я покупаю советскую одежду, я смотрю вниз и стараюсь жить, как московский студент. Я не очень похож на иностранца, да?

— Да. Не очень.

— Ты видел толстого милиционера, который дежурит на входе в университет? Он обозвал меня жидовская морда. Тогда я показал ему паспорт, и теперь он всегда здоровается со мной, просит сигареты и улыбается. Здесь все такие. Ты можешь обижаться, мне всё равно.

— А почему же тогда ты живёшь в Москве?

— Потому что это то, что я хочу делать.

Этот Брайан не вписывался в солнечную московскую погоду конца восьмидесятых. То ли был слишком стар для нас, то ли мы с Чарльзом больше подходили друг к другу. Нас ожидало одинаково счастливое будущее, и мы не хотели омрачать его всякими ненужными мыслями.

Погода стояла солнечная ещё и потому, что я проводил большую часть времени, шатаясь с моей любимой, с Алёнкой, по улицам, беспрестанно целуясь, отогреваясь в подъездах, в магазинах или вовсе не замечая холода. Ещё, зимой я любил ходить по книжным магазинам и покупать географические карты, расстилать их дома на полу у ног и смотреть как будто с огромной высоты на все те места, в которых я когда-нибудь побываю. А потом я радовался наступающему весеннему теплу и переживал с любимой всё то, что потом становится дорогим воспоминанием и держит людей вместе, хотя уже приходит время расставаться.

Чарльз был в восемьдесят девятом году на моей свадьбе. Филологическая внешность, футляр с гитарой, бабочка. К вечеру, выпятив тощий живот и покачиваясь, он пытался закурить чей-то «Беломор», вставив его в рот не тем концом. Потом кричал на «невежливый полисмен», который прибыл по просьбе соседей выяснять причину шумного веселья. Уводили Чарльза две девушки — Алёнкины подруги, поддерживая за руки, шатаясь и напевая «Yesterday». Как они его потом поделили, я не знаю.

Я встретил её, когда поднимался в лифте,

В лифте, где было много людей.

Её волосы щекотали мне лицо,

Её прекрасные, её роскошные волосы русской красавицы.

А теперь я сижу один в своей комнате,

В студенческом общежитии в чужой стране.

Я не знаю номер её телефона,

И, может быть, никогда больше не встречу её,

И московская луна светит в моё окно.

Re. И поэтому, мистер, мистер Горбачёв!

Позвоните ей и скажите,

Что одинокий канадский студент

Ждёт её.

Вы столько обещали всему миру,

Так сделайте же хотя бы одно

Маленькое доброе дело.

Просто позвоните ей!

(Одна из сочинённых Чарльзом песен)

— Ты знаешь, я сейчас пишу книгу о том, что видел тогда. Я писал о тебе и твоей семье, потому что это действительно было славно.

— Ты просто молодой был, поэтому тебе, наверное, и казалось всё так здорово.

— Нет, в самом деле было так! Ты хочешь сказать, мы старые? Совсем не так. Нет, теперь этого почти нет, но тогда… Я говорил тебе, как мне одна женщина отдавала свою дочку?

— Нет.

— Она отдавала, просто чтобы я спал с ней. Я был на Старом Арбате и стоял около киоск. Мне нужно было купить немного пива и что-то покушать. Была очередь. Рядом со мной стояла молоденькая девушка, и я несколько раз смотрел на неё, потому что кожа очень красивая. Не больше шестнадцать лет. Это была немного восточная девушка и, может быть, поэтому очень чистая кожа. И тогда её мама сказала ей, чтобы она пошла со мной. Мы были вместе два дня, и я отвёз её домой. И это всё! Просто так! Я не понимаю. Но это хорошее приключение!

— Ты прекрасно говоришь по-русски, Чарльз.

Отец умер вскоре после отъезда брата за границу. Брат был старше меня на десять лет. Дом опустел. Стол под хрустальной люстрой в большой комнате накрывался редко. Приходившая к матери тётка чаще уединялась с ней в кухне или на диванчике в спальне, и они перебирали воспоминания. Вещи застыли в неизменном со смерти отца порядке, постепенно теряя своё вспомогательное для жизни значение и становясь символами.

К этому времени я успел поездить по стране с экспедициями и стать папой. Как-то незаметно окончилось время, когда «было славно».

— Ты хорошо сделал, что позвонил мне, молодец. Застал меня в |Москве. Как телефон-то не забыл?

— Я ещё был в Москве несколько лет назад. Два года назад. Но ты был в Сибирь. Я говорил по телефону с твоей мамой, да? Но я знаю, что умер твой отец. Это ужасно… Да, а где брат, он хотел жить в United States, он уехал?

— Он давно уже уехал.

— Ты сейчас живёшь в Сибирь? Один? Это интересно. А дочка?

— Она осталась с Алёной, я с ней редко встречаюсь. Мама иногда берёт её к себе на выходные.

— Да, Сергей, у тебя была жена и теперь, когда вы разошлись, ты, наверное, должен иметь хороший опыт. Скажи мне, что им надо? Потому что я не знаю, что надо для моей Лилки. У нас квартира в Marburg, ты знаешь сколько? Семьдесят метров. Это достаточно для двух человек, не так ли? Она покупает себе новую одежду постоянно. Но она хочет, чтобы я оставил работу, и ехать в Канада. Зачем?

— Чарли, я тебе могу рассказать, как отличить след кабана от следа оленя, это несложно. Последнее время я…

— Спасибо. Я понял. Это слишком сложно, а мы очень хорошо сидим и вспоминаем, как было весело. Но я думал, что я знаю женщин.

Чарльз загрустил. Летний вечер отражался в его очках, и, по-моему, он совсем не хотел возвращаться в свой Марбург, к своей Лильке, а предпочёл бы снова вернуться в то время, когда его все любили.

— Да, я хочу ещё взять немного пива. Тебе нравится это пиво? Это очень хорошее. Действительно, прекрасное пиво. Но в Marburg я совсем не пью, может быть, только в воскресенье одну бутылку. Здесь я пью каждый день, и довольно много. Это смешно.

Трубка Сталина

— …Мать старая мне говорит — Мань, мол, корова пропала, иди ищи. Ну, вот я ищу, ищу, пришла в кусты. Корова-то наша в кустах, оказыватся, телится. Я молодая ещё была тада. Вот, а в кустах телефон на черёмухе висит. Я думаю-то, что за телефон, но трубку взяла послушать. А мне голос-то оттель и говорит, что, мол, Сталина живьём взять, а Ворошилова, значит, Калинина, Молотова, Андреева — всех, всех убить. Я скорей побежала, милиции всё рассказала про это, они приехали на машинах с собакими. Всех арестовали, а мне за это было — сто рублей и медаль дали.

Прабабушка утирает тряпочкой рот, а я спрашиваю, где теперь медали, те медали, которые ей вручали при царе и после революции, которыми её наградили за серебряное распятие, найденное в лесу, и за спасённое правительство, и за саму революцию.

— Немцы отобрали, — объясняет она, и мне становится очень жалко.

Свои были и небыли старуха рассказывала в то время, когда мы оставались с ней дома одни. Я учился в начальной школе. Мама и Бабаня по сто раз говорили мне, что никаких медалей и немцев в помине не было, что нечего слушать всякую чепуху, но мне нравились эти остросюжетные истории, тем более, что я был единственным, кому прабабка их доверяла. Рассказ о телефоне, который висел в кустах, почему-то назывался трубка Сталина.

Когда во втором классе учительница спросила, у кого из нас дедушки и бабушки участвовали в войне или в революции, то я забыл про портрет предка-революционера на стене, но зато начал рассказывать, как девятнадцатилетняя прабабушка боролась со старым миром у себя в деревне. «Как переворот объявили, то мы с бабами пошли и Катю — гулящую кольями убили», — вспоминала она.

— Это действительно очень интересно, Серёжа, — быстро перебила меня Галина Ильинична, — но, к сожалению, урок у нас скоро заканчивается, и мы не сможем выслушать твою историю до конца. Давай сделаем так, — попроси бабушку рассказать тебе всё ещё раз, запиши эту историю и принеси мне. Я сначала прочитаю, а потом ты сможешь сделать нам доклад.

Вид блокнота и ручки насторожил прабабку.

— Это накой ты записывать хочешь?

Я сказал, что меня попросила об этом учительница, и надолго лишился рассказчика. Мне перестали рассказывать даже вполне безобидные истории о шестипалом Кирее и о серебряном распятии.

Двадцать пять последних лет жизни прабабка провела, сидя дома на кровати. «Я убойная» — ей прилетело поленом по голове во время работы на пилораме. «Наработалась, хватит. Теперь, Анька, ты на меня работай» (своей дочке, Бабане).

Она потихоньку превратилась в призрак, который пугал своим видом моих одноклассников, пугал мёртвой, жёлтой кожей на руках, сморщенным лицом и сиплым, невнятным голосом. Этот призрак населял дом моего детства. В доме ещё был несгораемый шкаф, который никогда не открывался; антресоли с бельгийским ружьём и коробкой патронов; страшный бронзовый бюст с пустыми зрачками и портрет на стене в моей комнате.

Мы с моим школьным товарищем играли в такую игру — надо было встать перед портретом, посмотреть ему в глаза, а потом бежать и прятаться. Мы прятались куда-нибудь под кровать или за шкаф, потом осторожно выглядывали, смотрели на портрет, и оказывалось, что строгий взгляд направлен прямо на нас. Это было тоже немного страшно и непонятно, но от портрета действительно никуда нельзя было деться, можно было только стараться игнорировать его присутствие или убегать из комнаты. Если я вырывал из дневника страницы с двойками, пытался взломать загадочный сейф или крал из карманов в прихожей мелкие монеты, взгляд становился осуждающим и немного презрительным.

Ночью, когда перед сном я лежал в кровати, портрет сливался с обоями, профиль неистового композитора скрывался в тени книжных шкафов, и можно было подолгу смотреть, как ветер гонит по небу облака. На самом деле это был дым из труб находившейся рядом теплоэлектростанции. Поэтому «облака» летели по небу очень низко, быстро и красиво, независимо от того, было ли небо ясным или нет, главное, чтобы ветер дул в нашу сторону. Наверное, неумелое созерцание летящих облаков сделало меня слишком мечтательным.

Потом я явился свидетелем того, как открывали несгораемый шкаф. В комнате рядом с Бабаней сидели несколько человек из музея Революции, а перед ними на столе лежали часы-луковица, какие-то бумаги и два красивых пистолета. Я не удержался и потянул руку к тому, что был поменьше, после этого меня выслали из комнаты. Когда они ушли, забрав пистолеты, часы и бельгийское ружьё, Бабаня дала мне заглянуть внутрь таинственного шкафа. Там остались только упаковки английских лезвий для безопасной бритвы и запасные части к слуховому аппарату. Шкаф утратил свою притягательную силу.

Бронзовый Бетховен перестал меня пугать, когда я обнаружил, что его пустая голова является прекрасным тайником. Сначала я в нём прятал огромный нож, который нашёл на даче, а когда стал постарше, то хранил там бутылки с вином.

В пятнадцать лет я помог отнести совсем больную прабабку в машину «скорой помощи», старуха не хотела уезжать и вцепилась мне в плечо с такой силой, что там остались синяки. Она любила всегда повторять: «Ох-хо-хо, Серёженька, когда ж помру-то?». Но в тот момент, когда я сажал её в машину, она очень сильно боялась смерти. Ей сделали операцию, и она вскоре умерла.

Портрет ещё долго оставался на стене, но я перестал обращать на него внимание. Интереса к семейной и отечественной истории я не испытывал, хотя наш школьный историк делал робкие попытки привить его старшеклассникам.

— Ну что, все прочитали параграф, который я задал? — спрашивал он в конце занятия, выходя из задумчивости. — Всё ясно? Так вот, на самом деле это происходило совсем не так, как там написано.

— А как? — кричали почти все, кроме самых пофигистов.

— По-другому. А как именно, я не буду вам говорить. Я не сумасшедший.

Он, наверное, хотел раздразнить нас, заинтересовать. Но это не производило особого впечатления. Когда на твоих глазах переписывается история, когда не все успели сменить устаревшие учебники, когда скоро грядут выпускные экзамены, то бесполезно, да и некогда докапываться до истины. А чуть позже исчезла и сама необходимость докапываться. Бери — не хочу.

В возрасте, наверное, лет четырёх я твёрдо знал от взрослых, что если подобрать с пола упавшую конфету и съесть её, то в животе после этого заводятся червяки, и ребёнок умирает. Микробы не грозили отцу или матери, они были смертельны только для таких маленьких, как я, детей. Я не запомнил точно, кто мне дал такое знание, — может быть, старший брат, — я одинаково верил всем взрослым. Но в одно прекрасное утро я остался на кухне один, и конфета «Взлётная», которую мне вручили после еды, выскользнула из обёртки и упала на пол. Я залез под стол и глядел на неё, как она лежала на зелёном линолеуме, украшенном полосками солнца. В шкафу, в бумажном пакетике, я знал, хранились ещё несколько точно таких же леденцов, их можно было достать, встав на табуретку. Их не хотелось.

Я протянул руку, взял леденец и, даже не попытавшись счистить с него налипших микробов, положил в рот. Никто об этом не узнал — ни отец, ни мать, ни Бабаня, ни брат. Несколько следующих дней я ждал развязки, вслушиваясь в себя, испытывая сладкий ужас приближающейся катастрофы, и мне снились необыкновенно яркие сны. А потом я понял, что выиграл конфетку у смерти и у червяков, которые могут завестись в животе. Недели через две, если бы я умел формулировать свои мысли, то, наверное, сказал бы, что любое знание относительно.

В дальнейшем, я думаю, именно воспоминания об этом случае отрицательно повлияли на мою успеваемость в школе. Я так ленился тратить драгоценное время на обретение относительных знаний, что был двоечником. Читал приключенческие романы вместо учёбы.

Лет в пять или шесть, накануне очередной годовщины Великого Октября, насмотревшись фильмов по телевизору, я выдернул из тетради несколько листочков и красным карандашом написал на них те самые лозунги, которые несли когда-то революционные толпы на своих транспарантах: Долой царя! Вся власть Советам! Я хотел, чтобы мы с отцом пошли на улицу и расклеили мои воззвания на столбах, украшая город к празднику.

Отец отказался, и его ответ на моё «Почему?» был довольно тёмен.

Многие темы были слишком трудными для понимания, и мой революционный предок парил слишком высоко.

В общем, вышло так, что я очень мало интересовался человеком, изображённым на портрете. Знания, которые я мог бы получить о нём, были слишком уж относительны, и мне больше нравились истории моей прабабушки, где сюжет всегда был закручен довольно просто, но лихо, добро, в конце концов, торжествовало, и победитель получал сто рублей и медаль. Позже меня стали увлекать приключенческие романы и рассказы отца о драках во времена его буйной молодости, о том, как он кадрил девочек, о его таёжных путешествиях и охотах.

С десяти лет отец стал брать меня в походы по европейскому Северу, в восемнадцать я уже стал ездить один. Вскоре исполнилась моя мечта — я очутился в Сибири. Видел засыпанные древние каналы и городища в долинах Алтая, курганы, от которых уходили на восток вкопанные стоймя камни, по числу камней можно было узнать, сколько врагов пали от руки погребённого здесь витязя. По обочинам древних дорог мне встречались покосившиеся каменные бабы.

Мне казалось, что эти древние дороги должны уводить в Монголию, а может быть, и куда-нибудь в более интересные места. Посещение этих мест пришлось отложить на неопределённый срок в связи с моим новым семейным положением и рождением дочки, это меня огорчало. Единственной возможностью теперь были путешествия не по собственной прихоти, а по служебным обязанностям. Да, что сможет мне сказать Алёнка, если я пройдусь по этим дорогам как специалист, вынужденный уезжать от семьи не ради романтики, а ради научной или какой-нибудь другой карьеры? Ничего не сможет сказать. Может быть, мне даже придётся внедриться в культуру изучаемого народа, чтобы увидеть её, так сказать, изнутри?

Я сбежал из отцовского технического института и подал документы в университет, чтобы изучать восточные языки.

— На монгольский в этом году у нас нет набора. В следующем, наверное, тоже не будет, — сказали мне в приёмной комиссии. — Хотите на китайский?

Манзы со своими хлопушками и кумирнями в «Дерсу Узале», тигры с иероглифом Ван на лбу, хунхузы, драгоценные панты и кабарожья струя, пленённый китайцами Далай-лама в Урге, Тибет. Даосские монастыри, буддийские монастыри, драконы, летящие среди облаков. И главное — нет набора на монгольский язык.

— Давайте на китайский.

Древние мудрецы, даосские монастыри — в конце концов тоже неплохо. Пусть будет китайский язык. Учитель скажет: «Что такое Будда?», а я отвечу: «Три фунта льна».

Откровений о Дао — пути не было, по крайней мере, в первый год учёбы, Дао Дэ Дзин был отодвинут куда-то в далёкое будущее, а пока что шла обычная зубриловка. Радовало одно — что иероглиф, обозначающий воду, обозначал её уже четыре тысячи лет, то же было и с иероглифом огонь и с иероглифом человек. Знания, которые я получал, были не такими уж относительными, можно было надеяться, что я не зря трачу время.

Норма Шуберт

Норма, как и Чарльз Пул, говорила, что в России очень хорошее пиво. Это немка-то! Ну что же, лишний повод для гордости и лишний повод купить бутылочку. Норма говорила, что у нас хорошее пиво и хороший коньяк. Не знаю, можно ли ей верить, поскольку её мнение было не беспристрастно.

Неплохо было бы спросить её сейчас, она ведь уже несколько лет не появляется и не звонит, — Россия потихоньку выходит из моды и дорожает. А раньше каждый год Норма с небольшими подарками появлялась у нас дома в сопровождении моего брата, наносила визит вежливости, а потом начинала планомерный обход музеев, памятников архитектуры, библиотек. Хотя зря я так, насчёт того, что выходит из моды, — вряд ли это что-то будет значить для Нормы Шуберт.

Когда мы ехали в поезде, я спросил её:

— Норма, а почему вы стали учить русский?

— Когда я училась в школе, к нам пришёл преподаватель истории. На войне он был SS. И он говорил, он всё время кричал: «Русские сволочь, свинья». На восточном фронте пуля ранила его по голове, и он стал нервный. Он всё время так кричал. И тогда я подходила и спрашивала его: «Почему вы говорите, что русские плохие, ведь мы воевали на территории СССР?». Это было ужасно, потому что он так кричал! Я ничего не понимаю и начала читать о России. Так я нашла интерес и очень довольна.

Норма назвала своего сына Ванюша. Не Иван, а Ванюша. Она освоила старославянский, русский, польский, она умела читать глаголицу. Она любила русскую классику и изучала нашу историю. В сорок пять лет она по вечерам посещала университет в своём родном городе для того, чтобы больше знать о России. Она работала чертёжником и, кроме того, имела свой интерес. Я ездил с ней на Алтай.

Мой брат уже эмигрировал к тому времени, и она приходила к нам одна, как всегда с небольшими сувенирами. В тот раз разговор зашёл о моих путешествиях.

— О, я очень хочу посетить Сибирь ещё раз. Я была на Байкал, но это был очень короткий срок. Это возможно, чтобы ты показал мне это место? Этот Алтай. Безусловно, я оплачиваю все затраты, потому что Россия — это мой интерес.

Алтай тоже был моим интересом. Алтай с его Чуйским трактом, уходящим в Монголию, был моим интересом с самого детства, он представлялся мне тем путём, в конце которого может находиться маленькая джеклондоновская Лунная долина, или Лунное плоскогорье, или озеро. Алтай, который всегда был самой дальней провинцией различных империй. Там жили мои друзья.

И главное — она оплачивала поездку. В обозримом будущем я не видел другой возможности на халяву попутешествовать, поэтому ухватился за это предложение. Оставалось только уговорить Алёнку, чтобы она меня отпустила.

Вскоре мы с Нормой вылетели в Барнаул. Конечной целью путешествия должен был быть посёлок Карлу на Золотом озере, а для этого нужно было проехать Бийск, Турачибит, Аирташ.

В общем вагоне поезда Барнаул-Бийск нам не нашлось мест.

— Почему это так? Мне кажется ненормально, когда мы имеем билеты и не имеем мест.

Я положил рюкзаки в проходе и предложил Норме садиться на них. Люди в тамбуре уже начинали звереть из-за давки, за окнами стояла толпа, и слышались матерки.

— У многих людей на улице тоже есть билеты, но они не смогли даже попасть в вагон. Так что нам повезло. Да и ехать недолго — всего ночь.

Норма оказалась непроблемным человеком. С ней легко было путешествовать. Вскоре она уже прикрыла глаза, прислонив голову к плечу сидящего рядом пассажира, и просыпалась только, когда пожилые женщины проходили в туалет, перешагивая через неё и кряхтя: «Пропусти-ка бабку, доченька».

Я, наоборот, не спал и скучал по жене, потому что любил её сильнее всего во время разлук. Маленькую дочку я ещё не научился любить, — она только начинала разговаривать, и общих интересов пока не было. Это потом, лет с двух, мы станем проводить вместе много времени, болтать, петь хором любимые песни, вместе готовить на кухне или молчать. А пока я скучал только по жене, и моя любовь усиливалась от лёгкого чувства вины. Так уж выходило, что, когда мы вместе, то во всех спорах был прав я, и её трудно было любить. А в дороге, стоило только переглянуться с какой-нибудь молоденькой сибирячкой, и сразу приходило то сладкое чувство вины и возбуждения одновременно, может быть, ещё немного ревности, и я начинал скучать. Да что там сибирячки, достаточно было поглядеть в окно, потолкаться в вокзалах небольших городков, покурить в тамбурах.

В Турачибите тогда ещё работала старая деревянная двухэтажная заежка с вывеской «Гостиница» над входом. Германский паспорт с орлом на обложке произвёл волнение в администраторше, и она выделила нам лучший номер. Как же удобно путешествовать по стране с младенцами и иностранцами! В номер без всяких просьб с нашей стороны был даже подан чай — смоляной чифирь в грязном стакане. Отказ был понят как проявление скромности.

— Кого вам новый-то варить, когда этот есть? Я почти и не пила его, — с утра как запарила, так и не пила почти. Так что берите и не стесняйтесь. С дороги-то — чайку попить и отдыхать надо.

В этот день Норма впервые увидела деревянный сортир.

— Сергей, где находится туалет, ты знаешь?

— А вот выйдете из… входа, потом налево. Просто задний вход закрыт сейчас, так что вокруг дома пройдёте, там по мосткам таким… блин, в смысле по деревянной дорожке, там и туалет.

— Я не поняла. Можно пройти внутри здания?

— Нет, я говорю, что чёрный вход забит сейчас. Так что выйдете и вокруг дома обходите.

— Он на улице?!

— Ну а где? Конечно, на улице.

— Как интересно! — Она сняла с гвоздика на стене фотоаппарат, надела свою шуршащую куртку и тихонько прикрыла дверь. Неужели в крохотном германском городке её детства не было ни одного сортира на улице?

Норма уронила свой «Никон» в очко. Она нашла длинную жердь, долго ею рыбачила, пока не добыла фотоаппарат, потом отмывала его в луже. Ко мне за помощью она не обращалась и рассказала о происшествии только после того, как всё было закончено, а я пока успел вздремнуть в номере. Я почувствовал уважение к иностранцу, который один на один сражается с неудачами в сибирском путешествии и не поднимает бучу.

Норма Шуберт сумела покорить и моих друзей, у которых мы гостили в Карлу. Даже молдаванская гордость Эрика Костоцкого и великодержавный шовинизм Славки Подсохина пали, эти мужики стали относиться к ней не как к иностранцу, а как к обычному туристу. Любимым словом Нормы было слово нормално. «Вам не холодно? Не жарко? Вы не устали?» — «Нормално».

У Эрика тогда гостило девять человек — семья хиппи; давний, ещё с Кандалакшского заповедника, товарищ с дочкой; трое студентов-практикантов и кто-то ещё. В первый же вечер состоялись небольшие посиделки, пришёл на огонёк и Славка Подсохин. Подливали всё больше Норме. Она не отказывалась, пила белую, не морщась. Потом извинилась и вышла.

Я подождал на крыльце, и скоро она появилась из темноты, утирая платочком рот.

— Вы это… не смотрите на них. Они мужики здоровые, нам за ними не угнаться. А пить, правда, не обязательно. Неудобно получилось, ёлки… Вы, наверное, плохо себя чувствуете?

— Почему ты так говоришь? Всё абсолютно нормално. Мне очень хорошо, и мне нравятся эти люди. — У неё был совершенно трезвый взгляд, она достала сигарету, улыбнулась и перешла на шёпот. — Ты знаешь, у меня только половина желудка. Три года назад мне в Москве стало плохо, я была в больнице, и мне делали операцию. Теперь у меня только половина там. Это удобно, когда надо пить много водки, правда, иногда нужно освобождать место. А раньше — только две рюмки и… — Норма сигаретой нарисовала в воздухе загогулину, — всё, я совсем пьяная. Но, Сергей, это всё-таки секрет, и сейчас я хочу немного делать на них впечатление.

Норма считала, что три года назад ей несказанно повезло. Операция была сделана бесплатно и хорошо. Весь вечер Норма внимательно слушала рассказы об охотничьих подвигах карлинцев, пила и закусывала. И под конец Славка Подсохин перестал хмыкать и кривить губы. Он потрогал свою бороду, перегнулся через стол и прокричал иностранке в ухо:

— Норма, хочешь под парусом по озеру прокатиться? Под парусом — вш-ш-ш, вш-ш по озеру… Я могу тебя маленько прокатить. Покатать, понимаешь? На лодке. Серёгу возьмём, вот Сергея, ребятёшек тоже возьмём и по озеру… Хочешь?

Управляться с парусом Подсохин не умел, но изо всех сил старался. Нам удалось достичь какой-то точки метрах в пятистах от берега, и дальше как-то не пошло. Мы менялись местами, садились по очереди за румпель, разворачивали парус и вправо, и влево. Но, надо сказать, что мощная Славкина фигура всё равно хорошо смотрелась на корме, он показывал Норме окрестности, спрашивал её впечатление и время от времени радостно и громко (чтобы иностранный человек понял его) приговаривал:

— А всё-таки, Норма, не дошли немцы до Сибири, да? Вот скажи, не дошли? Во-о! Видишь.

На швертботе был установлен «Ветерок», и Славке пришлось воспользоваться его помощью, чтобы вырваться из заколдованного круга и доставить нас обратно до берега. Подсохин поднял отвороты высоких сапог, слез в воду и за руку провёл Норму на нос, откуда она чуть-чуть неловко спрыгнула на берег.

— Давай, Серёга, затаскиваем. Ты с одного борта, я — с другого. И-и раз…

Судно упиралось днищем в прибрежную гальку, наши ноги разъезжались, и пальцы срывались с мокрого фальшборта. Мы отказались от предложенной Нормой помощи и начали немного нервничать, — любой занервничает, оказавшись не на высоте в глазах иностранки.

Мы погнули шверт. Лицо Подсохина стало в цвет его рыжей бороды, мои ноги уехали под лодку, и, лёжа на спине, я увидел, как судно поползло вверх.

— Ein, zwei… — Норма держалась за ручку на носу швертбота. И мы втроём вытащили его. Славка стоял, свесив длинные жилистые руки, и пялился на женщину.

— Это ничего особенно, — я раньше немного училась джиу-джитсу, — сказала она своим глуховатым голосом, отряхивая ладони. — Даже могу немного кружить.

Я выливал воду из калоши и зазевался. Норма подхватила меня на спину, держа за шею и за ногу, и подняла на воздух. Передо мной завертелись камни, два раза мелькнули обшарпанный борт и калоша, которую я выронил, а потом меня опустили на землю. Норма блеснула глазами, медленно подняла с земли свою куртку, фотоаппарат и, расчехляя его на ходу, побрела к живописному скальничку над озером. А мы понесли парус и мотор к Костоцкому.

— Нет, Эрик, ты понимаешь, это такая женщина! Такая женщина… — чуткий Подсохин уже оправился от неудачного плавания и вытаскивания лодки. Он видел, как я, растопорщившись, болтался на спине пожилой худенькой немки. И он простил себе неудачу. — Очень даже неслабая женщина. Вот если бы она ещё и не курила…

Норма три дня собирала грибы и терялась. Костоцкий ездил искать её на Серке или посылал ребятишек. Собранные подберёзовики, грузди и маслята она никому не давала чистить, уносила своё ведёрко к ручью и сидела там на корточках, с сожалением разглядывая добычу. Самых ядрёных и бравых красавцев Норма откладывала в сторонку и чистила их последними, да и то принималась за это только после того, как её раза два или три торопили.

— Мне очень жалко их разрезать.

Подсохин несколько даже оставил своё самолечение, которым занимался каждую свободную минуту, и озаботился здоровьем Нормы. Он приглашал её в гости и поил разными травяными взварами, зачитывал куски из книги Порфирия Иванова, из брошюры под названием «Лечение лимонами», из каких-то своих тетрадок.

— Бросай, Норма, эту соску свою. У тебя ж, наверное, от дыма уже не лёгкие, а гнильё одно. Зубы опять же портятся. У тебя случается, что изо рта воняет? А между прочим, вот раз ты куришь, то очень хорошо по утрам уриночкой рот полоскать. Причём, самое лучшее — не свежую брать, а выдержанную. Да не смотри ты на этих дураков, они своё же здоровье не берегут, а только ржут, как идиоты. Эрик, тебе не интересно, — выдь.

Норма честно смотрела в холодные, убеждённые Славкины глаза и кивала.

— Да, лучше маленько выдерживать. Утром поссышь, и оставь в баночке на сутки… Хотя и парная урина — тоже неплохо.

Подсохин знал, что полностью здоровых людей не бывает, и поэтому неустанно лечил себя, жену, детей, соседей, туристов. Если человек не хотел признавать себя больным, то приходилось лечить с расчётом на предполагаемые будущие недуги, то есть заниматься профилактикой. Он сломал ребро пожилому Мише Шестакову, прохрущивая позвонки. Дочке при первых симптомах простуды наложил на шею мочевой компресс и заставил носить его, пока по телу не пошли устрашающего вида прыщи. «Это не прыщи, это гадость из организма выходит».

Приведя в идеальный порядок свои грядки, отработав на покосе или в саду, он садился к столу и изучал новые брошюрки и журналы, посвящённые народным средствам лечения. Это отвлекало его от всего, что происходило вокруг.

Он равнодушно отнёсся к тому, что ребята спихнули старого директора, он не выдвигал на освободившееся место Валерку Синицына и не праздновал победу справедливости. А ведь посёлок бурлил, жил впервые за долгое время не мелкими бытовыми страстями, а настоящей, активной жизнью. Наш Эрик как один из самых азартных перестройщиков постоянно находился в возбуждённом состоянии. Он выступал за дальнейшие — резкие и красивые перемены, но пока ещё не было понятно, что именно нужно менять дальше.

Синицын не пожалел казённого бензина и прокатил нас по заливу, показал водопад. Он поймал на блесну двух здоровых щук, и Норма, вооружившись сачком, помогала ему затаскивать их в лодку. Валерка подарил одну щуку иностранной гостье.

С воды был виден практически весь посёлок, взбирающийся по склону вдоль двух маленьких ручейков. Самые новые дома стояли дальше всего от берега. Создавалось впечатление, что деревня из последних сил уползала от озера, по дороге разваливаясь на куски и теряя отмершие части — контору, пилораму, несколько сараев, какие-то цистерны, бочки, старые катера.

— Видишь, Норма, как будто после авианалёта, да? Сейчас нужно изыскивать средства, выбивать в Москве деньги и строиться, закупать снаряжение, компьютеры, лошадей, лодки с моторами. Ну, ничего, справимся!

— Федеральные деньги? Какая-то программа?

— Это у вас там программы, а у нас всё самим выпрашивать надо. Вот, другое дело, я хотел тебя спросить… У вас, может, легче связаться с «Гринписом» или какими-то такими организациями, которые могли бы помочь? Как-нибудь там узнать бы, смогут они хотя бы приехать посмотреть и убедиться, что нам нужны средства.

Немка внимательно слушала азартного, красивого, крепкого мужика. Она согласно кивала головой. Потом она пошла к нему в гости, где пробовала блины и копчёную рыбу.

— Сергей, — сказала она вечером и протянула мне свою записную книжку, — я обещала Валере узнать про «Green Peace» и, может, что-то другое. Мне надо его адрес.

И я написал Норме адрес.

Когда мы уплывали из Карлу на катере метеостанции, Норма стёрла пальцем слезу из-под очков. Я случайно увидел, просто у меня зрение хорошее. У людей с серыми глазами, говорят, самое острое зрение. Когда мы с Синицыным как-то целый месяц шлялись по высокогорной тундре, он наблюдал за косулями в бинокль, а я так просто. Не было бинокля, но, вроде как, и не особо нужно было.

И ещё у меня левый глаз ведущий, я даже стреляю с левого плеча. Вот левым глазом я и заметил, как она слёзы вытирает, и, чтобы не смущать, перешёл на другой борт. Женщины, конечно, все сентиментальны, даже немки, оказывается, но всё-таки приятно. Такое чувство, как будто это мой личный Алтай со всеми подсохиными, костоцкими и синицыными, и я его показал ей. Так, по-дружески.

Лицо Нормы во всё время этого путешествия было немного задумчивым. Увидит что-нибудь — и задумается, поговорит с кем-нибудь — взгляд опустит и затихнет ненадолго. В Аирташе на обратном пути у автобуса подвеска полетела. Водитель говорит: «Вы все стойте здесь пока, а я в заежку вернусь, может, исправлю. Если исправлю — поедем. Нет — нет».

— Я поняла. Это хорошо, что сломалось колесо. Это значит — есть автобус. Он приехал вчера из города. Значит, может быть, мы сегодня поедем на этом автобусе в город. Если бы не приехал, тогда, значит, мы точно сегодня никуда бы не поехали. Это шутка.

Мы довольно быстро добрались из Карлу до Новосибирска, купили билеты на фирменный поезд «Сибиряк», позвонили в Москву. До отхода поезда оставалось часа два.

Мы присели на рюкзаки рядом с окошком билетной кассы, и Норма пересчитала остаток денег. Два раза пересчитала, как всегда. Меня это всю дорогу нервировало, скорее даже раздражало, потому что своих денег в этой поездке у меня не было. И хоть ты десять раз подряд говори себе, что турист платит тебе деньги за свой интерес, а всё равно погано, когда этот турист — женщина.

Своим бесконечным пересчётом и отметками в блокнотике она как бы напоминала о моей некредитоспособности. Поэтому я у неё ничего не просил, даже пива не просил в жаркий день. И ещё она казалась мне прижимистой.

— Сколько стоит бельё в поезде? — Опять пишет в блокнотик и шевелит губами. — Сколько нам нужно денег платить за метро в Москве?

Откладывает несколько купюр в бумажник, перетягивает оставшуюся пачку резинкой, встаёт и улыбается.

— Четыре тысячи семьсот девяносто рублей. Эти все деньги мы можем теперь купить еды или что угодно. Это фш-ш! — она взмахивает рукой, как будто хочет выбросить пачку.

Я нёс рюкзаки и тяжелевшую сумку с продуктами, а Норма шла впереди по привокзальному рынку и, по-моему, даже немного дурачилась. Она держала пачку денег в руке. И мы покупали арбуз, и дыню, и персики, дорогую колбасу и конфеты, семечки, пирожки, копчёных кур, сыр, деревянные ложки, журналы, печенье, какие-то старые, несъедобные пряники, самые пижонские сигареты — в общем всё, что попадало на глаза. Было очень весело. Эта бешеная, почти бесполезная трата денег как-то завораживала. Всё равно ведь всё попутчикам скормим. И я не выдержал.

— Норма, а может быть, раз так, то купим ещё по бутылочке пива в поезд?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, мы будем покупать вот такой, — её руки нарисовали в воздухе прямоугольник.

— Ящик?

— Да. В России хорошее пиво.

Девушка для бедных

Когда по улице проходил трамвай, то в серванте начинали позванивать хрустальные пыльные рюмки. Днём этого не замечалось, а вот ночью было слышно отчётливо. Рюмки слышно, а самого трамвая не слышно.

Пути как раз огибали дом тёщи, где мы с женой жили тогда. Алёнка не могла ужиться с моей матерью, двум хозяйкам тесно на одной кухне, тут уж ничего не попишешь. А со своей матерью Алёнка составляла одно органическое целое. Ну, может, не совсем целое, она скорее была чем-то отпочковавшимся от родительницы по образу и подобию. Мы жили у тёщи, и по вечерам я слушал дребезжание хрусталя в старом серванте.

Тихие звоночки. И какие страшные! Поневоле делается жутковато, когда ты остаёшься вечером один-одинёшенек в кухне, и сама кухня уже становится призрачной из-за сигаретного дыма под потолком. И в эту твою прокуренную кухню пытаются достучаться. Каждый вечер.

Когда отец умер и лежал в гробу на кладбище, я взял его за широкую твёрдую руку и про себя обещал, что всё у меня будет хорошо. Хотелось его успокоить как-то на похоронах, вот я и обещал. А теперь надо было что-то делать, чтобы всё стало так, как я хотел тогда, и я каждый вечер думал об этом.

Два раза я брал скотч и выходил к метро, где стояли коммерческие киоски. На третий по счёту от дома я клеил маленькую записку с угрозами. Приклеивал к висячему замку. В этом киоске мне однажды продали поддельную «Алазанскую долину». В общем-то, я сам виноват, — зачем покупать вино, закрытое пивной крышкой. В записке я предлагал хозяевам дать мне немного денег в обмен на то, что я не буду пытаться сжечь их ларёк. Я не совсем чётко представлял себе процесс передачи денег, — я часто воображал себе крепкого уверенного человека, ждущего меня в условленном месте и держащего руки в карманах, брать деньги у него опасно. Я и так знал, что меня поймают. Тоскливо знал, и поэтому выходить в холодную ночь со скотчем в кармане совсем не хотелось. Меня могли увидеть ещё в момент наклейки бумажки на замок. А куртка была только одна, по ней могли потом узнать.

Но необходимо было что-то делать, и другого выхода я не ощущал из своей кухни. В кухне я делал домашние задания по китайскому языку. Каждый вечер. Я оставлял их на вечер, чтобы дождаться, когда уснёт тёща, и ещё чтобы иметь возможность не ложиться с женой в постель одновременно. Я не любил ложиться с Алёной вместе, — нужно раздеваться, стаскивать пожелтевшие джинсы, нести их к стулу, класть на стул и шагать в трусах обратно к кровати. А ноги у меня худые. Восьмой этаж, и за окном нет фонарей, но небо всегда светлое. Может, и не видно, но я слишком не любил себя. Нужно только сто тысяч и всё было бы по-другому.

Я прекрасно помню вид с балкона той квартиры. Осенью или весной, когда воздух холодный и лучше ощущается простор. Я, кажется, помню все ночные огни, все дорожки на речной воде. Вообще, хорошее всегда крепче держится в памяти, чем плохое, и я рад такому свойству памяти. Это помогает быть благодарным.

Эти колеблющиеся огоньки были тем хорошим, что я лучше всего запомнил. Я часто стоял на балконе и глядел через крыши с вибриссами антенн, через реку, на самые дальние огоньки. Самые хорошие дальние огни бывают, когда идёшь ночью по железной дороге, и когда ты проголодался и хочется пить, и после долгого ожидания видишь синие огни на путях, обозначающие станцию и белые огни уже станционных фонарей. И воздух, конечно, обязательно должен быть холодным, — в нём эти одинокие фонари светят сильнее.

А ещё я однажды утром стоял на этом балконе и слушал стрельбу.

Я люблю оружие. Мне нравится винтовка, так же, как нравится скрипка, яхта, и прочие предметы, имеющие форму, доведённую до предельного совершенства. Уметь держать в руках хорошую винтовку — это много для мужчины. Просто держать в руках, так естественно, как женщины держат детей. И винтовка обязательно должна быть своя, личная. Имея винтовку, мужчина не пойдёт со скотчем в кармане вешать записки на замок коммерческого киоска. Я говорю не о вооружённом грабеже, а о той ответственности за свои действия и о чувстве достоинства, которые появляются у мужчины, если он держит в руках винтовку. На уроках военной подготовки в школе нам давали подержать только автоматы, да и то с просверленным стволом — оскопленное оружие.

В то яркое солнечное утро я понял, что не люблю, когда солдаты стреляют из казённых автоматов в моём городе. Мне было противно слушать, как размеренно и неторопливо работает крупнокалиберный пулемёт.

А ночью перед стрельбой моя Алёнка хотела идти бросаться под танки. Она смотрела телевизор и рвалась на улицы, быть у костров, среди людей, среди событий. Тёща была на даче. Дочка спала, спал младший сын тёщи, и я не хотел отпускать жену одну. Я спросил, на кого мы оставим детей. Но она не слушала меня, потому что у меня не было гражданского долга, и часа в два ночи мы пошли по улице к реке, потом перешли реку и увидели первые костры. А дети спали дома.

Наверное, я был слишком зол на жену и на себя за то, что не смог удержать её. И поэтому я относился к тому, что я видел, слишком предвзято. Мне казалось, что у костров слишком много пьяных и весёлых людей. Я слышал отрывки разговоров:

— А помнишь, как славно в девяносто первом так же посидели. Что Василич-то не пришёл сегодня? Ты ему звонил? А-а. Понял. Ну, тогда за это нужно выпить.

И я раздражался, когда видел человека, держащего обломок необструганной доски в руке, — человек тоже искал событий и искал людей, чтобы применить своё оружие.

Мы увидели бронетранспортёр, стоящий на улице, и повернули обратно, потому что Алёнка начала мёрзнуть. И пошли не по центральной забитой народом улице, а пустыми переулками. Нам очень обрадовались самодеятельные патрули и проверили документы. Оставили петь с ними под гитару. И больше им уже некого было задерживать, пока уже к рассвету не вышли из подъезда бомжеватые бабка с дедом в поисках чего опохмелиться. Я тоже тогда замёрз. Революции нужно устраивать летом.

К чему я вспомнил всё это — не знаю, просто в то время мне очень не хватало денег. А скотч в кармане и стрельба в городе только случайно всплыли в памяти, наверное, только потому, что остался одинаково неприятный осадок в душе и от того, и от другого.

Когда в серванте начинали позванивать рюмки, я включал телевизор. Громкость регулировалась плохо, можно было или включить на полную мощность, или совсем вырубить звук. Я вырубал звук, чтобы никого не будить, и смотрел ночные передачи.

Потихоньку страх уходил, а часов с двух и трамваи переставали ездить. Когда на экране беззвучно танцуют красивые девушки, то страх уходит, — появляется злость. Девушка из музыкального клипа, гораздо более привлекательная, чем моя жена, смотрит на меня и шевелит губами. Она смотрит мне в глаза, она видит меня. На неё не надо работать, она уже одета так, как мне нравится, она красиво двигается. Она, я знаю, говорит те слова, которые я хочу слышать. Девушка для бедных.

С утра я сажал дочку на плечи, сам садился на велосипед и мы ехали в садик. Девочка крепко держалась за мою голову. Потом Алёна увидела нашу стремительную езду среди несущихся автомобилей, и мы стали ходить пешком.

После садика я шёл в университет, расположенный в самом центре города. Все потоки машин, все ларьки, магазины, жилые дома, конторы, улицы стекались сюда. Вращались, закрученные Садовым кольцом, вокруг меня, сидящего в аудитории с толстыми кирпичными стенами. Даже маленькую форточку приходилось закрывать, чтобы слышать преподавателя.

Почему-то так получалось, что я всё равно не слышал. Попадались на глаза какие-нибудь пятнышки солнца на стене, потёки краски и прочая чепуха, не имеющая никакого отношения к учебному процессу. Эти мелкие детали как будто обладали магической силой утягивать моё сознание бог знает куда. Чаще всего в места прошлых путешествий.

В печальные Волчьи тундры Кольского полуострова. На озеро Джулуколь в горах Алтая. На камчатскую речку Ралвининваям, где я когда-то поднял несметное количество диких гусей. В залив Корфа на Тихоокеанском побережье, где из нашего лагеря была видна длинная семидесятикилометровая горная коса, уходящая в море. Молодой парень, чьи сети стояли в устье реки, сказал, что каждую осень он уходит в эту безлюдную местность на месяц-другой охотиться. В шутку, наверное, позвал и меня с собой.

Каждый вечер солнце, перед тем как сесть, окрашивало эти дальние горы в самые немыслимые цвета, превращая их в мечту. Морж высовывал свою голову из розовой воды и смотрел на нас и на лагерь, пока появлявшийся вдалеке кривой плавник касатки не заставлял его скрываться. Я тогда любовался горами и думал, что следующей осенью пойду туда вместе с пригласившим меня парнем. Я не знал, насколько сильно город захватывает человека, как прочно вяжутся швартовы, крепящие тебя к причальным кнехтам пяти высоток.

Я смотрел на потёки солнца в аудитории и всё бежал и бежал, задыхаясь, по бескрайней долине Ралвининваям в том месте, где она втекает в большую реку Куйвиваям, и в воздух поднимались новые и новые птицы. Гусиные крылья и крики сплетались в сплошную сверкающую завесу и скрывали из виду море.

Иногда я пробуждался и встречался взглядом с китаянкой Пэй А, которая вела курс разговорного языка и каллиграфии. Её чёрные, мутноватые глаза часто бывали такими же неподвижными и пустыми, как, наверное, и мои.

Она была в институте носителем языка, по-русски не понимала ни слова. У нас было две преподавательницы — одна обычная, русская, а другая носитель языка, Пэй А. Я иногда думал, что тоже являюсь носителем языка, но мне за это трудно содрать с кого-нибудь деньги. Пэй А очень немного, но получала, потому что имела диплом Пекинского университета. Они с мужем приехали в Москву и устроились работать в наш институт года два назад. Работа непыльная — разговаривай со студентами на языке, носителем которого являешься. На кафедре все тебя понимают, все китаисты, вроде как, не чувствуешь дефицита общения.

Она казалась замкнутой и необщительной, наверное, такой и была. Отношения у нас с ней не сложились, чаще всего она выводила в моих тетрадях две или три параллельные горизонтальные черты — китайские двойку и тройку. Получив тетрадь, я снова отправлялся в свои воспоминания.

Потом она исчезла, и прошёл слух, что она отравилась бракованными консервами. Только через много лет, встретившись с нашей русской преподавательницей, я узнал, что было всё по-другому. В один вечер Пэй А приняла смертельную дозу снотворного и стала ждать мужа. К его возвращению она успела испугаться и передумать. Они не стали вызывать врача, побоялись. Лечились сами. Три зимних дня она проболела, а потом умерла.

Зачем было ехать в чужую страну и тут травиться? Может, у них с мужем что не сложилось? Всё равно не понять — я ничего о ней не знал. Меня вообще мало тронула эта история, разве что на секунду я представил — почему-то очень ярко представил, — как страшно умирать в зимней Москве, если этот город тебе абсолютно чужой.

После смерти отца я стал искать работу.

Иногда мне везло. Итальянцы с Сицилии платили много и ежедневно, пока ремонтировали старинный особняк для магазина «Rifle». Они кормили жареными курами и всё время пели песни.

Коротконогий, широкоплечий Сильвестро, любил стоять в перепачканном рабочем комбинезоне на углу Кузнецкого Моста и смотреть на проходящих людей. Он иногда бросал на мостовую пустую пачку «Ротманса», к которой кидались пацаны, и, сунув руки в карманы, чуть ссутулившись, напевал Yo Italiano vero! Он выглядел круто.

К сожалению, итальянцы скоро закончили облицовывать французским мрамором фасад здания и уехали. Тогда я устроился на стройку в монастырь на полставки. Платили гораздо меньше, но прелесть этой работы заключалась в том, что приходить можно было не каждый вечер. Там я проработал совсем недолго. Но в этом уже виноват был я сам.

Дело в том, что мне нравилась физическая работа, — таскать итальянцам мешки с цементом было для меня удовольствием. После долгого сидения в институте размяться было в радость. В один из первых дней прораб отвёл меня к куче мусора в помещении нового корпуса: «Перебросаешь в окошко и уйдёшь. Работай, парень». Вместо положенных четырёх часов я управился за два и был доволен.

Через несколько дней ко мне подошёл пожилой рабочий и спросил, не я ли выкидывал мусор.

— Будешь, молодой человек, теперь с нами работать, со старшими товарищами, раскудрит твою мать.

Человек пять сидели у машины с кирпичом. Они глядели на меня грустными глазами. После моего трудового «подвига» прораб напихал им полные карманы известно чего и сказал, что они разгильдяи и должны равняться на меня. Они были добрые, немолодые люди и учили меня без особой злобы. Мы курили минут двадцать, потом вставали и десять минут передавали кирпичи по цепочке, встав почти вплотную друг к другу. Я уставал от такого труда гораздо сильнее. И я уволился. Пошёл в торговлю.

Торговать жвачками у меня не получилось. Обещанные двадцать тысяч в день я не увидел ни разу, а учебных дней пропустил довольно много. Трудно сказать, с чем связана была моя неудача — то ли с тем, что я доверял своему работодателю, то ли с тем, что в Москве слишком много детей и немых. Парень, который поставил меня на точку в фойе станции метро «Кузнецкий Мост», каждое утро подвозил новый товар и вручал мне коробки, повторяя одну и ту же фразу: «Здесь ровно столько-то, можно не пересчитывать». Я расписывался в журнале, расставлял коробки на большом столе и начинал торговать. А вечером, дома, высыпав всё на пол, мы с Алёной пересчитывали оставшееся и подводили итог, и моя дочка тоже сидела среди этого богатства. Она просто купалась в жвачках.

Дети и немые каждый день крали у меня. Пока я отнимал у одних, крали другие. Немые собирали вкладыши и наклейки с футболистами, дети собирали всё подряд. В конце второй недели, в час пик, когда толпа валом валила, какой-то обкуренный идиот украл со стола дешёвенький «Love is…» и, не разворачивая, засунул себе в рот. Я обогнул стол, взял его левой рукой за отвороты куртки и полез пальцем за щёку. Я очень устал и хотел только вернуть жвачку.

Я почти уже достал украденное, парень стоял тихо и улыбался, потом он стал щупать меня за задницу. Тогда я толкнул его, и он, пролетев сквозь толпу, упал на уборщицу и выбил у неё из руки ведро с водой. Я поднял его и сказал: «Отдай жвачку». У него были совсем бессмысленные глаза, и я толкнул его уже изо всей силы в обратную сторону. Он опрокинул мой стол и лежал в куче разноцветных фантиков, пока его не забрал мент. А я ползал у людей между ног в ноябрьской жидкой грязи и собирал свой товар. Это был самый неудачный день.

Вскоре после этого подруга моей матери нашла для меня мистера Суна.

Сун Ганду

Сун Ганду приехал в Россию совсем недавно. Он был представителем крупной государственной экспортно-импортной компании и должен был наладить в Москве контакты и организовать при возможности совместное предприятие. К тому времени, как я устроился к нему работать помощником, он успел только снять для себя квартиру.

Мы договорились встретиться с ним в метро, я немного волновался. Английский в школе я, конечно, изучал, но наниматься переводчиком казалось мне наглостью. Материна подруга, которая и нашла для меня Суна, посоветовала сначала ввязаться в сражение, а потом уже действовать по обстоятельствам. В худшем, говорит, случае он тебя просто не возьмёт. Мне меньше всего хотелось с кем-то сражаться и вообще действовать, но к китайцу я, конечно, поехал. Договорился с ним о встрече по телефону сначала, а потом поехал.

У первого вагона на станции «Орехово» сидел на скамеечке только один китаец, других не было. Значит, он и есть Сун Ганду. Лицо у него, как мне показалось, ни в коем случае не предвещало того, что меня возьмут на работу. Брови сдвинуты, выражение лица решительное, но немного детское. Как будто ребёнок дуется на взрослых. Это ещё, наверное, оттого такое впечатление создавалось, что голова большая, черты лица довольно тонкие, да и росточком-то — как все китайцы.

— Здравствуйте, я — Сергей.

— Сун Ганду. Мы можем обсудить всё у меня дома. Пойдём.

На улице достали сигареты. Он предложил мне свою зажигалку, я закурил и выбросил зажигалку в снег. Тут же дёрнулся следом и откопал её, потом вытирал.

— Извините, я привык пользоваться спичками.

— Ничего страшного, я понимаю.

Начало получилось самое идиотское.

Дома мы уселись в кресла и «обсудили» условия работы. Он говорил, а я постоянно кивал в знак того, что мне всё ясно. Мне обещали десять тысяч в месяц и неполный рабочий день. Я должен был помогать ему в организации бизнеса, в переговорах и общении с будущими партнёрами.

Приступить к работе следовало с завтрашнего дня, сразу после окончания моих занятий в университете. Я с удивлением отметил, что понимаю его английский, и вышел от китайца с тем чувством, которое бывает, когда зубной врач скажет, что всё закончилось.

А на следующий день, когда я зашёл в его квартиру, там оказалось уже целых три китайца — мистер Сун и ещё двое. Они сидели за столом в кухне, улыбались мне, и перед ними стояла бутылка водки. На этикетке была нарисована кривляющаяся обезьяна, и, по словам Суна, эта водка была одна из лучших.

— Это — мистер Ван И, это — мистер Пань Пэн — мои друзья. Они тоже приехали работать в Россию, представляя свои компании.

Мистер Ван засмеялся, похлопал себя ладонью по груди и сказал:

— Ван И — лускэй Иван. Я — Иван.

Я сел на указанное место и передо мной поставили пустую тарелку. Я наблюдал за Суном и делал как он — наложил себе риса (совершенно не солёного и чуть слипшегося), жареной картошки (ни за что бы не догадался, что это картошка), кусок курицы, салат, потом сверху на рис подлил соуса и взял палочки. Пань Пэн улыбался и показывал мне, как ими нужно управляться.

Иван налил всем по пятьдесят грамм, тоже, конечно, улыбаясь. У него, пожалуй, улыбаться получалось лучше всех, его глаза совсем скрывались в складках кожи, оставался только искренний оскал на широком, лоснящемся лице. Пань Пэн был самым невыразительным и молчаливым, почти незаметным, а у Суна улыбка казалась немного грустной из-за слишком заумного и сосредоточенного выражения на физиономии. Не знаю уж, как выходило лыбиться у меня, но я старался.

Китайцы сказали Ган и бэй!, я по-русски сказал Будьте здоровы! и выпил свою стопочку. Взяли бы лучше «Пшеничной» в гастрономе, чем рисовую гостям предлагать. А то эта обезьянья идёт как чёрт с крестом по выражению прабабки.

Я сделал ошибку. Даже несколько испугал сидящих со мной за столом, выпив залпом. Если так пить, объяснил мне Сун, то может испортиться здоровье. Он уже не улыбался, из них вообще никто уже не улыбался, это только у меня осталась виноватая улыбка. От меня убрали бутылку, немного поглядели ещё с сожалением, а потом взялись за еду.

Я смотрел на них, и постепенно становилось понятно, как нужно пить. Нужно отхлёбывать рисовую водку по миллиметру, заедать пищей, сделанной, по-видимому, из перца фаршированного перцем и щедро поперченного. Нужно, чтобы по лбу тёк жгучий пот и заливал слезящиеся глаза, нужно, чтобы твой рот онемел, чтобы уже невозможно было понять, где твой язык, где губы, где зубы. Нужно при этом очень громко разговаривать (потому что китайский язык не приспособлен для тихой беседы), хохотать, держа палочками на весу кусочек курицы или жареную картошку, с которой капает на скатерть соус.

Тогда бутылки хватит на целый вечер на четверых, тогда не придётся бегать к метро за добавкой. Но я не мог заставить себя пить по-китайски. Я честно попробовал и не смог. Я просто отказался, заверив их, что напиток прекрасный и мне очень понравился.

Так прошёл первый рабочий день. Вернувшись домой, я выпил таблетку «Фестала» и отказался от ужина.

Сун снимал трёхкомнатную квартиру на станции метро «Орехово». Эта квартира планировалась одновременно и под жильё и под офис, но пока не было деловой активности, в квартире временно жили Иван и Пань Пэн. Они, как я понял, даже были мало знакомы Суну, просто тут речь шла о взаимовыручке. Пока не найдут себе жильё — квартируют здесь.

Искал им квартиру почему-то я. Искал по знакомым и к тому же дешёвую. Меня поначалу несколько беспокоила незагруженность работой, — не потому, что я люблю трудиться за маленькие деньги, а просто настроился на премиальные, на повышение зарплаты, да и проявить себя как-то хотелось. А китайцы спокойно ждали, — Сун ждал партнёров, Иван и Пань Пэн ждали, пока Суну осточертеет их кормить и привечать.

В один из дней, уже поближе к Новому году, последнюю пару в институте отменили, и я приехал к Суну пораньше. На мои звонки дверь никто не открывал. Вообще-то мой начальник иногда уезжал куда-то с утра, возвращаясь к моему приходу. Правда, мне показалось, что в квартире шумит вода. Может, он в душе? Я уселся на лестнице, подстелив под себя тетрадку, и открыл учебник.

Через полчаса поднялась толстая соседка с шестого этажа, из квартиры под нами, посмотрела на меня и начала трезвонить в суновскую дверь. Я встал.

— Нету, что ль, никого? Что они делают-то? — Она снова вдавила кнопку большим пальцем, потом стала стучать кулаком. — Ты сюда ждёшь?

— Ага.

— Все антресоли уже протекли, потолки все, — всё… Я не знаю, чего они делают-то там. Нету их, что ли?

— Я когда пришёл…

— Не живёшь здесь?

— Нет, я у них работаю.

— Так а что же они делают, — уже ж всё течёт у нас. Всё — все антресоли уже, вещи… Только ремонт сделали. — Она начала бить ногой в дверь. — Когда ж придут-то?

Через пятнадцать минут подтянулись и с пятого. С шестого то убегали черпать воду, то прибегали стучать в пустую квартиру. Наконец, меня послали в ЖЭК, чтобы отключили воду. Объяснили, как до него идти.

Дежурная отправила меня к мастерам. Мастера сидели в шапках в прокуренной комнате и играли в домино.

— Так это надо весь стояк отключать. В каком, говоришь? В пятом? Витя, кто у нас в пятом? В пятом. В пятом… в пятом. Рыба. В пятом надо весь стояк отключать.

— Там уже, знаете, на два этажа пролилось. Меня соседи послали.

— Ну а когда они придут? Когда прийти-то из этой квартиры должны, знаешь? К половине? Ну вот придут и закроют воду. Мы сегодня профилактику делали и отключали с утра — и горячую, и холодную. Вот они открыли, наверное, и ушли, а вода пошла. Вода пошла и залила. Так что придут — закроют. До половины всего полчаса. А то, я говорю, это ж весь стояк отключать.

В подъезде пахло мокрыми тряпками. Я поднялся на шестой и стал ждать и отвечать на вопросы соседей.

Через пятнадцать минут из лифта вышел Сун Ганду. Когда он открыл дверь, вода перелилась через порожек и растеклась по площадке. Я уже заранее разулся и засучил штаны, поэтому, пока Сун ужасался увиденному, я выключил воду, которая била из душа в противоположную стену, и начал вычерпывать.

Я даже почувствовал какое-то превосходство над растерявшимся китайцем. Я был главным. Велел ему сворачивать ковры; сурово отослал соседей с шестого и пятого — сказал, что уберёмся сначала, потом ругаться будем. Сун, посмотрев на меня, тоже разулся.

Потом мы пошли разбираться с соседями. Сун, придержав меня за руку, попросил соглашаться на всё. Мол, весь убыток, будущий ремонт — всё будет оплачено в американских долларах. Он действительно боялся, потому что по всему подъезду стоял шум недовольных голосов.

— Это он хозяин, да? Так. Что ж ты делаешь? А? Что ж воду-то не закрываешь? Всё ведь протекло — все антресоли, всё, всё. Что вот нам теперь, ведь только ремонт сделали. Что молчишь, не понимаешь, что ли?

— Он китаец, он не понимает по-русски. Он просит перевести, что весь ремонт будет оплачен в американских долларах.

Сун стоял немного сзади меня, смотрел на тётку и кивал, подтверждая мои слова. Тётка была выше его, у неё были толстые руки и красное лицо. За её спиной молча возвышался мужик с выцветшими глазами и двигал челюстью.

— Как не понимает? Ты скажи ему, что краны-то надо выключать. Э, слышь, — она отодвинула меня в сторону и заорала как глухому, — слышь, нерусь, краны-то надо выключать. Понимаешь, выключать. Вот так вот — раз, раз, и выключил.

Сун бормотал насчёт долларов и смотрел, как женщина энергично вращает перед его животом скрюченными пальцами. Она пыталась показать, как следует закрывать воду.

— Он спрашивает, сколько вам должен. Вы скажите, и он немедленно заплатит вам в долларах.

— Доллары, доллары. Нет, он, правда, что ли, китаец?

— А что, не видно, что ли? — Наступило время немного повысить голос. — Конечно, китаец. Так сколько?

— Да пошёл ты со своими долларами, у нас вон и так ведь всё вымокло. Ты лучше ему скажи, что, мол, краны нужно выключать. Выключать.

И дверь захлопнулась. Сун ничего не понял, но покорно поднялся к себе в квартиру. Я сказал, что всё закончилось нормально. Платить, наверное, не придётся. И мы стали убирать следы потопа дальше.

Виноваты были его постояльцы, а именно Пань Пэн. Сун с Иваном в тот день ушли с утра, а когда Пань Пэн проснулся, воду уже отключили. Пань Пэн открыл все краны, и «забыл в какую сторону заворачивать». Забавно было наблюдать, как Сун сурово сдвинув брови, вращал перед ним руками точно так же, как соседка с шестого. И вообще он им сказал, что пора, мол, и честь знать. Через три дня они должны выселиться.

Я всё-таки отыскал квартиру для них. Получил даже десять баксов от Ивана в качестве благодарности. Деньги отдал жене.

Брат тёщи Георгий Семёныч, заехавший в гости, смотрел на меня с весёлым недоумением.

— Кто ж так делает, чудило? Сказал бы мне сразу, я бы на следующий день с разводным ключом к нему припёрся, мол, давай пять сотен баксов за урон. Я сосед твой с пятого этажа, — все потолки в квартире протекли. Стрясли бы бабки с него. Тебе же семью кормить надо. Робкий ты.

А мы с Суном ещё неделю ждали, вдруг явится тётка снизу требовать деньги. Но всё как-то улеглось, а потом и вовсе забылось.

В доме моего детства, в одном подъезде с нами, по-моему, на одиннадцатом этаже, жила странная и очень старая — лет девяносто — бабулька. С ней иногда приходилось вместе ехать в лифте. И вот, каждый раз, когда я оказывался с ней в этом маленьком пространстве, она начинала меня хвалить. Не знаю, как она вела себя с другими, но мне она всегда успевала отвалить дрожащим голосом такую кучу приторных слов, что потом ещё долго передёргивало. Я был замечательным молодым человеком, лапочкой, умницей, красавцем и ещё бог знает кем. «Я рада, что у нас есть такие юноши». Эту самую старуху с одиннадцатого этажа я вспомнил, когда познакомился с мистером Сюем.

По воскресеньям я обычно тоже работал. Мистер Сун считал, что мой вольный график работы в будние дни обязывает меня помогать ему по выходным. И вот в одно воскресное утро на кухне суновской квартиры я был представлен ещё одному китайскому мистеру. Фамилия его была — Сюй. Правда, он оказался скорее мсье, а не мистером.

Я называл всех китайцев мистерами потому что говорил по-английски, потому что они все были старше меня и ещё потому что не знал как их называть по-другому. Китайцы отвечали мне тем же, и называли меня мистером Сергеем, вернее, — Сье Эргаем. Логичнее было бы ставить мистера перед моей фамилией, но для китайца отпущено два или максимум три иероглифа на имя и фамилию. Поэтому получалось, что Сье играло роль фамилии, а Эргай — имени.

Я не помню, как звали мистера Сюя, но я помню, первое впечатление от знакомства с ним. Он осыпал меня комплиментами и напомнил этим ту старушку. Когда я разулся в прихожей и вошёл в кухню, с табуретки вскочил маленький седой дяденька, пожал мне руку и, улыбаясь, заговорил со мной по-китайски. Мой начальник стоял рядом и переводил. Он сказал, что передо мной стоит мистер Сюй, который приехал только что из Парижа, чтобы своими глазами увидеть перемены, произошедшие в России.

Мистер Сюй — это старый диссидент, которого коммунисты вышвырнули в своё время из страны и который нашёл себе прибежище во Франции. Мистер Сюй теперь пишет книгу о своей борьбе с бесчеловечным режимом, о своей судьбе и судьбе тех, с кем ему пришлось вместе работать и вместе страдать. Он с интересом наблюдает за переменами в Китае, но его пока ещё туда не пускают. А в Россию пускают, и он хочет видеть, что приносит стране отказ от коммунизма. Видимо, я был первым, что увидел мистер Сюй в Москве, и он сразу же сообщил о том, что молодое поколение в России замечательное. Что я — это самый отважный, честный, умный и красивый молодой человек. Дальше шло что-то совсем невразумительное, с использованием чисто китайских метафор. Всё сводилось к тому, что с такой золотой молодёжью гнилое наследие коммунизма будет успешно побеждено по всему миру. Такая молодёжь им нужна.

Судя по тому, как Сун весело на меня поглядывал, стоя за спиной парижанина и осуществляя синхронный перевод, он получал от этой ситуации большое удовольствие. Под конец, когда ум, сияющий в моих глазах, сравнили с умом дракона, он, по-моему, просто развеселился.

Я, напротив, загрустил, но диссидент Сюй неожиданно остановился и уселся обратно на свою табуретку. То ли он понял, что я не могу ему ответить тем же, то ли выполнил какой-то свой обряд приветствия и успокоился, — я не знаю. Он оказался нормальным, весёлым стариком, ну может быть, чересчур активным и восторженным, а так — нормальный старик.

Он постоянно хватался за свой блокнотик и записывал впечатления. Я, наверное, был не самым интересным собеседником для старика, потому что не любил дискуссий на политические и социальные темы.

— Как ты относишься к коммунистам? Коммунизм — это хорошо или плохо?

— Я, мистер Сюй, считаю, что людей невозможно изменить или сделать счастливыми. Вот, например, подруга моей матери любит болеть. Она придумывает себе болезни, а потом страшно переживает по этому поводу. Она будет одинаково несчастна при любом строе.

— А вот лично ты, ты хочешь жить в какой стране — свободной или нет?

— Понимаете, я не могу думать об отвлечённых проблемах, проживая в одной квартире с матерью моей жены. Эта проблема для меня сейчас важнее, чем переустройство державы.

— Я понял, это такая шутка! Это юмор! Ах-ха-ха. Это смешно. А всё-таки?

Сун был, по-моему, несколько даже рад, что спихнул на меня такого неуёмного собеседника. По всей видимости, ему уже пришлось с утра отвечать на все эти вопросы. Он тихо подливал нам чай, старательно переводил и посмеивался. Сюй решил остановиться у него на целых две недели, и, наверное, мой начальник предвидел нелёгкие для себя дни. Он не так уж давно спровадил с моей помощью Ивана с Пань Пэном, а тут на его голову свалился этот старик.

Я сказал, что, как бы там ни было, моя страна уже сделала свой выбор, и пошёл «необратимый процесс». Гораздо интереснее в данной ситуации услышать мнение мистера Суна как представителя нации, начавшей перемены, но не отказавшейся от коммунизма. Мистер Сюй посмотрел на мистера Суна. Но, как оказалось, в Китае тоже умеют играть в переводного дурачка, потому что Сун, как будто неожиданно вспомнив, сказал:

— Кстати, дед мистера Сье Эргая был одним из основателей Общества советско-китайской дружбы. Я не говорил вам об этом? Его дед встречался с председателем Мао.

Продал, змей. Для диссидента Сюя это должно быть просто потрясающей удачей — взгляды на перестройку внука самого что ни на есть коммунистического дедушки. Это войдёт в книгу.

Меня спасла женщина. Меня спасло то, что в дверь позвонила удивительная женщина, которую звали Монгэ Цэцэк.

Монгэ Цэцэк по-монгольски значит — серебряный цветок.

Уральский сказочник заставил Данилу мастера вытёсывать цветок каменный, среднеазиатское воображение сотворило жёлтый цветок — Гюльсары, или, может быть, в этом случае просто сыграло свою роль красивое звучание слова, ставшего женским именем. На Алтае и в Туве ограничились просто именем Чечек — цветок. Вообще-то сравнение женщины с цветком или цветка с женщиной довольно банально, сколько их было — всяких Розалий, Флоринд, Маргарит. Но моё воображение было натренировано бесконечными полётами на облаках пара из труб электростанции. И оно было потрясено картиной серебряного цветка. Цветка, покрытого инеем, схваченного утренним заморозком, когда из самого сердца пустыни Гоби начинают дуть осенние ветры. Это — сказочный белый цветок, лепестки которого застыли в своей хрупкости.

Всё-таки парижская жизнь кого угодно сделает джентльменом, даже китайца. Сюй забыл о своём блокноте до лучших времён и вёл себя comme il faute. По крайней мере, слез со своего любимого конька, отложил беседу со мной на потом и обратил всё своё внимание на гостью.

Да, что ни говори, было, на что обратить внимание. Серебряные лепестки, благородное чернение.

Я никогда до этого не встречал монголок. Монголов — да, видел. У отца был один аспирант из Монголии, он сажал меня на колени, я оказывался в крепком и уютном незнакомом запахе аспиранта и слушал, как он мне что-то поёт. Я слабо его помню, но никакого сравнения с серебром он не выдерживал, можно скорее придумать что-то золотое на конской упряжи, потёртое в далёких походах, покрытое навсегда конским потом, пахнущее бараньим салом, залоснившееся и гладкое. Но серебро, серебро — это совсем-совсем другое.

Серебряный цветок, повторяю, это бодрящий осенний ветер на выжженных холмах, чистый от утреннего холода горизонт, лёд на каменистом дне ручьёв, лепестки, дрожащие от мягкого топота табуна коней. Никаких лунноликих красавиц, златокудрых дев, смуглых дикарок. Никаких зелёных, жёлтых, голубых, карих, серых глаз. Никакой чепухи — только чёрное чернение и серебряные, схваченные морозом лепестки.

Это невозможно ни с чем спутать. Широкие пояса и тяжёлые подвески с нашитыми дореволюционными рублями звенят по-особенному, — звук мягкий и лёгкий. Монеты шевелятся при каждом движении, трутся и ударяются друг о друга. Сидя у очага, отвернув лицо от пламени, она бросает на тебя незаметный, мгновенный взгляд, но монеты выдают. Серебряный взгляд, серебряный вздох. Монгэ — это ещё и деньги, монеты.

Монгэ Цэцэк — это когда совершенно невозможно стоять на этой кухне в старой шерстяной безрукавке и пожелтевших джинсах, когда с ужасом вспоминаешь, что давно не мыл голову, что даже те несчастные десять баксов, которые ты получил от Ивана месяц назад, ты отдал жене. Зачем?

Старик уже заканчивает длинную улыбчивую фразу по-китайски и указывает на Суна — «Сун Ганду», — уже Сун кивнул головой, и сейчас они будут объяснять ей присутствие в этой квартире длинного, бедно одетого русского мистера, — а это, мол, наш помощник китайца. Она может даже спросить, сколько в месяц стоит Суну его помощник.

Сун перешёл на английский:

— Это мой хороший друг Сье Эргай. Мы вместе работаем. Он также учится в университете на китайском отделении.

— Как интересно! Здравствуйте! Ни хао!

— Ни хао, ни хао! Жэньши ни во хэн гаосин! — Да, я действительно очень рад познакомиться с ней.

— Вы прекрасно говорите по-китайски. — Ладошка, серебряные лепестки.

— Что вы, мой китайский совсем никуда не годится.

Со всеми необходимыми фразами вроде бы справился. И Сун не подвёл, дружище! Мужик!

— Я не успел предупредить моего друга о приходе гостьи, и мы не подготовились. Честно говоря, мы собирались чуть-чуть даже выпить. Ха-ха-ха. Когда мы в этой квартире, то мы — холостяки, так что прошу извинить за наш вид.

Она сказала, чтобы я называл её по-китайски — Мэй, так ей привычнее, монгольское имя всё равно никто правильно не выговаривает. И все расселись вокруг стола.

Я провожал её от Суна. Она жила в общежитии МГУ в «морковке», так что ехали мы довольно долго, да ещё от метро шли пешком, я был рад этому. Сначала подождали автобуса, немного замёрзли, а потом она сказала: «Пошли пешком».

Где могут учиться такие женщины? Конечно, она училась на журналистике, конечно, уже заканчивала пятый курс и скоро уезжала из Москвы. А впрочем, какая разница — будет она жить в Москве или не будет. Почему я не встретил её лет на пять пораньше? Нет, конечно, пять лет назад у меня было бы не больше шансов, чем сейчас. Их было бы ровно столько же, вернее их точно так же не было бы нисколько, но это было бы вовремя. Такая встреча была бы вовремя.

Я бы не стал, может быть, жениться после этого на первой девушке, обратившей на меня внимание. Я бы, может быть, продолжал искать её или такую же, сравнивать, ждать, и моя жизнь продолжалась бы по-другому. А то теперь даже идти вот так вот по тёмному снегу вдоль университетского забора и болтать о всякой чепухе грустно немного.

Она родилась и выросла в Пекине, в Монголии даже никогда и не была. Её родители дружили с мистером Сюем, поэтому он к ней и обратился, чтобы она его поводила по Москве, по заснеженному городу.

— Что ты делал в Сибири?

— Работал. Хотелось там побывать, посмотреть. Вообще-то я с детства мечтаю в Монголию попасть. Я даже рядом был, границу видел, а так и не побывал.

— Ты зарабатывал там?

— Да нет, много денег не платили. Просто ездил, смотрел. Романтики, как говорится, захотелось по молодости. — Я когда об этом говорю людям, то всегда первый немного усмехаюсь так — хе-хе. Чтобы понятно было, что сам серьёзно такие вещи не воспринимаю. А то, если не похехекать самому, тогда собеседник может первым начать. А слушать это от других всегда обидней. — Хе-хе. А в китайском есть слово «романтика»?

— Есть, конечно. Ло-ман… ло ман чжу и. Романтизм. Я таких людей ненавижу.

— За что? — Мы уже поворачиваем направо, уже скоро закончится наша совместная прогулка, и мы расстанемся.

— Они все ненормальные. — Она даже остановилась. Повернулась ко мне и, возмущённо глядя мне в глаза, подняла руку к своему плечу, коснулась пальцами пальто. — У нас был такой писатель — он убил свою жену.

Половину из её рассказа я не понял, повествование было слишком эмоциональным и от этого сбивчивым, но, в общем, — любовный треугольник, и этот писатель в почтенном возрасте убивает свою почтенную жену, полюбив какую-то малолетку. Что к чему — не разобрать, но как выразительно она об этом рассказывала! А может быть, я плохо разобрался, потому что смотрел на её лицо и не очень сильно вникал.

— А ещё был тоже такой человек. Он ездил на запад и писал в журнал статьи и книги, фотографировал там, он был известный. Ты знаешь, у нас на западе есть пустыни. Очень большие. Там нечего есть, там мало воды. И он туда всё время ездил. Ему говорили — ты можешь умереть в этих пустынях. Но он был упрямый, и всё равно поехал опять. — Снова укоризненный взгляд мне в глаза. — И он умер там.

Если бы этот человек видел, как Монгэ Цэцэк возмущена его идиотскими поездками, то он бы, я уверен, отказался от них и спокойно писал бы занимательные книжки в своём рабочем кабинете в городе. Она до самой проходной шла молча, переживая выходки романтиков. У двери остановилась уже с улыбкой:

— До свидания, спасибо.

Я ещё посмотрел сквозь решётку ворот, как она идёт, помахал рукой её спине. Как замечательно блестел снег под фонарями. Она была очень красивая, и впереди её ждало всё самое что ни на есть интересное, радостное, жизнь была такая праздничная, а какие-то люди убивают жён или убиваются сами из-за каких-то своих идей. И я чувствовал, как это, должно быть, оскорбительно выглядит со стороны, когда всякие недоумки не знают, что делать со своими и чужими жизнями.

Я всё ждал, думал, может, обернётся. А потом она уже отошла слишком далеко, и я не мог разглядеть, оборачивалась или нет.

Я стал стирать носки каждый вечер. Перечитал книгу об экспедиции Козлова в Монголию и Тибет. Широкие пояса и подвески с нашитыми на них серебряными монетами там не упоминались, ну и что? Какая разница, носили их монголки или нет. Главное, что я согласен был работать у Суна, даже если бы он мне и вовсе не платил денег. К тому же он хорошо меня кормил.

Нет, деньги всё же были очень нужны. Мне необходимо было купить хотя бы новые джинсы. Так странно, что сейчас я уже не могу вспомнить лицо Цэцэк, но отчётливо вижу вытянутые коленки, желтизну моих стареньких левисов, серую безрукавку, которую связала мне мама.

Вместо лекций я сидел в университетской библиотеке и листал подшивки газет с объявлениями. Мне нужны были «КамАЗы» в обмен на сахар, мне нужны были теодолиты и два двигателя для «ТУ-154».

Сун меня об этом не просил. «Твоё основное дело — это учёба в университете», сказал он мне. Только когда я убедил его, что мне это не помешает учиться, он отдал мне список тех товаров, которые были ему нужны, и с интересом наблюдал, как я дозваниваюсь по тем номерам, которые выписал в свою тетрадь. Сначала после каждого звонка он спрашивал меня, что это за организация такая, куда я звонил, с кем я разговаривал, и что мне ответили. Потом ему надоело, и он удалился в кухню готовить ужин. В этот вечер он впервые сходил в магазин за продуктами в одиночку, оставив меня в своей квартире. Мистер Сюй где-то шлялся в сопровождении Монгэ Цэцэк.

— Большинство продавцов хотят не бартер, а деньги, — сказал я Суну, когда мы уселись за стол и принялись за жареную картошку и шампанское. Я никогда в жизни до этого не запивал жареную картошку шампанским. — Сделкой «КамАЗы на сахар» заинтересовалась пока что только одна фирма — «Квадра Плюс». Директор — господин Савельев, с ним можно встретиться на этой неделе, только необходимо предварительно созвониться.

— Хорошо, позвони ему завтра и скажи, что мы можем придти в любой день.

— С двигателями и теодолитами пока что хуже. Но мне дали несколько советов, куда стоит позвонить. Я могу делать отсюда междугородние звонки?

— Междугородние звонки? Да, хорошо, звони, но говори мне, куда ты хочешь звонить. — И мой начальник подлил мне вина.

Договориться о встрече с господином Савельевым мне удалось. Пришлось, правда, в этот день раньше уйти с занятий, но я чувствовал себя ответственным за это мероприятие, я своими руками продвигал бизнес мистера Суна.

Я заехал за ним, и мы отправились на станцию метро «Лубянка», около которой где-то в переулочках нам предстояло найти «Квадру Плюс». Мы немного прошли по Мясницкой и свернули направо. Так, розовый трёхэтажный дом, завернуть во двор и вниз по лесенке. Позвонить в дверь.

— Да, проходите, пожалуйста, раздевайтесь. Игорь Аркадьевич сейчас подойдёт к вам.

Сун поворачивает ко мне лицо, и я перевожу. Мы раздеваемся и вешаем пуховики на вешалку, присаживаемся у стола, который стоит в центре комнаты. Сун достаёт визитную карточку и кладёт её на стол рядом с собой, оглядывает офис. Мне почему-то немного неловко перед ним за не слишком презентабельный вид помещения — вдоль стен громоздятся картонные коробки из-под оргтехники, вспученный линолеум на полу, окошко, расположенное ниже уровня тротуара, завалено с улицы мусором.

— Добрый день, вы ко мне?

Высокий молодой директор «Квадры» огибает стол, становится лицом к нам, опираясь костяшками пальцев о столешницу. Волосы ниже плеч, широкие полы спортивного пиджака разлетаются над бумагами, мы смотрим в пряжку его ремня.

Я начинаю говорить, а Сун подцепляет свою приготовленную визитку с чёрного пластика стола и кладёт её перед Савельевым.

— Я звонил вчера, и ваша секретарша назначила нам встречу сегодня на четыре часа. Мистер Сун представляет китайскую экспортно-импортную компанию, которая хотела бы купить у вас «КамАЗы».

— Так это вы вчера звонили? Ясно. — Савельев откидывает длинную прядь со лба и возвращает карточку Суну. — Значит, слушайте, господа из экспортно-импортной компании, я очень сожалею, но с китайцами я работать не буду. Так что извините, и до свидания.

Сун бесстрастно выслушивает мой перевод, встаёт и, глядя в лицо директору, говорит:

— Мне кажется, что вы допускаете ошибку…

— Я понимаю по-английски, можете не переводить. (брезгливо мне). Я уже сказал, что не хочу работать и не буду работать ни с китайцами, ни с вьетнамцами. Мне неинтересно, что вы мне хотите предложить, я просто не хочу с вами работать. Я хочу иметь нормальный бизнес. — Директор распалился и почти кричал на Суна.

Мы встали. Мистер Сун снял с вешалки свою куртку, впопыхах уронив мою, но затем вернулся к директору и снова положил перед ним визитку.

— Когда вы научитесь делать нормальный бизнес, вы передумаете. Я жду вашего звонка.

Савельев, наверное, тоже захотел сделать что-нибудь театральное, как и Сун, поэтому он схватил карточку и швырнул её в сторону корзины для мусора.

Из «Квадры Плюс» мы шли очень быстро. Было видно, что Сун переживает. Хотя он всегда старался не выставлять напоказ свои эмоции, по нему запросто было видно, в каком он находится настроении. А здесь было из-за чего расстраиваться — только что при своём подчинённом он чуть было не потерял лицо.

— Мистер Сун, я очень сожалею, что так получилось. Когда я разговаривал с секретаршей, то она…

— Ничего страшного, ты не виноват в том, что делают эти люди. Но я не понимаю, почему они так делают.

Дальше мы шли молча, перепрыгивая через лужи с грязным снежным месивом, через сколотые с крыш сосульки, перешагивая через верёвки ограждения с красными тряпочками, протянутые в тех местах, над которыми сбивали эти сосульки.

На эскалаторе Сун всё-таки не выдержал:

— Он сказал, что не хочет работать с китайцами и вьетнамцами. Он думает, что мы одинаковые? Хочет иметь нормальный бизнес! Все хотят иметь нормальный бизнес. Я тоже не стал бы работать с вьетнамцами, вьетнамцы — это вьетнамцы. Они же вот… — Он сделал себе пальцами узкие глаза и в который раз пожал плечами. Я тоже пожал плечами.

Сун сказал, чтобы я больше не искал для него партнёров. Он сам позаботится об этом.

Я полагаю, что ключом к его принципам ведения бизнеса могли бы стать слова одного из учителей Дзена по имени Юнь-мэн: «Сидишь — и сиди себе; идёшь — и иди себе. Главное — не суетись попусту». Сун сидел и ждал появления партнёров, или, может быть, ждал, пока у нас научатся делать правильный бизнес и отличать китайцев от представителей прочих народов, населяющих Юго-Восточную Азию. Поэтому мы продолжали жить и работать в прежнем несуетливом режиме.

Мистер Сюй, к моему удивлению, не приставал больше ко мне с расспросами и обычно проводил вечера, уставившись в телевизор, сняв ботинки и положив ноги на край кровати. На него, наверное, тоже подействовала расслабляющая обстановка суновского быта, а, может быть, он просто слишком уставал после прогулок по Москве вместе со своей длинноногой экскурсоводшей. Возвращался он всегда один, без неё. Смешно было смотреть, как старик сидит у экрана и внимательно слушает новости, наклонившись вперёд и приставив сложенные рогулькой пальцы к ушной раковине. Один чёрт — ничего же не понимает.

Мы по-прежнему продолжали рассказывать друг другу байки за кухонным столом, и мне всё больше и больше нравилась китайская кухня. Сун, как внимательный хозяин, зачастую предлагал мне выбрать меню на очередной ужин, и я уже имел свои любимые блюда. Иногда выбор диктовался наличием в магазине того или иного составляющего.

Дня через два после изгнания из «Квадры» мы купили в гастрономе пять небольших живых карпов и запустили их в наполненную ванну. Мистер Сюй понаблюдал за плавающими рыбами, потом надел фартук и взялся помогать Суну. Он выхватывал из воды карпа, нёс его в кухню, где на разделочной доске моментально снимал с него чешую и потрошил. Затем карпа брал Сун и, обернув полотенцем голову и хвост, и, держа их на весу, прижимал к стоящей на огне сковородке с кипящим маслом. После непродолжительного обжаривания с двух сторон рыба помещалась в глубокую тарелку с соусом, причём так, чтобы голова и хвост опять же оставались снаружи.

Тарелка с рыбой стояла посередине стола, окружённая прочими, менее значительными тарелочками с салатами, капустой, разнообразными соусами и чем-то ещё. Сырые головы, лежащие на бортиках тарелки, открывали и закрывали свои рты в то время, пока мы терзали палочками прожаренные бока. Многие мамы и папы так же механически закрывают и открывают рты, когда кормят маленьких детей из ложечки.

Мы пили водку и закусывали огненной едой, так что по лицу текли капельки пота.

Сколько бы мало ни платил мне мой китаец, я никогда не торопился уходить от него вечером. И это происходило вовсе не от моей жажды работать. Что меня могло ждать дома — в смысле в той квартире, где проживала моя тёща и мы с женой? Меня там могли ждать спящий уже ребёнок, жена и тёща. И чуть позднее — учебник китайского вперемешку с танцующими в телевизоре девушками.

Самое плохое, что меня ждало по возвращении домой — это сознание своей некредитоспособности. Из той зарплаты, которую мне выдал Сун за прошлый месяц, ничего не осталось. Львиную долю я потратил в первый же вечер, когда после ужина отправился домой. У метро я взял ещё пива, а потом очутился в комиссионном, где моё внимание привлекло подвешенное у потолка красное платье. Оно висело на плечиках вполоборота ко мне и чуть покачивало своими, если можно так выразиться, бёдрами. Алёна, к сожалению, не видела этих призывных знаков в полутьме комиссионки, она сидела дома и, скорее всего, строила немного другие планы относительно денег. А даже если бы она и увидела красное платье, то сначала бы спросила его размер. Потому что платье оказалось велико размера на четыре. Моя жена никогда не упрекала меня за безденежность. Это, как мне кажется, происходило по двум причинам: во-первых, потому что она примерно представляла себе на что идёт, когда выходила замуж; во-вторых, потому что была удивительно параллельным человеком.

Женились мы по любви. Примерно в это же время повыходили замуж восемь её ближайших подруг. Алёнка была пятой или шестой среди них. Я участвовал в этом хороводе свадеб как приглашённый, как свидетель и как жених, и всё большая тревога овладевала мной. Создавалось впечатление, что десяток молодых самодостаточных студенток, вернее студенток, которым было достаточно собираться вместе и хохотать до упаду по любому поводу, эти девушки вдруг услышали некий сигнал, какой-то беззвучный призыв и бросились под венец.

Я с подозрением наблюдал за тем, как каждое утро Алёнка выглядывает из окна, чтобы узнать, в чём сегодня можно идти на улицу. Решение надевать или не надевать колготки зависело не от погоды, а от того, облегал ли капрон ноги женщин, уже вышедших на улицу. «Буду я одна как дура идти с голыми ногами!»

Я волновался при мысли, что я нужен Алёнке для того же, для чего нужны колготки — не для тепла (я никогда не поверю, что такая тонкая ткань может греть), а для соответствия.

На третьей или четвёртой свадьбе её подружек, когда на горизонте стала вырисовываться и наша, меня стали одолевать сомнения, и я спросил, не стоит ли нам немного подождать. «А как же тогда быть? — удивилась Алёнка, — ведь мама уже насолила летом огурцов».

Гости съели огурцы, родился ребёнок. Ради справедливости отмечу, что не все восемь подруг сразу стали молодыми мамами, некоторые отложили это до окончания института, видимо, так тоже можно делать. Но теперь своё несоответствие почувствовал я. Дело не в моих холостых товарищах, а в том, что я никак не мог представить себя папой, да, честно говоря, и мужем тоже.

И за три года совместной жизни никак не мог привыкнуть. Находясь в квартире Суна, наблюдая, как он ловкими движениями нарезает картошку на мелкие ломтики, слушая китайские анекдоты или даже иногда делая для него перевод какого-нибудь письма, я ощущал себя человеком, который изучает китайскую культуру изнутри. Студентом, который подрабатывает после занятий, общаясь с «носителем языка», который привыкает к китайской кухне, учится есть палочками, а к тому же иногда пьёт водку и веселится вместе с нормальным мужиком — со своим начальником по работе. Но за то время, пока я доезжал до дома, я становился помощником китайца — человеком, который не смог устроиться на более приличную работу, который живёт в тёщиной квартире, почти не приносит денег и таскает пожелтевшие джинсы.

Я, наверное, любил жену. Поскольку я не знал способа, по которому можно отличить любовь от всего остального, я считал, что люблю её. Однажды я даже взялся читать тетрадь, которую Алёнка в школьные годы заполняла различными определениями любви, счастья и смысла жизни. Высказывания великих умов и поэтов были украшены бесчисленными сердечками, цветочками и отпечатками напомаженных губ. В своих ощущениях мне ближе всего показался Маяковский со своим весьма странным определением — что-то вроде: «Любить — это значит вглубь двора вбежать и до ночи грачьей блестя топором колоть дрова, силой своей играючи», хотя как раз против этих строк было меньше всего сердец и цветов.

Мы жили у тёщи, по вечерам я возвращался «домой», то есть к Алёнке, но настоящим домом для меня продолжал оставаться тот, в котором я провёл детство. Мне кажется, что для того, чтобы по-настоящему переменить дом, нужно заново вырасти в каком-нибудь другом месте или, по крайней мере, построить новый дом для себя своими руками. Иначе не отвяжешься от старого.

Дом, где я рос, был мало приспособлен для того, чтобы проводить в нём детство. Серые стены, ещё больше темнеющие от осенних дождей, задыхающаяся трава в сумрачном дворе, соседи, порой отталкивающе вежливые. Большинство из пятисот квартир населяли потомки тех, чьи портреты висели теперь на стенах и следили зоркими глазами за подрастающим поколением.

Если в старинных английских замках привидений порождает романтическое воображение, то здесь их вполне мог бы породить страх, въевшийся в стены, в тёмный дубовый паркет, в белые потолки. Зимой по вечерам начинала поскрипывать сумрачная антикварная мебель с овальными бирками ХОЗУ Кремля на задних панелях, покачивались от сквозняка тяжёлые сероватые шторы на окнах. Я заманивал сосисками в свою комнату нашу собаку и вместе с ней дожидался прихода родителей, сторожа каждый звук, доносившийся из прабабкиной комнаты.

Было очень страшно представлять себе, как старуха сидит одна в своей комнате и с кем-то беззвучно беседует. Я иногда спрашивал Бабаню, с кем разговаривает её мать и зачем она это делает, на что обычно получал загадочный ответ: «А, — ведьмует старая».

В доме вообще было много стариков, ребят — наоборот мало, и я всегда убегал играть в соседний двор, где жили все мои друзья.

Запах нашего старого дома ни с чем не спутать. Даже после капитального ремонта он остался прежним — его особенно хорошо чувствуешь, заходя в подъезд после долгого путешествия.

Я где-то прочитал, что при постройке одного из тибетских монастырей в раствор, скрепляющий камни, был добавлен мускус кабарги. Этому монастырю сейчас уже больше шестисот лет, но запах кабарожьей струи до сих пор исходит от его стен. Не знаю, чем скрепляли камни серого чудовища, поднявшегося на болоте, и не хочу знать, — но это запах моего детства.

Как-то вечером я вывел нашего пса на прогулку и увидел в подворотне около соседнего подъезда довоенный грузовик с надписью ХЛЕБ. В темноте около кабины стоял и курил водитель. Я пошёл туда посмотреть, но меня попросили выгулять собаку в другом месте.

Я наблюдал за съёмками со своего балкона. Площадку под окнами осветили лампами, но хлебовозка всё равно находилась немного в тени. Из подворотни двое штатских в сапогах выводили человека с заложенными за спину руками и вели к машине. А из окна на четвёртом этаже кричала женщина.

Это, наверное, был всего один маленький эпизод в фильме, но дублей сняли много, или, может быть, просто сначала репетировали, а потом снимали, — человек со сцепленными за спиной руками всё выходил и выходил из подворотни, а водитель всё так же быстро распахивал дверцы фургона.

Около нашего дома и в нём самом проходили съёмки ещё каких-то фильмов, — из окон напротив наших выкрикивал свою реплику Вячеслав Тихонов; по набережной вдоль канала гонял автобус с Жегловым и Шараповым.

За квартиры в доме держались. Для кого-то, наверное, его запах стал родным. Стали родными и шоколадный запах находящейся рядом фабрики «Красный Октябрь», клубы пара из труб электростанции на тёмном ночном небе. Раньше, после того, как я выключал под одеялом фонарик и захлопывал приключенческий роман, эти быстро несущиеся облака уносили меня в далёкие страны. Теперь, спустя кучу времени, глядя на облака, я иногда вспоминаю серые стены моего дома.

Мы с Суном ходили на Ордынку и торговались с неуступчивым бизнесменом в точно таком же костюме, как и у моего начальника. Они смотрелись очень забавно — головастый Сун с пышной шевелюрой и такой же головастый, но лысый покупатель сахара. На этот раз переговоры шли спокойно, но опять ни к чему не привели — Сун диктовал цены в портах Китая, а наши хотели за такую же цену получить сахар уже в Новороссийске.

Под конец встречи они уже просто спорили, какой сахар лучше — тростниковый или свекольный. И не смогли друг друга убедить.

Вечером Сун объявил, что вскоре мы едем с ним вместе на недельку в Волгоград. И я понял, что очень хочу поехать туда. Можно и не туда, а в любой другой город, лучше бы даже подальше, в какой-нибудь Владивосток. Хотелось просто сесть в поезд.

Но через два дня Волгоград был отменён. Он был отменён по неизвестным причинам, наверное, дали команду из Китая (Сун каждую ночь наговаривал целые часы по телефону со своим офисом). Поездка накрылась в последнюю неделю хмурого московского января, когда город купался в солёной грязи и когда особенно яростно толкались в транспорте. Это было очень плохо.

Но в такие дни ещё приятней было сидеть вдвоём или втроём (ещё и с диссидентом Сюем) в кухне, залитой жёлтым светом из пыльной и засаленной люстры. В эту последнюю неделю января мы окончательно перешли на русскую водку. До этого на стол перед ужином часто ставилось вино или реже пиво, а теперь — исключительно водка.

По подоконнику стучат капли, — снег московской зимы, не долетая до города, превращается в дождь, — сигаретный дым потихоньку утягивается в чуть приоткрытую форточку, и мы, наевшись, уже нехотя ковыряемся в салате или рыбе, выискивая подходящие кусочки, чтобы закусывать.

Сюй за эти дни как будто немного постарел, притих. Он уже не бегает целыми днями по городу, а сидит у телевизора или болтает с нами, и вид у него стал немного потраченный, сразу видно, что он уже совсем старый. Но вечерами, свинтив голову «Столичной», он веселеет. Собирает морщинки вокруг выпуклых глаз, лохматит седую башку и начинает напевать по-китайски.

По нашему потолку иногда проходит лёгкий перестук, наверное, соседка сверху ходит дома на шпильках. Сюй провожает звуки глазами из одного угла потолка до другого, подмигивает мне и что-то говорит. Из его фразы я понимаю только слова нюжэнь и мэй — «женщина» или, может быть, «женщины» и «красивая». Сун уходит в свою комнату и возвращается с газетой. Быстро пролистывает страницы, но Сюй придерживает одну рукой и достаёт из кармана рубахи очки. Трясёт рукой в воздухе, чтобы открылась дужка, и потом нацепляет их на нос.

Конечно же, блондинка, она трогает свой сосок. Жалко, полиграфия у этих изданий такая ужасная. Диссидент подмигивает мне:

— Чжень хаокань! Ши ма?

Конечно, хаокань. Длинноногая, бесстыжая и красивая. Такие, как она, поют мне каждый вечер с экрана безмолвного телевизора, стучат каблучками над нашими головами. Сун, наконец, долистывает до нужной страницы, показывает её мне.

— Это телефонные номера женщин за деньги? По этим номерам можно звонить?

— Можно, — отвечаю. Он скользит по объявлениям глазами, потом закрывает газету, оставив палец между листами. Качает головой.

— В Китае печатать такое запрещено. Посадят в тюрьму. — Потом спрашивает что-то у Сюя, наверное, то же самое, только про Фаго — про Францию. Сюй смеётся.

— Я очень скучаю по жене. Я показывал тебе её фото? — спрашивает меня Сун.

Маленькая фотка хранится у него в барсетке. На ней изображена очень красивая, в европейском костюме китаянка с головастиком лет пяти за руку. Парнишка серьёзный и смешной. Они стоят на фоне какого-то старинного храма. Может быть, это и не храм, но что-то каменное, с загнутой кверху крышей. Хвалю его жену и сынишку.

— Мистер Сун, а вы ходите в храм? Вообще вы верите в бога или Дао, ну во что-нибудь?

— Я верю в деньги. — Сун говорит это и одновременно задумчиво кивает сам себе, а потом переводит наш разговор диссиденту.

— А в коммунизм верите? — Я становлюсь похож на Сюя с его глупыми вопросами, но мне почему-то обидно, что Сун даёт такой обыкновенный ответ. Мне больше хотелось бы, раз уж он является китайцем, так чтобы верил во что-нибудь восточное, немного экзотичное, ну или хотя бы в коммунизм.

— Не верю. Я верю в деньги, в свою работу, которая позволяет мне жить в городе. Видишь ли, я очень боюсь вернуться в деревню.

— Вы жили в деревне?

— Я родился там. И я знаю, что это самое страшное, что только можно придумать. Лучше умереть. Я использовал шанс, который у меня появился, — теперь я живу в городе. Если надо, то я пойду в любой храм молиться, чтобы остаться в городе. Я буду делать любую работу, чтобы остаться в городе. И я поехал даже сюда, потому что меня послала моя компания. Я буду работать здесь, хотя очень скучаю по дому.

— А мне не очень нравится жить в городе. Я всегда мечтал уехать в какую-нибудь деревню, может быть, в Сибири.

— Ты просто ещё молодой. Кроме красивых пейзажей там нет ничего хорошего. Живёшь, чтобы заработать на еду, прокормить детей, а потом умереть. Больше ничего в жизни нет. Если бы я жил в деревне, то стал бы уже стариком, люди там очень быстро стареют.

Сидим втроём в тёплой кухне. Обычно в такие моменты, как сейчас, принято бегать к метро за добавкой, я даже согласен был бы сбегать как самый молодой, но, видимо, у китайцев не принято так. Неужели у них душа не просит?

Просто сидим и уже даже не держимся за ускользающую нить разговора — мне неохота уходить, Суну, наверное, не хочется убирать со стола и мыть посуду, даже диссидент не торопится к своему телевизору.

Сидим втроём и ждём. Слушаем каблучки над головой. Поеду домой — возьму ещё пива, чтобы в вагоне выпить.

В прошлое воскресенье Эрик приезжал Костоцкий, проездом в Москве был полдня. Из отпуска на Алтай возвращался, из Молдавии, где у него родители живут. Погуляли с ним по городу, повспоминали, как ходили вместе в тайгу, как читали друг другу стихи у костра, наш с Нормой приезд к нему. Зашли к тёще, даже бутылку вина выпили, а потом мы с Алёнкой проводили его до метро. Он пожал мне руку, давай, мол, не пропадай, а потом повернулся и пошёл. Взял и ушёл. Я всё ждал чего-то, сам не пойму, чего. Чего можно ждать, — у него поезд, ему ехать надо.

Что ещё он мог бы мне сказать кроме непропадай? Я всё смотрел, как он с рюкзаком за спиной проходит через турникеты, потом встаёт на эскалатор, потом пропадает. Вернее, не он пропадает, а я. Он едет домой к жене и детям, у него дом стоит на каменном взгорке над озером среди сосен. Я сейчас тоже пойду домой к жене и дочке и тёще, но как же он просто вот так взял и ушёл спокойно, даже не оглянулся? Вообще-то, если бы я ехал на Алтай, то тоже не оглянулся бы ни на что, ни на кого, вприпрыжку бы бежал.

Он не бежал, конечно, он спокойно так шёл, не торопился, — у него завтра будет день и послезавтра, потом до дома доберётся и перед весной ещё в тайгу сходит со Славкой Подсохиным на лыжах. А я с утра пойду учиться, а вечером работать помощником китайца. Когда выучусь, то стану очень квалифицированным помощником. С таким дипломом на любую работу возьмут. И деньги хорошие давать будут, если, конечно, не в науку идти и не преподавателем в институт. Работать лучше всего в какой-нибудь экспортно-импортной компании, где есть куда двигаться, где могут и в Китай послать подыскивать партнёров и создавать совместное предприятие.

Вот такое будущее, в общем-то, нормальное. Меня Алёна тащит от метро: «Пойдём домой», а я не хочу двигаться. Они все так спокойно уходят, даже злость берёт. Отец вот тоже до последнего дня на работу рвался, уже метастазы пошли, а всё никак не мог дела доделать. А потом в последний раз, когда я у него в больнице был, в коридорчике на кушетке сидели, — он спокойный такой был, улыбался. На следующий день его оперировать должны были.

«Давай, — говорит, — парень, беги домой. Нечего время терять». Пошёл в палату и тоже не стал оглядываться.

Сун открывает дверцу подвесного шкафа и вытаскивает початую бутылку, видно, осталась с прошлого застолья.

— А как относится к коммунистам твоя семья, родители? — опять пристаёт Сюй. Я согласен говорить на любые темы, лишь бы не выходить на холодную улицу. Сун улыбается и наливает всем по чуть-чуть.

— Отец состоял в партии, потом вышел из неё. В девяносто первом во время путча побежал к Белому дому, боялся, что коммунисты вернутся. Поверил в демократов.

— А мама?

— Мама не интересовалась политикой. Но когда отец пошёл к Белому дому защищать демократию, она пошла с ним, взяв с собой кофе и бутерброды, потому что боялась, что он проголодается. Потом отец очень ругал тех, кого защищал, и незадолго перед смертью перестал интересоваться положением в стране.

Сюй морщит кожу вокруг глаз, когда Сун ему переводит на китайский с нашего английского, а я продолжаю говорить:

— Мне кажется, что мужчина может быть или не быть коммунистом, он может сражаться за идею и менять взгляды со временем. Самое страшное, это когда за идею начинают бороться женщины. Я сам очень боюсь женщин, которые могут бороться за идеи. Моя теща, например, всю жизнь борется с мужчинами. Это её идея такая — бороться против мужчин.

— Мистер Сюй говорит, что тебе надо было жениться на китаянке и иметь китайскую тёщу. Но я хочу сказать, — говорит Сун, — что он, наверное, уже забыл какие китайские женщины, пока жил в другой стране. Вдали от дома вспоминаешь не то, что было на самом деле, а то, что выдумал для себя. Вдали от дома очень легко фантазировать и ошибаться, потому что очень скучаешь.

Как бы я хотел уехать подальше и заскучать по своему дому, по улицам, по станциям метро, по жене с дочкой. Или я ещё просто не нашёл для себя тот дом, по которому можно скучать? Москва, и моя московская жизнь, и женщины представлялись бы мне замечательными, и я бы мог спокойно так, не оборачиваясь, уходить куда угодно.

— Его ещё не пускают обратно в Китай?

— Нет. Мистер Сюй говорит, что так обрадовался перестройке в СССР, думал, сейчас будет то же самое в Китае, и он сможет вернуться. Любой китаец хочет умереть на родине. Родина не Китай, а родина — гусиан, маленькая родина.

Я подумал, что этого как раз больше всего и боюсь — умереть в доме с серыми стенами, ещё больше темнеющими от осенних дождей. Мне абсолютно не нравится мой гусиан. А ещё я боюсь быть похороненным где-нибудь на Востряково, где на аллейках между могилами стоят ржавые мусорные бачки, где кладбище окружает забор из бетонных плит.

Я видел посеребрённые дождями кресты на беломорском побережье, с них слетали чайки. Видел безымянную могилу с грубым каменным надгробьем в высокогорной долине Алтая, я присел покурить возле неё, смотрел на далёкий хребет и думал о том человеке, который лежит под камнем. Покурил, поднялся и пошёл дальше, словно поболтал с кем-то. У меня как будто очень много таких маленьких родин по всей стране, но они где-то далеко.

Тяжело, наверное, умирать во Франции, даже если тебя похоронят рядом с Галичем. Вполне понимаю Сюя. Когда он ходил по городу с молодой и красивой Монгэ Цэцэк, то ещё больше, наверное, боялся, что не успеет на свой гусиан. Но ничего, пока будет писать свою книжку, может, и дождётся, что разрешат вернуться. Самое главное, чтобы после поездки в Россию он не бросил это занятие. А то совсем затоскует и точно дуба даст.

— Моя прабабушка, мне кажется, тоже была диссидентом. Скрытым диссидентом.

— Ей не нравились коммунисты?

— Ей было всё равно. Она любила выпить, покушать, поболтать. Она не любила работать, удачным образом получила травму на пилораме и двадцать пять последних лет своей жизни провела, сидя на кровати в комнате. Она тоже была из деревни. Когда умер Сталин, то все или плакали, или радовались, а прабабушка купила бутылку водки, выпила, а потом легла спать.

— Нет, тогда она не диссидентка.

— Да, я не так выразился. Но, понимаете, ей было всё равно. Это, по-моему, хуже, чем диссидент. Она не поддавалась этому гипнозу, этой пропаганде. А под старость лет вообще устранилась от всей этой дурацкой жизни.

Да, ей было на всё наплевать. После того, как они с деревенскими бабами безнаказанно забили кольями гулящую Катьку, она не сделала больше ничего, что можно было бы истолковать как борьбу за или против коммунизма. Она вышла замуж за ленточки — красивого балтийского матроса и стала крутить им, как хотела, ласково называя сатаной. Она голодала в тридцатые, но при своей хитрости и общительности умудрялась добывать еду детям. Сходит к мужикам на станцию и приволочёт конскую ногу или пшена. Потом подалась за своим сатаной в Ленинград, Москву. В сорок первом её пытались эвакуировать в Сибирь на оборонные предприятия, но, проезжая мимо своей родной станции, она выкинула из поезда свой узел, а потом прыгнула сама. Смерть вождя она использовала, как хороший предлог угоститься водочкой, чтобы не ругалась дочка. «С горя коль, нельзя выпить маненько?».

Все её истории, которые она выдумывала на старости лет, оканчивались неизменными ста рублями и медалью. Видимо, это был потолок её представлений об успехе, и она, скорее всего, рассудила, что драть себе задницу ради такой мелочи не стоит. И врагом народа она не была. Я думаю, что не существовало такого пряника, на который она бы покусилась, и такого кнута, которого бы она испугалась. Она была очень сильная, некрасивая, хитрая и быстрая на язык. И, по-моему, ей было плевать на свой гусиан.

Мне не нравятся такие люди, но я им завидую. С такими, как она, никакого коммунизма не построишь. Вообще ничего не построишь. Хотя, конечно, её нельзя назвать диссидентом, — слишком здоровое сердце в девяносто с лишним лет. Перед тем, как она умерла, лечащий врач сказал, что её сердце работает, как часы.

Скорее для неё подходит слово пофигист, только я не знаю, как это будет по-английски.

Она тоже лежит на Востряковском кладбище.

Мы курим с преподавательницей китайского, с нашей основной, русской преподавательницей, на закиданной окурками институтской лестнице.

— Может быть, Сергей, вам всё-таки стоит отказаться от того, чтобы подрабатывать, и уделить побольше времени учёбе? Я, конечно, понимаю ваше положение, но вы рискуете слишком отстать.

— Попробую, я и сам понимаю.

— Вы выбрали слишком сложный язык. Кстати, почему вы пошли именно на китайский? По чьим-то стопам?

Сун и другие китайцы не задают подобный вопрос, им, наверное, кажется это само собой разумеющимся — не вьетнамский же, в самом деле, учить! Все остальные окружающие меня люди спрашивают об этом обязательно. И я каждый раз злюсь, потому что не знаю, что ответить.

— Я вообще-то хотел на монгольский.

— Ну ладно, тогда поставлю вопрос по-другому — чем вы хотели бы заниматься после окончания института? Вы думали об этом?

Думал тысячу раз, только без толку всё. Хуже от этого становится, если представляешь будущую жизнь. Хватило у меня сил на то, чтобы сбежать из технического ВУЗа и поступить на восточные языки, а дальше что? Для того, чтобы с радостью думать о будущем, необходимо иметь хотя бы примерную цель. Ну не цель, так пример для подражания.

Однокурсники успевали учиться, да ещё и получали наслаждение от «студенческой жизни» — крутили романы, устраивали вечеринки party с дорогим вином и разговорами о загранке, ходили на концерты. Институтские годы для них представлялись естественным и, в общем-то, приятным переходом от лёгкой, но бесправной школьной жизни, когда они находились под полным контролем родителей и учителей, к взрослой жизни, где их ждала служба, семья, дети. Они даже не задумывались о цели, они её просто знали.

Меня объединяло с ними только то, что я учился в престижном институте, в котором учились и они. И я быстро понял, что заикаться об эзотерических знаниях, о таинственном Востоке, о Шамбале и прочей чепухе просто стыдно. Мой инфантилизм выглядел слишком неприлично. Нужно было срочно выдумывать себе цель или хотя бы пример для подражания.

«Дед твой, знаешь, как учился — он даже в туалете учился. Чтобы времени не терять. Возьмёт английскую книжку и сидит с ней там, слова учит. — Бабаня указывала на портрет на стене. — Ведь и работать приходилось, и голодать, и учиться — всё сразу. Он-то с четырнадцати лет работал. Вот какая была тяга к учению». Бабаня, наверное, предлагала его мне как тот самый пример для подражания. «А ты? Мудя зачесались — тут же ребёнка состряпал, а больше-то ничему и не выучился».

«Преступники. Это банда преступников во главе с Усатым, которая уничтожила страну. — Отец, нацепив на нос очки, смотрел съездовские сериалы по телевизору. — Почитай Шаламова». Позже, правда, он советовал мне прочитать уже совсем другую книгу — «Вся королевская рать». Так что революционный предок как пример никак не подходил, а заодно отпугивал от любого рода общественной деятельности.

Сам отец показывал мне пример человека, отдававшего своему институту, своим студентам и аспирантам всего себя. Он никогда не мог полностью отгулять свой отпуск. Но всё же на пару-тройку недель уезжал летом на Север — путешествовал, охотился, рыбачил. Его уверенность позволяла ему сохранять до самого конца жизни удивительную энергию и работоспособность. Он верил в незыблемые и вечные ценности, в идеалы и истины и сражался за них.

Я никогда не ощущал себя уверенным человеком. Я, наверное, был для этого слишком слаб и не чувствовал в себе силы сражаться за что-то или против чего-то. Для этого, прежде всего, необходимо быть твёрдо-натвердо уверенным в своей правоте. А с уверенностью у меня дела обстояли, по-моему, очень плохо, несмотря на все старания отца привить мне её.

В некоторых вопросах разобраться было несколько легче, например, в том, что касалось защиты женщин. Женщин нужно защищать. Лет в десять у меня возник вопрос: «А плохих тоже защищать?» — «Плохих тем более» — отец не знал колебаний. С мужчинами уже было сложней — зачастую нужно сразу бить в рыло, но иногда лучше сначала попытаться убедить человека словами, особенно если у него не рыло, а лицо. Но часто — сразу в рыло и так, чтобы долго не мог подняться. Отец умел чётко различать эти случаи, я — нет.

В тех случаях, когда мне предстоял важный выбор и я сомневался, как лучше поступить, отец советовал мне брать чистый лист бумаги и делить его вертикальной чертой на две части. С одной стороны ставить плюсы, с другой — минусы. После этого с помощью простого подсчёта легко узнать, стоит ли принимать это решение. Но и тут имелись свои трудности — плюсики и минусики у меня получались разной величины, поэтому при подсчёте я частенько запутывался. Да и как можно предугадать, во что в дальнейшем выльется тот или иной плюс, если смертоносные микробы на упавшей конфете оказываются безвредными, а учебники истории переписываются.

Одним словом, как мне ни нравилась фигура отца в качестве примера для подражания, я никак не мог вписаться в этот образ.

Алёнка, насколько хватало сил, пыталась мне помочь. Она не то чтобы предлагала мне готовую цель или модель поведения, а просто рисовала, прижавшись ко мне, картинки будущей счастливой жизни.

— Представляешь, мы выходим из собственной квартиры, ты заводишь машину, и я сажусь к тебе на переднее сидение. Ты отвозишь меня на работу, потом едешь к себе на работу… — Дальше шла фантазия о летнем отдыхе на Чёрном море или даже за границей.

Я представлял себе, что она едет со мной в красивом платье, но, внимательно вглядываясь в эту картинку, отмечал морщины на наших лицах, дочку, уже требующую себе отдельную квартиру, и понимал, что не смогу пахать двадцать лет ради этой мечты.

Но что я мог противопоставить всему этому? Как я представлял будущее? Не знаю. Что-то зыбкое, неопределённо-восточное, какие-то всадники, скачущие по монгольским степям, может быть, горы и светлое озеро внизу. И я завидовал своей прабабке, которая смогла выпасть на четверть века из этой жизни.

Иконки

Неистовый Георгий Семёныч, родной брат моей тёщи, в очередной раз начал всё заново. Он появился на исходе февраля, стрельнул у меня «Приму», занял у тёщи тысяч пятьдесят и исчез на две недели. Затем я уже увидел его, придя вечером от Суна, сидящим в кресле на кухне с «Winston’ом» в зубах.

«Всё произошло из праха, всё возвратится в прах». Сколько уже раз в его жизни совершался этот круговорот. Сейчас как раз шёл удивительный и, как всегда, быстрый процесс рождения всего из праха.

— Жив ещё твой китаец, торгует? Сунь в чай, вынь сухим. Ну, пусть торгует. Да, Серёга? Здорово, здорово. Как дела?

Я открыл холодильник. Дорогая колбаса, сыр, конфеты, в общем — «всё путём».

— Доставай, доставай, ешь. Внизу видел новую «шестёрку» вишня? Вчера сменил. Ну, выйдем, посмотришь. Долг Гале приехал отдать.

Ему уже некогда, уже надо бежать. Пара звонков, и я выхожу с ним к подъезду посмотреть на новую машину.

— В общем, давай, бросай это гнилое дело с китайцами своими. Сами пусть вертятся. Есть работа, есть деньги. Надо раскручиваться.

Вот и закончились посиделки в пахнущей пряностями кухне. Это ясно сразу, просто потому, что совершился таинственный поворот часов, задул влажный мартовский ветер, и Георгий Семёныч завязал. Теперь вокруг него завертелись люди, автомобили, стройматериалы, старинные часы, какие-то кондиционеры, — всё это лепится в сумасшедший и непонятный для меня ком, и рождаются деньги. Георгий Семёныч излучает уверенность, он выглядит надёжно. Вся его жилистая фигура, твёрдый, но немного полинялый взгляд из-под рыжих, косматых бровей.

Он садится в машину и достаёт из бардачка газетный свёрток.

— Короче, нужно сбывать товар по церквям. Я этим сейчас сам занимаюсь, и ещё один хрен занимается. Но мне некогда. Значит, держи — это живые помощи, понял, образцы. Идёшь в церковь, к батюшке или старосте и говоришь: артель инвалидов-афганцев делает. Показываешь образец. Вот такие, говоришь, складни. Сколько надо — столько привезём. Втюхиваешь им по двести — двадцать твои. Всё, звони.

Поднимаясь в лифте, разворачиваю складень, читаю: Живый в помощи вышняго…. Слева, по-моему, Николай Угодник, справа Спаситель. Пытаюсь вспомнить ближайшие церкви. Самое неприятное — Суну звонить, увольняться.

Через три дня я сдал сто пятьдесят штук, принёс домой три тысячи — треть той зарплаты, которую мне платил китаец. На подворье одного из известных заграничных монастырей бледный весенний монах направил меня к отцу настоятелю, который сидел в холодной комнате с облезшими стенами и что-то печатал на компьютере. Пост, что ли, какой-то у них — худые, тихие или, может быть, ушедшие глубоко в себя. Настоятель мне понравился, я уже видел такой типаж в каком-то фильме, взгляд печальный в пол, голос глухой, волосы в косицу сзади. Но при всей своей церковной внешности вполне современный и, видно, умный, раз на машине может работать. Вообще я немного робел перед священником, очень не хотелось говорить ему про инвалидов-афганцев, но надо было.

Подержал в руках образец, спросил «сколько?», вернул. Отправил за тремя пачками — как раз сто пятьдесят штук складничков получается. Я их сдал ему в тот же день и получил деньги.

В Москве где-то триста действующих храмов, если даже будут брать в каждом десятом, то всё равно хлебная работа. Да ещё за городом сколько церквушек. Буду бегать — будут деньги, будут деньги — всё изменится.

Беру карту, прокладываю маршрут — через Балчуг на Старую площадь, потом по набережной в Хамовники, потом ещё там за парком есть какая-то церквушка, потом через речку в Ивана-воина на Димитрова, потом домой. Назавтра еду куда-нибудь в другую сторону.

После того, как сошёл снег, я начал ездить на велосипеде. Велосипед разбитый, кое-где подвязанный верёвочками, потёртый рюкзачишко за плечами, — кто подумает, что иногда целый рюкзак денег домой привожу. Рассчитываться они любят мелкими купюрами — сотками, двухсотками, особенно после престольных праздников.

Я отпустил бороду. У нас появились новые складни, иконки под стеклом в деревянных окладах. Производство расширялось. На Пасху, на Троицу были авралы. Только успевай товар подвозить. В комнатах и коридорах у церковных старост иногда рядами стояли мешки с мятой, ещё не разложенной в пачки мелочью. Столько денег я не видел никогда в жизни, причём поражали не суммы, а количество бумаги.

Нищие пихались друг с другом около ворот. По наличию нищих я научился определять, насколько богат храм. В этом деле всё зависит от места, на котором располагается церковь, — взять, например, Воробьёвы горы, там одна рядом со смотровой площадкой стоит. Блатное место. Свадьбы, похороны, иногда иномарок припаркуется — не пройти. С этой церкви стричь можно было бы сколько угодно, но к батюшке на козе не подъедешь.

А иногда попадёшь в церквушку — сидит за свечным ящиком человек. Спрашиваешь его, как, мол, настоятеля или старосту найти, — он отвечает — я и есть настоятель, а старосты у нас вообще нет, я сам дела веду. Прихожанка какая-нибудь помогает на общественных началах. В таких церквушках, правда, всегда уютнее как-то, душевнее и немного стыднее.

Я вообще-то каждый раз, когда заходил в храм, испытывал некоторое неудобство — все крестятся, а я нет. Подумают ещё, как некрещёный иконками торгует? Одна староста около «Новослободской» расплатилась за иконки, я ей спасибо говорю, а она поправляет:

— Не спасибо, а спаси Господи! нужно говорить. Ты не крещёный? Вот плохо это. Как же ты в такой артели работаешь, таким делом хорошим занимаешься, по храмам ходишь, а крещение не примешь?

— Да вы знаете, как-то не чувствую в себе готовности. Это, наверное, надо с верой делать, а я ещё не поверил полностью.

— А ты Господа попроси. Попроси, чтобы Он тебе помог. Приди домой, сядь потихонечку и скажи про себя: помоги мне, Господи.

Мы с ней одни в тёмном пространстве храма, она раскладывает по ящичкам восковые свечи и монотонно говорит почти себе под нос. От этого начинает приятно гудеть в затылке — такое же ощущение, как когда прабабка гадала на картах и беззвучно шевелила губами. В воздухе ставший уже привычным для меня запах лампадного масла и ладана. Запах моей новой работы. Свечи с мягким стуком ссыпаются в ящички, она поправляет их и почти шепчет.

— Приходи креститься к нам, если хочешь. У нас замечательный батюшка, вот сам увидишь. Ты же русский человек. Русский? Ну вот видишь. Хороший парень, сразу видно. Так что ты подумай. Подумай и к нам приходи.

От женитьбы мне не удалось откреститься, так хоть этого как-нибудь избежать бы. Крестили бы в детстве, был бы крещёным, а так не хочется. Да и свинством, по-моему, будет креститься, продавая иконки от имени инвалидов-афганцев. Меня и так уже часто спрашивать стали, что, мол, сам-то тоже инвалид? Нет, говорю, дядька инвалид, а я при нём, — помогаю.

Хотя в этой церкви брали регулярно и помногу, я перестал туда заезжать — то она, эта староста, уже с батюшкой поговорила, то уже день хороший выбрала. Пришлось так и сяк отговариваться, а потом надоело, просто перестал туда ездить. В других местах тоже берут.

Да, гораздо легче, когда не приплетают к деловым отношениям бога. Зашёл в один храм, он только восстанавливался ещё, но службы там уже проводились. Настоятель повёл меня в свою комнатушку наверх через отделённую занавесью часть помещения. Штабеля ковров каких-то, коробки с обувью.

— Давай так. Тебя как зовут? Ага, Сергей, давай так. Мы берём по пятьдесят икон всех видов и «Живый в помощи» три тысячи штук, но расплачиваемся не деньгами, а обувью. Отличные кожаные мокасины из Турции. Вот, пощупай.

Я ушёл от этого батюшки, пообещав передать его предложение Георгий Семёнычу, не продав ни одной иконы, но уносил с собой две пары приобретённых «по дешёвке» мокасин — одну для бабушки, а другую для мамы.

Иногда думаешь, а может, креститься всё-таки. Не думаешь даже, а мысль сама выскакивает откуда-то и тут же стыдливо прячется. Как будто не я думаю, а кто-то другой. Неважно, кто там думает, а случайных мыслей всегда навалом.

Креститься и, как многие уверяют, обрести от этого нравственную опору. На эту опору можно опереться, на то она и опора, опереться и передохнуть, если очень устал. Такой надёжный, железный стул, который всегда к твоим услугам — когда коленки ослабнут, то сядешь, переведёшь дух, и дальше можно жить. Стул, который привинчен намертво к полу для надёжности.

Я одного батюшку спрашивал, зачем нужно коллективно верить, если можно поодиночке. Он говорит, такие вопросы многие задают, потому что не понимают важность общей молитвы. Молитвы, которая идёт из многих сердец сразу, одновременно. Такая молитва и Ему слышнее, и людей сплачивает, поддерживает, укрепляет.

А Он всегда готов принять тебя, меня то есть, Он любит заблудших даже ещё больше, чем незаблудших. Я пытался это представить, и мне страшно сделалось. Кто-то могущественный любит тебя и готов даже простить все грехи. Любит за то, что создал тебя. Ещё одна мама, попросту говоря.

Конечно, часто желание такое появляется, чтобы по голове погладили, утешили, но, тем не менее, меньше всего хочется обратно в детство. И так-то плохо соображаешь, что делать надо, как жить, а в детстве вообще — на инстинкте существуешь, как зверёк.

И с коллективной молитвой то же самое. Хочется, всегда, конечно, хочется стоять среди своих, петь или кричать с ними во весь голос одни и те же слова, держать их за тёплые, дружеские руки, доверять им. Да и самоопределяться легче: спросят, например, меня: Ты кто? — я сразу могу сказать — я православный. Прежде всего — русский, православный, верующий человек. И поступаю и живу, как пристало такому человеку. Легче, легче, что ни говори.

Но со школы не люблю всякие общественные организации, отбили мне охоту к вступлению в любой коллектив. Потому что потом или все тебя обсирать начинают, или заставляют других обсирать. Особенно, когда у тебя успеваемость плохая или поведение. Всегда же, когда объединяются, то появляются неприсоединившиеся, чужие. Объединение — это всегда против кого-то.

Лучше уж неправильно, по-своему, по-дурацки, в потёмках, зато потом не на кого вину будет сваливать, если сам же и вляпаешься во что-нибудь.

Этот год в институте я кое-как доучился. Один всего экзамен на осень перенесли — китайский. Но я знал, что на следующий год всё будет лучше, гораздо лучше, чем до этого было. Потому что моя семейная жизнь должна была наладиться. Алёнка уехала на лето на практику в Крым и ещё ничего об этом не знала, и вот как раз после её возвращения всё должно было пойти путём. Потому что моя мама решила выделить нам с Алёнкой свой угол.

Мама переезжала в другую, меньшую квартиру в том же подъезде, а нам эти соседи в качестве доплаты купили ещё одну на Юго-Западе.

Небольшая квартирка почти на окраине города, в белом девятиэтажном доме, который, наверное, приходился мне ровесником, казалась мне чудесной. В окна первого этажа глядели ветви слив и яблонь, дети уже трясли их и бросались друг в друга кислыми, несъедобными плодами. Поникшие куски обоев свешивались со стен, и было необыкновенно приятно сдирать их, открывая для себя новые и новые узоры более древних слоёв. Вынося на свалку вороха бумажных лоскутов и охапки сгнившего плинтуса, я изгонял из квартиры память о бывших хозяевах.

Когда все обои были содраны, я долго любовался на голые стены, их можно было сделать своими — отшпатлевать, выкрасить, обклеить, расписать, украсить лепниной, утеплить, отделать ценными породами древесины, задрапировать шёлком или бархатом — всё, что угодно, вопрос только времени, денег и желания. Шаткие перегородки в коридоре, разбитые косяки, расколотая раковина, вспученный линолеум и облупившиеся потолки обещали будущее, которое можно изменить, улучшить или вообще переделать полностью.

Алёнка вернулась в конце августа. В ещё пустой, запорошенной старой штукатуркой квартирке я припас бутылку шампанского и пару бокалов. Но в тот момент, когда мы держали в руках рюмки и нужно было поглядеть друг другу в глаза, я не увидел, что она рада.

Алёнка выглядела скорее не счастливой, а задумчивой. С тех пор я боюсь, когда женщины рядом со мной выглядят задумчивыми. Они сравнивают, они всю жизнь сравнивают людей, вещи, события, запахи, музыку и любимых. И вот настал такой день, когда Алёнка обнаружила, что сравнение стало не в мою пользу, но она к этому ещё не готова, она ещё с этим не успела согласиться, нет, скорее ещё не успела привыкнуть к этой мысли. Или, может быть, ей просто показалось, или она неправильно сравнивала?

Так что в тот момент, когда надо было весело оглядеть новые стены и потом хлопнуть рюмки об пол, чтобы осколки разлетелись по всему этому ещё нежилому пространству, и я уже поднял руку с пустым бокалом, Алёна сказала, не надо, как бы пробуя артикуляцию этого нового слова. Теперь она всё чаще будет мне его говорить и вглядываться в меня подолгу в те минуты, когда я этого не замечаю. Не веря себе, она будет ещё и ещё раз тщательно сравнивать и каждый раз с удивлением замечать, что выигрываю не я.

Конечно, сначала ей это очень неприятно, — кому понравиться осознавать, что ты так долго ошибался, но потом она постепенно привыкнет, простит себе ошибку, и ведь, в конце концов, только дураки не меняют своих решений. И, как перед дракой распаляешь себя для того, чтобы получить удовольствие от удара в лицо своему противнику, набираешься злости и смелости, наполняешься той приятной силой, поднимающейся от живота и ударяющей кровью в голову, так же ей надо наполниться уверенностью в своей правоте, раздражением, ещё лучше, омерзением, чтобы сказать самое неприятное.

Я увидел, что она не рада, удивился, но к вечеру уже забыл об этом.

К осени я всё чаще стал ездить за город — московские храмы были уже более или менее разведаны. Поездки в электричках давали мне ощущение дороги. Заметив в окошке купол какой-нибудь церкви, я вылезал и шагал к нему по шоссе или просто через поля.

— Какого хрена ты таскаешься в такую даль? В Москве надо вертеться, в Москве. Время не трать. — Георгий Семёныч не одобрял моих поездок.

— Да там тоже хорошо берут.

— Здесь берут лучше. Всех обзвонил, — давай по новой. Наедь на них, скажи, мол, батюшка, сворачиваемся — полиграфия дорожает, иконки себе в убыток производим. Берите последние. Им же не продавать надо, а втюхивать. Понимаешь, втюхивать.

Я, скорее всего, понимал, но за городом было приятнее. На прошлой неделе я решил разведать Каширу и по дороге домой, уже вечером вылез в Ситенке — маленьком полустанке километрах в восьмидесяти от Москвы. Купол с крестом поднимался над желтеющими посадками берёз, за деревьями открылась ограда церкви. Я отыскал открытую боковую дверь и попал в кухню. Две бабульки сказали, что настоятеля сейчас нет, без лишних разговоров усадили за стол и налили мне тарелку щей. «Как же ты голодом-то поедешь?»

Я ел густейшие щи, одна бабушка месила тесто, а вторая сидела напротив меня, подперев кулаком щёку, и смотрела, как я ем.

— Страшно, наверное, было служить-то? Смертей навидался?

— Да сам я не служил там. У меня дядька инвалид оттуда, он и собрал артель. Я помогаю просто.

— Ой, сынок, хорошо. Хорошо, что ты там не был, что Господь миловал. Не дай Бог такому произойти. Давай ещё немного подолью, электричка ещё через час только пойдёт. Давай.

Отъезжая от Ситенки, я смотрел из окошка, как горели в закатном солнце берёзы и золотой куполок. Такие поля кругом. Вроде ничего особенного, а мне нравились такие поездки. Раза два в неделю можно из города уезжать, и не просто так, не просто для себя, а по делу. Всё-таки вон, в Дмитрове, много заказали.

В Дмитров повезли иконки на машине, одному было не утащить в рюкзаке. Поматерился Георгий Семёныч, что, мол, ехать — только бензин жечь, но ничего, поехал. Там батюшку прождали до самого вечера, потом иконки считали, потом деньги. Отправились домой уже вечером.

— Кончай ты ездить по дальним храмам. Весь день убили, а толку — хрен да ни хрена. С этим отцом Василием твоим провошкались до ночи. — Георгий Семёныч гнал, не сбавляя скорость на поворотах. Жевал сигарету. — Надо день со смыслом тратить. Встал, с утра в пару мест сгонял, пока обедаешь — позвонил туда-сюда, опять съездил. Вот так надо, с толком, понял. А ты, ёлки, знаю я тебя — уедешь за город, сядешь на пенёк и сидишь. Нужны будут какому-нибудь попу иконки — сам придёт. Так ведь?

У переезда через железную дорогу опустился шлагбаум. Мы не успели. Сзади притормозила «четвёрка» с матрасами на верхнем багажнике. Куча детей в салоне. На самом верху к матрасам было привязано два стула и удочки. Дачный сезон уже закончился, а я за лето только и выезжал из города что по своим церквям. Даже на рыбалку ни разу не вырвался. И осень так пройдёт, останется только воспоминание, что однажды утром воздух такой свежий был, и горизонт почище казался.

— Японский-то бог! Опять торчать будем, время терять. Надо, Серёга, с умом, с умом. Вот я, например, если за день кого-нибудь хоть на копейку не обставлю — всё, день просто так прошёл. Потерян день. Поэтому и деньги идут, и дела идут. Думаешь, у меня одни эти иконки? Да это старт, начало только. Сейчас надо магазин открывать, за товаром в загранку ехать. Спешить надо, здоровья-то ни хрена не осталось. А ты — на пенёк. А этому, блин, дураку что надо ещё?

С обочины на дорогу вылез мужик, постучал нам и начал показывать что-то на пальцах. Георгий Семёныч опустил стекло.

— Чего тебе?

— Командир, подбрось до посёлка. Или сотку дай.

— Больше ничего не надо?

— Ну, прошу как человека, подбрось нас с товарищем. Или сотку дай.

— Иди у других проси.

Подошёл товарищ с ломом в руках, а поезд — длинный товарняк — всё тянулся.

— Ёлки, товарищ нашёлся ещё. Докуда, говоришь везти-то?

— Ну, там это по трассе, короче, недалеко. Скажем, докуда. Мужик, я прошу, отвези нас. А то машину разобьём.

Георгий Семёныч в задумчивости посмотрел на проплывающие вагоны.

— Ладно, иди с той стороны садись, у меня здесь дверь не открывается.

— А ты довезёшь?

— Ну, сказал же, довезу, сейчас вот поезд пройдёт, и довезу. Пусти, стекло подыму.

Прошёл последний вагон. Мужик послушно убрал руку, и Георгий Семёныч поднял стекло, потом поманил мужика пальцем, и когда тот наклонился, ударил его дверцей и газанул. Шлагбаум начал подниматься, товарищ занёс лом, но немного опоздал и промахнулся.

Проехали. Сразу за переездом «жигулёнок», идущий сзади, посигналил фарами. Георгий Семёныч притормозил и вышел, я за ним. Водитель «четвёрки» тоже выбрался из машины, неясно улыбаясь в сумерках, и мотнул головой назад.

— Не попали, вроде, а? Но за такое учить надо.

— Надо, конечно. Если б поезд не прошёл, то может, и попали бы.

Мужики с той стороны переезда уже подходили. Водитель «четвёрки», не дожидаясь, пока товарищ размахнётся своим ломом, влепил ему ботинком в промежность, а Георгий Семёныч по-старинке разбил второму лицо кулаком. Оба легли на месте. Я только смотрел.

— Сейчас, ребята, погодите. — Водитель «четвёрки» уже достал из-под сиденья моток проволоки и вязал лежащему мужику ноги. Повернулся ко мне. — Сейчас. Ты, парень, иди отвлекай эту, в будке которая сидит, железнодорожницу, а мы этих к рельсам привяжем. Чтоб знали. Давай, потащили.

Я двинулся к будке, но Георгий Семёныч поймал меня за рукав и вернул на место.

— Да брось ты, — сказал он водителю, который уже связал второго. На хрен тебе эта пьянь сдалась, возиться с ними. У тебя ж здесь дача, наверное, недалеко, а привяжешь к рельсам, так проблемы с мусарней себе на голову заработаешь.

— Чепуха, потащили гадов. Научим их.

— Послушай, приятель. Брось их на хрен, правду говорю.

— Да мне-то вообще по барабану. Я ж тебе помочь хотел. За такое ведь учить надо. — В голосе явно слышалась обида. — Не хочешь — не будем. Только потом они опять машины бить пойдут.

Он ещё раз пнул темнеющее на асфальте тело и сел за руль. Хотел что-то сказать, но просто махнул рукой, — передумал. Из «четвёрки» с интересом глядели детские мордочки. Потом они проехали мимо. Мы тоже уселись в машину.

— Крутой мужичара. — сказал я.

— Сто лет такая крутизна на хрен не нужна. Привязал бы и сел. И мы бы сели. Нет, у меня твёрдое правило на всю жизнь — никогда не соваться против закона. Крутись, вертись там, где можно, а в такие дела я не ввязываюсь. Сядешь не за хрен собачий, и всё твоё кручение и верчение никому не нужно. Кто семью тогда кормить станет?

Он пристегнулся, подумал, а потом добавил:

— На закон плевать можно, только когда оборот уже большой. Понял, нет?

Когда я взялся за ремонт потолка в кухне новой квартиры, дело пошло не так быстро. Сдирать обои и плинтуса было приятнее. Потолок кухни был похож на тёрку — старая масляная краска вздулась пузырями и потрескалась. Она отчищалась с трудом, вместе с ней отваливались ещё и куски штукатурки. В общем, я ободрал всё до плиты, а потом стал шпатлевать. Поверхность получилась на удивление неровная. Тогда я решил зачистить её наждачной шкуркой, и белая тонкая пыль покрыла всю квартиру.

С начала учебного года на время ремонта у меня в этой квартире поселились два парня из Омска. Один из них — Денис — учился со мной на одном курсе, изучал хинди, а другой был просто дэновским земляком, другом детства, и его звали Лёхой. Дэн был, пожалуй, единственным, с кем я сдружился в институте. Кликуха у него была Сяопин — Дэн Сяопин, хотя на китайца он был совсем не похож, рожа сибирская. Просто так получилось, наверное, из-за того, что его Дэном звали.

Парни ругались на пыль, которая въедалась им в волосы, жаловались на сквозняки, но продолжали там жить. С приездом Алёнки я уступил им опрокинутый шкаф, поскольку стал ночевать дома, и отдал одну связку ключей. У Дэна была комната в университетском общежитии, но Лёху туда не пускали. А Лёха хотел немного пожить в столице.

Ребята исправно поили меня пивом, рассказывали, как я их выручил, но помогать отказывались. Да я и сам не доверил бы другим людям такую ответственную работу, как отделка личных потолков будущего своего жилища. А может быть, и доверил бы профессионалам, но на это не было денег. Вообще, чем больше я влезал в этот ремонт, тем лучше понимал, что денег всё равно не хватает, хотя я и зарабатывал не в пример больше, чем раньше.

В прошлом году во время больших перерывов после второй пары в университете мы с Дэном Сяопином частенько вытряхивали вместе на ладонь мелочь из карманов, чтобы купить на двоих пачку «Астры», а теперь Дэн ходил в длинной кожаной куртке и курил только американские сигареты. Они часто брали дорогое пиво и готовили себе исключительно пиццу, покупая её в киоске замороженной. Спрашивать Дэна, откуда у него бабки, не хотелось, и я ждал, что, может быть, он сам проговорится. И он проговорился как-то после ящика «Старопрамена» на троих.

В этот вечер, ложась спать рядом с Алёнкой, я сказал немного в сторону, чтобы не очень сильно дышать на неё пивом: «Подожди ещё немного, я скоро получу три лимона».

Не знаю, как Сун обходился один, но нового помощника он почему-то не завёл. Увольняясь от него, я пообещал свою помощь в случае необходимости — ну мало ли, какая-нибудь важная встреча или что-нибудь ещё, но он так и не воспользовался моим предложением. Зато я раз в месяц, может, чуть реже, наведывался к нему на ужин. Кормил он по-прежнему хорошо. И поил.

На следующий день после того, как я обещал жене три миллиона, он опять позвонил мне и пригласил зайти вечером. Я зашёл. В его комнате за красиво сервированным столом сидели соседи — пожилая пара из квартиры напротив. Видно, он с ними сошёлся от скуки в последнее время. Старичок держал на коленях аккордеон, а в руке вилку.

Сун представил меня, как всегда, немного торжественно и указал мне место за столом.

— Мои уважаемые соседи не говорят по-английски, поэтому я попрошу тебя переводить им. — Старички с уже румяными от водки лицами радостно кивали. Сун поднял рюмку. — Сегодня мой день рождения. Поэтому я пригласил тебя и их тоже. Я хотел, чтобы собрались те люди, которые мне помогали в то время, когда я был в чужой стране. Я почувствовал, что советско-китайская дружба — это не просто слова. Я хорошо, хорошо почувствовал это. И поэтому я хочу выпить за советско-китайскую дружбу и за твоего деда. И за моих уважаемых гостей.

Суна немного несло, и я вдруг понял, что он пьяный. Вид у него был грустно-сосредоточенный, волосы свешивались на лоб, рубаха на боку была немного выправлена. Он речитативом произносил тост, всё больше и больше повторяясь, а старички кивали. Потом старик, не дождавшись конца речи, выпил и растянул меха. Сун всем кивнул и тоже выпил.

И запел «Подмосковные вечера» на китайском языке. А дед хорошо аккомпанировал ему, только, по-моему, слишком медленно. Вообще всё это напоминало какой-то авангардный фильм или спектакль. Есть же такое кино не для всех. Я как-то видел фильм, там минут десять подряд камера едет по коридору с тусклыми лампочками, едет, поворачивает в какие-то своротки. Очень на нервы действует.

И тут то же самое. Сидит, поёт русскую песню, а сам, наверное, про свой Китай вспоминает. И ещё руками плавные движения делает, как будто взвешивает в руках шёлковые ткани или медленно раздвигает паутину. Я знаю, что в таких ситуациях надо делать. Если уж опоздал на праздник, то надо срочно догонять, а то тоскливо станет глядеть на окружающие тебя рожи. И я стал догонять, сам себе подливая, тем более, что Сун распутывал свои нити и не ухаживал за гостями.

Потом бабка уже не выдержала и подхватила «Вечера» с середины куплета довольно хорошим голосом. Почему он не пригласил хотя бы Ивана с Пань Пэном? Сидит с соседями.

Теперь Сун запел другую песню. Шань шан йоу гэ сяо шу. На горе стоит маленькое дерево, под горой стоит большое дерево, я не знаю, я не знаю, я не знаю, — какое выше, какое больше. Глаза ещё больше сузились и глядят в одну точку. Нет, настроение этого застолья мне как-то совсем не подходит сегодня. И я стал думать о своих миллионах.

Дэн вчера сказал, что они продали в Омске две квартиры. Не свои, правда, а чужие. Поэтому и при деньгах. Показал даже паспорт фальшивый — на вид совершенно настоящий паспорт, ни к чему не придерёшься. Фотка сяопиновская, только фамилия другая и прописка. Они, говорит, на каждую квартиру новые делали у одного мужика.

В общем, снимают хату, заключают даже договор об аренде. Дают в газету объявление о продаже, находят купца и берут у него залог, потом мотают. Но нужно, чтобы квартира знакомая была, чтобы у них документы на неё были на руках. А дальше вообще делать нечего — всё уже отработано, отлажено. Вот сейчас ищут как раз в Москве квартиру для такой операции. Кстати, не знаю ли я чего-нибудь подходящего? А чего тут знать? Вот она квартира, берите, продавайте, я полностью — за.

Лёха говорит — нет, с тобой нельзя. Ты и так нас выручил, мы тебя впутывать в это не будем. Ни за что. Давай лучше пиво дальше пить. А про то, что мы рассказали — забудь.

А я что, хуже других, что ли? Ничуть не хуже. Я тоже, может, хочу их ящиком «Старопрамена» угостить. Квартира моя — что хочу с ней, то и делаю. Захочу — вообще подарю её кому-нибудь.

— Но только, смотри, Серёга, мы тебя нисколько не заставляем. Ты сам предложил.

— Конечно, сам. Никто меня не сможет заставить. Просто я сам решил.

— Тогда лады. Но ты ещё подумай до завтра, а то утром проснёшься, испугаешься и передумаешь.

И я, действительно, немного испугался утром, и хотел передумать, но тут вспомнил, что уже обещал Алёнке три лимона. Ну а тогда, раз так, значит так. Будем продавать. Немного страшно, конечно, но ведь моя задача совсем простая — официально сдать им хату, потерять документы на неё, а потом прийти, удивиться, что там живут другие люди, и вызвать милицию. Ни к чему не придерёшься — я вообще пострадавший получаюсь. А сделка незаконная, так что квартира моя остаётся в любом случае.

Мне и делать ничего особо опасного не придётся, просто помочь им немного. Короче, и сомневаться не надо, тем более, что я сегодня уже позвонил Дэну и подтвердил своё решение. Лучше надо думать, куда деньги можно потратить. Тут уже всё полностью от меня зависит, чтобы правильно распорядиться. И Алёнка не сможет сказать, что, если мужчина недоволен тем, как одевается жена, то он должен сменить ей гардероб. Сменим и не раз. В Китай можно будет съездить, посмотреть, что за страна такая.

Суна совсем развезло. Мне кажется, что он поёт свою Шань шан на мотив «Во поле берёза…».

Надо, наверное, идти. Обуваюсь в прихожей и замечаю, что половина кухни заставлена пустой посудой — шампанские и водочные бутылки. Мощно мужик закувыркался. Но мне сегодня сидеть с ним некогда, нужно бежать, и я прощаюсь. С трудом отрываю Суна от разговора со стариком — он ему втолковывает о дружбе Старшего брата и Младшего брата, двух великих братьев, которые в душе не разлей вода. Сосед слушает чужую речь и согласно кивает.

Заказали мне кучу икон в Троице-Лыково. Звоню Георгий Семёнычу и начинаю зачитывать ему список. Спаситель — сорок штук, Казанская — сорок, венчальные, Пантелеймон (хорошо берут жёны алкоголиков), Николай, Утоли моя печали, Сергий Радонежский — все по двадцать, остальные по десять штук и три тысячи маленьких складней.

— Это, Серёга, мне некогда. За складнями заезжай ко мне, бери. Иконы потом отвезём. Всё, я дома.

Голос странный. Шепелявит немного, неужели опять сорвался Георгий Семёныч? Да, так и есть. Я заезжаю к нему и отправляюсь сначала за пивом — две здоровые авоськи по десять в каждой, ручки режут пальцы. Некоторое время сидим, болтаем. Потом отправляюсь назад, надо ещё в Котельники заехать на всякий случай, может у них «Живый в помощи» закончились.

Никак не могу выехать из двора — руль выворачивается куда-то на сторону. Ставлю руль прямо и качусь с горочки. Сначала падает велосипед, а потом я на него, постиранными джинсами прямо по цепи проехался, все в чёрном масле теперь.

Я вот сейчас сяду и поеду, всё равно поеду. Мне нужно заехать в Котельники, значит, заеду. Приятное такое упрямство поднимается, азарт — доеду или не доеду? Ну, значит всё-таки нажрался. Ну и что, нажратому даже лучше — не замечаешь, как время летит. Оно, время, немного тормозится в те минуты, когда снова поднимаешь упавший велосипед, видишь близко лица прохожих, мусор на асфальте, свои руки, упавшую кепку, а потом опять всё сливается в мелькающие пятна, в смазанную, движущуюся картинку.

Мне-то что — крути педали, рули рулём. Меня-то это всё, про что твердил Георгий Семёныч, считай, и не затронет. У меня сбережений всё равно никаких нет. Как раз купил плитку в новую квартиру, остальные рубли проели. Поэтому мне если и напиться, так за компанию разве что. Ну ахнут деньги в очередной раз, ну и что, у меня от этого инфаркта не будет. А свои три миллиона я всё равно ещё не получил.

Доехал я всё-таки до церкви, заявился к старосте — там тётенька такая, Татьяна Валерьевна, у них староста была — улыбаюсь. Выполнил я всё же свою задачу — доехал, привёз складнички.

— Иди, Серёжа, домой, проспись. Выбрал тоже момент. Мне бы самой сейчас пьяной напиться, а придётся до утра сидеть теперь. Уйди, говорю, с глаз долой.

— Знаете, сейчас самое время, Татьян Валерн, складнички вам у меня купить побольше, начать продавать и постепенно ликвидировать, так сказать, это… все последствия этого будущего печального происшествия в масштабе…

— Ты уйдёшь отсюда, идиот пьяный? Я по-доброму сказала, сейчас вызову охранника. Ты чё, ничего не понимаешь, что ли, что делается? Всё, давай, иди с Богом.

— Хорошо, я иду. Иду домой, буду спать. Всего доброго. Ухожу. И желаю вам…

— Иди-и.

Дэн купил какую-то дорогущую краску для волос и выкрасился в белый цвет, под блондина. Это нужно было сделать перед тем, как сфотографироваться на новый паспорт. Они с Лёхой уже связались с мужиком, который делает паспорта, обо всём договорились. Я немного побаивался всё же, мучился от того, как я буду врать в милиции, отвечать на их каверзные вопросы. У меня зародилась надежда, что слухи о грядущем обвале рубля помешают исполнению нашего плана. Но рубль не обвалился, слухи забылись. Всё шло гладко и по плану. Оформлялись паспорта. Они нашли себе какое-то другое жильё, чтобы не привлекать лишний раз внимания моих соседей.

Я побаивался, но и ждал этих денег. Георгий Семёныч засел у себя дома и наплевал на все дела. Опять совершился очередной поворот в его судьбе, на этот раз вызванный холодным осенним ветром. Георгий Семёныч сорвался, и это теперь надолго. С деньгами наступила напряжёнка, но тут очень удачно подвернулась возможность получить комиссионные с продажи газовых пистолетов. Как раз вовремя.

Дэн так поднялся с прошлого года — куртка, «Winston», все дела, а газовика нет, даже самого паршивого. Дэну с Лёхой, вроде, как положено иметь при себе что-то стреляющее хоть для престижа. Они меня спросили, а Витька — мой бывший одноклассник — как раз продать две штуки хотел — свой и отцовский.

Я их и свёл. Алёнки с тёщей не было дома, мы у нас и собрались. Ребята повертели пистолеты в руках, пощёлкали курками.

— А они зарегистрированы?

— Отцовский нет, а мой был зарегистрирован. Ничего, скажу, что на даче потеряли, они особенно к таким вещам не должны придираться.

— Нам-то как раз не зарегистрированные нужны. Сколько?

— Ну, как договаривались, по семьдесят долларов каждый.

И ладно, отдали деньги, взяли стволы, по пачке патронов, разошлись. Витька домой, а мы к метро — с Дэна пиво причиталось помимо комиссионных. Да и какие уж там комиссионные — десять баксов, как от Ивана с Пань Пэном. Но с другой стороны — хоть что-то, если с церквями всё так плохо.

Хорошо, что я свою десятку дома оставил, а то, наверное, пропала бы. Купили «Рэд Була» банки по четыре, он так по мозгам дал, что пошли пробовать пистолеты сразу, как они стреляют. Стемнело уже. Я их отвёл в глухой тупичок во дворах, пусть убедятся, что пистолеты исправные. Они и высадили по обойме в воздух. Глядеть весело — из стволов пламя видно, по асфальту гильзы подскакивают. Они палят, а я улыбаюсь, мне хорошо так стало от этого красного быка и от стрельбы, весело.

Потом вижу — передо мной автоматчик стоит и говорит что-то. Я только уж после понял, что когда тупичок-то выбирал, не сообразил, что окна ментуры на него выходят, даже в голову не пришло. Так что мы у них, считай, под самым носом грохот подняли.

Положили лицом на машину, обыскали, потом отвезли. Сяопина с Лёхой в обезьянник на ночь посадили, а меня сразу к оперу, потому что я сказал, что это я продал. Спросили, где я их беру, пистолеты, для продажи. Я им начал гнать про попутчика в поезде, фамилию даже выдумал.

Опер, видно, понял две вещи — во-первых, что я вру, а во-вторых, что я всё-таки не гожусь на роль торговца оружием. Сначала, вроде, даже по рёбрам пару раз въехал кулаком, чтобы я всё рассказал, а потом махнул рукой.

— Поедем сейчас к тебе домой. Если хоть один ствол найдём ещё, то всё.

Дверь открыла тёща. Грустно смотрела на меня, на ментов, один из которых был с автоматом.

— Раньше сам домой приходил, теперь под дулом пистолета приводят. Иди, Алён, полюбуйся на красавца.

Опер посмотрел на эту картину и махнул рукой.

— Проспишься, а завтра чтобы к одиннадцати был в отделении. Понял?

Назавтра я столкнулся у входа в отделение с Витькой. Его вызвали по телефону, обнаружив в картотеке, что один пистолет зарегистрирован на него. Витька был абсолютно спокоен, в сумке у него уже лежала бутылка «Абсолюта». Вошли в кабинет к грустному, усталому оперу.

— Ну что орлы будем делать с вами? Зачем продавали газовое оружие?

— Да мы студенты, понимаете. Стипендии на сигареты не хватает.

— А мы что рыжие, что ли? Деньги, что ли, лопатой гребём? У нас тоже зарплата — не разгуляешься. — Создавалось впечатление, что они читают свои роли по бумажке. Бутылка появилась на столе с неожиданностью нового персонажа в старой, известной пьесе.

— На, забирай свои пужалы и больше ими не торгуй. — И патроны тоже отдал.

На улице Витька купил мне баночку пива.

— Здорово у нас получилось. Я их вчера продал, а они опять у меня. Надо опять покупателя искать. Хочешь, тебе один отдам? На, держи.

Мы пожали руки и разошлись. Я продал свой через три дня за шестьдесят долларов и полтинник торжественно вручил жене. Чтобы не сердилась, когда меня пленного приводят, — это же для семейной пользы.

Дэн встретил меня в институте и начал наезжать. Вам, говорит, наверное, отдали назад стволы. Я говорю, что нет, мол, даже ещё по рёбрам немного настучали. А с Витьки штраф взяли. Но Дэн мне всё-таки не поверил.

— В общем ты нам сто сорок баксов просрал со своим тупичком укромным. Так что из твоей доли вычтем.

В последние дни, после того, как я побывал в милиции, мне что-то совсем расхотелось квартиру продавать. Миллионы — это, конечно, хорошо, но врать в ментуре, как я понял, у меня не то чтобы не получается, а просто они мне почему-то не верят. А если вскроется, то это — в тюрьму пойдём. Даже, может, и не пойдём, а вот квартира точно пропадёт.

Они-то скроются, их по другим паспортам будут искать, а я останусь всю эту кашу расхлёбывать. И ещё сто сорок баксов вычтут. Я решил воспользоваться моментом, чтобы увильнуть от этой затеи, сказал, что если доверия между партнёрами нет, то и дело затевать не стоит.

— Как это затевать? Оно уже всё давно затеялось. Паспорта, знаешь, сколько стоят нам? Нет, дружище, отказываться уже поздно. Всё уже. Просто так не получиться всё свернуть.

— Документы вам на следующий раз понадобятся.

— Не, я тебе говорю, ты даже и не думай об этом. Тут уже люди подключились серьёзные.

Чего гонит? Видно же, что глаза грустные, что не мне отчитываться, а ему придётся перед своими серьёзными людьми. Пошёл он куда подальше.

Офис

Раньше все эти работы, на которые я устраивался, как-то сами собой всплывали, а сейчас пришлось покупать газеты с объявлениями. Сходил в гербалайфную контору, ещё в одно место — примерно то же самое. Потом, к октябрю попал на собеседование в фирму, где требовались дистрибьюторы.

В железной двери глазок, за ней охрана — человека три-четыре постоянно в предбаннике — а дальше офис. Офис — место, где с утра и ближе к вечеру толчётся куча энергичных (по крайней мере с виду) молодых мужиков в костюмах, галстуках и начищенных ботинках. В офисе есть ещё и кабинет главного менеджера, перед ним проходная комнатка с секретаршей, ещё там есть несколько складов, зальчик для общих собраний. Всё это, пропахшее мужским потом, крашеными стенами, картоном и мокрой одеждой, по своему внешнему виду напоминает какую-нибудь лыжную базу или помещение спортивной секции. Правда, на лыжных базах не сидят красивые секретарши и охранники со сломанными носами, не шелестят каждый день такие толстые пачки денег, и никто никогда не увидит на лыжной базе столько выбритых и причёсанных молодых людей в галстуках.

Секретарша цветёт за своим столом, потому что каждый проверяет на ней свою дистрибьюторскую неотразимость. Каждый считает своим долгом два раза в день — утром и вечером, — опираясь костяшками пальцев о секретарский стол, чуть наклониться к ней так, чтобы она не слишком морщилась от густого запаха «афтешейва», и, вонзив в её глаза свой взгляд, поиграть голосом: «Ты сегодня просто неотразима, Олечка». Оля гортанно смеётся.

Меня уже, вроде, приняли на работу, по крайней мере, объявили об этом после собеседования, но в чём она будет заключаться, так и не объяснили. Сказали сбрить бороду и приходить на следующий день в костюме. Это и ежу, в общем-то, было понятно, что без него не обойтись, — другой формы одежды я ни на ком не увидел. Пришлось звонить Витьке, одалживать его свадебный, немного коротковатый пиджак и чуть лоснящиеся на заднице штаны.

— Как ты на свадьбе успел его так износить?

— Так это ещё отцовский.

В костюме Витькиного папы я мотался на следующий день с моим инструктором по Москве и наблюдал, как он продаёт всем подряд наборы ручек. И продал он их бешеное количество — два картонных ящика по сто наборов в каждом. Мне бы так раньше иконки втюхивать.

На этой работе это называлось не втюхивать, а впаривать. Втюхивать — наверное, это слишком просторечно для дистрибьютора.

А через три дня стажировок меня выпустили в город одного, и я принёс домой тридцать тысяч. В университете взял академический отпуск. Только вот с матерью надо как-то объясниться.

Минута опоздания — галочка. Три галочки — уволен. Нельзя быть грустным, медленным, мятым, непричёсанным, пьяным, сутулым. Нужно быть активным, алертным, весёлым, общительным, и хорошо выглядеть.

Войдя в офис нужно громко и весело приветствовать окружающих, подмигнуть Олечке или Наташе, смахнуть пыль с ботинок, пару раз от души стукнуть по боксёрской груше в зальчике и с нетерпением ждать собрания.

После собрания получить товар, уже с трудом сдерживая нетерпение в очереди за ним, расписаться и бежать в город, где тебя ждут сотни людей, обречённых купить то, что ты им предложишь.

Вечером, вернувшись в офис, нужно сдать деньги, попрощаться с секретаршей, товарищами, ещё раз пройтись щёткой по ботинкам (уже больше по привычке) и свободен до завтра.

Работа, конечно, не самая душевная, но есть настоящая перспектива быстро подняться. Так что есть из-за чего корячиться, не жалко, что ноги вечером гудят. Иногда так гудят, что стоять невозможно, зато стал виден горизонт, стало как-то яснее жить.

Товар я получал, впаривал, вроде, нормально, деньги сдавал не хуже других, но комплименты и весёлые приветствия у меня не выходили. Трудновато вызвать одобрительный гортанный смешок у избалованной вниманием девушки, если пиджак Витькиного папы узок в плечах и манжеты рубахи вылезают на полную длину из рукавов, слишком уж акцентируя на себе внимание.

Деньги я попросил взаймы у Георгий Семёныча.

— Что, костюм со штиблетами нужен? Вон, бери, сдавай тысячу маленьких складней и все деньги себе забирай. Сходи только за пивом сначала.

— Я потом постепенно отдам.

— Ла-адно, кончай. Свои люди. Беги быстрей.

В эти дни я толкал товар, выбирая маршрут так, чтобы он пролегал мимо знакомых церквей, в одну по дешёвке сдал эти живые помощи, и в воскресенье мы с Алёнкой пошли в магазин. А в понедельник я заявился в офис в чёрном костюме с красивым жёлтым галстуком. На утреннем собрании, когда все встали кругом и в середину вышел главный менеджер, меня выпихнули к нему.

— Кто говорит, что время чудес прошло? Кто докажет мне, что оно действительно прошло, тот получает бонусные сто тысяч. Сто тысяч получит тот, кто докажет мне, что наша компания, что наша работа не может делать с людьми чудеса. То, что люди покупают каждый день кучу ненужного им китайского дерьма, — это не чудо, это наше умение. То, что вы приносите домой реальные бабки в то время, когда все исходят соплями, — это тоже не чудо. Но то, как изменился этот человек, которого ещё две недели назад я видел в бороде и маминой кофте, то, как он изменился, придя работать к нам, — это настоящее чудо. — Менеджер сделал паузу и отступил на пару шагов назад. — А значит что? Значит, мы все волшебники, да?

— А-а-а. — все орут изо всех сил.

— И мы будем сегодня волшебно работать, да?

— А-а-а.

— Тогда все в город, и покажите мне волшебную работу.

У меня, как, наверное, у всех людей, было два родителя, четыре прародителя, восемь прапрародителей и дальше в геометрической прогрессии. Я хочу сказать, что у меня было два деда — портрет одного висел в моём доме, а портрет другого не висел. И этот другой дедушка был совсем не революционным, а обычным.

Этот дед пахал землю, потом был раскулачен, отправился в Среднюю Азию и работал там на железной дороге до самой пенсии. Когда его призвали в армию, он выселял чеченчев из Чечни, воевал в Манчжурии и привёз домой в качестве трофея печатную машинку и пряник для моего отца. В сорок восьмом он пережил ашхабадское землетрясение, когда из ста тридцати тысяч человек, населявших этот город, погибло сто десять тысяч.

В начале восьмидесятых город тряхнуло ещё раз, но очень слабо. После первого толчка все высыпали из дома на улицу, потому что второй толчок обычно бывает сильнее. Это была середина дня, дети были в школе, взрослые на работе, и дед оставался дома один. Люди, собравшиеся во дворе, заметили, что нашего дедушки нет, и Дурды — молодой парень, который жил по соседству, поднялся к нему, чтобы узнать, не стало ли плохо старому человеку.

А старый человек был занят тем, что лакировал стул. Стул утратил свой вид от долгого употребления, и его нужно было заново отлакировать, чтобы он выглядел достойно. Когда Дурды, говоря, что опасно оставаться дома во время второго толчка, стал звать деда на улицу, тот отказался. «Ты видишь, я работаю, — ответил он, — закончу, тогда пойду куда угодно».

Это семейное предание рассказывала моя тётка. Она рассказывала его несколько раз, и история запомнилась мне. А теперь она иногда всплывала у меня в голове. Если бы мне сказали, что в ближайшее время мне упадёт на голову потолок или кирпич с крыши, или меня собьёт машина, или я умру от неизлечимой болезни, то я бы не стал продолжать делать то, чем я занимался. Я бы сразу перестал впаривать товар на улицах или иконки в храмах, учить китайский, ремонтировать новую квартиру, жить вместе со своей женой и тёщей. Если из моей жизни убрать завтра, которого ещё нет, и которое, ещё неизвестно, наступит ли вообще, то жизнь теряет абсолютно всякий смысл.

Если бы у меня отняли завтра, то что бы я сделал? Не знаю. Может быть, попытался разыскать Монгэ Цэцэк? Нет, вряд ли. Может быть, взял бы дочку и отправился куда-нибудь на поезде? Может быть, купил бы пива «Старопрамен»? Да что гадать, когда от будущего не отвяжешься, оно держит меня на коротком поводке. Плохое ли, хорошее — никакой разницы, на него надо работать, а оно всё время отодвигается.

Я уже почти что живу в светлом будущем, потому что в настоящем всё как-то не так. Настоящего у меня нет. Не дай Бог ещё какого-нибудь психоаналитика почитать, Фрейда-Юнга какого-нибудь, так окажется, что за тобой ещё и куча хвостов из прошлого волочится.

Дэн этот тоже не может отвязаться со своей афёрой. Приходил, караулил у двери вместе с каким-то мордоворотом. Пугали опять, но, правда, не тронули. Да и пугали-то слабо. Дэн вообще стоял тихий и скукоженный какой-то, больше вдаль глядел, наверное, не главный он там у них. Мордоворот один и выступал, угрожал ужасными расправами. Надо замок на двери сменить в новой квартире, а то ключи у них остались. Сам-то я отбрешусь, если они уж совсем наезжать станут, а вот за Алёнку страшно немного — возьмут ещё, наймут какого-нибудь идиота, чтобы обидел её.

Ладно, всего не передумаешь, да и вообще лучше не думать, а мечтать. Даже не мечтать это называется, а планировать дальнейшую жизнь. Буду просто нормально работать на новой своей работе, зарабатывать приличные деньги, потом стану там уже инструктором, потом открою свой офис и найму себе полсотни таких же дистрибьюторов. Потом опять, наверное, восстановлюсь в университете.

Будут бабки, тогда и съездить можно в какое-нибудь путешествие — хоть в Сибирь, хоть на Камчатку, куда меня звал тот парень, хоть в Китай.

Когда Алёнка первый раз не пришла ночевать домой, то самым безобразным мне показалось то, что тёща явилась свидетелем всего этого. Провести ночь в тёщиной квартире, когда жена осталась Бог знает где и с кем — это самое неприятное, что только можно придумать.

И я стал жить в новой, ещё не отремонтированной квартире. Потом туда постепенно перебралась и Алёнка с дочкой, перевезли кое-какую мебель. Вовремя мы стали жить отдельно, потому что стыдно, когда кто бы то ни было слушает семейные скандалы. Дэну я сказал, что теперь уже никак не получится с продажей, раз жена здесь живёт. Да и за Алёнку поменьше стал беспокоиться, что её обидят, потому что вообще стал ко всему относиться равнодушнее. Это просто была защитная реакция такая, я читал об этом. Когда говорят, что я, мол, тебе, дураку, изменила, то начинаешь всё воспринимать легче, чтобы не сойти с ума. Это всяким домохозяйкам на Западе делать нечего, так они за судьбу китов в Ледовитом океане переживают или тревожатся за судьбу детей в Нигерии.

А мне как-то даже полегче стало, честно говоря. Когда у человека горе случается, вот, например, как у меня — жена изменяет, то появляется уверенность, что тебе самому спишут некоторые грешки. Мол, у парня, скажут, такая трудная ситуация, что мы его можем понять.

От добра человек, говорят, свинеет, от сильного расстройства тоже. Это смешно, как говорил Чарльз.

Я уже не смущался того, что бросил учёбу, потому что в таком состоянии в голову ничего и не полезло бы, это любому понятно. Ходил спокойно на работу, дома если хотел, то делал ремонт, а если душа к этому не лежала, то не делал. Работа тоже в таких ситуациях очень помогает. Такая работа, как у меня, когда надо приходить по расписанию и уходить по расписанию, когда человек на работе устаёт, но приносит домой зарплату.

Ежедневная работа — это вообще просто находка. Это всё равно, что служба в армии, — думать абсолютно не надо над такими вещами, как смысл жизни и прочая чепуха. Очень кстати начал болеть желудок. Я знаю, что обычно желудок у людей начинает болеть от нервов, так что раз он болит, значит, я сильно переживаю. Меня, можно сказать, губит поведение моей жены.

— Тебя, Алён, желудок не беспокоит в последнее время? Не ноет?

— Нет. Ты же сам утверждаешь всегда, что меня вообще ничего не беспокоит. Что я равнодушный эгоист.

Вот, у неё не болит. Хоть бы придумала, что болит, так нет, она ещё и добавит:

— Ты пей почаще, у тебя ещё и печень будет болеть.

Как будто я пью ради собственного удовольствия!

Я купил книжку Алана Пиза «Язык телодвижений». Замечательная книга для тех, кто работает дистрибьютором. Вечером изучаешь главу, днём отрабатываешь на людях.

Нужно глядеть собеседнику всё время в глаза, постоянно кивать головой, улыбаться. Пиджак расстегнуть, чтобы вызывать доверие. Выбираешь какое-нибудь большое здание, где много учреждений, лучше даже ещё старых, советских — они там ни черта ничем не занимаются, гоняют чаи и с радостью отвлекаются на свежего человека. Контингент обычно в таких конторах — предпенсионные тётеньки или ещё беззащитные практикантки.

Если в комнате несколько человек, то на этих практиканток и надо изливать своё красноречие, хорошо даже поставить девчонку в чуть неловкое положение — это польстит остальным. Другие женщины будут глядеть, слушать, и, как только купит одна из них, остальных задушит жаба. Если грамотно провести разговор, то купят все. И тут же надо мотать, потому что нельзя допустить, чтобы хоть одна из них вернула товар обратно, — стадный инстинкт силён, уйдёшь, с чем пришёл.

— Тук, тук, можно к вам? — Открываешь дверь и уже заносишь ногу через порог, но отскакиваешь чуть назад, нельзя вторгаться на их территорию, пока сами не пригласят.

— Заходите.

Тут уже на законных основаниях влетаешь в их комнату. Можно даже чуть заметным движением поправить что-то в штанах (как будто случайно защемило), женщинам нравится.

Представляешься, из какой замечательной ты компании, которая в этот день устроила рекламную акцию. Ищешь глазами самую покорную, она будет молчать или задавать только те вопросы, которые нужно задавать. Если она стоит, то изгибаешься перед ней, чтобы стать пониже ростом, если сидит — то опускаешься перед ней на корточки и глядишь снизу вверх в глаза, про себя признаваясь в любви. И изящным движением, каким дарят красавицам маленький цветочек, вручаешь ей коробку.

— Вы знаете, что это такое? — Если не хочет брать, то делаешь вид, что роняешь коробочку и она подхватывает её. — Это (например) чудесные ролики для чистки одежды. Вот смотрите…

Выхватываешь из кармана ролик, которым ты гладил уже сто человек, и чуть прокатываешь им по её плечу. Только опять нужно спросить разрешения (она его даст), потому что сейчас нарушишь её интимную зону, притронешься к ней. Можно даже погладить и по ноге, по бедру, по груди — смотря по ситуации.

— Видите, сколько грязи? А смыть с ролика её можно просто под горячей водой с мылом.

И так далее. Следишь за каждой мелочью или отпускаешь себя так, чтобы несло, чтобы окончательно закомпостировать своим весёлым бредом их уши и мозги.

— Пыль с костюма счищать чем будете? Шерсть собачью или кошачью? У вас дома животное есть? Муж? А мужа чем чистить будете? Муж требует ежедневной чистки, и не по-старинному пылесосом, а только роликами. Он же у вас, наверное, современный мужчина. Деньги домой приносит? Ну вот, я и говорю — раз не приносит, значит современный.

И они платят. Они иногда давятся, умоляют продать им ещё одну коробочку, они путаются в деньгах, а ты благородно возвращаешь им лишнее. Они занимают к тебе очередь, они отталкивают иногда друг друга. А иногда покупают с презрительной усмешкой, иногда даже выбрасывают в мусорную корзину только что купленную чепуху, показывая тебе свою крутизну. Но они слушаются тебя, ведь они берут товар и платят тебе деньги.

Люди начинают любить тебя, любить твоё веселье и наглость, а ты начинаешь потихоньку не любить людей. И верить в собственные силы. Верить в то, что ты можешь диктовать им свою волю. Ты, слабый, грустный муж, которому изменяет его жена, у которого болит желудок, который недоволен своей жизнью, ты, помощник китайца, можешь подчинять себе людей. Чем хуже было дома, тем легче на работу ходить.

Странно, но я ни разу не попробовал испытывать свои новые приёмы на Алёнке или на ком-нибудь из близких.

Необыкновенное удовольствие я получал от своего нового костюма.

В четвёртом классе, я помню, после того, как меня приняли в пионеры, я весь первый день ходил по дому в красном галстуке. А сейчас у меня был костюм. Мне тоже не хотелось переодеваться дома, я иногда забывал его снять, вернувшись с работы. Я под разными предлогами заходил к знакомым, чтобы выслушать их удивлённые восклицания: «Серёга, тебе так идут костюмы, оказывается! Совсем другой человек». Решил заехать и к Суну после работы. Позвонил, как всегда, предупредил.

Он встретил меня не особо приветливо. Лицо его было поцарапано — на щеке и около рта краснели здоровые ссадины. Ну вот, накувыркался мужик, видно завалился где-нибудь по дороге из магазина, когда за добавкой ходил, или местные хроны на хвоста сели, когда увидели, что бутылки тащит. Я сначала хотел пошутить насчёт этого, но передумал.

Он тоже почему-то был в костюме, а на мой не обратил никакого внимания, по крайней мере, не выказал восторга от моего нового вида. Наоборот, как-то неприязненно оглядывал меня.

— Ты знаешь, что это такое? — Он показал пальцем на своё лицо.

— Нет.

— Меня ограбили. Ты не знаешь об этом? Не знаешь, кто это сделал? — Спрашивает, как будто подозревает. И глядит мне в глаза.

— Где?

— Меня позавчера ограбили в лифте. Взяли тысячу долларов.

Наконец-то хоть в кресло усадил, но всё равно совсем по-другому ведёт себя, — наверное, не верит. И всё время оглядывает с ног до головы. Может, думает, что я на его тысячу принарядился? Теперь, видно, и пить завязал, бутылок-то в кухне уже нет.

Кое-как разговорился. В общем, зашёл за ним человек в подъезд, в лифте прижал и показал отрезок железной трубы. Сун пытался что-то там возражать и слегка получил кулаком. Отдал деньги и был отпущен. Что тут скажешь — ничего не скажешь, только посочувствовать можно. Какой же дурак при себе таскает баксы тысячами? Лучше бы мне побольше платил — ходили бы вместе, на двоих-то страшнее наезжать.

— Вы в милицию звонили?

— Нет. Я не буду этого делать. Ты знаешь, ведь в Москве всех китайцев обязательно бьют или грабят. Мои знакомые очень удивлялись, что я столько живу здесь, и со мной ничего не случалось. Все мои друзья и друзья моих друзей попадали в такие ситуации. И никогда милиция не делала ничего.

Ясно, что кормить и хвалить мой костюм он не будет. Надо было зайти дня на два пораньше. Посидел, пособолезновал, попрощался и пошёл ужинать домой.

Алёнка ушла совсем. Ушла как раз в тот день, когда я сдал инструкторскую норму.

Если ты хорошо работаешь, постоянно толкаешь много товара, то тебе предлагают сдать эту самую норму. Примерно подсчитывают, сколько уходит в день у опытных дистрибьюторов, и это количество ты должен сдавать каждый день всю неделю подряд. Сдашь меньше хотя бы раз — значит, начинай всё сначала.

Первый раз у меня не получилось. А потом всё же сдал, пришлось пару дней, правда, ехать уже после работы на три вокзала с товаром и там, в залах ожидания дотягивать до нормы. Вообще на вокзалах довольно стрёмно, обычно туда никто не ездит — милиции много и воров, но если нужно выполнять норму, то приходится, ведь все конторы и большинство магазинов уже закрываются.

И вот заделался я инструктором — текучка-то большая, им нужно всё время новеньких принимать на работу и учить. Отметили мы это дело шампанским в офисе, вернулся домой и неожиданно начал холостяцкую жизнь. Жалко было себя, даже не себя, а привычное будущее, обидно было думать, что столько лет прожил, а получается всё зазря. Всё коту под хвост получается.

В конторе говорю — у меня жена ушла, а мне отвечают — так это здорово. Поднимись, набери себе команду, раз ты теперь инструктор, потом, через годик открой свой офис, и пусть она сопли на кулак наматывает, когда в «мерсе» тебя увидит. А ты, мол, стекло опустишь и смачно так её пошлёшь. Это же, говорят, потрясающий стимул. Я им не стал говорить, что теперь у меня другой стимул. Быстрей «мерс» перед домом поставить, чтоб вернулась.

— Ты теперь, Сергей, учти, что для новеньких ты будешь олицетворять компанию. Так что у тебя всё должно быть идеально. Ты уверенный, богатый, сильный и тэ дэ. Понял? Так что не жена от тебя ушла, а ты её прогнал, понял? Так и рули.

За последние дни пришло два или три новых парня, одного из них дали мне. Очень ответственного, но тормознутого. Запоминает слова и движения, а потом повторяет их, как в замедленном фильме. Я ему твержу, чтобы он сам что-то придумывал новое, для него более подходящее, а он перед тем, как подойти к какой-нибудь тётеньке, шевелит губами, будто молится, потом выдвигает вперёд подбородок и идёт, как на приступ. Встанет над женщиной, поглядит ей в глаза, а потом улыбнётся, как маньяк своей жертве, и говорит: «Здравствуйте!». Конечно, пугаются.

Мы стояли с ним на Чистых прудах и разучивали, как к бабам нужно подходить. Сначала он изображал бабу, потом я. И каждый раз, когда я смотрел, как он подходит, то появлялось ощущение, что он сейчас ударит.

— Да надо не ровно стоять перед ней, а двигаться. Бодимоушн нужен, понимаешь? Ладно, хрен с тобой, давай с мужиков начнём. Вот, перед тобой инженер обычный, совковый. Я — инженер, так? Он плохо одет, и его всю дорогу все гнобят, и жена тоже. Или жена вообще ушла к другому. И придёт он вечером в пустую квартиру, и будет только думать всякие глупые мечты, что когда-нибудь станет крутым. Так?

Андрюха согласно кивает и держит в руке огромную коробку с игрушечными паровозиками.

— Да поставь ты эту коробку. И вот, представь, подходит к нему, к инженеру этому, молодой, с виду богатый человек в красивом костюме, в галстуке, от него одеколоном пахнет, он как будто только что из своего БМВ вылез. Подходит и говорит с ним, как будто перед ним не инженер, а директор гостиницы «Россия». Понял? Этот человек должен забыть про свои раздумья о смысле жизни, про свои мечты и почувствовать себя директором. Давай, попробуй. Правильно поручкайся, узнай, как дела, пошути с ним, давай.

Ему, Андрюхе по-моему только в кремлёвской роте служить, с СКСом у мавзолея стоять. Ладно, потащили коробки дальше.

Чтобы открыть свой офис, нужно, чтобы пятнадцать твоих ребят сами стали инструкторами. Это сколько парней надо сделать такими же, как ты, чтобы подняться на следующую ступень. Много, — а то некоторые безнадёжные, другие уйдут. У самого, может, терпения не хватит.

Странно, но, выходя из офиса вечером, я утрачивал способность правильно подходить к женщинам. Я смотрел на них в метро, и многие казались мне гораздо более привлекательными, чем Алёна. Я следил за тем, чтобы у меня всё время была в кармане пачка мятного «Стиморола» на случай, если со мной заговорит одна из них. Чтобы дышать чище.

Я поглядывал на них, но если они поднимали на меня глаза, то сразу утыкался в книжку или журнал, ни о каких улыбках, бодимоушнах и речи быть не могло. Я стеснялся не только девушек, но и всех остальных окружающих меня людей. Днём я работал, я был выше их по определению, а вечером эти люди обступали меня, как персонажи дурного сна, они тоже были уставшими и осунувшимися или немного подвыпившими, и они были реальнее. Девушки становились недоступными, они оглядывали меня из своего далека, они сидели в метро между незнакомыми людьми, тесно сжав колени, или смеялись и болтали друг с другом и со своими мужчинами. Взгляд этих девушек, которые так преданно глядели мне в глаза днём, холодел, если я отваживался смотреть на них чуть дольше.

Ехал домой каждый вечер и боялся того момента, когда я подъеду к своей станции, так и уткнувшись в книжку, когда я выйду на холодную улицу один и начну прикуривать. Я заранее знал, что так именно и случится, но каждый раз на что-то надеялся.

Иногда, уже поздно вечером, я вдруг одевался, завязывал галстук и шёл к метро, убеждая себя, что мне нужно купить сигарет. Я торопился, почти бежал туда, задыхаясь, чтобы, потоптавшись около ларьков, идти обратно. Я надеялся, что, может быть, услышу, как кто-нибудь окликнет меня: «Молодой человек, подождите…». Ходил по квартире, вглядываясь в тёмные окна, заваривал себе очередной кофе.

А утром ругал себя за то, что опять не выспался непонятно из-за чего. Полон город красавиц, которые только ждут, пока ты им свистнешь.

Многие ребята сразу же уходили. Помотаются по Москве полдня, посмотрят на эту работу, сунут тебе коробку в руки: «Не обижайся, Сергей, я пойду. Это всё не для меня». Другие остаются, но продают день изо дня так помалу, что их увольняют. Третьи недовольны порядками. Ребята, которые одновременно со мной стали инструкторами, — Ромка из Иркутска и Вовка из подмосковной Истры, пока никого не набрали себе в команду. Мне ещё повезло, один парень шустрый попался, хорошо работает.

После работы частенько заходим в кафе у метро. Берём по соточке, потом стоим в пальто и в кепках за столиками, макаем сосиски в кетчуп, закусываем.

— Своё такое дело иметь, конечно, заманчиво, — Рома смотрит задумчиво в пластиковый стаканчик, держа его в руке перед собой, — а то под этими мудаками ходить не могу. Компания тебя облагодетельствовала, компания тебя человеком сделала, почему от тебя с утра водкой пахнет, почему без улыбки — сил больше нет слушать это всё.

— Мне тоже этот пендос вертлявый, ну Вася, говорит недавно, что галстук я не так завязал. Какое его дело? — Вовка двигает боксёрской челюстью. — Схватил меня за галстук, понял? Я ему тогда на ногу встал больно и сказал, что у него самого ботинки не чищены. Мудила, блин.

Да, если Вовка встанет, мало не покажется — центнер-то в нём наверняка есть.

— Смотри, а то выгонят тебя, — говорю, — Васька взъестся, и выгонят.

Мне немного даже стыдно, что я не жалуюсь ни на что. Надо тоже что-нибудь такое, в тему, сказать. Я, в отличие от них, рад, что хожу работать, потому что можно весь день не думать, а после того, как сдашься, вот так вот поболтать с ребятами.

Мне страшно возвращаться в свою квартиру. Телевизора нет, делать нечего. Вчера, пока не лёг спать, листал телефонную книжку, думал, кому позвонить, и не придумал. Позавчера, толком не пожрав, напился пива и позвонил брату в Америку.

Он что-то говорил, а меня тошнило, и я блевал на пол рядом с кроватью, прикрывая трубку ладонью, чтобы он не слышал.

После Нового года пошёл в один день сразу с двумя новенькими. Взяли каждый по коробке полицейских машин, они — эти машины — уходили хорошо, и, чтобы за добавкой в контору не возвращаться, я выписал сразу три коробки. Если идёшь с новенькими, то весь товар записываешь на себя.

На Ленинском проспекте у моего подопечного упёрли всю его коробку. Вернулись в офис — менеджер сказал, что такое иногда случается, переживать не надо. Парень этот, конечно, лопух, но ответственным был ты, так что с тебя спрос. Деньги за пропавший товар нужно вернуть в три дня, сумма небольшая — всего четыреста долларов. И лучше не тянуть, так как потом за каждый день просрочки будут расти проценты. В случае неуплаты разбираться придётся с теми парнями, что сидят на охране.

Четыреста баксов!

Только вчера отдал Алёнке полтинник. Нашёл, чем занять себя вечером, — поехал, встретился с ней, дал деньги, сказал, что на дочку. Хотелось выпендриться. Пришлось звонить и просить обратно.

Бронзовый лохматый Бетховен ушёл за двести пятьдесят долларов по цене лома цветного металла. Тридцатку дали за старый фотоаппарат, ещё пятьдесят были отложены для Георгий Семёныча, по десятке скинулись Рома с Вовкой.

Витька по старой дружбе помог с машиной, чтобы отвезти Бетховена в магазин. Пока спускали его к подъезду, так умаялись, что даже подташнивать стало, руки потом ещё два дня тряслись — тяжёлый собака. Но ещё тяжелей было разговаривать с матерью.

Мне-то этого композитора совсем не жалко было, а для неё, как я понимаю, он был ещё одним кусочком её прошлого, который исчезал за порогом. Его упрямый подбородок, застывшие крупные черты лица обещали какую-то надёжность и стабильность. Бетховен, старинные часы, которые когда-то каждые полчаса будили гостей своим боем, тёмная мебель с бирками ХОЗУ Кремля на задних панелях, цветы, которые жили на всех подоконниках, — они как будто уже утратили внутреннюю связь, но пока что держались вместе по привычке, создавая своим присутствием ощущение дома. Даже переехав в другую квартиру, они расположились в подобии прежнего, раз и навсегда заведённого порядка.

Если я даже в моём теперешнем состоянии всё ещё стремился добраться, доползти до своего призрачного будущего, то мама, наоборот, была обращена лицом к прошлому. Такому же недостижимому, но, может быть, чуть более реальному. Уход Бетховена усиливал разрыв с этим прошлым.

Мама не одобряла этой моей работы и не ждала от неё ничего доброго. Бетховена предложила сама, понимая, что вынуждена что-то отдать, и молча смотрела, как мы с Витькой вытаскиваем его на лестничную площадку. Может, мне бы стоило и помолчать, но я стал объяснять ей всё снова и снова. Ощущение того, что я занимаюсь чем-то не тем, чем надо, было знакомо мне давно, и я знал, что нужно просто распалить себя, хорошенько разозлиться на кого-нибудь, чтобы оно прошло.

Мама стоит в прихожей, прислонившись к стене, смотрит себе под ноги и слушает. Крашеные волосы, очки с резинкой на дужках, которые у неё всегда висели на груди, чтобы не потерять, в руках вечно старый автобусный билетик или ещё какая-нибудь бумажка, которую она мнёт в пальцах.

Она меня всегда так провожает, когда я к ней захожу. Перед моим уходом она вот так вот стоит, смотрит под ноги, а потом спрашивает: «Ты точно всё взял, ничего не забыл? Проверь. По-моему я тебе должна была что-то дать и забыла. Нет?». Каждый раз так.

— Почему ты не понимаешь, что я не мог продолжать учёбу в таком институте, одновременно подрабатывая. Мне и преподаватели об этом твердили. Я открою свой офис, будут деньги, и тогда я смогу и учиться. и лечиться, и… не знаю, и всё, что угодно. Понимаешь?

Мама кивала, а я всё равно продолжал рисовать ей картинки того, что должно наступить через некоторое время, ради чего я сейчас просыпаюсь каждое утро и ложусь в кровать каждый вечер, ради чего продаю Бетховена. И во что сам уже не очень верил. Но зато я потихоньку заводился, начинал злиться, и меня отпускало. Я стоял в прихожей и говорил ей всё это, пока Витька ждал меня в машине у подъезда.

Выгнали всё-таки Вовку. Выгнали, а недели через две-три он позвонил, и мы собрались у меня дома — я, он и Рома.

— Предлагаю работать втроём, без всяких офисов и говнюков типа того Васи. У меня есть пластырь. Толкаем по три, — себе берёте по тысяче, мне отдаёте две.

— Где ты его берёшь-то?

— В Одессе. По тысяче. За полдня легко сдаю по триста штук, без напряга абсолютно.

Да, это предложение получше, чем продажа квартиры. В конторе тоже уже обрыдло всё после того случая. Расплатиться-то я расплатился, но повели они себя тогда, конечно, как нелюди — три дня сроку дали, хотя вообще скостить бы хоть половину могли. Видеть их рожи не могу. А главное, я больше не могу изображать перед новенькими свою крутость и уверенность.

А тут все свои, втроём всего, и доверие есть. Какая хрен разница, какой товар впаривать, зато сам себе рабочий день устанавливаешь, ни в какой офис сдаваться не ездишь. Тут и думать нечего, надо соглашаться.

Ходили по Москве втроём, так безопаснее, да и веселее. Вовка не обманул, три сотни пластырей уходили влёгкую, а если старались, то продавали и по пять сотен каждый. А пять сотен — это пятьсот тысяч в день. Это просто немыслимый заработок, если работаешь на офис. Просто дело в том, что товар-то дешёвый и всем нужен, это тебе не паровозики или ролики для чистки одежды. И менеджеров кормить не надо — сам себе менеджер.

Но по пятьсот штук это, конечно, не всегда, потому что Вовка, побегав немного по улицам, тащил нас скорее в кафе. Потом уже труднее, потому что клиент запах чует и доверяет меньше. А в конце дня вообще оседали где-нибудь в кабаке и строили новые планы, как будем расширяться, набирать себе людей, а сами сидеть в своём офисе. Обсуждали, какую заведём секретаршу, какую крышу. Наутро выходили на работу поздно.

Потом пластырь закончился, и Вовка с Ромкой поехали в Одессу за новой партией, а я остался делать ремонт. Вдруг это у неё пройдёт, вдруг это всё-таки временное. Вернётся, увидит не просто квартиру, а конфетку. Деньги на ремонт теперь были, только надо было с Витькой договориться насчёт машины, чтобы он помог плинтуса, вагонку и линолеум довезти.

А Витька вместо этого привёз мне компьютер. Так получилось как-то случайно. Я ему позвонил, он спрашивает:

— Компьютер нужен? Тут сборный ребята по дешёвке предлагают.

— А зачем он мне?

— Ну, в игрушки играть, да мало ли. Триста баксов всего.

— Привози, посмотрим. — После того, как со своим товаром работать стали, такие деньги, как триста или четыреста долларов перестали быть для меня запредельными суммами.

Он привёз. А через неделю я отдал ему бабки, и если бы он попросил дороже, то всё равно бы заплатил. Я стал играть.

В первый момент, пока я ещё не въехал, и пока мышка ещё не слушалась в руке, я нервничал. Мне очень не хотелось проигрывать, мне не хотелось, чтобы эти монстры убили меня. Я ещё не сообразил, что можно сохраняться время от времени и не начинать каждый раз с самого начала. Я нервничал.

Но потом понял, что, наконец, нашёл занятие, которое мне нравилось. Я получал удовольствие от самого процесса, я жил настоящим моментом. Убили тебя, ну и что — перезагрузился и дальше как огурчик. «Вульф» — это ещё фигня, а вот в «Думе» мне нравилось всё. Иногда, перебив всех врагов на каком-нибудь уровне, я просто ходил по всем этим бесчисленным переходам, улицам, крышам домов, и надо мною было красноватое небо, которое отдалённо напоминало чудовищные закаты рериховских картин. Колонок у меня не было, игра шла в полной тишине, и мне это тоже нравилось.

Там не было прошлого и будущего, из игры можно было выйти в любой момент и потом снова оказаться в ней. После того, как меня первый раз убили, я расслабился и научился ловить кайф от игрушки. После того, как умер, уже ничего не страшно. Нажал кнопку Escape — и свободен.

Мы ходили по-прежнему втроём, толкая свой пластырь, но с Вовкой мне всё меньше и меньше нравилось работать. Меня тянуло домой, а его — выпить. Один раз к середине дня он уже не мог идти, и нам пришлось уложить его в подъезде под лестницей, выпросив у жильцов ближайшей квартиры картонку и старое одеяло. Не тащить же его бесчувственного с Шоссе Энтузиастов через полгорода. Деньги, часы и документы забрали себе, чтобы его не ограбили.

Ромка задумчиво покрутил в руках Вовкины часы, положил в карман, а потом спросил:

— Слушай, может, будем вдвоём с Одессы товар заказывать? Я же с Вовкой был там, мужика этого адрес есть, телефон есть. Мы же у него жили тогда, я даже жену его на кухне отымел, пока они пьяные были.

— А Вовка?

— А он сам себе привозить будет. Так справедливее получится — по одной цене покупаем, по одной продаём. Нам тогда по две тысячи с каждой штуки выходить будет.

— Давай, мне всё равно.

— Я уже, Серёга, продумал всё. Мы лучше не ездить будем, а заказывать, — и деньги в Одессу, и пластырь обратно через проводницу на поезде будем переправлять. Мотаться не придётся. Давай для начала по сто пятьдесят долларов отправим.

Раньше я бы с огромным удовольствием сгонял бы в другой город, тем более в Одессу, где никогда не был, посмотрел бы, какое там море, да вообще так. А сейчас не хотелось.

Через неделю мы встретили с Ромой поезд, на котором приехал пластырь. Взяли у проводницы коробки, проверили, вроде, всё нормально, и потащили потихоньку. Навстречу Вовка, видно, тоже ездить надоело, так же получает. Кого не хотелось бы сейчас видеть, так это его.

— Так, да? Украли, суки, идею мою, да?

Рома поставил свои коробки. Оба кабаны здоровенные, сейчас схлестнутся, наверное.

— А ты нажиться тоже на нас хотел? И чтобы мы ещё с тобой, алкоголиком, возились.

Вовка Роме в торец попал, а сам получил в челюсть, потом схватились друг за друга и коленями начали работать. Люди привычно огибали нас со своими чемоданами и сумками.

— Менты идут. Слышь, кончай, менты идут. — Я оттянул Ромку, и мы пошли. Рома ещё оглядывался долго на Вовку, а тот стоял со съехавшим шарфом, в расстёгнутом пальто на холодном перроне посреди идущих людей, оббивал о колено шапку и смотрел на нас. Так и не двинулся, пока мы уходили.

Я был доволен. Всё, что мне было нужно, у меня имелось, всё, что заканчивалось, — можно было купить в магазине. Я себя обеспечивал, ни от кого не зависел и не думал о дальнейшем. Вовка обиделся и исчез, даже с Ромой мы всё больше работали порознь.

Решил опять к Суну своему зайти. Позвонил вечером, а он, оказывается, уже слинял. Теперь в его квартире опять жили Иван с Пань Пэном. Видно, он заплатил за сколько-то вперёд, а они доживают. Иван по-русски уже здорово научился. Завтра, говорит, они тоже собираются обратно к себе в Китай.

Я наутро встал и поехал к ним, хотел попросить суновский адрес. Мало ли — письмо захочется написать, а по телефону как этот адрес запишешь, если он иероглифами пишется. Бутылку взял.

Иван с Пэном упаковывались. Иван порылся в своей записной книжке, но адреса не нашёл, хотя вчера обещал. Давай, говорит, лучше свой, я его Суну передам, он тебе сам напишет.

Я сидел и смотрел, как они набивают своё барахло в клеёнчатые сумки. Пань Пэн был, как обычно, молчалив, а Иван говорил без остановки. Говорил, что они установили прекрасные контакты, что партнёры ждут, и теперь нужно только наладить транспортировку товара. Товар разный, очень, очень прекрасный — одежда, обувь, разные мелкие, очень необходимые вещи для жизни и для детей. Разные полезные продукты для здоровья.

— А мистер Сун тоже доволен?

— Он тоже доволен, очень. Но немного поменьше — у него другой товар. У него другая компания, очень крупная.

— Он ещё приедет?

— Может быть. Если мы хорошо наладим выгоду, — он тоже нам будет помогать.

Закончили с сумками, Пэн взял швабру и начал из-под кровати что-то выковыривать. Потом выволок за шерсть двух белых собак, покрытых пылью и дрожащих. Их тоже посадили в сумку и оттащили её к входной двери.

— А зачем вам?

— Попробуем. Сейчас в Китае можно иметь собак. Но их совсем очень мало. Наши друзья сказали, что богатый человек может платить восемьдесят долларов. Одну собаку — восемьдесят долларов.

Я попросил передавать Суну привет, оставил им бутылку и пошёл домой.

Эрик Костоцкий прислал письмо. Приглашал сходить с ним в поход весной. Разволновал он меня этим приглашением немного. Пошёл на кухню, покурил, пока кофе варился, потом понёс чашку к компьютеру. Всё равно, конечно, не поеду никуда. Куда ехать, кому там нужен, когда людям везде своих проблем хватает. Потом как-нибудь.

Чтобы уехать, нужно сил немножко побольше, азарта. Желание хотя бы. Чтобы девчонку к себе привести, тоже силы нужны. Я понял, почему они — девчонки — такие разные днём, когда я перед ними прыгаю, и вечером, когда домой еду. У меня просто шоу, действительно, хорошее получается, они меня как человека и не воспринимают. Я для них как рекламная пауза, как картинка из телевизора, как мультяшка. Ненастоящий.

У нас роли заранее распределены — я мультяшка, они — зрители. Только одна, и как назло самая что ни на есть сексапильная такая девчонка взяла, да и не согласилась. Конечно, частенько случается, что и посылают куда подальше, но я не обижаюсь, ведь и рекламу не все любят смотреть, а вот эта Маша, — я теперь никогда не забуду, как её зовут, — она не согласилась.

В институт какой-то зашёл, ещё издали её увидел и сразу туда. Стоит с подружками, в сторонке парни у стеночки разговаривают полубоком к ней. Вручил ей пластырь, а она смотреть не стала, а взяла и подошла ко мне вплотную, почти прижалась, посмотрела в глаза ясным таким взглядом издевательским и сказала, чтобы я ещё что-нибудь про свой товар рассказал.

Пуговицы на рубашке об её пуговички цепляются, меня от этого аж в пот бросает. Вот так вот без разрешения вторглась, по Алану Пизу, в мою интимную зону и этим просто убила меня. От неё, как от печки, я хочу отодвинуться, а она наступает и улыбается. У меня лицо горит, в руках коробки, и язык не ворочается. А подружки её стоят и смеются.

— Вы…

— Меня Маша зовут, молодой человек. И что вы хотели сказать? — Видно, что издевается и получает от этого удовольствие.

Пришлось бежать оттуда, даже пластырь у неё не забрал. В страшном сне такое не привидится. Убил бы.

Вообще, последнее время, как закончу работать, как распродам свои три-четыре коробочки, от меня даже в транспорте женщины отодвигаются, как будто запах какой-то чуют. От всех людей пахнет, потом пахнет, мокрыми дублёнками, колбасой, чесноком иногда, волосами. Я-то, вроде, моюсь, одеколоном брызгаюсь.

Иногда даже домой доехать сил нет, не хочется. Если бы не комп дома, то не знаю даже, что делать. Работаю последнее время рядышком.

Вообще хорошо бы где-нибудь очутиться, только чтобы не собираться, не покупать билеты, не ехать. На это уже не хватит сил. Или вот если бы с кем-то ещё поехать. Хоть с Нормой, что ли. Брат недавно звонил из своей загранки, рассказал, что несколько лет назад очередные друзья Нормы в Москве вовлекли её в какие-то дела, связанные с торговлей автомобилями. Не знаю, что уж у них там произошло, но после этого охота тесно общаться с россиянами у Нормы отпала, и она уже давно не идёт ни на какие контакты.

Ладно, можно попробовать хотя бы. Может, если ей так понравилось тот раз, то она ещё захочет? Да и платить за себя я сейчас сам смогу.

Я набрал номер телефона, который был записан её рукой в моей записной книжке. Сразу узнал чуть глуховатый голос.

— Норма, это Сергей. Сергей из Москвы. Мы вместе ездили на Алтай, помните?

— Алло.

— Норма…

— Алло.

— Can I speak to Norma Schuberth?

— It’s me.

— Это Сергей из Москвы говорит. Мы вместе были в Сибири на Алтае. Вы слышите меня?

Позвонил Алёне за каким-то чёртом, попросил опять, чтобы вернулась. А она взяла, да и согласилась. Давай, говорит, попробуем последний раз. Через два дня ушла. Тогда я собрался и уехал к Костоцкому.

Неожиданно так, даже для самого себя неожиданно, уехал. Ещё вчера ни о чём таком и не думал. Не собирался, по крайней мере. Мы честно старались делать вид, что просто встретились после долгой разлуки, что рады вернуться к привычной жизни.

Я бегал по обеим нашим комнатам, суетился, пытался приготовить что-то на ужин, открыл бутылку вина и, конечно, же надел свой костюм. Нашёлся даже огарок свечки, ведь в таких случаях полагается сидеть при свечах.

Ну и что, что немного изменился её запах (а может быть, и мой), что она стала чуть более ухоженная. Ну и что, что она почти не взяла с собой вещей, когда ехала ко мне. Мы вглядывались друг в друга ночью, в темноте, когда она сидела на мне, мы думали, что не видно наших изучающих взглядов, и мы любили чуть более страстно, чем обычно. Наверное, нам нужно было попрощаться, и мы выбрали вот такой вот способ, ничем не хуже, я считаю, чем другие способы. Мы ужинали за одним столом, спали вместе и утром открыли глаза одновременно.

Поссорились на второй же день к вечеру. Вернее, не поссорились — ссоры-то не было, а просто начали вяло перечислять недостатки друг у друга и старые обиды.

— Зря я вернулась. Как дура, блин, тебя послушалась. Думаешь, мне легко вот брать и всё менять?

— Ну и сидела бы на месте, семьёй бы занималась. О ребёнке бы подумала.

— Да не могу я сидеть, понимаешь? Я тебя не люблю, мне противно жить с тобой. А сейчас ещё противней всё это объяснять.

— Про ребёнка, про ребёнка подумай.

— А что мне думать? Я уже сто раз подумала, поэтому и вернулась сейчас. И ребёнком мне в глаза не тычь, папа тоже заботливый.

Опять мне показалось, что мы говорим не свои слова, а те, которые необходимо говорить в таких случаях. Совершаем ритуал окончательного расставания. Когда такие разборки идут, то нужно срочно сделать жест. Ей-то хорошо, она вон какой жест тогда сделала — ушла. Красивее получается, когда мужик уходит, забирая носки и пару книжек. Укладывая их в старый рюкзак.

— Ну ладно, не буду мешать твоей новой, счастливой жизни. Меня как раз Эрик приглашал. Так что квартира к твоим услугам.

— Мне ничего не надо.

— Мне тоже. — Хоть какое-то подобие красивого жеста. На безрыбье.

Вышел покурить на лестничную клетку и подумал, что теперь действительно уезжать придётся. Зачем выпендривался? Кто за язык тянул? Кому я там нужен со своим разводом?

И вдруг испугался, вдруг представил, что она останется, и мне тоже придётся остаться. И тогда по-новой всё. Пора зажмуриться и нажать Escape.

Алтай

Она мне ещё что-то говорит, но я уже чувствую под собой неровные жерди, из которых сколочены нары в нашей избушке. Открываю, а потом закрываю глаза — никакой разницы, темнота и темнота. Совершенно не хочется выползать из тёплой, нагретой утробы спальника, где я лежу, свернувшись, словно зародыш.

Сны ещё не успели забыться, и так интересно лежать и наблюдать, как одна действительность уступает место другой. Эта красивая женщина, которую я только что видел, этот город — только в городе живут такие женщины, — а с другой стороны заснеженные верховья реки Баян-суу, где мы сегодня заночевали с Колькой в избушке. Город каждую ночь забирает меня, а потом я снова возвращаюсь в свою тайгу. Как будто делят меня, борются за право обладать моим сознанием, а я лежу и жду, чем это всё закончится. Это заканчивается тем, что я расстёгиваю спальник, потому что сегодня моя очередь дежурить, и ещё из-за того, что никак невозможно проспать сегодняшнее утро. Настоящее сегодняшнее утро, потому что завтрашнего нет.

Говорят, что, когда младенец покидает матку во время родов и оказывается на своей родине, то он испытывает первый в своей жизни стресс. Я сажусь на нарах и ударяюсь головой о низкий потолок — маленькая родовая травма. Ищу на ощупь одежду, развешенную над печкой для просушки. Холодно. Избушка к утру сильно выстывает, тепло уходит, остаётся только какая-то сырость, запах мокрой шерсти, спящих людей, но температура, конечно, выше, чем на улице, гораздо выше. Снаружи сейчас, наверное, под сорок.

У меня в отличие от всех этих младенцев никаких стрессов — я оказываюсь на том гусиане, который выбрал для себя сам. Стоит толкнуть обитую войлоком дверь и вдохнуть на улице пахнущий снегом воздух, и я понимаю, что не ошибся в своём выборе.

Морщатся от холода звёзды, мигают. Некоторые из них горят на ветвях неподвижных ёлок и лиственниц. Я набиваю котелки немнущимся, деревянным снегом, вешаю их на таган и развожу под ним костёр. Потом возвращаюсь в избушку, зажигаю керосиновую лампу и растапливаю печку. Сначала горит сорванный с крыши кусочек рубероида, истекает расплавленным гудроном, и в избушке начинает пахнуть асфальтовым, городским летом. Потом схватываются лучинки, которые наколоты с вечера, и вся топка заполняется дымом, а я сижу на корточках и подсматриваю в дверцу печки.

От асфальтового запаха просыпается Колька и курит, лёжа в спальнике, ожидает, пока нагреется воздух. Кольке за сорок, сильный и беззлобный — он идеальный напарник в тайге. Да и характерами с ним сходимся. Психологическая такая совместимость, — это тоже важно. Поэтому с ним легко ладить и в походе, и дома, на кордоне. Он у нас начальник — старший госинспектор лесничества.

На кордоне живут две семьи и один холостяк. Холостяк — я. У Кольки с Юрчиком семьи. Два раза в год нам подвозят продукты и солярку, правда, не на кордон, нам приходится ездить за двадцать пять километров к тому месту, где заканчивается дорога. Каждый ведёт в поводу ещёодну, а то и двух заводных лошадей с грузом. За неделю всё перевозим. У всех своя скотина, у меня тоже корова Ласточка и тёлка. Когда Ласточка отелилась, и я нашёл её в кустах, в черемóшнике, стоящую около мокрого, только что родившегося телёнка, то даже оглянулся — вдруг здесь где-то висит трубка Сталина.

Кордон стоит в долине широкой и быстрой реки, окружённый сосняком. Долина зажата между горами — райское такое местечко для того, чтобы ни о чём не думать. Юрка смотался сюда из Питера, Колька из Бийска — в общем, резервация такая получается для сбежавших из города романтиков — ископаемых, убогих людей.

Хорошо мне здесь жить — вся моя городская жизнь отодвинулась на три тысячи километров, съёжилась в одну маленькую точку где-то на западе, в той стороне, где Москва. Там осталась куча людей, которые знали меня и составили обо мне определённое мнение. Мощный такой буфер теперь между нами — три тысячи километров. И людей мало кругом.

Печка начинает гудеть, дрова занялись и потрескивают, на полу начинают плясать красноватые отблески. Сейчас воздух быстро нагреется, правда, избушка старенькая, сыроватая, быстро выстывает, под нарами растут какие-то бледные древесные грибы. А всё равно после ночёвок у костра эта изба кажется роскошью. Расслабляешься полностью. Вот сейчас тепло станет, и уходить тяжелее покажется, это всегда так. Стоит где отогреться — сразу корни начинаешь пускать.

Колька приподнялся на локте и поскрёб голову.

— Сегодня мыши сильно бегали, шурудили всю ночь. Одна зараза прямо по голове пробежала.

— А я не слышал ничего, спал.

— Кого тебе слышать, тебе, молодому, поди, бабы снятся. Конечно, ничего не слышишь. А мне вот, парень, какая-то галиматья всю дорогу снится. Сегодня, главное, будто стою под деревом и смотрю на сову. Ага, потом, значит, сова слетает с ветки — и за птичкой, ну, за небольшой птичкой такой. А эта птичка от неё. От неё и раз, — мне прямо между ног. Да так больно, я даже проснулся. — Колька откашлялся. — Вот к чему такой сон может быть, а? Как считаешь?

— Тувинцев задерживать будем, и в перестрелке тебе отстрелят кое-что, — отвечаю.

— Нет, я думаю, может к старости? Наверное, пора мне переезжать отсюда куда-нибудь, где цивилизации побольше, где люди живут. Вот, Серёга, почему ты на озере с Костоцким не остался работать, а? Там всё-таки не такая глушь, как у нас.

— Да ну, народу слишком много, и начальство тоже рядом. В тайгу они там редко ходят, так — больше на огородах сидят.

— Зато там туристки каждое лето приезжают.

Да, туристок там летом уйма. Это точно Колька сказал. Я ведь сначала из Москвы к Эрику Костоцкому приехал, и жил на озере до осени, только потом сюда перевёлся. В тайгу вместе с ним на конях два раза сходили. Один поход длинный такой получился — на сорок дней. Устали тогда сильно, изголодались, спустились, наконец, из тайги к озеру, на маленький кордон, отпустили лошадей. Оттуда до посёлка ещё на катере нужно было добираться.

Не успели даже перекусить на этом кордоне, а тем более в баню сходить — «Меркурий» подчаливает. Володьку, капитана спросили: «Возьмёшь до Карлу?» Он говорит, грузитесь быстрее, у меня иностранцы, ждать долго не буду. По правде сказать, там ни одного иностранца не оказалось, одни иностранки, молодые девчонки из Бельгии. А с ними нянечка такая, Оля. Лет шестьдесят уже, а всё Оля. Она за них ответственная была — и экскурсовод, и завхоз, и переводчик, и мамочка.

Я Эрику снизу вещи кидал, а он их на палубе складывал — седла, перемётные сумки, скатки, потом ружья занесли, к Володьке в рубку поставили. Бельгийки смотрели на это всё, фотографировали, Оля тут же стояла, следила за нами. Как только отошли от берега, она Эрика за локоть берёт и говорит: «Мальчики, вы есть, наверное, хотите? Вернее, что вы хотите? У нас немного супа осталось, сейчас можем кашу с тушёнкой по-быстрому приготовить. Сметана ещё есть, три литра. Кофеёчку, а?»

Эрик молча только смотрел на неё и кивал. Тогда Оля повернулась к бельгийкам и говорит: «Девочки, быстро, ils ont faim». Через десять минут все уже внизу, в кубрике сидели. Мы с Эриком в центре, на табуретках, с тарелками в руках, а они вокруг устроились и смотрят. Я в жизни не знал, что такая сосредоточенная тишина может быть. Только одна девчонка, которую, кажется, звали Марго, готовила добавку на плитке и немного гремела посудой.

Если бы хоть одна про свой фотоаппарат вспомнила или там улыбнулась — иностранцы всё же, — нет, сидят серьёзные такие, даже смешно немного. Передо мной одна сидела — одной ладошкой другую сжимает, локоточки вместе свела и хлебушек в руке держит. Мне по одному кусочку подаёт — один съем, уже другой протягивает. Эрик глаза от тарелки оторвал, тут же ему соль передают. «Смотри-ка, только хотел сольцы попросить! Вот это сервис!»

После кофе пили чай, потом ели сметану, потом уже до Карлу минут пятнадцать осталось. Поднялись наверх, закурили. Оля притащила банок пять сгущёнки — «Девочки вам сувениры собрали». Я распихал эти банки по перемётным сумкам.

Оля тоже прикурила сигарету и, глядя на приближающийся посёлок, улыбнулась: «Знаете, мальчики, вот я до пятидесяти лет дожила, а только почему-то сейчас поняла, какое это удовольствие — кормить голодных, вышедших из тайги мужчин. Правда, скажу честно, попахивает от вас неслабо!»

Эрик ещё долго вспоминал этих бельгиек. «Понимаешь, Серёга, почему столько женщин сюда едет летом? Ты посмотри, сколько их тут, туристок, как курей… Норма эта твоя тоже, охота ей было ехать? У них тут в глуши всё обостряется, понял, нет? Это настоящая романтика тебе. Как они кормили нас, а? Главное, ни слова по-русски, а как они чувствовали — с солью как угадали. Да и вообще».

Колька выбрался из спальника и начал его сворачивать.

— Домой возвратимся, я тебе, Серёга, «Цитрон» подарю. Или «Цитрус», что ли, он называется?

— Какой «Цитрус»?

— Одеколон. С утра встанешь и не кушай ничего и чай не пей, а выпей одеколона. Весь фанфорик выпей и опять не ешь. У тебя все глисты и выйдут потом.

— Нет у меня никаких глистов. Откуда ты взял?

— Не знаю, откуда, а зубами ты по ночам так скрежещешь, что страшно. Как они у тебя ещё не повылетали, твои зубы, — я не знаю. Будто верхом на коне по гальке едешь — такой же звук. Это глисты, точно, ну или, может, нервничаешь чего-нибудь.

Я представил, как еду на Айгыре по гальке где-нибудь в долине речки — звук действительно жуткий, если зубами так скрипеть. Твёрдые копытца Айгыра вдавливают гальку, камешки скрипят, разъезжаются. У Айгырки копыта красивые — твёрдые такие, хорошей формы. Он поэтому по льду хорошо ходит, почти не скользит. А некоторые кони совсем по льду ходить не могут — трясутся, торопятся, потом вообще начинают бежать и падают.

— Помнишь, Колька, как твой Серко морду разбил осенью на наледи, когда поднимались к Ташту-Колю?

— Да ну в пень на таких конях ездить. Я на него больше не сяду. Раскорячится, как мандавошка, и храпит. — Колька тушит бычок пальцами и втыкает его в щель на стене. — Слушай, парень, а может рванём туда? В Ташту-Коль. За день дотуда доскребёмся, если сегодня пораньше выйдем. Посмотрим, как там, чего. А?

— Давай. Мне самому охота посмотреть, есть там марал или нет. Как думаешь, есть или все ушли пониже?

— Придём — увидим.

— Ну, я всё равно гречку варю? А то она последняя, больше вообще ничего нет.

— А, вари. Как-нибудь не подохнем.

И я выхожу на улицу варить. Подкидываю ещё снега в котелки. Значит, пойдём туда, а не домой. Даже хорошо. Интересно взглянуть, как там. Мне всё хорошо. И не надоедает, потому что я знаю, как неинтересно. Неинтересно, когда выстраиваешь себе будущее в голове, а потом ползёшь к нему, как… как не знаю что, как эта самая мандавошка. Это как трахаться ради того, чтобы кончить.

А тут у меня будущего нет, вернее, оно так быстро меняется, что не уследишь. Пойдём, например, с Колькой в Экинчисуу, а по дороге неожиданно свернём в Таштумеес, в Таштумеесе не понравится — выберем себе какую-нибудь долинку покрасивее и туда потопаем. Зачем? — посмотреть. Интересно же, если там никогда ещё не был. А потом вдруг надоест, так домой, на кордон, вернёмся.

Мне вот осенью припёрло лису поймать, я и таскался вокруг кордона целыми днями, выслеживал её. Как надоело — перестал. Сам себе хозяин, что хочешь, то делаешь. Жизнь, одним словом, удалась. Тупая, вроде бы, без смысла и цели, не устремлённая вперёд и вверх, как положено, а мне нравится. И ещё, я никогда до этого, разве что в глубоком детстве, да и то не смогу поручиться, никогда не испытывал настоящего счастья. Только разве что удовлетворение от чего-то. А тут два раза испытал за эти два года.

Возвращались с одним алтайцем — с Сашкой с охоты. На два дня поднимались в тайгу весной, в марте, по снегу ещё. Подморозило хорошо, тропа скользкая такая была, думал, наверняка улечу с конём со склона, а слезать не слезал — лень было. Сашка — напарник-то мой — полпути пешком шёл, а я не стал. Пролазили в тайге попусту и спустились. Ничего такого особенного или очень хорошего за это время не произошло, всё как обычно. Даже зверя не видели. По дороге домой решили заехать к пастухам — пенсионерам на стоянку чай попить.

Бабка стояла рядом с домом у коновязи и следила, как мы подъезжаем. Взяла у меня повод и привязала коня.

— Саввантич-то дома? — спросил Сашка.

— Мала-мала аракует дедка. Пьяный. Проходите, чай пейте.

Пётр Акпашев на карей кобыле выехал из-за покосившегося сарая, за его плечами прикладом кверху висела винтовка с укороченным стволом. Кобыла часто переступала ногами по грязному мартовскому снегу и вскидывала голову, выталкивая языком удила. Всадник остановился перед нами и молчал. Лицо его было расслаблено и взгляд неподвижен, тело иногда неожиданно покачивалось не в такт движениям лошади.

— Ты, Саввантич, опять на войну едешь? — спросил Сашка и залюбовался на боевую посадку наездника. Старый Акпашев был действительно хорош. Седые волосы, чистый пиджак, гордая осанка и расправленная грудь, созданная для наград. Пётр Саввантич ласково улыбнулся нам, кивнул.

— Пусть приходят — всех убьём.

— Вы опять с китайцами воевать хотите? — спросил я.

С китайцами.

У старика был такой пункт — как бабка арачки нагонит, так начинаются сборы на войну. Потенциальный противник был всегда один и тот же — Китай.

— Смотри, Серёга, и тебя могут убить, ты же китайский язык в Москве учил. — Сашка засмеялся и подмигнул мне. — Ошибётся кто-нибудь из наших и грохнет тебя на всякий случай.

Старый Акпашев по-прежнему ласково улыбался и смотрел на меня. Потом сказал:

— Убьём, конечно. Ты же чужой. Кто ты такой — не знаем, может, и шпион. Только шпион поедет из Москвы жить здесь. Только шпион тут жить будет.

Старику надоело стоять на месте, и он неожиданно легко тронул кобылу в галоп. Винтовка даже не шелохнулась за его спиной, когда он скакал от нас по дороге к лесу.

— Дурак он. Чего такое говорит — сам не знает, сволочь пьяный. Не слушай, сынка, дурака. — Бабка махнула рукой. — Идите, чай пейте.

Сашка смотрел на голубые вечерние горы, ещё хранящие зимнюю чистоту и сияние.

— А китайцы нас, и правда, будут захватывать. Отец говорил, их тут раньше много было. Видел могилы по долине? Камни под вид пальцев поставлены — это китайские.

Я посмотрел на Сашку и подумал, что он и сам на китайца похож.

Пока сидели и чаевали, Сашка с бабкой по-алтайски говорил, а я ничего не понимал и просто думал себе чего-то. Вышел из дома. У коновязи стояли наши кони, Айгырка повернул морду ко мне и пошевелил губами. Я приспустил ему подпруги и стал курить, глядеть, как темнеет небо над лесом.

Эти пастухи — Пётр Акпашев и его бабка — ещё пасут колхозную скотину — сорок бычков. Колхоза уже давным-давно нет, а они всё пасут, причём за бесплатно. В прошлом году районная администрация выдала им восемь килограммов сливочного масла в качестве поощрения. Скотина подрастает, плодится или дохнет — смотря по настроению, но сорок голов, которые пас Акпашев в тот момент, когда объявили о закрытии колхоза, всегда у него в наличии. Большинство пастухов уже давно приватизировали и скотину, и технику, и сами стоянки, но некоторые, самые упрямые, ещё держатся. Ругаются, грозятся перерезать всех коров на мясо, сдать коммерсантам и зажить по-человечески, но снова ставят сено летом, снова чинят изгороди, запасают на зиму дров, а потом зимой выкармливают телят.

Не пастухи, а какие-то египетские пирамиды, фаусты с мефистофелями — «ведь мы играем не для денег, а лишь бы вечность провести». Вот сейчас, наверняка, сидит бабка и жалуется Сашке на жизнь, а летом будет целыми днями без продыха пахать на покосе, как будто ей фронт кормить для победы нужно. В общем, по-своему проводят вечность.

А всё равно хочет, старый Акпашев, чтобы в историю попасть, хочет награду за свои труды. Это он только пьяный такой боец, а обычно-то не выступает и старуху свою слушается только так. И как я первый раз к нему заехал, сразу стал жаловаться, что его обошли с медалью «Ветеран труда». Кто-то когда-то ему пообещал, а потом забыли.

Когда я уезжал в отпуск в прошлом году, то он меня просил справиться о медали в Москве, где «главный профком сидит», совал овечью шерсть, чтобы задобрить этого профкома. Дома валялась такая железяка ветеранская, от отца ещё оставшаяся, я её и привёз ему. Главный профком, говорю, вошёл в положение, медаль выдал, но удостоверение уже невозможно получить — не в Союзе уже живём, а в России. Саввантич за медаль даже почти не поблагодарил — что благодарить, если получаешь заслуженное, хотя было видно, что он рад. Бабка его только как-то странно ко мне приглядывалась.

Чуть ли не на следующий день он уехал в район требовать себе прибавку к пенсии в связи с новым статусом ветерана труда. Недавно опять ездил, уже раз четвёртый, наверное.

Наступили сумерки, я сидел, чесал за ухом акпашевскую собачонку, чего-то мечтал, не знал даже, что счастье на подходе.

Вышел Сашка, вместе покурили, поговорили о лошадях. Дальше поехали уже в темноте — сначала через открытое место, потом в сосняк дорога завернула. Повсюду виднелись следы акпашевской кобылы — видно, дед тщательно патрулировал окрестности. До кордона всего ничего осталось, километра с два. Сашка впереди на низкорослом рыжем конике трюхнит, я сзади на Айгырке. Кони в сторону дома всегда хорошо бегут, быстро, у моего коня рысь мягкая — едешь, как в такси. Сосны над дорогой смыкаются кронами, по сторонам темнеют стволами, снег и небо одинаковые, светлые, а лес тёмный.

И в это время я первый раз в жизни почувствовал счастье, даже озноб по всему телу пошёл. Просто счастье и всё, даже сказать больше нечего. Сколько там было? Метров триста, наверное, от поворота за рекой до ручья. Да, метров триста вот так проехал — не больше, а потом всё прошло.

А второй раз я осенью, в октябре, сидел один на южном склончике в Экинчисуу и смотрел в бинокль на какую-то птичку. Разглядывал от нечего делать, пока курил, а потом она улетела, я убрал бинокль и глядел просто так на заросли карликовой берёзки вдоль речки. И началось то же самое. А иногда кажется, что и не было этого, что показалось. И не расскажешь ведь никому, да и что рассказывать — что мурашки по спине бегали?

А всё равно не хватает чего-то, тянет. Нет полной свободы, ещё, видно, не все хвосты обрубил. Кое-какие, наверное, сами отвалятся со временем, а один вот, самый главный, — вряд ли. Уже второй год езжу в отпуск, хочу одно дело провернуть, да как-то всё не выходит. Если бы удалось, то здорово было бы.

От дедушки убёг, от бабушки убёг, Алёнка вроде сама смоталась, а вот от дочки не получается. Сидишь, например, вечером — в печке дрова потрескивают, на столе свежий хлеб, молоко, мясо, за окном тихо так, только собака у Кольки подвывает, да от этого даже как-то сильнее тишина ощущается. Сидишь один, дым к потолку пускаешь, и кажется, что всё удалось. Что перечеркнул прошлое, что избавился от будущего, и живёшь независимой жизнью здесь и сейчас, среди прекрасной горной страны, а потом вдруг берёшь листочек в клетку и начинаешь писать:

«Привет, дорогая моя девчуша! Я только что вернулся из леса, где мы были вместе с дядей Колей и дядей Юрчиком. Художник из меня плохой, но я постарался изобразить на рисунке, как мы ходили по снегу на широких лыжах…»

Не получилось уйти, совсем не оглядываясь, так, как хотелось бы. Слаб, наверное, оказался. И ведь способ, как обрубить этот хвостик уже придумал. В книге вычитал. Надо просто подойти к ребёнку с твёрдым намерением попрощаться навсегда и всего-навсего погладить его по голове. Ничего особо сложного, просто погладить и про себя сказать, что, мол, теперь навсегда. Тогда точно отпустит.

И вот уже второй год мотаюсь в отпуск в Москву. Десять дней дорога только в одну сторону. Приедешь, встретишься, а ничего не выходит. Думаешь — отпуск ещё длинный, ещё успеется, а сейчас так погуляем, в зоопарк сходим. Потом уже билет купишь, уже вроде всё… И едешь опять на следующий год. И этим летом поеду.

Позавтракали, собрались. Стали смотреть в окошко с треснувшим стеклом и курить перед дорогой. Начало светать, но солнце ещё не поднялось над горами. Стала видна маленькая полянка перед избушкой, наша лыжня. Кедровка молча перепорхнула с дерева на дерево. Колька задул керосинку и, сидя на нарах, вдел руки в лямки своей поняжки.

— Пошли?

Мы вышли на улицу и сняли со стены ружья, надели лыжи. Ремешки креплений я завязывал на ощупь, потому что было темно.

— Стемнело, что ли?

На небе снова плясали звёзды, ковш Большой Медведицы был перевёрнут над тёмной тайгой, и только светились красноватые угли догоревшего костра.

— Я ж лампу задувал — светло, вроде, было.

— Ну. Я сам хотел задуть, а тут ты задул.

Колька вынул часы на верёвочке и посветил спичкой.

— Вроде, восемь без десяти. Это как понимать?

— Может, затмение солнечное.

— Да ну на хрен, какое затмение. Ты ещё чего-нибудь придумай.

Думай — не думай, всё равно ничего не понятно. Я только сейчас ощутил свою оторванность от всего стабильного, решённого. Спросить даже не у кого, что, мол, такое произошло, объясните, пожалуйста. Нет телевизора, который успокоил бы и поставил всё на свои места.

За спиной тёмный склон, поросший кедрачом, впереди замороженная долина. Горы. Всё вверх — вниз, вверх — вниз, места ровного нету. Вернётся лето, хорошо бы забраться в вершину Баян-суу, там такие поляны богатые, зверя — море просто.

— Чего думать, пошли всё равно, а то не дойдём сегодня до Ташту-Коля. — Мне не терпелось посмотреть, есть там маралы или нет. — По реке идти и ночью можно, не заблудимся.

— Ну, пошли.

Второй раз рассвело довольно быстро, наверное, действительно было затмение, а впрочем, какая разница, затмение — не затмение. Мы поднимались вверх по замёрзшей реке, по очереди протаптывая лыжню. Потом пошли вдоль ручья и вылезли в гольцы. Встало солнце.

Наверху снег был плотный, спрессованный ветром, покрытый сверху тонким слоем невесомых снежинок, скрадывающих звук наших шагов. Идти было легко, только глаза уставали от слишком яркого света. Языки леса, тянущиеся по логам, остались в стороне и позади, а перед глазами были только снег и небо. Белый снег и синее небо.

Часа через два мне показалось, что я оглох, захотелось поговорить. Мы присели на рюкзаки и стали перекуривать.

— Видишь куст? Сколько до него? — спросил Колька.

— Метров двести.

— И мне кажется, метров двести, двести пятьдесят. Карабин проверю.

Я стал смотреть в бинокль на эти три тонкие веточки, они одни только и торчали на всём пространстве, которое можно было охватить взглядом. Около кустика взметнулась белая пыль, а выстрела было не слышно. Звук потонул среди мороза и снега.

— В самое основание.

— Ну и хорошо, а то я вчера, когда с горы катился, то о кедрушку стволом задел. Думал, мушка сбилась.

— Выстрела совсем не слышно было. — Я убрал бинокль в чехол.

— Ага, так и оглохнуть можно. Хоть сам с собой разговаривай. После Москвы, поди, совсем тяжело?

— Да привык уже.

— Вот скажи, парень, какая нас нелёгкая потянула тараканиться в эту Ташту, а? Два дурака взяли и попёрлись. Никому ж не надо это. Ладно бы, мы деньги за это большие получали, а то просто так ходим, хреном груши околачиваем.

Колька, сам себе удивляясь, покачал головой.

— Я-то ладно, у меня с детства соображалка плохо работала, а вот ты, да? — в институте учился, деньги хорошие получал, говоришь. Я, правда, тоже в лесхозе хорошо зарабатывал. Ну ладно, — и вот мы таскаемся с тобой не за хрен собачий по морозу. Иногда же сил-то не остаётся, а прёмся как заведённые. То есть не просто фигнёй маемся, а самым что ни на есть старательным образом. Вот так!

Докурили, стали одевать рюкзаки.

— Нет, Серёга, ты всё-таки мне скажи, — а ведь, если бы нас заставляли это делать, ведь ни за что бы не стали. Так?

— Это точно. Наверное, поэтому и нравится, что никто не заставляет.

— Это, Серёга, знаешь, — это вот есть обычные дураки, а есть поперечные. Вот мы с тобой поперечные дураки. Оба два. Но зато, знаешь, что я тебе скажу? Что мне кажется, который человек вот так вот сознаёт, что фигнёй мается, то он хоть сильно важным себя не считает, не выпендривается.

Во, какой вывод! Сейчас Кольку прямо в монастырь можно отправлять Дзен преподавать. Лекцию доступным языком читать о пользе неделания. У-вэй, по-моему, называется.

Впереди, километрах в семи вершинка, на ней небольшой скальничек, как сосок. Эту вершинку надо обогнуть слева, а потом начнётся долгий спуск — сначала в безымянную речушку, а потом в долину Ташту-Коля. Избушки там нет, но зато мы ещё с осени приметили стоящие в круг камни, под которыми хорошо ночевать.

Оттуда до дома дня три ещё топать. А потом из дома опять куда-нибудь в Паштапкысуу или в Ойюк. Час за часом, шаг за шагом с удовольствием пожирать пространство. Молча, механически перебирая лыжами. Беззвучно шевеля губами или разговаривая с Колькой на перекурах. Интересно, сумею ли так продержаться лет двадцать — двадцать пять?

Да и стоит ли держаться? Иногда так задумаешься и не знаешь — стоит или не стоит. Вроде, ничего сложного нет, занятия все приятные такие — кругом природа, люди тоже приличные окружают, питание здоровое. А только тоска иногда какая-то, видно, от неё зубами скриплю по ночам. Осенью даже проверку устроил насчёт того, стоит ли держаться.

Мы ружья в конторе в сейфе храним, под замком. В этом же сейфе казённые карабины стоят, и наган старый лежит, никому не нужный. В тайгу с револьвером ездить — только народ смешить, да и патронов к нему одна пачка всего. Но в руке его подержать приятно, пощёлкать курком. Я как-то вот так сидел, сидел, щёлкал, а потом вспомнил фильм «Охотник на оленей», вставил один патрон. Соотношение, конечно, не совсем правильное для чистого эксперимента — один к семи, но мне показалось, что и так сойдёт.

Интересно следить за тем как твои собственные руки вставляют жёлтый патрон в гнездо, закрывают крышечку барабана. Потом надо прокрутить барабан, и чур не подглядывать. В окне видно, как возле конторы стоит корова, пережевывает жвачку и ни о чём не думает. Я тоже ни о чём не думал, просто щёлкнул, приставив револьвер к своей голове.

Вышло, что с вероятностью один к семи я необходим для дальнейшей жизни. Поэтому не нужно постоянно загружать себя всякими глупыми мыслями, а нужно спокойно идти в сторону Ташту-Коля, двигать лыжами, шевелить потрескавшимися губами, одним словом — держаться.

Снова Чарльз Пул

Мы с Чарльзом сидим с пивом на деревянной скамеечке прямо возле входа на станцию «Университет». Я в отпуске, но у меня уже лежит в кармане билет до Бийска — через неделю поеду. За три недели город утомил меня, а может быть, не город утомил, а безделье.

Чарльз по старой своей привычке закидывает ногу на ногу по-американски. У него при этом становится очень независимый вид.

— Мне нравится так сидеть и смотреть на людей, которые проходят. Они все такие разные. Это, может быть, даже интереснее, чем кино. Я говорил тебе, что пишу книгу? И вот, я хочу, чтобы там были разные люди. Понимаешь?

— Да

— Но у меня это не получается. Хотя это не так. В Германии я вижу одни люди, в России — другие. И ещё за эти года, пока я знаю, люди очень изменились в России, стала другая одежда и прочее. Я вижу это, но в книге они как-то одинаковые.

— Наверное, ты, Чарли, слишком хороший писатель и видишь людей насквозь. Поэтому и одинаковые. Прислал бы хоть почитать.

— О, это обязательно. Но ты шутишь, что я хороший писатель. Совсем нет.

Интересно, дописал ли свою книжку диссидент Сюй, или у него тоже не получается?

— Чарли, а я переменился, как тебе кажется?

— Нет. Нет, ха-ха, ты такой же славный парень, как и был. Только лучше одет. Раньше девушки на тебя меньше смотрели, теперь они меньше смотрят на меня.

— Значит, теперь я больше на иностранца похож, да? — я тоже закидываю ногу по-американски, как Чарльз. Но так я чувствую себя неуютно. Чарльз улыбается и вздыхает:

— Лилка звонит мне каждый день. Она боится, что в Москве я буду дружить с другими девушками. Я не знаю, что надо ей сказать, чтобы успокоить, чтобы она не стала волноваться. Я придумываю всё время, что сказать. Настоящий муж.

— Заделай ей ребёночка, она меньше волноваться за тебя будет.

— Это хорошо бы, но ещё невозможно. Нужно немного ждать. Я хочу, чтобы Лилка работала, тогда мне будет легче, ей тоже будет лучше. Алёна работает?

— Ага. У неё свой шейпинг… нет, фитнесс-центр, по-моему.

— О, это интересно! У неё успешный бизнес?

— Я, слушай, точно не знаю в деталях, но когда заходил, посмотрел — солидно так.

— Это интересно, потому что, ты знаешь, мало людей в России, которые я знаю, чтобы они успешно делали свой бизнес. Многие говорят, что то плохо, это плохо… Я хотел просто знать, какие люди выиграли. Она, наверное, выиграла. Это славно!

Чарльз качает головой. У него точно такое же выражение лица, как было десять лет назад. Как будто он узнал что-то необыкновенное. Эта восторженность, которая так бесила его соседа по общежитию, американца Брайана, она осталась. Чарльз кажется немного устаревшим, вымирающим иностранцем с этой своей застарелой восторженностью.

— Чтобы писать книгу, я хочу знать, какие эти люди, какой характер. Я хорошо помню твою жену, это очень… Я не мог подумать, что она может так. Именно свой бизнес. Она хорошо живёт?

— Чарли, да я не знаю точно. Но зал красивый такой, всё блестит, снаряды всякие, сауна, то-сё.

— Да, это только один человек, которого я знаю, который успешно имеет бизнес. Многие работают за хорошую плату в разных компаниях, но свой бизнес — это интересно.

Я заходил к ней в центр один раз, когда отводил дочку. Даже не знаю, что можно такого интересного вспомнить, чтобы рассказать Чарльзу. Заведение действительно солидное, здание такое… Но честно сказать, не сильно приглядывался, потому что, когда вошёл в зал, то больше на посетительниц смотрел, на клиенток. Трудно отвлекаться на обстановку, когда рядом с тобой куколка Барби делает упражнения для укрепления ягодиц. Такие фрикционные движения, как будто подмахивает невидимому партнёру. Другая кукла рядом оседлала велосипед и выгнула спинку.

— Почему моя Лилка не имеет свой центр? Ну, пусть хотя бы посещает чужой. Ха-ха. Алёна, наверное, очень хорошо выглядит?

— Да, вроде, ничего так.

Интересно, ведь я даже не очень-то тогда обратил на неё внимание. Увидел только морщинки вокруг глаз, в уголках губ, когда разговаривал. Зрительные центры картинки, которую я наблюдал, не на ней были. Наверное, хорошо выглядела.

— Да, Чарли, нормально выглядит.

Два милиционера прошли вдоль бабушек, торгующих воблой и семечками, а затем направились к нам. Они, я видел, заметили меня ещё издали. Все менты замечают меня издали, и я их тоже замечаю. Мы с ними замечаем друг друга, а потом они меня останавливают. По два, по три раза в день. Это началось после того, как я нашёл в себе силы уехать отсюда. Приезжая в Москву во время отпусков, я теперь никогда не выхожу на улицу без паспорта. Если я случайно оставляю его дома, то возвращаюсь за ним. По Москве я стараюсь носить с собой паспорт всегда.

— Добрый день, уважаемые. Документики ваши можно?

Допотопное какое-то обращение, его теперь используют, по-моему, только люди из органов. А, может, и не только они, но всё-таки есть в нём что-то такое пренебрежительное. Встреть меня вот эти вот менты в тайге, когда у меня за спиной карабин, то по-другому бы, наверное, обратились. Менты и бандиты — вот две категории граждан, которые носят оружие в городе. И которые всегда правы, по крайней мере, с ними спорить бесполезно. Но бандиты хоть не пристают каждый день с проверками.

Один раз я ведь всё-таки забыл дома паспорт. Возвращаться за ним не стал, потому что за дочкой торопился, мне её Алёнка должна была в метро передать. Погулял с ребёнком, зашли в зоологический музей, на бабочек посмотрели, а потом я её отвёз обратно и после выпил пару пива в кафе на улице. Около метро «Сокольники» угодил в милицейский УАЗик.

Сразу в отделение не поехали, сначала покружили, взяли ещё одну девчонку, а потом двух кавказцев и какого-то вьетнамца что ли. Девчонка была первой, её усадили в машину рядом со мной и, завернув в переулок, остановились.

— Ну что делать будем? В отделение поедем? — Усатый милиционер на переднем сидении повернулся к нам и весело подмигнул девчонке.

— А какие ещё варианты? — спрашиваю.

— Ну, я не знаю. Только в отделении торчать вам до ночи придётся.

Девчонка раскрыла сумочку, порылась в ней пальчиками и протянула менту полтинник. Я был на нулях, оставалась пятёрка какая-то жалкая. Деньги у девчонки приняли, мент отвернулся от нас, и мы сидели минут десять в тишине. Потом её отпустили, поездили ещё немного, посадили в машину вьетнамца с кавказцами и отвезли в отделение. Деньги больше не просили. В обезьяннике мы с вьетнамцем сидели одинаково тихо, стараясь не встречаться ни с кем глазами, и наблюдали сквозь решётку за вечерней жизнью отделения милиции. Лица кавказской национальности смотрели прямо и смело, иногда говорили друг с другом, не понижая голоса. Один из них попросился в туалет, но ему было отказано. У меня пиво тоже просилось наружу.

Кавказец, наконец, возмутился.

— А если я очень хочу? Что тогда, а? Может быть, мне прямо тут в туалет идти? Товарищ капитан?

— Нассышь — всё отделение мыть будешь.

— Проверьте там, что надо, и уже отпустите, а? Мы не звери же так сидеть и сидеть.

Они вышли первыми. Потом выпустили меня, уже за полночь. Выходил из отделения я, согнувшись вдвое, и еле успел отбежать десяток шагов за кусты, чтобы отлить. На метро я не успел и пошёл домой пешком, потому что денег у меня действительно не было. Хорошо, что больше никто в эту ночь не останавливал.

Сегодня у меня есть с собой и паспорт и деньги, так что домой поеду на метро, хотя, конечно, ни в чём нельзя быть уверенным, глядя, как к тебе неторопливо подходят менты.

— Добрый день, уважаемые. Документики ваши можно?

— По какой причине? — Чарльз задал самый идиотский вопрос на свете.

— Проверка паспортного режима.

Очки Чарльза негодующе вспыхивают, но он уже лезет в карман джинсовой куртки.

Менты листают странички паспортов, возвращают наши документы и, не торопясь, уходят. Чарльз усмехается.

— Раньше этого не было.

— Это просто потому, что ты со мной. У меня они всё время проверяют.

— Но ты выглядишь прилично, ты нормально одет. Ты совсем не вызываешь сомнения.

Короткое ощущение, что тебя немного унизили, чувство какой-то неловкости у нас уже прошло. Чарльз снова болтает. Говорит об изменениях в России, шутит, что у нас в стране был коммунистический, а теперь установился паспортный режим, попутно оценивает проходящих женщин. А я ему поддакиваю или пожимаю плечами и думаю о том, что они так и будут меня задерживать и проверять документы, пока я не приму решение вернуться к нормальной жизни и поступить к какому-нибудь китайцу в помощники.

Я внук твой

Повесть

Министры сказали свои официальные речи, осталось скучать недолго.

Мне всё же хотелось посмотреть на короля. Поэтому Тинеке встала на цыпочки и стала показывать пальцем в толпу чёрных пиджаков:

— Вон там. Видишь, он лысый. Маленький. Рядом с королевой.

Я вынул из кармана монетку в пятьдесят центов и посмотрел на профиль монарха. Потом опять попытался отыскать его среди VIP персон.

Мы затушили сигареты и подошли поближе.

— Я, честно говоря, его живого тоже никогда не видела, только по телевизору. Но ничего интересного в нём нет. Ваш президент интереснее. Он спортивный и сильный. Но он, оказывается, такой маленький, и я маленькая, ничего не вижу.

Я выбрал одну из трёх лысин рядом с королевой и попытался себя убедить, что это и есть король.

Так вот он какой, ясно. Лысину покрывали маленькие пигментные пятнышки, она совсем даже не блестела. Рядом возвышался охранник с проводком внутренней связи в ухе, иногда проскальзывал по мне глазами и совсем подавлял остальных своей величиной. Это, конечно, неправильно, августейших персон нужно всё-таки сажать на престолы, троны, возвышения какие-нибудь или одевать мантию на них. Ведь теперь при слове король перед моими глазами будет вставать только пигментная кожа, обтягивающая череп какого-то пожилого человека, развитая челюсть секьюрити и спираль желтоватого проводка. Или они специально так делают со своими королями?

Похожий проводок мне однажды подарила бабушка, разбирая ненужные мелочи, оставшиеся от деда. Это была часть от слухового аппарата, которым он пользовался в старости. Потом она нашла сам аппарат и тоже отдала мне. И это было самое первое из того немногого, что я получил от моего могущественного предка. Не видя в этом большой ценности, я тут же выменял в школе неполную серию марок с изображением советских космонавтов на эту реликвию в красивой металлической коробке с английской надписью.

Мне наскучило высматривать Альберта Второго, и я болтал с Тинеке, глазел по сторонам, то и дело натыкаясь взглядом на Муки. Я ещё тогда не знал, что её зовут Муки, я ещё не знал про неё ничего, кроме того, что у неё чудесная улыбка.

Улыбку я заметил, когда мы с Тинеке подходили к Пале-де-Бозар, в котором должно было состояться открытие фестиваля. Муки стояла одна у входа, чуть в стороне от небольшой толпы курящих, смотрела сквозь проезжающие машины или, может быть, чуть выше них. Локти прижаты к телу ладонями, ноги поставлены вместе. Она как будто глядела с крылечка деревенского домика на далёкий морской горизонт, ну или что-нибудь в этом роде. Да, можно даже представить себе ветер, барашки на воде, и что яркое осеннее солнце взблёскивает не на стёклах машин, а на мокрых камнях и водорослях или на крыльях чаек. И рядышком обязательно должна сидеть кошка. Чудесная кичевая фотография могла бы получиться. Постер с рекламой отдыха где-нибудь на побережье Норвегии, висящий в туристическом агентстве.

Муки так хорошо улыбалась, что приятно было даже просто пройти мимо неё, сквозь её взгляд, делаясь прозрачным, так что через меня становился различим дальний невидимый горизонт. Я бы даже с удовольствием прошёл два-три раза, если бы был один.

А теперь она вдруг оказалась впереди меня, и я, рассказывая Тинеке про Москву и про Сибирь, посматривал на неё.

Здесь, в помещении, пусть даже это был огромный зал Пале-де-Бозар, она переменилась — она играла. Пропала неподвижность внутреннего ожидания, исчезла картинка с морем и чайками. Вокруг неё стояли несколько мужчин с бокалами красного вина, болтали с ней, Муки смеялась, затем прижимала сжатые кулачки к губам и слушала, что-то отвечала, и я слышал её звонкое французское «р». Она натягивала рукава шерстяной кофты до самых пальцев, как будто мёрзла или старалась скрыть свои руки, или ещё так иногда делают подростки.

Нарочито небрежно подобранная одежда, немного растрёпанные волосы. И в то же время ухоженность. Удивительно знакомые черты и жесты, но где я их мог видеть? Муки потом как-то спросила меня, мечтал ли я когда-нибудь переспать с актрисой.

Она оглядывалась на меня, или это мне теперь кажется? Нет, она точно оглядывалась, улыбаясь. Она ведь мне даже потом говорила, что хотела подойти ко мне, но немного смущалась.

Я думаю, она подобрала не совсем точное слово. Я даже уверен в этом. Когда Муки трудно подобрать русское слово, то она сначала раздражённо и резко выдыхает вверх через губы, а потом как будто тихо рычит. Это выглядит примерно так:

— Конечно, я смотрела на тебя. Ты глупый. Я немного хотела тебя сразу и познакомиться хотела. Но я, фф… Я… I was… э-мррр… Я смущалась подойти к тебе.

Это, конечно, неправда. Муки никогда ничего не смущается. Она может хотеть или не хотеть, желать или не желать, испытывать потребность в чём-то или не испытывать.

Может быть, она не смогла бы подобрать слово и на родном голландском. Я полагаю, что смущение — это то единственное чувство, которое Муки никогда не сможет испытывать. И подойти ко мне в тот вечер ей помешало что-нибудь другое.

А я и не думал подходить к ней, я бы даже просто побоялся. И я действительно смущался, когда она оборачивалась, когда видел тёмные глаза и движение её волос. Короткое каре закрывало половину щеки, изогнутая прядка останавливалась у начала изогнутых губ. Я сразу начинал отыскивать глазами Альберта II или нашего президента.

Каждый раз, когда она оглядывалась, я делал вид, что не смотрю на неё. Мне очень не хотелось, чтобы потом красивая иностранка могла кому-нибудь сказать: этотрусский пялился на меня. Я повторял себе, что сильный человек может спокойно смотреть кому угодно в глаза, даже красивым женщинам, но опять отводил взгляд.

Журналисты, наконец, потянулись к выходу, несколько раз ещё сверкнули вспышки, когда высокопоставленные гости миновали двери. Муки пропала.

Я попрощался с Тинеке, заверил её, что справлюсь сам с тем, чтобы провести остаток этого дня. Помощь мне не требуется, я ещё посижу на концерте, который давал приехавший Мариинский театр, а потом найду дорогу в отель.

Пока не начался концерт, я спустился в галерею Равенштайн напротив Пале-де-Бозар, нашёл открытое кафе, уселся за барную стойку, положил перед собой часы. Это был понедельник, вечер, галерея была почти пустая, в кафе я сидел один. Я выпил красного вина. Не хотелось, чтобы Тинеке или кто-нибудь ещё из организаторов смотрели, как я пью. Надо производить хорошее впечатление. Я попросил ещё рюмку.

— У нас в Бельгии, если хочешь вина, то нужно сразу говорить — один, два или три бокала, — сказала мне официантка.

— Буду знать, спасибо. Давайте ещё два.

Нужно было ещё высидеть этот концерт, потом найти дорогу в гостиницу и провести вечер у телевизора. Я знаю, что первые пару дней за границей всегда тяжело. Потом буду стараться работать, писать, обживусь, попривыкну, потом заскучаю по семье, буду считать дни. А сегодня и завтра будет немного тяжело.

Что-то подобное у меня начиналось в детстве, каждый раз, когда родители оставляли меня дома и я понимал, что я один и что никто меня не видит. Странное ощущение свободы, даже скорее вседозволенности, от которого делалось сладко и страшно. Но в детстве было гораздо проще, я всего лишь открывал заветную дверцу кухонного шкафа и доставал запретный кулёк с карамельками. Ещё иногда я находил хранимую для какого-нибудь праздника коробку шоколадных конфет, доставал одну или две конфеты, а потом аккуратно завязывал ленточки на коробке обратно. Лет в пятнадцать вместо карамелек я пробовал отцовское вино или коньяк из буфета. Конечно, все мои преступления потом всплывали, и мне доставалось. Но до сих пор у меня осталось это чувство, когда весело и немного страшно, так что даже сводит живот.

А сейчас я не делаю ничего запретного. Просто тихо сижу в кафе и пью красное вино. Через пару дней это странное состояние, когда подмывает нахулиганить, пройдёт. Если, конечно, эта девушка с невидимой кошкой у ног не будет попадаться на глаза. Но она и не будет попадаться, ведь завтра меня отвезут в писательскую резиденцию в двадцати километрах от Брюсселя, где я должен буду сидеть и творить, где мне будет обеспечена замечательная изоляция от суетного мира, где мне будет предоставлена кормёжка, компьютер, велосипед для прогулок по окрестностям и почти месяц одиночества.

Но всё же у меня уже есть опыт, я уже знаю, что в первые заграничные дни лучше всего проехать на метро без билетика или совершить ещё какое-нибудь крохотное преступление, тогда немного отпустит это странное чувство.

Перед концертом, у входа, я встретил Пита с Петрой — ребят из Каса Лингвы, из той организации, которая меня пригласила. Мы сели вместе во втором ряду, и два часа подряд я смотрел, как Гергиев управляет оркестром.

— На месте первой скрипки я бы его застрелил, — сказал Пит. — Это ж надо такие звуки издавать!

Петра начала было говорить о том, что у настоящих маэстро работает весь организм, включая носоглотку, что это называется пропускать через себя музыку, но Пит не слушал.

— Я всё понимаю, я помню про знаменитого Гленна Гульда, который мычал во время игры на фортепиано, но на месте первой скрипки я бы застрелил этого Гергиева. Я не могу представить, как человек может играть музыку и одновременно слушать хрюканье.

— Пит, я думаю, может, это он себе харизму увеличивает? — сказал я. — Через год ты забудешь, как его зовут, как он выглядит, но будешь помнить, что существует один русский дирижёр, который издаёт непотребные звуки. Отличительный признак такой, лейбл, а?

— Не знаю. Играли они, конечно, превосходно. Ладно, пойдём пить бельгийское пиво. Ты не пробовал ещё? Мы с Петрой всё равно тебя не отпустим в первый вечер, пока не угостим хорошенько.

К двум ночи Петра заскучала и пошла домой спать, а мы с Питом сидели в третьем по счёту кафе, и он довольно громко признавался мне в любви к Ленину. Пел старую песню о том, что Сталин свернул с правильного пути и увёл Россию к пропасти. Чёрное пальто, кепка, поднятый воротник, маленькие очки — Пита легко было представить леваком из каких-нибудь пятидесятых. Чёрно-белые фильмы, послевоенная Европа, залитый пивом и засыпанный сигаретным пеплом стол, воодушевление и надежды. Мне было спокойно и хорошо.

Я вспоминал детство, когда посреди ночи, заспанный, я мог прийти на кухню и увидеть маму с немного испуганным выражением лица, стоящую у плиты, прижимающую руку к груди, увидеть отца, увидеть его сильную спину в белой майке, его синие треники, как он поднимает брови, раздув ноздри, наклоняется над дядей Стасиком, или над дядей Серёжей, или над кем-нибудь ещё и рычит: «Ты серьёзно?.. нет, ты что, совсем кретин, ты что, не понимаешь, кретин, что это с Ильича ещё пошло? Вся эта кровь, преступления, всё это с него пошло».

Мама называла это петушиться по глупостям, она не любила таких разговоров и не могла к ним привыкнуть, хотя происходили они несколько раз в неделю. Каждый раз она пыталась успокоить спорщиков. Робко касалась папиного плеча и в ответ слышала: подожди, ты видишь, что он не понимает элементарных вещей?

Ещё иногда можно было видеть отца, сидящего вечером в шапке и пальто у телефона и кричащего кому-то в трубку: «Ты чем, кретин, страну будешь кормить? А кто будет кормить? Крестьяне, которых разорили»?..

Это означало то, что он, придя с работы, из своего института, где работал преподавателем, ещё не успел раздеться, но сразу засел за телефон. В таких случаях мама вздыхала: «О, Господи! Опять Смольный». Отец был химиком, специалистом по ректификационным колоннам и обратному осмосу, правда, я до сих пор не знаю, что это такое.

— Это русские сигареты? Можно я попробую? Спасибо. — Пит закуривает и опять наставляет на меня свой упрямый подбородок. — Так вот, ты понимаешь, что наша система сгнила? Это была хорошая система, но она сгнила. В Европе начинается кризис. Ты увидишь, скоро сам увидишь.

У меня в голове шумит крепкий «Дювель», я смотрю на Пита и чувствую что-то похожее на ностальгию. Если бы он ещё по-русски говорил, и если бы мы сидели на московской кухне, то это было бы просто дежа вю из восьмидесятых. Почему они тут продолжают петушиться по глупостям, а у нас я уже давно ничего такого не слышал?

Но мне слишком трудно увидеть признаки гниения европейской системы, особенно в первый же день. Поэтому я перевожу разговор.

— Пит, а ты о чём пишешь? Ты говорил, что роман у тебя.

— Пишу? Ты знаешь, я пишу свой первый роман уже третий год, но конца пока что не видно. И это роман о таких вещах… Знаешь, есть вещи, которые мы выбрасываем из своей жизни, когда они становятся не нужны больше. Когда нам выгодно делать это. Ты понимаешь, что это могут быть не только вещи, но и люди или понятия. Ты понимаешь меня?

— Да.

— Это может быть, например, даже любовь. Когда она устаревает или надоедает, то мы избавляемся от неё, как от старой обуви. И приобретаем новую. Или наоборот — приобретя новую, выбрасываем старую. Ты ведь знаешь, что тут кучи людей больны шоппингом? — Он несколько раз раздражённо затягивается, наверное, думая про сгнившую систему, в которой люди выбрасывают любовь. — А ты о чём пишешь?

— О своём дедушке. Этот дедушка работал при Сталине в Политбюро, довольно крупный деятель был.

— Он тебе рассказывал что-нибудь интересное?

— Нет, он умер, когда мне был всего год.

В отель я попал к четырём утра. Долго не мог найти дорогу. Машины вдоль домов побелели от изморози, на улицах было пусто и холодно, я закрывал руками уши. Несколько раз попадались молодые арабы, я спрашивал у них, как пройти к метро «Ботаник». Они не знали. Один из них ничего не ответил, долго стоял и смотрел мне вслед. Потом догнал бегом и пошёл рядом. Я спросил его, чего он хочет, но он просто молчал и шагал. Я спросил ещё раз, где метро «Ботаник», но он то ли обкуренный был, то ли просто дурачок.

Потом я вдруг увидел свой отель и обрадовался. У светофора я сказал парню: стоп, и он послушно остался стоять на перекрёстке.

Я был рад, что в первый вечер не пришлось сидеть в одиночестве у телевизора. И прошло сосущее желание нахулиганить.

Из моих окошек на вилле Хеллебос был виден сад и за ним парк. Парк был залит туманом, словно дымом от таёжного низового пожара. Серые, голые стволы высоких платанов на плотном сером фоне, и вдруг между ними яркое красное пламя осенней рябинки. На влажной лужайке между парком и садом неподвижно сидел толстый дикий кролик.

В комнате весь день был полусумрак, передо мной на тёмном мониторе ноутбука уже целый час или больше плавали глупые рыбки заставки Windows.

Длинным коридором, где даже днём горел тусклый свет, я прошёл в кухню, которую мы на этой вилле делили с моей соседкой — поэтессой из Амстердама, и позвонил жене. Потом исследовал холодильник, в дверце стояла початая бутылка виски.

Зарядил кофеварку, подошёл к окну. За всё это время кролик переместился всего метров на десять, так с ума сойти можно.

Вернулся в комнату и, прихлёбывая кофе, стал сосредоточенно перечитывать то, что мне удалось написать за последний год-полтора. Это заняло ещё час времени. По крайней мере, кролик в окне исчез, а на неподвижный пейзаж начали опускаться уже настоящие вечерние сумерки.

Потом зазвонил телефон, я опять выскочил в коридор, шарахнулся от индийской статуи в человеческий рост, которая изображала какого-то медитирующего святого, пробежал на кухню, взял трубку.

— Привет, Илья, это Тинеке. Как у тебя дела?

— Чудесно, спасибо.

— Тебе удобно на вилле? Какие-нибудь просьбы или проблемы?

— Нет, всё отлично, прекрасная изоляция от мира. Можно работать без помех. Просто рай для писателей.

— Хорошо, я рада. Я звоню узнать, смог ли бы ты дать завтра интервью для Брюссельского телевидения, интересно ли это тебе?

— Да, конечно.

— Хорошо. Тогда они будут тебя ждать у нас, в Каса Лингва, в четыре часа после полудня. Это удобно для тебя?

— Да, конечно.

— К сожалению, мы не имеем возможности послать кого-нибудь за тобой на машине. Поэтому ты можешь добраться сам. Ты знаешь, как это сделать?

— Да, нет проблем. Завтра в четыре, да?

— Завтра в четыре после полудня у нас в Каса Лингва они будут тебя ждать. После съёмки с тобой также хотел встретиться фотограф. У тебя есть мой номер, если возникнут сложности, то обязательно звони.

— Хорошо.

— Тогда до скорого.

— Пока.

Я обрадовался, что на завтрашний день есть занятие. Это можно рассматривать даже как маленькое приключение — проехать на велосипеде по чужой стране девять километров до станции, найти дорогу, купить билет, сесть в поезд. Потом интервью — тоже некоторая порция адреналина, это не сидеть за огромным конторским столом в сумеречном кабинете два дня подряд, сознавая свою импотенцию.

На станции, наверное, можно будет купить пивка, чтобы, сидя в вагоне, смотреть на проплывающие пейзажи так, как я всегда это делаю в наших электричках.

В кухню пришла Маргерит, моя соседка. Мы познакомились вчера. Лет сорок пять-пятьдесят, у европейцев мне трудно определять возраст, они сохраняются лучше, чем наши. Хотя в случае с поэтами, может быть, это правило и в Европе не действует?

— Привет! Как дела? У меня есть немного виски, ты хочешь?

Вот это женщина, поэтесса! Пример взаимопонимания без границ.

— Разве что немного. Спасибо. Я вообще-то не очень люблю крепкие напитки, — соврал я. Если бы она знала, как я посматривал на эту бутылку.

— А я люблю после удачной работы. Здесь так хорошо работать. Тишина, кролики, фазаны, такая природа. Я хочу закончить цикл стихов, и мне кажется, что тут как раз отличное место для этого. Абсолютно не могу работать в городе.

Я испытываю вполне понятное раздражение — человек спокойно сидит весь день за компьютером, зная, что у него в холодильнике стоит початая бутылка. Но раздражение быстро уходит, когда я чувствую в руке бокал.

— Мне тоже в Москве трудно писать. Маленький сынишка, маленькая квартирка. Иногда приходится по ночам сидеть, чтобы никто не беспокоил. — Не дай бог, сейчас спросит, о чём я пишу. Так уже всё это надоело.

— У тебя есть что-нибудь переведённое на голландский, английский или французский?

— На французском роман издали. Если хотите, принесу сейчас.

Мы с Маргерит обменялись — я ей дал свою книжку на французском, она мне несколько листов с английскими переводами её стихов. На одном из них я записал её электронный адрес и положил в записную книжку.

— Ещё немного?

— Давайте. Вкусный виски.

Мы болтали в кухне, потом пошли в столовую, потому что наступило семь часов, время обеда — салфетки в серебряных кольцах, бутылка вина в серебряной подставке, свечи, вилка в левой руке, нож в правой. Мы уселись за стол.

— Ты хочешь воды? — Маргерит открыла минералку.

— Я лучше буду вино, спасибо.

— О чём ты сейчас пишешь, если это не секрет?

Теперь я могу отвечать на любые вопросы. Я уже почти верю, что пишу, работаю.

И я рассказываю ей, как в моей комнате в детстве висел портрет дедушки. Как бабушка часто стояла у окна и, забыв про меня, про всё на свете, глухо повторяла: «Андрей, Андрей…». А подойдёшь — так взглянет на тебя мокрыми, ясными, но далёкими из откуда-то непонятного, глазами, и не увидит. Повторит только: «Андрей». Как будто так меня зовут.

Про то, как она выросла на даче у Ворошилова, потому что её отец завербовался плотником на строительство этой дачи, а потом его оставили там работать.

Как потом бабка подросла и устроилась работать на другую, тоже правительственную, дачу. Это была дача моего дедушки. Я рассказал, что дедушка подписывал расстрельные списки на тысячи человек, что дедушка был женат на другой женщине, что бабке пришлось растить двух дочек от него и работать гладильщицей на фабрике. Рассказываю о том, как дед за год или два до смерти всё-таки женился на бабке.

— Руководитель литературного семинара подсказал мне взять эту тему, и я вдруг понял, что совсем мало знаю о дедушке. Стал собирать материал о нём. Считаю, что это достойная, хотя и трудная задача. Ведь у многих в современной России есть или были такие бабушки, дедушки или родители, которые отправляли людей в ГУЛАГ, подписывали доносы или расстрельные списки. Эти предки живут в нас, а мы так мало знаем о них, а может, и не хотим знать.

— Да, это так интересно! Я думаю, я уверена, что у тебя получится прекрасный роман.

Я сам чувствую, что это может быть интересно для иностранцев, поэтому я и повторяю уже третий год одно и то же.

— Понимаете, в Германии после Гитлера был Нюрнбергский процесс. А в России после Сталина такого не было. Сейчас по социологическим опросам более пятидесяти процентов людей оценивают роль Сталина как положительную. То есть не произошло осознания того, что было. Что было сделано нашими дедушками, родителями, нашими родными или любимыми людьми.

Полезно иногда потренироваться по-английски в произнесении таких речей. После чтений, например, подходят с вопросами. Или вот завтра перед камерой выступать придётся. По-русски-то на такие темы и говорить не с кем — опоздал. Если только со старой гвардией, с шестидесятниками какими-нибудь, не потерявшими боевого задора. А для пожилой Европы, может, ещё и потянет, особенно, если побольше личного напихать. Пит этот пугает, правда, что у них система сгнила. Не дай Бог, не дай Бог. Лет бы десять ещё хотя бы…

Моя внуковость — это мой маленький лейбл. Что-то типа хрюканья этого дирижёра, я уже забыл его фамилию. Пит ещё, наверное, помнит.

Это маленький удачный лейбл для рекламы самого себя в Европе — национальная душа вполне проступает в этой ситуации. Сначала русские загоняют миллионы людей в лагеря, затем совестливые внуки мучаются грехами дедов, пишут книги, без стеснения распахивают дверцы семейных шкафов и демонстрируют хранящиеся там скелеты. Таких внуков можно приглашать на фестивали и в писательские резиденции, таким можно простить небольшую национальную привязанность к алкоголю. Только как будто не хватает чего-то, что запоминалось бы с такой же силой, как у дирижёра.

Маргерит тоже налила себе вина, она даже отложила вилку, она слушает меня. Да, это, наверное, правильно — в чём-то соответствовать клише, в чём-то выделяться. Страдающая, мятущаяся душа присутствует, желание искупления и выворачивание наизнанку тоже имеется, остаётся только найти что-то достаточно свежее, что отличало бы, что-то при том достаточно интеллектуальное. Или наоборот — человечное. Остальные узнаваемые черты налицо. Есть даже добровольная ссылка в Сибирь.

— Хотите посмотреть сибирские фото?

— Ты был в Сибири?

— Я работал там несколько лет лесником в заповеднике.

Маргерит смотрит на меня и чуть-чуть улыбается. Не просто улыбается, а как-то изучающе, выжидательно. Очень не люблю этого.

У меня был один такой случай с канадцем — лысоватым, очкастым филологом. Он тоже как-то похоже улыбался, когда я рассказывал о медведях. Я же не знал, что он подростком один прожил месяц в лесу с тремя спичками. Что у него отец из какой-то глухой деревни.

— Просто, знаете, у меня был жизненный кризис, я не мог найти себя, начал пить. Сбежал от этого на природу, в заповедник, начал жизнь заново. Жил в крохотном посёлке — ни электричества, ни дороги. Всё на лошадях, на дровах.

— Да, конечно, я очень хочу посмотреть твои фотографии. Так любопытно…

— Это был неудачный побег от самого себя.

— Да, да, я понимаю. Я принесу ещё вина.

Я иду за фотографиями, и Маргерит долго разглядывает их.

После обеда я некоторое время сижу перед компьютером. Иногда выхожу на улицу покурить. Звёзд не видно, листья платанов шумят в темноте, иногда кричит сова. Мне кажется, что эта сова должна обитать в какой-нибудь старой колокольне. Неужели завтра будет дождь? Мне ведь ехать на велосипеде девять километров, я не очень представляю себе дорогу, придётся ориентироваться по карте.

Ещё я пытаюсь писать. Я опять перечитываю записи, которые делал во время бесед с бабушкой. Я вспоминаю её, теперь совсем почти ослепшую, терпеливо сидящую на кровати и только слушающую телевизор. Как она радовалась, когда я приезжал к ней, садился рядом и спрашивал о её жизни. Я ещё верил тогда, что напишу об этом. Я привозил с собой диктофон, блокнот, немного фруктов или какое-нибудь пирожное.

Мы пили чай, она щурилась над столом, почти на ощупь брала чашку и шутливо материлась на себя, старую и не годную ни на что. А я подбадривал её, шутя вспоминал, как мы с ней лазили через забор на территорию закрытого военного санатория, как устраивали запруды в весенних ручьях, как вместе читали книжки, усевшись на поваленных осинах. Мы жили на самой окраине Москвы, бабушка приезжала каждый день и, пока родители были на работе, проводила со мной полдня в окрестных лесах, разыскивая кротовые норки, в которых прятались лесовики, дупла с загадочными перемётными, находя птичьи гнёзда и исследуя новые тропы.

Летом в деревне она мне показывала чагу на берёзах и разные травы, называя их так уважительно и ласково, как научила её моя прапрабабка — деревенская ведунья и повитуха. Мы возвращались домой с огромными пучками растений, связанных стеблями, иногда мокрыми от росы или дождя.

Мне хотелось кого-нибудь вылечить, мне хотелось так же колдовать над сборами и настоями, как делала моя бабушка. Мама не признавала народную медицину, и я, раскрыв травник, пытал отца, нет ли у него запоров, почечуя или маточных кровотечений. Я заваривал ему тысячелистник для желудка и пижму для ванночек от геморроя. Один раз я застал его за тем, что он аккуратно отливал перед обедом треть стакана моего целебного взвара в раковину.

Я помню бабушку ещё сильную, гибкую и азартную, иногда злую и страстную в любой работе. Мне казалось, что она моложе нас всех, сильнее. Она всегда находила время читать, она любила слушать классическую музыку, как эти европейцы (меня Андрей в своё время научил понимать в музыке), она летом бегала трусцой по утрам и купалась в речке в любую погоду.

И вместе с тем я всегда думал, что она родилась давным-давно — раньше всех на свете, потому что только она знала, что поёт жаворонок в начале июня, как по-разному кукует кукушка, зачем домовые плетут косички у коней по ночам, что означает, если воробьи купаются в пыли. Я с удовольствием запоминал эти маленькие тайны. Она умела вымачивать и мять коноплю и крапиву, вить из них верёвки, она умела найти сладкий корень солодки или съедобный стебель медвежьей дудки по весне и знала грибное слово, которое потом доверила мне.

Я вспоминаю, как приезжал к ней в последний раз, перед отъездом сюда. Она открыла дверь. Поворчала сначала, что видит меня только в те дни, когда мать привозит деньги за квартиру, потом пошла ставить чай. Мама ещё не вернулась, и мы стали её ждать с бабушкой на кухне.

— Какие-то вы, молодые, все, как замороженные. Ни то — ни сё… Ни учиться толком, ни работать. На шее сидите родительской в такие-то взрослые годы. А ведь, посмотри — мать-то уже твоя ведь немолодая. Шестьдесят как никак. Ведь у ней и здоровье-то уже… А всё — и то успеть, и со мной, и на работе, и деньги сыночку. И она же не железная, между прочим. Вон, жёнушка твоя, хотя бы учится целыми днями на этой своей, психологии, что ли. А ты? То в своей Сибири, как тюремщик, мотался, груши хреном околачивал. Теперь тут без дела сидишь.

Теперь она может долго так, хотя и рада, что я приехал.

— Бабань, ну почему без дела, я фотографирую, статьи в журналы пишу. Путеводитель туристический скоро выйдет, за него тоже деньги получу.

— Деньги получу. Ещё не получил, а карман оттопырил. Знаешь, как говорят: птичка уже в гнезде, а яичко-то ещё в…. Вот и ты так. Получу, получу. Получи сначала.

— Ладно, бабань. Скажи лучше, как у тебя-то? Как твой кашель, как глаза? — Надо как-то её отвлечь.

— У меня… У меня-то дела — как сажа бела. У меня… У меня вон — кроссворды отгадать, телевизор посмотреть, хотя один шут, ничего же не вижу. Так, мелькает что-то в экране, туда-сюда, туда-сюда. Что я теперь могу, в мои-то годы? Уплыли, как говорится, муде по вешней воде. — Она помолчала. — Фотографирую… Много ли ты на этом зарабатываешь? Делом нужно заниматься. Сравни-то, какой дед был, даже и отец твой, а какой ты — шалопай и всё.

— Ну, слушай, он же тоже любил снимать, дедушка. Ты же показывала мне его фотографии.

Она не стала отвечать. Она налила мне чай и начала на ощупь колоть щипцами рафинад на мелкие-мелкие кусочки. У неё ещё были запасы кускового сахара с незапамятных времён. Доставала куски из пачки, колола их и складывала в сахарницу. Морщась, вглядываясь помутневшими глазами в свои руки, потихоньку матерясь, пошевеливая губами.

— Ведь и жалко её, твою мать-то. Всё бьётся, как птичка, всё старается для всех. А ведь она всегда слабенькая была. Это я, бывало, как конь, бегала, с пяти до двенадцати ночи каждый день, и не замечала.

Немного отвлеклась, теперь только не дать ей свернуть с воспоминаний о молодости.

— Это когда ты на фабрике работала?

— На фабрике. А девчонки маленькие ещё были. В полпятого-пять встаю. За матерью прибрать, постирать, завтрак сготовить, потом девочек поднять, потом на фабрику. Это ж мужская работа была — с утюгами. Попробуй целый день тягать утюг-то. Потому что всё-таки мужчина не пойдёт на такое. Гладили мы рубашки военные, защитного цвета. На космонавтов, на военных мы шили и гладили… Потом, после смены, — на метро до «Калужской». Сейчас она «Октябрьская», а раньше «Калужская» называлась. А оттуда ещё два часа на автобусе. Выйдешь — и через поле бежишь. Бегом бежишь, ведь вдруг не успеешь. К берёзкам тем, ты ведь их знаешь…

Бабушкина речь оживляется, она продолжает колоть сахар, но уже медленнее, она смотрит то на меня, то в окно. Потом и вовсе бросает щипцы.

— Я ведь простила его. Сначала злилась, а теперь простила. А что обижаться, ведь мужик — он и есть мужик. Хоть ты его вознеси, хоть ты его вон — бомжем сделай. Какой спрос в этих-то делах с мужика? Да ведь и уставали они как! Во время войны-то. Нужен же отдых для всех. Ты попробуй так работать, это ведь и не с утюгами — это посложнее будет. Как Главный вызовет, так беги. Ночь-полночь. Ему ж разницы нет. А ведь Он по ночам-то как раз и любил работать. Так иногда и получается, что и спать не спали они вовсе.

Раньше бабушка со мной о таком не говорила. Только лет пять назад что-то случилось с ней. Прорвало. Я читал, что после скольких-то лет одиночества вдовы, по христианской религии, снова девушками становятся, невинность приобретают. Правда или нет — не знаю. Но похоже на то.

— Простила. А как не простить? Только толку-то? Жизнь-то прошла — как рябина к дубу тянется. Тянется-тянется, а всё одно — дуб-то на другой стороне реки-то. Как в песне, знаешь? Ведь и не дотянешься. Ведь и не придёт, бывало, под те берёзки — охрана, дескать, не отпустила. А придёт, так что? Бежишь обратно, а платье всё помято, озеленено об траву. Иногда и заплачешь. Бежишь на автобус, как проститутка какая. Меня же ведь она так и обозвала тогда. Ох, Илюшенька, ведь трудно всё это было, трудно.

Бабушка смотрит в окно.

— А как не простить-то? Бог терпел — и нам велел, как говорится. Вот и теперь терплю. Что я теперь могу для вас сделать? И квартиру отдала, и всё. Теперь только потихоньку терпеть. Но уж недолго. Только ведь непутёвая у вас бабка попалась, так что, может, и долго протяну. Но уж и вы не обижайтесь, я же ведь всё отдала. Так если позвоните когда — мне приятно.

Надо будет позвонить ей отсюда, из Бельгии, ей действительно будет приятно. Главное — не забыть.

Утром солнышко. Под ногами на дорожке трескаются крохотные нерусские жёлуди, когда я иду в гараж за велосипедом. Может, и не платаны это, а дубы, раз с них жёлуди сыплются? С чего я взял, что это платаны?

Меня провожает маленькая робкая такса, сучка по имени Макс, её хвост всё время в движении, но она отскакивает от меня, как только я пытаюсь заговорить с ней. Настоящая деревенская, наученная жизнью собака. Или я ей просто внушаю какие-то подозрения?

А может, она чувствует, что я частенько убивал животных, собак тоже приходилось несколько раз. Если я попаду в тяжёлую ситуацию, буду голоден, то могу и съесть её без всяких угрызений совести.

Мне иногда кажется, что готовность убить, использовать, причинить боль или избавить от мучений привлекает. Я видел эту покорную доверчивость у животных — собак, кошек, лошадей. Особенно у самок. Они начинают верить тебе, они хотят тебе понравиться, они радуются тебе, когда ты приходишь и ласково с ними говоришь, они готовы идти за тобой — это видно, достаточно просто посмотреть, как двигается их тело, посмотреть в их глаза.

Кто из мужиков отказался бы переспать с шахидкой? Вернее, жестоко отыметь её в ночь перед терактом. Глядеть на её отрешённое лицо, угадывать биение жизни и желания где-то внутри. Интересно было бы провести такой опрос, хотя, конечно, никто честно не ответит. А эти будоражащие легенды о сексапильных прибалтийских снайпершах в первую чеченскую, которых наши солдаты окрестили белыми колготками?

По утрам, когда точно знаешь, что не придётся садиться за компьютер, не придётся вымучивать из себя слова, приятно бывает поразмышлять о таких забавных вещах и даже составить в уме какой-нибудь психологический сюжет для будущего неисполнимого романа.

Я, конечно, не могу представить себе ситуацию, при которой мне придётся убить Макса. Здесь это слишком нереально. Так что и собака чувствует себя в безопасности, и я, остаётся только какое-то лёгкое ощущение отдалённой, гипотетической возможности, которое помогает нам нравиться друг другу. И вечером я, вернувшись на виллу, увижу, как эта сучка лает, размахивая хвостом, радостно виляет всем телом, облизывается и опускает голову, отскакивая от меня в неподдельном испуге.

Я кручу педали, еду мимо благополучных пряничных домиков с черепичными, а иногда и соломенными крышами, на крылечках лежат тыквы, приготовленные для скорого Хэллоуина. С каким-то злорадным удовольствием вспоминаю о том, как мы с Серёгой съели в тайге его бестолкового чёрного кобеля по кличке Бандит. Это случилось в конце февраля в верховьях Баян-суу, когда у нас совершенно закончились продукты, а соболь, наконец, пошёл в наши ловушки.

Бандит тогда попал в большой капкан, поставленный нами на росомаху, и за сутки полностью отморозил лапу. Это, безусловно, было приговором ему. Его мясо оказалось очень вкусным, почти как барсучье, только не такое жирное.

Я вспомнил ещё и Володькину собаку — звероватого, красивого, высокого на ногах Амура. Это была чистокровная восточно-сибирская лайка. Кабан ударил его по животу, но внешних повреждений мы не нашли. Просто Амур через несколько дней начал немного скучать, отказывался от еды. Он ещё поохотился с нами на медведя в Ташту-Коле, но на кордон уже не вернулся, остался ждать на избушке, пока мы на лыжах выносили домой мясо и шкуру. Володька тогда злился на него, называл предателем, говорил, что кобель всегда был себе на уме. А потом, когда мы опять пришли в Ташту-Коль за остатками этого медведя, Амур лежал под нарами, исхудавший, словно вобла, шерсть свалялась, как валенок. Он уже мог шевелить только глазами.

— Я, наверное, не смогу, — пожаловался Вовка.

— Илюху проси, у него мелкашка, а я со своим карабином ему всю башку в клочья разнесу, — сказал Серёга.

И я отнёс Амура в ельник, положил на снег. От него уже пахло мертвечиной, тело было лёгкое и твёрдое, как покоробленная, ссохшаяся коровья шкура. И это было совсем не похоже на весёлый азарт охоты, когда сердце стучит в ушах так, что почти не слышишь своих выстрелов.

Амур без всякого выражения, но вместе с тем внимательно следил тусклым взглядом за моими действиями, как я заряжал винтовку, целился ему в лоб.

А потом, когда я уже чистил ствол в уютном тепле избушки и покуривал с Серёгой, Вовка вернулся из ельника с раздувающимися ноздрями и сказал, сжимая кулаки:

— Дай тозовку свою, стрелок хренов.

Я побежал сам, вставляя патрон на ходу. Затем опять открыл затвор, вставил ещё один, потом ещё. Винтовка моя однозарядная была. И только на четвёртый раз негнущееся тело Амура благодарно дёрнулось и, наконец, расслабилось. Я потом часто замечал, что вот в таких дошедших, которые долго терпели, жизни больше — будь то собаки или кони. Уже и кровь вся вытечет, а всё ждёшь.

Сколько он убил людей, мой дед, ставя подписи под списками на расстрел? Вроде бы, немного — всего тысячу или две — по сохранившимся документам. Ну, коллективизацию на Северном Кавказе провёл. Он даже считался в народе добрым, к нему приходили хлопотать за осуждённых родственников. Его любили женщины, рожали ему детей, а потом ещё и прощали, берегли его память.

После нескольких утомительных тягунков вверх и нескольких приятных спусков, когда отдыхаешь, пролетая мимо кукурузных полей и мимо кораллей с ухоженными лошадьми, я миновал церковку в Эрне, потом центральную площадь, которая также являлась единственным перекрёстком со светофором в этой маленькой деревне. Незнакомая встречная девушка кивнула мне, потом мужчина с садовой тележкой приветственно махнул мне рукой со своего крылечка.

Сразу за деревушкой открылось небольшое поле, окружённое тополями, посередине которого стоял настоящий, не виденный с глубокого детства цирк шапито. Поздно вечером, когда я проезжал мимо обратно со станции, в цирке играла музыка, и слышна была дробь барабанов. Вся обочина была занята припаркованными автомобилями.

В Эдингене я миновал железнодорожный переезд, немного отдохнул на спуске, потому что улица пошла вниз. Спросил дорогу на станцию у пожилой женщины, которая стояла на тротуаре и болтала с подругой, высунувшейся из окна на первом этаже. Они оглядели меня, потом, неторопливо перебивая друг друга, объяснили по-французски, где вокзал. Тётенька, которая была в окошке, опиралась локтями о подоконник, украшенный цветами, и каждое своё слово подтверждала кивком головы. Указания были ясными и чёткими — до перекрёстка, поворот налево, до моста, перед мостом направо.

Я даже не ожидал. Вся эта сонная, тихая, солнечная обстановка, крохотный городишко, перезвон колоколов на дальней церковке, поля с кукурузой и свёклой обещали мне сбивчивые напутствия. Там это, поедешь маленько… там быткомбинат будет, так? Ага, за быткомбинатом потом горелый дом амбарный. Да не крестовый он, Нель, амбарный. Да когда ж он крестовым-то был, всю дорогу амбарный. Нель, ну что ты? Там ещё Витька Холопов жил, когда на автокомбинате работал. Ну, на Грибоедова который, а ты про какой? Так тот на Розы Люксембург уже убрали давно, там теперь же магазин новый. Тот-то, конечно, крестовый был. Ну ладно… в общем, сынок, ты поедешь, но ты тот дом и не увидишь, он в глубине там, за школой, ты туда не сворачивай…

Мне даже не задали традиционный вопрос: а ты сам-то откуда?

Я легко добираюсь до станции, ставлю велосипед на стоянку и защёлкиваю замочек на колесе. Теперь он будет дожидаться меня до вечера, когда я сойду с электрички, словно местный житель, отомкну замок и потихоньку покачу к себе на виллу Хеллебос, кивая встречным прохожим, махнув рукой мужику с садовой тележкой. Я буду совсем почти свой.

Человек в билетной кассе, вручив мне сдачу, ткнул пальцем в окошко, показывая на стоящий поезд: через минуту отходит, поторопись. Пиво купить не успею. Проводники отругали меня, что я бежал через пути, а не по подземному переходу. Вы попадёте под поезд, и расписание поездов не будет больше вас беспокоить.

Я перепутал станции и вышел на одну раньше, на Брюссель-Миди, Южном вокзале. В запасе было два часа времени, поэтому я решил пройтись пешком. У меня была карта.

На площади Конституции я зашёл в маленький марокканский супермаркет и купил телефонную карточку, чтобы позвонить жене. Все окрестные автоматы были разбиты или с оторванными трубками. Я пошёл по Сталинград-страат в центр и через некоторое время обнаружил кабинку с работающим телефоном. Там было немного наблёвано, но уже давно. Весёлый, наверное, район.

— Ты откуда звонишь?

— Да я тут на Сталинградской, около вокзала.

Пока я болтал, мимо меня проходили люди — ребята в спортивных костюмах и огромных сникерсах, живущие под не слышную другим ритмичную чёрную музыку, идущую из наушников или просто изнутри, гордые седобородые старцы в тапочках и накидках на плечах, беременные, скрывающие лицо женщины. Я вспомнил нашего старого друга по имени Алла Ибрахим Измаил, иракца, который как раз жил, а может быть, живёт и сейчас, в городе Волгограде.

Мы его звали Аля. Раньше, лет двадцать назад, он частенько заезжал в Москву. Примерно раз в два месяца можно было слышать, как мама, подняв трубку, говорит: Алё. Аля? Здравствуйте, Аля! Всё хорошо. А у вас? У Николая Васильевича тоже всё хорошо, спасибо. Илюша прекрасно. И бабушка, спасибо. Вы… Анна Кирилловна выздоровела. У кого? У него тоже… У Олечки всё отлично. Собачка? Собачка жива-здорова. А вы где? Так заходите быстрее, конечно.

Потом Аля сидел в кресле, пошевеливал пальцами ног в носках и рассказывал, как он ненавидит Саддама. Аля закончил Волгоградский политехнический и остался в России. Он предал родину. А как не предать, если там Саддам? Вы знаете, у моего старшего брата была самая счастливая минута в жизни, когда он потерял руку на войне, на иранской войне. Просто его любит Бог. Он мне позвонил, потом написал письмо. Он плакал — такой счастливый был. Его не могут теперь больше увести в армию, и он очень хорошо живёт. Отца тоже не могут, он старый. Но я как туда поеду? Я не хочу на войну. Ведь Бог не может любить двух родных братьев одинаково. Если меня на этой войне не убьют, Саддам на другую пошлёт.

Аля правильно, наверное, сделал, что удрал из Ирака. Рассчитывать слишком сильно на любовь Бога в этих делах опасно. Иногда Он может подарить тебе счастливую возможность пострадать за веру. И Аля после окончания института принялся искать себе (и своей молодой русской жене) новую родину. Он съездил в Англию и Канаду, где его дядьки имели бизнес, где они обещали ему помочь начать свой. В Лондоне боевики из ИРА устроили взрыв в магазине, из которого он вышел десять минут назад. Это было знаком. Запад и заодно с ним Новый Свет не устроили осторожного иракца. Он выбрал Волгоград. Здесь спокойно, сказал Аля.

Я уже давно ничего про него не слышал, только знаю, что жена его, вроде бы, бросила через пятнадцать лет совместной жизни. Но зато я недавно прочитал в газете, что ИРА сложила оружие.

После разговора с женой я отправился дальше и попал на центральную площадь Гран пляс. Оттуда я уже знал дорогу к Каса Лингва. Мне ещё оставался час до назначенных четырёх, поэтому я зашёл в кафе «Гринвич». Я вспомнил это название, меня хотели отвести туда Пит с Петрой, но оно в тот вечер было уже закрыто. Они сказали, что это чудесное молодёжное, даже студенческое заведение.

Я уселся у окна на красный диванчик и попросил два красных вина у пожилой, строгой официантки. Она не хотела говорить и понимать по-английски. Пришлось подбирать слова на французском. Брюссель, говорят, такой город — мульти-культи, толерантный, и тут — на тебе. Уж рядом с центром, в молодёжном кафе, как не понять рэд вайн? Не захотела просто, строгая очень.

Она принесла мне бокал и, как только он опустел, молча повторила. Потом встала у бара — локоть на стойке, другой упёрт в бок. Волосы как будто и некрашеные, черты лица резкие и внимательные глаза. Лет тридцать назад она, наверное, была очень красивая. Но, по-моему, такая же строгая.

Посередине тихого зала, украшенного старомодными круглыми лампами, три старика склонились над шахматами — два играли, один советовал.

Вино перед съёмками необходимо для драйва. Запах смогут почувствовать только сами телевизионщики, а зрители ничего не заметят. Зато я смогу говорить быстро и убедительно. Я смогу отвечать на любые вопросы и забыть о том, что уже два с лишним года ничего не пишу. И, конечно, после съёмок можно будет успокоиться пивком.

После съёмок меня успокоил пивком Бенуа, фотограф из брюссельской газеты. Мы прошли обратно к центральной площади, к Гран пляс.

— Её, видишь, реставрируют по кругу. Когда заканчивают приводить в порядок последнее здание, первое уже успевает почернеть от выхлопных газов, и всё начинается по-новой.

Я вспомнил Кёльнский собор, который постоянно линяет, как живой. Декоративные гриффоны, каменные украшения осыпаются, и на их место прилепляют новые. Одна башенка ещё чёрная, другая уже белая, третья — в лесах. Иллюзия вечной молодости. Бодрый старый европеец с отличными новыми зубами.

Бенуа выбирает столик в кафе на маленькой улице, напротив дома, где жил шансонье Жак Брель. Он рассказывает о Бреле и разных сортах пива.

— Я специалист во всём кроме виски, — говорит он. — Вот этот «Троппист», например, дозревает, дображивает в бутылках. Знающие люди отличают пиво этого года от пива прошлого или позапрошлого по вкусу. Но я предпочитаю обычное «Леффе». Потому что я просто люблю сидеть, потихоньку пить и болтать с друзьями. Пиво не ради пива, а ради разговора.

Он хочет приехать ко мне в Хеллебос и сфотографировать меня для своей газеты. Я говорю, что это можно сделать в любое время. Потом вдруг вспоминаю, что обычно писатели — занятые люди и имеют свои привычки и свой распорядок.

— Только, если это возможно, не раньше одиннадцати утра. Я работаю допоздна и потом отсыпаюсь.

Меня опять захватывает тоска, я даже боюсь прощаться с Бенуа. Мне страшновато оказаться опять в тёмном кабинете с видом на сад и с негритянкой — статуэткой красного дерева у стены рядом со шкафом, напротив экрана ноутбука. Это ведь действительно может быть пугающим занятием — каждый день в течение нескольких часов ощущать импотенцию.

— Бенуа, тебе нравится то, чем ты занимаешься? Твоя работа?

— Да. Я же фотографирую! — он заговорщицки шепчет мне: — Дело в том, что я так избавляюсь от комплекса неполноценности. Это мой секрет.

— Хорошо, доверь его писателю.

— Я просто очень обычный человек, ничего интересного. Похожий на всех остальных. А все остальные — вообще одинаковые. Есть, конечно, сумасшедшие, но это неважно. А когда я делаю портрет, то все получаются очень разные, и мне говорят, что я поймал характер человека. Моя личность в другой личности — бах! — и получается характер. Ты понимаешь?

Бенуа ставит бокальчик на стол и глядит на часы. Потом улыбается.

— Я придумал это только что. На самом деле я необыкновенный, просто я очень люблю рассуждать во время пива. Тебе нравится, а?

Мы расстаёмся с ним около Центрального вокзала и после того, как он садится на автобус, я бегу в супермаркет. Две маленькие «Леффе» на дорогу, большую на вечер, виски, красное вино — две бутылки про запас, на всякий случай.

Маленькие «Леффе» я выпиваю на заранее приглянувшемся мне месте — на полдороге между Эрне и моей виллой. Там ещё маленький каменный мостик над водоотводной канавой. Можно глядеть на проносящиеся в темноте автомобили, на свой велосипед, терпеливо стоящий, словно лошадь на привязи. Становится очень уютно, мне кажется, я буду потом вспоминать это место.

Через три дня меня привезли в город Намюр, я выступаю перед местной публикой в книжном магазине. Меня мудро напоили пивом перед встречей, знакомый уже десятиградусный «Троппист» заряжает энергией. Я стараюсь почувствовать, насколько он добродил. Рядом со мной молодая критикесса из Туниса, которая не понимает по-английски. А то я мог бы ей рассказать про то, как я жил в её стране, когда мне было два года. Вернее, я не смог бы рассказать ей ничего кроме того, что это было моё детство и мне кажется, что я иногда могу чувствовать запах Туниса.

Правда, когда мы с женой проводили в Тунисе медовый месяц, я так и не смог почувствовать тот запах.

Во время этого медового месяца Мохаммед повёл нас на дискотеку в ночной клуб «Наполеон». Когда я достаточно разогрелся тунисской «бухой», в клубе появились четверо здоровенных сенегальцев, и наши девушки — моя жена и русская подруга Мохаммеда — начали с ними танцевать. Девушки говорили, что просто прельстились размерами сенегальцев, танцевать с такими крупными, к тому же чёрными-пречёрными мужчинами им ещё никогда не приходилось. Для меня это было приемлемое объяснение, для Мохаммеда — нет.

Видно было, как затрепетали его ноздри, когда он подошёл к самому низенькому из черных танцоров, в ухе которого торчал алмаз. Этого алмаза хватило бы на десять медовых путешествий. У них у всех было по бриллианту, у самого большого был самый большой. Потом Мохамммед крикнул мне: «Уводи баб», и я, видя, как гордо встаёт из-за стола наш друг Маджиб, воспрянул духом. Один из сенегальцев толкнул Маджиба в грудь, и я начал загонять девушек к выходу, сгрёб со стульев их кофточки и сумочки. Когда я, наконец, провёл их через коридор, вытолкнул на улицу и вбежал обратно, всё было закончено.

Они стояли и просто спорили, у кого какие родственники где работают, сколько братьев могут собраться через пять минут, чтобы уничтожить братьев с другой стороны. Кто может танцевать с девушками в клубе «Наполеон», в клубе «Самара», в клубе «Манхаттан» и прочих уважаемых учреждениях. Самый большой сенегалец просто стоял и морщил лоб, быстро говоря и тряся перед собой раскрытой ладонью.

Мохаммед, в ответ доказывая что-то сенегальцам, увидел меня и кивнул, Маджиб положил мне руку на плечо, ещё один араб улыбнулся мне. «Не волнуйся, всё хорошо», — сказали они. И потом мы тихо отправились по домам, точнее, мы с женой отправились в отель, девушка Мохаммеда — в другой, а Мохаммед нас всех проводил. И нерастраченная «буха» ещё долго попусту бегала вместе с кровью у меня по жилам.

Молодая критикесса из Туниса прочитала свою рецензию на мою книгу, я понял, что ей не слишком нравится литература такого типа.

Теперь пришло время выступать мне. Я признался, что пишу новый роман — про своего дедушку. Я рассказал, как читал его мемуары «О незабываемом» — необыкновенно занудное повествование о его участии в событиях 1914–1918 годов. О том, как он был в подполье, организовывал демонстрацию ткачих с какой-то питерской фабрики. И единственной фразой в этой книге, где сквозило настоящее чувство, была такая: То, что мы пережили между буржуазной февральской и социалистической Октябрьской революциями, это остаётся самым волнующим, самым ярким воспоминанием моей жизни.

А потом он попал в обойму — быстрая карьера, доверие Сталина, и, главное, остался там, в этой обойме, до пенсии. В самой первой десятке. И сам не сел, и вся его семья уцелела. И потом, в перестройку, когда их, мёртвых, уже всех с говном мешали, тоже как-то благополучно всё прошло, никто о нём и не вспомнил почти. Так, типа, — серенький, исполнительный чиновник.

В конце я поведал о бабушке, она всегда нравилась слушателям. Она явилась воплощением русской всепрощающей женщины, страдающей и жертвенной, любовь которой не зависит от того, какая революция или пятилетка стоит на дворе.

— Вы правда собираетесь об этом написать? Я бы хотела, чтобы вы подписали мне вашу предыдущую книгу, хотя она и во французском переводе. Моя фамилия Дурасова. Майя Дурасова. — Тётенька с лицом из старых немых кинофильмов смотрит мне в глаза.

— Те самые Дурасовы?

— Да. Мои родители уехали оттуда. Но как вы это пишете? То, о чём вы рассказывали? Это нужно столько сил…

— Пишу. Вы знаете, это трудно — писать такую личную вещь. Иногда не хочется говорить правду, хочется скрыть какие-то, казалось бы, неважные вещи. Но они оказываются ключевыми.

— Спасибо. Я буду следить. Я хочу прочитать эту вашу будущую книгу.

Я провожу ночь и половину следующего дня в Намюре. Потом меня увозят в какой-то ещё крохотный городок, где я говорю почти то же самое.

— Алё, это Бенуа. Ты получил фотографии?

— Да, спасибо. Такая огромная пачка, мне хватит её на всю жизнь.

— Ты занят сегодня вечером? Мы с женой хотели пригласить тебя к нам на чай. Это всего семь километров от твоей виллы. Так что мы — соседи.

— Отлично, я готов.

Бенуа заезжает за мной, и мы вдвоём сначала отправляемся смотреть настоящую ветряную мельницу. Мы поднимаемся наверх и наблюдаем, как жернова с наслаждением трутся друг об друга, словно коровы об изгородь. Смотритель в широкополой шляпе кивает мне:

— У вас в России тоже есть одна такая мельница между Петербургом и Новгородом. Я был там.

Потом мы заезжаем в старинный замок и гуляем по саду. А потом, когда экскурсия закончена, мы едем в маленький город Хоик и видим, наконец, кирпичный старинный дом, в котором живут Бенуа, его жена Хелена и его дочки. Мы въезжаем во двор и выходим из машины, хлопаем дверцами. Из-за двери выглядывает Хелена и говорит о чём-то со своим мужем. Я курю и размышляю о том, какие бывают серьёзные и неприветливые выражения лиц у бельгийских женщин.

— Илья, я приношу свои извинения. Мы не сможем прямо сейчас попить чай и поболтать. Хелена сказала мне, что, пока мы гуляли по замку, в госпитале умерла моя мама. Я и Хелена, мы должны сейчас ехать туда. Вся семья уже собралась.

— Бенуа, я теперь знаю дорогу и дойду пешком. Всего семь километров.

— Да нет, что ты. Во-первых, можешь подождать нас здесь. Хелена приготовила тебе пирог. Мы вечером вернёмся и посидим. Но если ты не знаешь, чем занять себя два-три часа, то я тебя отвезу на виллу.

— Давай лучше я заеду в следующий раз.

— Ну, хорошо, тогда поехали. Извини, что так вышло.

Бенуа сбивался немного с пути на этих узеньких дорогах среди кукурузных полей. Хотя, я уверен, он их знал наизусть. Ладно, ладно, бон, бон, приговаривал он, постукивая ладонью по рулю. Жизнь есть жизнь.

— Я сначала подумал, что у тебя очень сердитая жена. Я ведь не предполагал, о чём она тебе собирается сказать.

— Нет, она чудесная. Просто сообщать такие новости всегда неприятно.

— А отец жив? — спросил я.

— Отец жив. Ему сейчас уже больше чем девяносто. До этого он был занят с мамой. Но что он будет делать сейчас — я не представляю. Ты знаешь, нас было девять детей. Когда одни выходили замуж или женились, другие ещё оставались в доме. А когда младшие, такие как я, уходили, то у старших уже появлялись внуки. Это был дом. Потом, конечно, постепенно все разъехались, разошлись по разным городам, построили свои дома, но оставалось ещё что-то. У отца был старый друг, с которым он два раза в неделю сидел по вечерам и пил пиво. Теперь друг умер, мама тоже. Друг умер две недели назад. Бон.

— А сколько лет тебе?

— Пятьдесят. Если бы я трахнул свою первую любовь в четырнадцать лет, то я мог бы быть тебе папой.

— Бенуа, когда умер мой отец, вернее, когда я об этом узнал, было одиннадцать часов вечера тридцать первого декабря. У нас с моей первой женой собрались гости праздновать Новый год. И я не хотел выгонять их на улицу. Я ничего им не сказал и делал вид, что мне весело, до пяти утра.

— Ты знаешь, Илья, есть такие ситуации… Ты читал Рабле? Ты можешь понять, что такое весёлая смерть? Смерть и праздник одновременно. Может быть, это такое прекрасное и древнее, от чего мы все ушли? Может быть, это было как раз то, что случилось с твоим отцом? Я странные вещи говорю, я сейчас как будто немного пьяный…

— Я был такой же тогда. Как пьяный. Потом я был занят подготовкой к похоронам и поминкам. Это был девяносто второй год, тяжёлое в России время, даже водку давали по специальным талонам. Потом, на поминках, я следил за гостями и помогал тем, которые перебрали. И только после этого, через несколько дней со мной что-то случилось. Я остался дома один, начал плакать, разбил шкаф и зеркало.

— Ты сказал отцу прощай?

— Нет. Может быть, это как раз из-за этого. Я старался поддержать его перед операцией. Говорил, что всё будет хорошо. А ты?

— Я успел. Я был там вчера. Она уже, наверное, ничего не слышала, была в коме. Но я хочу думать, что слышала. Бон. Два дня назад мама нормальная была, а вчера уже в коме.

— Бенуа, я всю дорогу вспоминаю, как это будет по-английски, сейчас как будто вырубило. Бывает. Я помню зато по-французски — жё дезоле. Я сожалею.

— Спасибо. Странно, но какие-то такие специальные слова действительно ждёшь. Они как будто формальные, но очень важные. Я не знаю, почему я так откровенно с тобой говорю. Бон. — Он опять стукнул по рулю, совсем не сильно, просто подкрепляя свои слова, убеждая себя самого в чём-то. — Но услышать это важно. Как будто обряд какой-то. Я, может быть, буду сейчас нести чепуху, ты меня не слушай. Мы все равно уже скоро приедем. Просто я сейчас кое-что хочу сказать. Я так сильно чувствую, что мы все отошли от каких-то важных вещей. Сейчас…

Бенуа замолкает и просто ведёт машину минуты три молча. А я думаю, как выглядят бельгийские морги. Когда я попал в наш, московский, получать справку о смерти отца, то меня долго вели по коридору, где валялись разбитая гитара, разодранные старые матрасы и куски ваты из них, эмалированные тазики и составленные одно в одно вёдра. Я думал, что теперь тело моего отца может быть отчасти набито ватой из старых матрасов, но это меня в тот момент не очень беспокоило. Меня беспокоила справка, которую они мне должны были выдать, и будет ли цена этой справки соответствовать количеству денег в моём кошельке. Я шёл даже не выкупать тело отца, что было бы резонно при нападении врагов, при захвате его тела, я шёл выкупать справку, что мой мёртвый отец действительно мёртв, что давало мне право на покупку дополнительной еды для поминок.

Бенуа опять заговорил.

— Нас было девять детей. Иногда мне, младшему, даже не хватало внимания, как мне кажется. Я знаю, что она взрастила нас. Девять детей. Разных. Она была очень живая всю жизнь, и я очень любил её. Но без её смерти я не могу себе представить время. Я не могу себе представить, что мои дети растут. Потому что смерть должна давать плоды, должна помогать детям расти. Мама сейчас во мне, в моих детях. Это нормально, естественно. Мы должны есть, пить, смеяться, любить, рождать детей и умирать. После этого они должны есть и пить. Опять как у Рабле. Помнишь, как хохотал и плакал одновременно Пантагрюэль, когда его жена умерла во время рождения Гаргантюа? Он был рад ребёнку и плакал по жене. Это тоже была «весёлая смерть».

Мне не хочется признать, что не помню. Гомера в институте с грехом пополам прочитал, а Рабле нет. Рабле был на более старших курсах. Я просто киваю, Бенуа всё равно поверит. Он весь в себе, в своих переживаниях..

— Мне хочется побывать в той Сибири, о которой ты пишешь, может быть, там ещё осталось это? Смерть и жизнь вместе, как шампунь и кондиционер в одной упаковке? Это шутка. Не думай, что я такой бессердечный, что шучу сейчас. Но любовь, секс, дети, еда, старость, смерть, смех, жизнь, слёзы, пиво — всё это должно быть вместе. Тогда — радость. Как только что-то убираешь, то всё остальное теряет смысл. Если из любви убрать пиво или еду, то это не любовь. А мы всё время что-то убираем. — Он даже остановился на шоссе, между пряничными домиками с тыквами. Повернулся ко мне. — Я, может быть, не всегда умею так жить, но мне кажется, что я так хочу.

Потом Бенуа притормозил уже перед сворóтком на виллу, колёса зашуршали по гравийной дорожке. Мы проехали через парк, остановились возле крылечка.

Я вышел из машины, вытащил свой рюкзак, и Бенуа протянул мне руку.

Спасибо, — потом захлопнул дверцу и уехал.

Я часок поиграл в пасьянс на компьютере, потом решил, что смерть мамы Бенуа может каким-нибудь образом подтолкнуть меня к творчеству. Опять открыл записи бабушкиных рассказов, у неё тоже было что-то про смерть.

Бабушка у нас в тридцать втором году умерла. Как раз в Петров день. Мне одиннадцать лет было. Она уже плохо стала себя чувствовать, бабушка наша. А у нас совсем нечего есть. Знаешь, какой голод тогда был? И отца-то дома не было, он нанялся в Ленинград тогда. Мы и пошли с матерью в Буртас на заработки — там полоть. Брат мой Лёнька с нами не пошёл: «Я останусь здесь, я не буду работать. Буду здесь».

Ну, он остался с матерью старой. Так мы бабушку называли — «мать старая». А мы сами туда ушли. Сто грамм хлеба за целый день дают. Мы с мамой полем, полем… Просо пололи. День проходит, — мы сто грамм маминых съедим, а мои в загашник положим, в сумочку, и бережём.

Вот мы дней десять, что ли, уж с ней там проработали или больше. Нас ещё подкормила птица… как её… жаворóнка. Яичками. Нашли яйца, вот мы с ней поели. Обидели мы эту курочку.

Потом мы пошли домой. Потому что мать старая дома осталась, Лёнька остался — а ведь они голодные. Идём. А очень далеко, километров пятьдесят, наверное, идти-то. Глядим — скот гонят. Это в Пожнях было, за Черкасском, Черкасск-то мы уже прошли. Смотрим, — батюшки мои! Лёнька со скотом идёт! А он уже от голодухи-то пошёл вот в эту деревушку и нанялся коров гонять. А бабушка… Она ж одна, есть совсем нечего, только вот этот хлебушек мы ей несём.

Здесь мы, на Пожнях, ещё остались ненадолго, поработали недельку, наверное. Как раз клубника полевая пошла. Клубника пошла, мама мне и говорит: «Зинька, иди домой к матери старой. Погляди, что там. У меня что-то больно сердце кипит. А потом придёшь».

Ну ладно, я подхватила хлебушек для неё и иду. Прихожу, — вроде бы, всё нормально.

Я переночевала, а наутро думаю — что делать? Надо за клубникой сходить. Взяла кастрюлечку, пошла. Таскалась почти целый день. Ну, набрала я этой клубники. Почему мало набрала, потому что — всё в рот, ведь есть-то хочется. К вечеру прихожу. Смотрю, — бабушка наша в окно… там ещё лавка у окошка была… она на лавку села, в окно на улицу смотрит. А волосы у ней дыбом-дыбом поднялись. Я на неё поглядела, у меня аж мороз по коже пошёл. Что такое?

Я говорю: «Мать старая, мать старая, хочешь клубнички?».

Она только рукой махнула, — я скорей оттуда, из избы, убежала. Из избы убежала, на завалиночку села… Подружка пришла какая-то, болтаем. А уже как-то поздно было, — коров пригнали, всё…

Батюшки мои, — мама бежит! Прибежала.

«Ну, Зиньк, ну как?»

Я говорю: «Да ничего, всё хорошо».

«Как мать-то?»

Я говорю: «Да сидит».

Она: «Поди, — говорит, — водички мне принеси, больно пить хочу».

Потому что бежала она, и всё-таки жарко, лето… Я дверь-то открываю избяную, а бабушка, как сидела на своём месте, так и сидит, только головой пол достаёт. Вот так согнулась она. Я как оттуда…

Говорю: «Мам, мам, мать старая чёй-то согну-у-улась…»

«Как согнулась?»

Я говорю: «Она, — говорю, — головой пол достаёт».

Мать вошла: «Мам-мам, мам-мам…»

А мама — готова.

Ой, батюшки мои, ну что же делать-то? Она туда-сюда… Ничего нет… Ой, господи, да что ж такое? Ну, воды-то надо ведь, надо её ведь обмыть. Ты знаешь, у ней… по ней вша пошла здоровая, белая. Вот именно крупная и белая. Я таких больше никогда не видела.

Потом мама обмыла её. Попросила там соседей помочь, — никто не пришёл, мама одна всё… И голодная, и холодная, и даже непитая, ведь, наверное, даже не пила… Ну она меня спать положила, а сама с ней это, ночь-то провозилась. А наутро говорит: «Побегу на Батрак».

Меня-то закрыла и сама на Батрак — это километров пять надо было бежать к тёте Маше — к её сестре.

Приходит туда: «Машк, ведь вот мать-то умерла. Что делать-то?».

Ну что им делать?

«Мы все сами пухлые сидим».

Хорошо, что вот Алёша говорит: «Ну, как же так? Надо помочь-то».

Ну, Алёша с ней собрался, и вот Алёша пришёл. Ты его помнишь, наверное? Пришёл, — надо могилу рыть. Ещё кого-то всё-таки попросили. Могилу выкопали. Вот даже я не помню, как её, на чём её отвезли, — вот не помню, никак не помню.

А потом думаем, Боже мой, ведь надо поминку собрать. Ну, там у нас несколько кусочков хлебушка осталось. Смотрим, — наша курица одна бегает. Откуда она взялась? Ведь давно уже пропала куда-то. Мы эту курицу — оп и суп сварили. Ну вот и помянули.

Бабушка — хороший рассказчик. Она стала хорошим рассказчиком после тридцати лет вдовства. Может, она раньше и не рассказывала ничего, именно потому что не умела. А теперь у неё уже не наворачиваются на глаза слёзы, она забыла обиды и перестала надеяться. Уплыли муде по вешней воде. Осталась одна любовь.

Мама-то хорошая была. Дралась, правда, сильно… Что не так сделаю, так схватит за волосы и таскает меня по полу. А ты ведь знаешь, у меня волосы чуткие такие, иногда расчесаться больно. Всю жизнь так было, что дотронуться неприятно. А она знала об этом. Поэтому и хватала. Так ведь и ей-то жизнь выпала — не позавидуешь.

Прошлое отошло, стало уже неизменным, может быть, даже немного чёрно-белым. И бабушка начинает убирать из него мелочи, всё случайное и личное. Она как будто превращает свою большую жизнь, всё бесчисленное количество вечеров, дней и ночей, все краски и запахи, всю боль и радость в то, что можно передать другому человеку, во что-то законченное и компактное. В предание.

Ты парня-то своего за меня поцелуй. Ведь он уж большой стал, два годика скоро. И знаешь, как поцелуй? В макушечку. Именно что в макушечку. Как я говорю. Ведь я что уже для него могу сделать? Бабка совсем негодная стала. И приехать-то сама не смогу, если захочется.

Ты его люби хорошенько. Я следить буду. С того света сральницу тебе надеру, если парнишку плохо будешь любить. Запомнил, что бабка сказала?

За мной заезжает на машине молодой поляк, Тадеуш, чтобы отвезти в город Гент на чтения. Он говорит по-польски, я отвечаю по-русски. Так мы болтаем всю дорогу. Он расспрашивает меня о жизни в России и о ценах на бензин, на автозапчасти, лекарства, золото и кожу. Половину я не понимаю. Цен толком не знаю.

Для пробы по-дружески признаюсь ему в том, что у меня был такой дед.

— Понимаешь, Тадеуш, мы должны были пережить катарсис, чтобы строить нормальное общество. Чтобы весь тот ужас не повторился в будущем. Не исключено, что в скором будущем.

— Так. — Он взглядывает на меня. — Иле коштуэ билет до Москвы?

Нет, с такими как он бесполезно об этом. Вообще я замечаю, что с молодыми, особенно с нашими или которые из бывших соцстран, мне как-то труднее о дедушке говорить. Самое лучшее — пожилые европейцы.

В Генте он долго ищет, где припарковаться. Крутит головой и иногда восхищённо тормозит, провожает глазами какую-нибудь дзевчину с красивыми нужками, говорит, что в славном городе Генте половина населения — студентки.

Наконец мы вылезаем из машины и находим польский книжный магазин, где продаётся литература из Восточной Европы. Там Тадеуш оставляет меня в компании украинцев, поляков, русских, которые из вежливости переходят на русский с моим появлением. Потом подтягиваются студентки-филологини и седогривый, похожий на Тургенева профессор-русист.

Этот профессор и ведёт выступление. Он заранее просит меня говорить поподробнее. Он рассказывает, что у него был один такой русский автор, из которого приходилось вытягивать каждое слово.

— Главное, не волнуйтесь, — убеждает он меня.

А как тут не заволнуешься — почти одни наши, да ещё и молодые. Про Сибирь придётся, дед тут вряд ли прокатит. В общем-то, с Сибири я начинал три-четыре года назад, пока не сообразил, что с дедом лучше получается.

— …живя там, я получил возможность взглянуть на одни и те же вещи с разных точек зрения — как москвич и как житель захолустья. Это возможность видеть мир по-разному очень помогла мне как начинающему писателю… Сибирь — мультикультурное пространство, пример взаимопроникновения…

Тургенев, однако, переводит беседу в нужное ему русло.

— В интервью телевидению вы делились своими планами написать о вашем отце… нет, о дедушке, который был высокий чиновник в Советской России.

Значит, всё-таки придётся.

После выступления мне вручают бокал вина, и я оказываюсь в компании эмигрантов. Русистки уходят вместе со своим профессором.

— Нормально говорили, не переживайте. Очень мило смотрелось, только всё время ногой под столом трясли. Студентки даже, я видела, в блокнотики что-то дружно записывали. И вообще не думайте, они всё съедят, эти бельгийцы. Они же все немного отсталые такие, вам просто трудно понять — вы здесь не жили. А я прожила уже десять лет.

— Не слушай её, это всё пурга. Ты успел посмотреть город? Нет? Да ты чё? Прекрасный город. — Накачанный, коротко стриженный мужик отводит меня в угол и не даёт вставить ни слова. Его зовут Сергей.

— Я в детстве книжек начитался, правильных или неправильных — не знаю. Типа, короче, Джека Лондона. И понял — хочу увидеть Аляску. Вот и всё. Понял, чего я хочу, и начал действовать. Просто чтобы не загнить там, в посёлке.

Чего нужно было сделать? Первое — прорваться на Запад, второе — бабки. И, как ты говоришь, нам повезло, что наша молодость пришлась на это золотое время. У меня портрет Горбачёва дома висит, сам увидишь. Я ему по гроб жизни обязан, что он начал войска из Германии выводить.

Я как раз там очутился в то время. Первый из всех наших прорвался. Потом уже брата вывез и всё такое. И там больших мозгов-то не нужно было. Просто чуть-чуть двигаться, делать что-то. Они же все там зашевелились, забегали, крысы эти военные. Я, уже сказал, с Германии начал. Прикинь, беру сигареты у нашего прапора по сорок пфеннигов пачка и толкаю по две марки вьетнамцу в тот же день. Это только сигареты. Да, блин, там деньги текли просто. Я видел, как Аляска всё ближе и ближе становится.

Потом нужно было закрепиться. Это труднее, но во всякой системе есть дырки. Нужно просто сказать себе, что ты сложнее, чем любая придуманная система, потому что ты не придуманный, а настоящий, созданный, короче, Богом. Люди же обычно живут как? Как будто они придуманные. Как роботы — придуманные и бессмертные. Это всё херня. Мы сложнее, чем мы думаем. И у нас есть куча полезных органов — голова, член, руки, жопа, мозги. Нужно просто использовать всё это, а не жмотничать.

Дырка в системе была такая, что если ты платишь пять лет налоги в Бельгии, то ты можешь быть гражданином Бельгии. Я поступил тогда в университет здесь, в Генте, и послал запрос в министерство, могу ли я по студенческой визе ещё и работать, так как мне не хватает денег на еду.

Они же все тут гуманные до не моги. Пока не сообразят, что к чему. Они мне дали право работать. И я окончил исторический факультет. Просто мне история нравилась. И эти пять лет я потихоньку работал и платил налоги. А потом опять послал запрос. И мне дали гражданство. Понимаешь, двух зайцев убил. Кем бы я был без образования? Сколько всего мне открылось!

Вот сейчас мне, например, интересна стала польская культура, я раз — и язык выучил, на выставки хожу, книги польские читаю. А так бы сидел на своих бабках. Как некоторые и делают. Всё-таки смотри — у меня сейчас английский, голландский и немецкий. Польский тоже выучил, жизнь как-никак интереснее становится.

А потом опять эти бабы всё подпортили. Какая в жопу сейчас Аляска, когда у меня дочка тут по-русски ни одного слова не понимает? Я же ведь любимую сюда тоже вывез, пристроил. А она быстренько сориентировалась, замуж за местного вышла. Главное — я не пойму, зачем? Теперь девчонка моя по-русски не понимает, приходится с ней по-голландски говорить. Ей сейчас шесть лет исполнилось, вот летом, в августе.

Я же им дом отдал, вот такой, как этот. Полностью выкупил и отдал. Лишь бы не говорила потом, что её папа жмот и для себя живёт.

Три раза уже судился. И три раза мне давали право на участие в воспитании, на встречи. А эта сука каждый раз потом придумывала что-нибудь. Только не пойму — зачем.

Я женщин вообще не пойму — смотри, вот сейчас моя Анка, с которой живу, не работает, не учится. Просто так живёт. Ни себе, ни людям, как говорится. Жрёт и женские журналы читает.

Серёга ведёт свой велосипед, придерживая за руль. Я иду рядом по ночному Генту вдоль какого-то канала с плавучими домами, иду ночевать к нему, воспользовавшись приглашением. Завтра смогу осмотреть город, а потом уже — на поезде к себе. Когда ещё побываю здесь?

— Слушай, за книжку — вообще спасибо. Прочитаю обязательно. Если будут вопросы какие — спрашивай, помогу. Вот только ты херовенько придумал, мне кажется, со своим дедом. Извини, конечно. Но это здесь не покатит, правда. Это, знаешь, честно сказать, на старушек из первой волны наших рассчитано и на всяких славистов ненормальных. Или диссиденту какому-нибудь понравится. Это — ноль-ноль-один процент покупателей. Понял, нет? Остальным просто на русского интересно посмотреть или ностальгия давит, как у меня. А твои сложности с неправильным дедом — это здесь никому неинтересно. Никому. У всех своих забот — море просто.

Поэтому… Слышь, ресторан видишь? Блин, такие гангстера раньше его держали — караул. Пока их всех не вышвырнули из города. Чеченцы. Всё, все в Брюссель перебрались. Теперь там полный бардак устраивают.

Поэтому, короче, лучше придумать, что у тебя с дедом полное, как говорится, взаимопонимание. Понял? Тогда это — как лекарство в глянцевой обложке. Они решат, что это может помочь, это психотерапия, так сказать, за двадцать евро. А нормальный психотерапевт здесь берёт не меньше сотни за приём. Так что считай.

Вот, слушай, как бы я сделал. Сейчас, я тебе говорю, девяносто процентов здесь такие же недовольные своими дедами. Кто — эсэсовец, кто — коммунист, кто — я не знаю — педофил, из дедов, из бабок, да? Скажи, нужно им читать про твои проблемы? Сто лет им на фиг не обосралось всё это. Им нужен выход. Вот если ты придумаешь выход, что, типа, у вас с твоим дедом — все чудесно, тогда продажи будут.

А у тебя как раз всё для этого есть. Не понял? Гляди, дарю тебе интересную схему по твоим же рассказам сегодня, да? (Серёга загибает пальцы):

Первое. Дед — коммунист, душегуб, кровопийца, гноил людей в лагерях, заставлял, блин, бабку с детьми на фабрике батрачить. Внёс сумятицу в последующие семейные поколения. Так?

Второе. Отец твой, его зять, да? — либерал, весь такой демократ. Приучает сына, то есть — тебя, к либеральным идеям.

Ты, блин, дитя разброда и бардака — перестройки, короче, к тому же не способный к чему-то дельному, прощаешь всех, объединяешь свою семью с гуманистической идеей.

Нормальный расклад, по-моему. Это продастся, будут статьи писать в газетах. У тебя и внешность подходит, извини, конечно, — худенький, небритый, херово одетый. Главное, все эти домохозяйки с эсэсовскими папами и дедами будут покупать. А скажи, у кого сейчас нормальные отношения с предками? Только у меня, по-моему. Я к бате в прошлом году первый раз за пятнадцать лет приехал, знаешь, что там было? Блин, вся деревня собралась. Серёга — герой, типа, бизнесмен дипломированный. Батя весь сиял просто.

— Мне кажется, что сейчас писателю в России не нужно придумывать ничего, вокруг сплошная фантастика, абсурд, фикшн. Достаточно просто записывать то, что видишь, и через сто лет читатель может подумать, что у тебя было прекрасное воображение.

Я выступаю в Брюсселе. Это уже, наверное, последняя встреча с читателями в Бельгии. Через десять дней я улетаю.

— Вы можете привести какой-нибудь пример? — спрашивает меня модератор, немного похожий на того седовласого Тургенева из Гента.

— Самый простой пример — спикер Государственной думы заявляет с высокой трибуны, что парламент — не место для дискуссий. Это ведь подарок для любого писателя и журналиста.

Я почти благодарен ему, нашему спикеру, за эту чудесную фразу, она всегда проходит на ура, когда задают вопросы про ситуацию в России, про современную литературу, про выдумку и правду в текстах. У меня заготовлено несколько таких ответов, я заранее знаю, какие вопросы мне зададут, потому что везде задают одни и те же вопросы. Поэтому я отвечаю, не думая, вернее, думая совсем не о том. Я думаю о девушке, которую я видел в Пале-де-Бозар, о Муки, потому что сегодня она сидит в этом зале, в Брюсселе, в пяти или, может быть, в семи метрах от меня. Я стараюсь не смотреть на неё всё время, я оборачиваюсь к модератору, разглядываю свои скрещенные на столе пальцы, но надолго меня не хватает, и я опять взглядываю в её сторону.

Теперь я точно знаю, что она улыбается мне.

Наступает время вопроса «над чем вы сейчас работаете». Я выслушиваю этот вопрос, опять отвожу глаза от Муки, выдерживаю небольшую паузу. Это всегда полезно — паузу выдерживать.

Останавливаюсь на дружески поблёскивающих, круглых очках Пита, сидящего вместе с Петрой в последнем ряду. Третий год, говорит, роман свой пишет, а вдруг тоже уже просто врёт, вдруг тоже уже отчаялся? И неожиданно я понимаю, что Пит, рассказывая в тот первый вечер о том, как выбрасывают ненужные вещи, подарил мне чудесную идею, тот самый достаточно интеллектуальный и красивый момент, которому придал завершённость Серёга из Гента. Так, главное — не сбиться с мысли. Выбрасываю — потом обратно воссоединяюсь.

И я рассказываю, что у меня был только один дедушка. Бабушки было две, как и должно быть, а дед один. От второго, коммунистического, я отказался. Я выбросил его из своей жизни, как что-то ненужное и неправильное.

Громко я об этом отказе заявлять не стал. Изгнание было тихим и незаметным. Может, и хотелось бы крикнуть: «Уйди с глаз моих долой! Не дед ты мне больше!», но кричать было не на кого, так как провинившийся умер, когда мне был год от роду. Решение об отказе от предка я принял в нежном и отважном возрасте шестнадцати лет.

И мне не жалко было лишиться одного из моих многочисленных родственников, тем более, что я его и не помнил.

Подрастая вместе с молодой советской демократией, я всё более убеждался в правильности совершённого. Смотрел по телевизору, как, вдохновлённые ярким солнцем, праздничные толпы сносят памятники тем, с кем работал мой бывший дедушка. Сам подумывал о публичном выносе из квартиры его портрета.

Только вот из-за мамы всё немного осложнялось. Она сильно держалась за то, что оставалось от её отца. За те немногие вещи, за фотографии, воспоминания, за квартиру, в которой ещё немного витал его дух. За всё, на чём лежал отпечаток его жизни. Она очень хотела, чтобы у меня было два дедушки.

Её желание понятно, она хотела, чтобы у меня всё было, как у людей — два деда, две бабы, отец и мать. Потому что сама без отца росла. Вернее, с половинкой отца. В воскресенье её иногда под те берёзки привезут, покажут, он ей даже конфету даст, иногда, когда не брали — он письмо для дочек напишет. А в понедельник в школе, если спросят — есть у тебя папа? — нужно было отвечать, что нет.

Мой отец водил нас с мамой в кино, и мы смотрели, как герой нашумевшего в конце восьмидесятых фильма Тенгиза Абуладзе выкапывает отца из могилы и выбрасывает в овраг. Не пристало кровопийцам почивать в покое, даже если это и твои родители. «Это правильно», — говорил папа. Но ещё он говорил, чтобы я никогда не смел обижать маму. «Мать у нас одна, мы её беречь должны». Поэтому я отказался от публичной расправы с портретом, решив, что выбрасывание кровопийцы в овраг или портрета на свалку можно осуществить внутри себя. Это даже лучше — совершать революцию в самом себе, без жестов и показухи.

Портрет остался в доме, на стене, и глядел внимательными, чуть прищуренными глазами, как внук — новый революционер и максималист — взрослел. Изображённый на портрете человек сам был революционером, причём одним из самых активных, так что он не обижался. На чёрно-белом изображении не дрогнул ни один мускул за всё это перестроечное время. Густые усы скрывали выражение губ, стоячий воротничок военного френча обхватывал шею, брови были неподвижны. Может, он даже радовался, что подрастают молодые орлята, у которых не дрогнет рука сбросить дедушек с парохода истории?

А теперь пришло время вернуть себе своего дедушку. И всё-таки разобраться с ним. Поговорить теперь уже по-взрослому.

Почему? Не знаю. То ли я повзрослел. То ли в России наступило такое время, когда предки, о которых мы забыли, от которых необдуманно отказались, опять начали диктовать нам свою волю. И мы по-прежнему не хотим их замечать внутри себя, «в своём водоёме чёрном». Мы подчёркнуто не обращаем на них внимание, ведь мы вычеркнули их из своей жизни.

Если бы они были осуждены, но приняты, если бы они оставались нашими предками, я мог бы принести цветы на могилу деда, но мог бы и поспорить с ним как с человеком. Я мог бы понять его, учиться на его ошибках. Я мог бы возражать ему.

Нужно уже, наверное, закругляться, а то — занесёт. Меня останавливает модератор. Просто уже подошло время заканчивать.

Я хочу повторить, что это всё-таки был мой родной дед. Что он, в конце концов, дал мне жизнь. Обо всём этом и будет моя новая книга. Спасибо.

Потом я подписываю книжки и отвечаю на вопросы, стоя у стола. Муки тоже заняла очередь в самом конце, я боюсь, что она не дождётся и уйдёт, поэтому отвечаю немного несвязно и тороплюсь.

«Вы читали книгу Монтетионе „Сталин“? Вам это очень может помочь».

«Подпишите, пожалуйста, для моего друга Фредерика. Да. Фре-де-рик. Спасибо».

«Это очень интересно, то, что вы рассказывали. Мы совсем мало знаем про Россию… И про своих предков. И про нас в них… извините, что путанно говорю».

«Вы не воевали в Чечне? Нет? Жалко, я очень интересуюсь этим вопросом».

«Вы совсем не должны переживать за то, что сделали ваши дедушки и бабушки, ваши папы и мамы, это делали не вы…»

«Где вы жили в Сибири? Это моя мечта — поехать в Сибирь. Я даже читала про этот регион, это — совершенно особенная страна. Просто я занимаюсь проблемами шаманизма. Вы когда-нибудь видели настоящего шамана? Мой интерес появился после пребывания в реанимации, после автокатастрофы…»

Достаю сигарету, чтобы показать, что хочу сделать небольшой перекур. Наконец, она подходит ко мне, серьёзная, без улыбки. Наверное, готовила фразу. Я здороваюсь первый.

— Хелло.

— Здравствуйте. Но я могу разговаривать по-русски. Я училась русскому языку. И я хотела спросить, как можно купить вашу книгу на русском языке, из которой вы читали сейчас?

— Я вам подарю. Пойдёмте, я покурю, а заодно подпишу. Вы не курите?

— Нет. Но я, конечно, тоже пойду с вами. Это ничего.

В коридоре я, щурясь от дыма, открываю книжку, вынимаю ручку. Присаживаюсь на корточки.

— Как вас зовут?

Муки наклоняется, протягивает руку, берёт у меня из уголка рта сигарету. Держит её сбоку, на отлёте, около своего плеча. Она чуть выгнулась. Смотрит в глаза сверху вниз.

— Меня зовут Муки. Я знаю, это нехорошее слово по-русски, да?

— Нет, Муки, это отличное имя.

Она улыбается.

Я сижу три дня на вилле и редактирую бабушкины воспоминания.

…отец у Ворошилова на подсобном хозяйстве устроился. В тридцать пятом, кажется, завербовался. Весной, наверное. Сперва ничего там не было, одна трава, ну а потом уже выстроили сарай какой-то, мастерскую ему. И вот он в этой мастерской работал. Жить где? В деревне Подушкино. Сняли каморочку, она вот такая вот, как раз поперёк кровать устанавливалась.

Потом нас поселили в сад, огромный сад. А в саду будка, будка такая просторная, квадратная, знаешь, вот такая квадратная, железом покрыта, но фанерная, ни потолка нет, ничего, а только крыша железом покрыта. Летом — жарища, днём — жарища, а как ночь, так б-б-б-б… Вообще-то очень хорошая была будка… дни очень хорошие были.

Ну, а потом нам уже дали комнату на коровнике. А этот коровник был построен ещё князем Вагавой. Потому что, вот где поселён был этот Ворошилов… где дача его была — это было поместье Вагавы. А до Вагавы — Нехлюдовское было поместье.

И в этом коровнике, значит, тут моя подружка и ещё Петровы жили, потом ещё кто-то… семей, наверное, восемь нас было. А наша комнатка — метров шестнадцать была.

Сначала жили вчетвером, потом Лёнька решил жениться. Женился. Жену привёл и стал поперёк комнаты спать, а мы — тут мать с отцом, а тут я. Вот такой проход был между нами. А никуда не денешься.

И ящики у нас, и шкафы были. Это, вот знаешь, ящик и дверка небольшая, это вот как раньше в банях были… И нравилось нам, и мы не ворчали, что плохо. Нет, всё было нормально. Что ж делать-то, такая уж жизнь была, мы не ворчали, и мы квартир не просили. Не то что вы.

Отец в мастерской столяром, а мы с матерью в деревне — жать, полоть. Осенью за каждый трудодень по триста грамм зерна. Зёрнами давали — рожью.

Вообще отношение хорошее было к нам. Вот, к примеру, Ворошилова взять… Бежит мимо на лыжах… Они на лыжах катались знаешь как! Обязательно поздоровается, спросит, как, что, чего. Ну, как можно обижаться? То, что у них там творилось, это нам уже неясно. А то, что по-общественному, — никто ничего не может сказать плохого. Скорее всего, вот знаешь, бабы — они хуже. Хозяйки, они более требовательные…

Так же и Сталин — свободный простой человек. Не знаю, это наше мнение. А то, что, я говорю, в политике, это — конечно…

Сталин — простой, свободный человек, как и мой дед. Я снова шарахаюсь от индийского святого и беру телефонную трубку на кухне.

— Да, Бенуа, я узнал тебя.

— Это приятно. Я хочу извиниться, что был занят, но были похороны мамы и другие дела. Я просто знаю, что трудно быть одному в чужой стране. Теперь я хотел бы тебя пригласить в редакцию моей газеты, и потом мы сможем погулять по городу.

— Прекрасно, я готов.

— Но я не хочу отрывать тебя от написания текстов. Только если ты действительно хочешь, тогда мы едем. Я могу быть в двенадцать у тебя.

В двенадцать Макс облаивает машину Бенуа, я выхожу с зонтиком, и мы едем в Брюссель.

— Так необычно, что у нас установились такие дружеские и откровенные отношения. Ты странный русский, если говорить честно.

— Почему странный? — я смотрю сквозь стекло на пряничные домики. Идёт дождь, и Бенуа включил дворники.

— Мы с тобой провели вместе уже три дня, но ты ничего не пытался мне продать. Ты рассказывал вместо этого интересную историю своей семьи, про смерть твоего отца, про своего деда и про замысел нового романа. Это так замечательно. Я привык, что если ты имеешь дело с русскими, то, в конце концов, ты покупаешь дешёвый товар, например, проигрыватель для машины. Ты думаешь, что заключил выгодную сделку, а через две недели это устройство ломается.

— Я не умею делать бизнес, Бенуа.

— А на что ты живёшь?

— Я сдаю квартиру в центре Москвы, которая осталась от деда. Этого хватает, чтобы заниматься литературой.

— Да, так странно, что ты можешь высказывать либеральные взгляды, живя на деньги от наследства коммунистического предка. Это забавно. Я сожалею, что не смог быть на твоём выступлении в Брюсселе, но я слушал твоё интервью для радио. Мы сейчас заедем в офис этого русского фестиваля, ты можешь подождать в машине или подняться со мной. Я на минуту. Просто они заказывали мне несколько портретов писателей. Ты пойдёшь?

— Да.

Бенуа некоторое время едет молча, потом начинает смеяться.

— Твой дедушка всё-таки очень хороший человек. Меценат. Ты понимаешь «меценат», в русском есть такое слово? Отлично. Этот дедушка помогает русскому писателю — он даёт ему деньги от квартиры, а также является отличным литературным персонажем. Он заботится о своём внуке.

Потом мы останавливаемся около Центрального вокзала и входим в уже знакомую мне галерею Равенштайн, поднимаемся на лифте. Нас встречает госпожа Анна Гейб.

— Добрый день, Илья. Я рада, что вы нашли время зайти к нам. С Мартиной вы уже знакомы. Так, кто ещё у нас есть, кого вы не знаете? — Она берёт меня под руку и ведёт по коридору. — В этой комнате у нас очень красивая девушка, для паблик релейшенз, она даже изучала русский язык.

Я заглядываю в комнату, Муки поднимает на меня глаза и улыбается.

— Мы тоже уже знакомы, Анна, спасибо.

— Нет, эти русские писатели, они всегда знакомы с самыми красивыми женщинами. Ладно, я вас оставляю, но заходите в мой кабинет, мы всегда сможем поболтать и попить чай с вами.

И вот Муки встаёт из-за стола и идёт ко мне. Бенуа, ты просто молодчина. Мужичара. Как ты знал, куда меня привезти?

— Привет. Я рада увидеть тебя.

— И я рад. Это Бенуа, он чудесный фотограф. Это Муки.

— Да, я видела ваше фото Ильи в газете. Кто-то повесил это фото на дверях нашего офиса и нарисовал сердечко на нём.

— Это был не я, ха-ха. Хотя я был бы не против. Я его почти что люблю. Он говорит странные вещи. Он действительно странный — совсем не русский. Вы можете пока поболтать, я подойду через пять минут.

И вот мы стояли — она прислонилась к косяку двери, обхватив локти ладонями, я перед ней — и улыбались. Мы говорили по-русски, и никто нас не понимал.

— Завтра и потом я буду работать в центре для информации, здесь внизу. Ты можешь прийти в любой день, можно вместе кушать, обедать.

К моей соседке, к Маргерит, приехал муж на денёк. Мы сели обедать втроём.

— Томас занимается фотографией, он хотел тоже посмотреть твои снимки из Сибири, я ему рассказывала о них. Не мог бы ты принести их снова?

— Конечно.

Сосредоточенный седой Томас в вязаном свитере перебирает мои пейзажи и портреты, подносит иногда близко к глазам, потом рассматривает с расстояния вытянутой руки. Посапывает и трёт переносицу, в ушах видны ватные шарики.

— Это очень странные фотографии. Я даже не знаю, как сказать. Это, несомненно, кич. Я бы даже сказал — дабл кич. Что это за бумага?

— Она называется «металлик». Мне понравилось, что она даёт такие блики, а стоит, как обычная.

— Да, и помимо бликов она удваивает эффект кича. Тут даже трудно понять — то ли это такой приём, когда кич должен обесцениться за счёт усиления, то ли просто откровенная тяга к нему.

Томас опять потёр переносицу.

— Это странные фото. То, что ты снимаешь, — это жизнь. Но то, как ты снимаешь, — это кич. К сожалению, я не читал твоих книг…

— Нет, Томас, его роман лишён этого. Там почти нет кича. Совершенно ясный реализм. — Маргерит уверенно качает головой.

— В реализме бывает кича не меньше. Да, об этом интересно подумать. Меня, на самом деле, давно занимает этот вопрос. Сейчас продаётся или документализм, или кич. То есть, если ты снимаешь дерево, то ты должен поставить подпись под фотографией: «Дерево возраста 347 лет из парка при замке королевы Изабеллы такой-то» или ты должен посадить на это дерево сову с милым совёнком или обезьяну с милым детёнышем обезьяны. Тогда у тебя его купят. Если же это будет никому не известное дерево без малышей, то ты можешь украшать этим снимком свою комнату — никому кроме тебя он не будет интересен.

Томас откладывает фотографии и возвращается к своей тарелке. Он жуёт и говорит одновременно.

— Ещё пятьдесят лет назад можно было заниматься искусством. Или спортом. Люди выходили на футбольное поле, играли, потом пожимали друг другу руки и расходились, а не рвали на груди майку. И на это смотрели. Люди делали интересные снимки, выставляли их, и на это тоже смотрели. Люди писали книги. А сейчас нужно выбирать.

— Томас очень любит рассуждать о глобальном. Илья, ты можешь пока заняться обедом, он будет говорить примерно пятнадцать минут без перерыва.

— Маргерит действует подсознательно. Она, сама не понимая того, выбрала заниматься искусством, и её это удовлетворяет. У нас нет детей, у нас есть дом, и нам не так много надо, чтобы дожить до конца жизни. Я тоже сделал свой выбор, может быть, более осознанно. Но, например, для тебя это предстоит сделать, сделать выбор. У тебя есть дети, семья, ты должен их кормить. И поэтому ты должен сделать выбор — искусство или шоу-бизнес. Внести элемент шоу-бизнеса в литературу сложнее, для этого нужны талант, энергия, чёткий план. Но это, в общем-то, возможно, как и всё на свете.

— Тогда у меня не получится. Слишком мало энергии. Иногда её не хватает даже, чтобы начать новый день.

Томас не слушает ответов. Жуёт и говорит одновременно, смотрит мне в район грудины и на ощупь орудует вилкой.

— У тебя есть преимущество — ты русский. Это уже элемент кича. И если ты заявляешь о себе в Европе, то надо сразу честно сделать выбор — используешь ты это, или ты отказываешься от любых подобных трюков.

Мы переглядываемся с Маргерит, она с улыбкой пожимает плечами и подливает мне и себе вина.

После обеда Томас приносит мне в подарок свою фотографию, на которой изображено обычное дерево.

— Сова с глазастым милым детёнышем пряталась с другой стороны ствола. Поэтому они не видны, — объясняет он.

— Томас, мне кажется, я понимаю, о чём вы говорите. Просто, когда я фотографирую, то делаю это для себя, изредка и с удовольствием. А сейчас почти вообще забросил. А писать — это…

— Для тебя писать — это не удовольствие? — спрашивает Томас.

— Нет, конечно. Это тяжело, иногда неприятно. Всё рождается в муках, можно даже сказать, что вообще творчество или роды — это муки.

Маргерит опять глядит на меня с кривоватой, изучающей улыбкой, как в первый вечер.

— Илья, ты знаешь, у меня нет ребёнка. Он умер очень давно. Но он был. И я знаю, что такое роды. И мне кажется, я знаю, что такое творчество. Это — радость. Если для кого-то рождение ребёнка не является радостью, то в нём что-то не так.

«Так хорошо это время после воскресенья. Хорошо-хорошо. Помнишь, что я брала у тебя сигарету, тебе это понравилось? Понравилось? Ура!

Моя рука с твоей сигаретой, но я не курю! Это для знакомства хорошо. Если брать у мужчины сигарету, такой большой эффект. Это очень смешно смотреть! Ты сразу стал такой милый. Эмр-р…

Но мне хорошо. Знаешь, это так эти дни, как будто твой голос сидит тут, у меня на плече… Да, и он разговаривает ко мне… со мной… тихо, я слушаю всё. Как будто такой маленький добрый признак (Муки опять прячет ладони в рукава). Да, конечно, призрак. Как привидение, да? Я очень люблю мой призрак. Но это так сложно — говорить по-русски.

О-о, это очень смешное место, я хотела тебе рассказать. Это Дворец юристов. Но тут, рядом с ним, живёт странный человек, он homeless, который не имеет дом, ты понял?.. Да, бом, и он иногда долго свистит. Давай мы посмотрим его апартаменты. Это вот тут, они такие упаковки из бумаги. Его здесь нет, это жалко. И тут он долго свистит и поёт, это может быть час. И я первый раз, две недели назад, была очень удивлена — кто так может делать, такой звук? Это не свист, это даже вот так… Но потом я давала ему немного фф… эмр-р… вспомоществовать, и он сказал, что это звук от горла. Вот тут.

Милый, мне так странно. Я — эмоционально спокойная девушка, у меня есть друг, я хочу жить с ним очень долго. Я не понимаю, зачем этот призрак.

Но как ты живёшь с твоей женой? Хорошо? И расскажи мне о сыне, какой у тебя сын? Почему ты не хочешь говорить о сыне, я очень хочу слушать. У него какие волосы?

Ну, хорошо. Тогда ты можешь рассказывать о твоём дедушке. Ты всегда рассказываешь о дедушке. Я не очень хочу слушать о нём, но ничего. Ты так грустишь, что он убивал людей? Это странно. А почему тогда?

Я понимаю это, я знаю, что в России люди не совсем богатые. Но твою книгу обязательно будут печатать, это всё равно. Ты можешь искать агента, и он будет это говорить для тебя.

Я хочу всё знать о тебе, не хочу о дедушке. Ты был в Петербурге? Где ты был ещё? Я там тоже хочу быть, я только чуть-чуть, только одну ночь была в Петербурге с моими родителями. Это всё. Ты будешь сердитый, но я спрошу тебя о твоём сыне».

Это была странная неделя, наполненная то ли свиданиями, то ли перерывами на обед, а потом уже подошло время расставаться. Моя виза заканчивалась. Она предложила снять на одну ночь комнату в отеле. И сразу добавила, что если бы первым предложил это я, то она бы отказалась.

Я приехал к ней к полудню, посмотрел, как она сидит одна, закинув ногу на ногу, в своём информационном центре, как склоняется над телефоном, когда отвечает на звонки. Она была очень занята. Я пошатался полчаса по галерее, а потом мы отправились обедать в «Гринвич», на красные диванчики. Я предложил это кафе. Мы выбрали самый дальний, угловой столик в этом пустом заведении. Я мог трогать её, сжимать её пальцы, мы могли целоваться, но, конечно, как всегда, коротко, как это любит Муки.

— Тебе нравится это кафе? — спросил я. Ведь это было почти единственное, что я мог показать ей в этом городе.

— Да. Но, как сказать? Это немного для старых.

— А мне говорили, что это то заведение, где собирается молодая университетская публика.

— Может быть, вечером. Это возможно. Теперь, ты видишь, все другие люди, они старые. Но это настоящее брюссельское кафе. Этого мало теперь.

— Ты не чувствуешь себя плохо или дёшево здесь? Ты говорила, что так бывает с тобой в некоторых кафе.

— Нет, милый. Но это наше кафе. Тут всё милое. И мне нравятся эти лампы, и то, что на стенах, и эти окна. Они брюссельские.

Подошла официантка. Я помню, какая она была суровая в тот раз. Но сейчас она поглядела на Муки, на наши ладошки, которые сцепились друг с другом, и чуть улыбнулась.

Муки начала переводить мне меню на русский.

— Тут есть бутерброды с сыром, с рыбой и… я не знаю, как это, jambon?

— Я знаю, я буду как раз с этим жамбоном. По-русски это — ветчина.

Официантка смотрела на лицо Муки.

— Один сэндвич с ветчиной, один с лососем. Два кофе. Это всё?

— Да, спасибо.

— Ладно, целуйтесь дальше. — Эту фразу на французском я понял. И поцеловал смеющуюся Муки.

Потом эта пожилая женщина стояла на своём обычном месте у стойки, уперев руку в бедро, и не смотрела на нас. Мы оставили по половинке сэндвичей на тарелках. Не пошли они у нас. Не смогли мы совместить еду с любовью. Бенуа вместе со своим Рабле не одобрили бы.

Когда мы расплачивались у кассы, я выгреб из кармана мелочь. Была очередь Муки платить, и она не хотела брать у меня ни копейки.

— Да ладно тебе. Ты прям как не русская.

После этого она взяла двадцать два цента.

— Нее двадзац два. Тридзац два, — поправила официантка и коротко засмеялась. А потом стала такая же неприступная. — Идзите, дзети.

Эта официантка смутила нас почему-то.

— Как ты думаешь, почему она поняла по-русски? — спросила Муки.

— Полька, наверное. Не знаю я.

Некоторое время мы шли молча.

— Я хочу, чтобы ты меня околдовал, чтобы я так хорошо, как ты, говорила по-русски. Как русская. Ну, сегодня ночью, — её ноздри делаются такими тонкими, а лицо почти некрасивым. Рот приоткрывается, и проступают невидимые веснушки. Она сжимает мои пальцы. Она становится беззащитной, ненадолго теряя умение быть красивой. Я люблю её такую.

— Как я тебя околдую, Муки? Ну что я могу сделать? Ну, хорошо, постараюсь тебя околдовать, я люблю тебя.

— Расскажи, как ты увидел меня первый раз, — она уже весело марширует по улице, каре летает вокруг её лица, когда она вертит головой туда-сюда. Улыбка снова обозначает ямки на щеках и высокие скулы. Она снова красивая, на нас все смотрят.

Когда она открывает дверь информационного центра, то присаживается на корточки — замок находится у самого пола. Она оглядывается на меня снизу. Она оглядывается на меня каждый раз, когда меняет позу, может быть, проверяет, насколько эта новая поза удачна?

Мы садимся — она за стол, лицом к входу, я с другой стороны, боком. С этого момента мы с ней уже, наверное, не расстанемся до следующего утра, а может, и больше, мы будем болтать, рассказывать друг другу истории из своей жизни, спать вместе, просыпаться вместе.

Но тут она меня отсылает.

— Ты знаешь, мне надо что-то сделать. Небольшой перевод. Но я не могу, если ты тут. Пожалуйста, милый.

И я отправляюсь гулять, исследовать город, но почти ничего не вижу. Просто улицы, улицы, которые делятся на те, где мы с Муки были вместе, и на те, где мы не были. То есть — на мои и не мои. Я стараюсь идти по своим, но постоянно сбиваюсь, они теряются, заменяясь чужими.

С цветочных ящиков на окнах свешиваются красные цветы, люди в синих комбинезонах разгружают небольшой грузовичок, туристы несут в руках бутылочки с минеральной водой без газа. На площади группа перемазанных в краске ребят проходит посвящение в студенты. В витринах маленькие хэллоуинские ведьмы на мётлах, пирожные, обувь.

Я иду с часами в руке, постоянно сверяюсь со временем. Выхожу к прудам, где плавают лебеди, и гляжу на циферблат. Мы тут были, это район Флаже, тут где-то неподалёку её дом. Потом оказываюсь около Дворца правосудия, и опять — взгляд на стрелки. Бомжи дают импровизированный концерт, они собрались кучкой, подняли головы к небу и нестройными голосами тянут песню. Один из них прилёг отдохнуть.

Не могу двигаться медленно, мне хочется быстрее дошагать до того времени, когда можно будет возвращаться. Теперь мне легче ориентироваться, и я иду почти всё время по своим местам. Если мы расстанемся с Муки, то наши улицы в этом городе всё равно останутся моими. Но об этом так трудно думать, будущее отодвинулось так далеко вперёд, что я с трудом могу его разглядеть. Оно почти пропало, остались только двадцать минут — до окончания времени, которое я обещал дать ей на перевод.

Поэтому я иду быстро, почти спешу, отсчитывая время по серым, светло-серым, бурым и красным домам по обе стороны улиц. Они различаются количеством этажей, количеством каминных труб на крышах, более светлой или тёмной черепицей, магазинами или кафе на первых этажах. Потом попадается перекрёсток, площадь с маленьким памятником или современное здание из стекла и бетона, и я опять гляжу на часы.

Минут десять курю около телефона-автомата, не в силах заставить себя услышать немного усталый, но радостный голос.

Мне скажут, что всё нормально, чтобы я не беспокоился и спокойно работал, пожелают мне удачи и сообщат, что я самый лучший, самый талантливый, что в меня верят и меня любят. Сообщат, какие новые слова научился говорить мой сын, что он вспоминает меня и требует рассказывать истории про папу перед сном.

Или может быть другой вариант — я буду слушать в трубке рыдания, успокаивать. Потом она станет извиняться и скажет, что просто навалилось всё разом и очень захотелось кому-то пожаловаться, чтобы просто поуговаривали, как маленькую девочку, что ей теперь гораздо легче. Просто парень приболел, на работе завал, что совсем не высыпается, а тут ещё в метро сумасшедший старик на неё наорал. Скажет, что опять немного заняла денег, и обрадуется, что я сумел отложить чуть-чуть с гонораров за выступления.

А может быть, даже скорее всего, что никто не снимет трубку — сын будет в садике, а она на работе. И телефон будет звонить в пустой квартире на маленькой деревянной полочке, которую я повесил у кровати.

Затаптываю вторую сигарету и иду дальше.

И вот я снова оказываюсь в галерее Равенштайн за две минуты до окончания времени. Я прячусь за вращающимися стендами с туристическими открытками и гляжу сквозь стекло в информационный центр. Муки тут же поднимает глаза от монитора и улыбается. Я вхожу и сажусь боком к столу. Она берёт мою руку, быстро смотрит в галерею, проводит моей ладонью себе по щеке.

— Э-мммр. Я та-ак ненавижу это всё. Я искала в Интернет, где мы можем спать сегодня. Я не знаю, как это делать. Ну-у… милый? Ну почему этого никогда нет в фильме? Там так просто. Они хотят, и — вот отель.

— Ты успела перевести?

— Я не могла, — Муки укоризненно смотрит мне в глаза, улыбаясь. — Я всегда эмоционально стабильная девушка. А теперь — совсем нет. Я думаю, я завтра буду делать перевод.

— Давай вместе искать отель.

Я встаю за её спиной и гляжу на монитор. За стеклянными стенами по галерее проезжает на одном заднем колесе велосипедист.

— Ф-фф, такие дорогие! Сто пятьдесят, и сто семьдесят евро, и… сейчас, я смотрю ещё один.

Велосипедист проезжает обратно, всё так же на заднем колесе, смотрит на нас.

— Муки, он, по-моему, выпендривается перед тобой.

— Что делает?

— Парень на велике, по-моему, катается для того, чтобы ты его заметила.

— О, да, конечно… Но вот, можно звонить в этот «Манхаттан». Милый, подожди, не нужно меня теперь трогать, я так волнуюсь. Я… мне не очень хорошо.

— Давай, тогда я позвоню. Или давай не пойдём ни в какой отель. Я просто провожу тебя до дома.

— Но нет. Ничего плохого, милый. Просто немного жди.

Я жду, гляжу на велосипедиста, как он неустанно минует нашу комнату со стеклянной стеной, как он смотрит на меня и на Муки. Он рывком поднимает велосипед на дыбы, поворачивает голову и проезжает метров пять, потом падает на переднее колесо, тормозит. Настроение повышается с каждым разом, с каждым его взглядом. Я ничего не могу поделать с растущим ощущением своей крутости. Эта девушка, на которую пялятся все на улице, она звонит по дешёвым отелям, выясняет, что такое дабл рум, раздельные ли кровати в таком номере. Можно ли ночевать в сингл рум вдвоём, сколько это стоит.

— Ты никогда не снимала комнаты в отелях?

— Нет.

— Муки…

— Сейчас, я звоню в этот «Ибис». Минута. Бонжур…

Я тоже никогда не снимал номера. Я никогда не любил иностранку. Эта иностранка сейчас достаёт свою кредитную карточку и диктует номер.

— Мерси а ву… — она кладёт трубку. — Я… Эмр-р… Милый, там будет комната для нас. Где твой план Брюсселя? Я хочу смотреть.

— Что такое Брюссель-1000?

— Это значит, что центр города. Да, это я знаю, как нужно идти. Это не так долго. Милый, мне не очень хорошо теперь. Я сказала моему другу, что поеду в Антверп к подруге. Я так боюсь, что он видит нас на улице вместе, как мы идём туда. Милый, я люблю тебя. Я даже не могу знать, какой смысл от этого. Что будет хорошего?

— Давай мы выберем, что мы купим поесть с собой в номер. Мы можем накупить всяких вкусностей, а потом кушать и болтать. Хочешь? — Я представляю, как мы вместе ходим по супермаркету, выбираем сэндвичи, орехи и вино для вечера, яблоки и йогурт ей на утро, все смотрят на нас, как будто мы покупаем продукты домой.

— Да, конечно. Только я не хочу вместе быть долго. Ты можешь покупать один? А потом мы быстро идём в комнату, да?

— Муки, ну давай мы не пойдём в гостиницу, если тебе так плохо.

— Как я не пойду? Я же хочу спать с тобой. Но я не была никогда такая.

В это я не могу поверить. В то, что она никогда такой не была. А может, это и правда.

Может, и правда ей никогда не приходилось снимать комнату в отеле, не приходилось выяснять, могут ли двое спать в номере для одного, экономить наши деньги.

А может, это из-за того, что мы очень скоро расстаёмся. Может быть, раньше она могла тянуть время и выбирать, выгадывать и искать смысл. А теперь мы оба оказались пойманы временем в ловушку, в те два дня, которые нам остались до моего отлёта, до окончания моей визы, до прощания.

— Ну, ты хотя бы скажи, что ты хочешь кушать?

— Я не знаю, мне не очень важно. Ты можешь сам покупать всё, выбирать.

— Апельсины хочешь?

— Нет.

— Бананы, груши, яблоки, ананасы?

— Пожалуйста, покупай что-то. Выбирай ты. — Она немного уже раздражена.

И вот мы с ней идём вместе по темнеющим улицам, в моём рюкзаке еда. И две маленьких бутылочки вина со свёртывающимися головами. Ведь у нас нет штопора, а в кафе она откажется идти.

Потом она заполняет бланк на ресепшене в отеле. Потом расплачивается по кредитной карточке. Сто евро за наш номер. Девушки такие приветливые и милые, улыбаются, и Муки шутит с ними, она не знает точно, как следует заполнять бланк анкеты. Куртуазная улыбка, ямки на щеках под высокими скулами.

— Мерси.

— Бон суаре, — говорят девушки нам.

В лифте она подпрыгивает оттого, что всё это закончилось, целует меня в губы и в глаза. Лифт чуть покачивает от её радости. Мы поднимаемся на пятый этаж, Муки выскакивает и распахивает первую попавшуюся дверь. Там только брандспойты и свёрнутый в кольца шланг. Она смеётся.

Потом мы находим нужный коридор и вставляем ключ в нашу дверь. Прежде всего она оглядывает кровать, потом быстро исследует ванную. Потом нетерпеливо ждёт, пока я снимаю рюкзак, бросаю на стул пальто. Она уже села на кровать и откидывается на спину, смотрит в потолок. А я смотрю, как её ноздри раздуваются при каждом вдохе.

— Ты видел фото моего друга?

— Я не хочу.

— Я хочу. — Муки тихонько бьёт меня по щеке. — Посмотри на него.

— Чтобы он мне потом приснился?

— Я так хочу.

И я смотрю на чужое лицо, обнимая её колени.

Ночью она сказала, что готова ехать со мной в Россию, в Сибирь, куда угодно. Жить со мной. Она говорила спокойно, без всяких надрывов. Я растерялся и стал думать. Если бы я был моим дедом, то меня бы одновременно любили две женщины — жена и Муки. Одна из них вставала бы в пять утра, убирала за старой матерью, бежала бы на работу, а вечером на автобус и под те берёзки. Её бы обзывали проституткой, а она всё равно бы бегала — я был бы ей нужен больше, чем она мне. Я бы мог быть повинен в смерти и изуродованных судьбах многих тысяч людей, но эти женщины бережно хранили бы память обо мне и моё доброе имя. Главное — иметь на это право и достаточно сил. И уверенность, что ты поступаешь так, как нужно.

Она что, специально мне этого парня показывала на фотке? Хорошая, добрая физиономия. Она бы мне ещё фото моего сына показала! Я вдруг почувствовал себя старым. Я, наверное, всю жизнь был старым, с самого рождения.

Нет, это было не с самого детства, это наступило позже, в какой-то момент. Когда я женился первый раз? Или когда вскоре родилась дочка? Лет пятнадцать назад, получается. Нет, раньше. В какой-то момент у меня просто не стало дома, куда я хочу вернуться. Вернее, тот дом пропал, а я как раз и хочу туда. Галиматья какая-то. А может, просто по Совку ностальгия? Уютному и домашнему такому.

Я уже что-то слишком долго думал. Нужно было что-то отвечать, и я сказал: «Понимаешь…», — а потом опять задумался и стал подбирать слова. Но Муки уже поняла.

А потом я сидел на кровати и смотрел, как она спит. Поставил подушку к стене, как будто я собираюсь тихо почитать перед сном, и сидел в мерцающей темноте. Я мало что чувствовал, почти ни о чём не думал, а просто сторожил то время, которое мне выпало в жизни.

Сторожил так, как это делают собаки. Они же живут меньше нас, поэтому они лучше умеют сторожить время. Муки вздрагивала во сне, перевёртывалась на другой бок, засовывая одеяло между ног для большего уюта, потом открывала глаза и видела, что я сторожу наше время. Улыбалась и засыпала дальше.

Волосы лежали на подушке, как веер, как головной убор индейца из орлиных перьев, и я подсчитывал, сколько мужчин могли видеть её волосы, так размётанные по подушке. Получалось довольно много. Но это не так уж и важно. Самым важным было то, насколько быстро течёт время, даже если его внимательно сторожишь. Я физически ощущал, как оно проходит. Мне казалось, что оно начинается где-то под нами, в самом центре Земли, оно шло оттуда и уплывало вверх, в окошко отеля, в небо, в большую, тупую бесконечность, где его больше никогда не удастся собрать, где его не отыщешь, где оно растворяется навсегда, размётанное центробежной силой.

Это огромное движение можно ощутить, только когда ты сидишь и смотришь, как Муки спит около тебя в нашу с ней единственную ночь. Или ещё иногда это можно увидеть ночью в тайге, когда над белыми склонами гор светит луна, когда мороз убирает из нашего маленького мира все движения и звуки, и становится видно, как Земля, вращаясь, как винтовочная пуля, со страшной скоростью летит через чёрное небо, и из-за этого происходит время.

Какие огромные расстояния преодолевает несущая нас Земля каждую секунду! Вот мы вместе с Муки побывали здесь, а через мгновение мы уже совсем в другом месте. И нельзя даже выглянуть в окошко и попытаться увидеть название станции, которую мы миновали без остановки.

А потом вдруг я вижу, что Муки смотрит на меня, потому что её глаза блестят даже в полной темноте, они, наверное, могут отражать не видимый для меня свет, светящий только для этой странной девушки, которая учит меня видеть ход времени, учит слышать его перестук.

Наши сутки можно отслеживать по её обеденным перерывам, когда мы вместе идём в кафе, сжимая друг другу пальцы быстрыми, как будто незаметными движениями. Наши недели (одна полная и одна — нет) начались с того момента, когда она взяла подержать мою сигарету, с воскресенья. Интересно, какой новый цикл мы зачали сегодня? Что я начну отсчитывать после этой ночи, когда мы вместе встретили вечер, лежали в темноте, когда увидим, как встанет солнце?

— Милый, ты не мог бы открыть окно, пожалуйста? — у неё такой резкий, ясный, почти резонирующий голос. Голос, который появился у неё только сегодня, когда она поглаживала себе тело, когда она смотрела на меня, лежащего под ней, как будто сквозь текущую воду. Когда она сняла свои контактные линзы.

И я встаю, распахиваю окошко, перекидываю штору, чтобы оно не закрылось. А потом опять сажусь сторожить.

Маленькая комната отеля становится больше, потом меньше, мерцающая темнота искажает размеры. То вдруг я вижу её сапоги и кофту, брошенные на полу, то они растворяются в темноте. Как будто за окном пролетают станционные фонари и выхватывают ненадолго то, что меня окружает.

А потом, через какое-то время, я понимаю, что уже наступило утро. Просто мы приехали туда, где начинается утро. Что скоро уже конечная станция, проводница пройдёт по вагону, будя заспавшихся людей, пассажиры начнут сворачивать матрасы, сдавать простыни, доставать баулы с верхних полок и прощаться.

А Муки ещё спит, и мне жалко будить её. Потому что она тоже почувствует, что наступило утро, что эта комната в отеле «Ибис» превратилась просто в комнату в отеле, где мы запачкали постельное бельё. Она, улыбаясь, скажет до свидания девушкам на ресепшене, легко пройдёт, ловя взгляды, по улице до своей работы, приготовит себя к тому, чтобы сидеть весь день в информационном центре и отвечать на звонки.

И самое страшное, что она будет рада этому новому утру, которое принесёт ей ещё один день в жизни, ещё несколько комплиментов и признаний в любви, может быть. В этот день она опять наденет контактные линзы, юбку, сапоги, трусики, она будет носить их, чувствовать на себе, играть, переживать, скучать по мне или отвлекаться на разговоры с другими людьми, обдумывать планы. И с наступлением вечера её одежда, и сапоги, и линзы начнут опять утомлять её, утомлять глаза, тело, ноги, она снимет их и опять будет путешествовать вместе с кем-то по неизмеримым пространствам сквозь тёмное небо.

И я теперь уже не сторожу время, я хватаюсь за него, ускользающее. Верчу головой в сереющей комнате, пытаюсь на ощупь потихоньку найти часы. Пытаюсь удержать этот поезд, кладу руки на кровать и опираюсь на них, напрягаюсь, как будто моя маленькая масса, моё худое тело может остановить безостановочное движение. Мне кажется, что я пьян и меня укачало в вагоне. И что проводница будет ругаться на меня и трясти, пробуждая перед самым вокзалом. Нажрутся и спят! Им-то по-барабану, а мне вагон убирать. Вставай, а то в депо уедешь, слышишь?

И тут Муки просыпается. Она вспугивает меня, как внезапно вышедший на крыльцо хозяин, и я опять радостно облизываюсь, переминаюсь передними лапами, виляю телом.

Она кладёт голову мне на живот, довольно урчит и ненадолго затихает. Ей приятно быть маленькой девочкой, котёнком и делать вид, что она не хочет вставать. Я не верю в это. Я знаю, что она хочет этот день, что она хочет прожить его, что это конечная станция только для меня, а для неё — это опять новый город. Она будет готовиться к нему, расправлять пёрышки, глядеться в маленькое зеркальце, как делают все девушки, когда поезд тянется мимо «Москвы-Сортировочной», когда в окошках уже видны башенки вокзала.

И Муки опять с удовольствием войдёт в этот старый и скучный Брюссель, даже если ей будет очень грустно. Откроется «Гринвич» с красными сиденьями. Развеселит кого-то дедушка с трубкой в зубах, выглядывающий из окошка на улице Блэс, напротив маленького кафе, где столики стоят на тротуаре. Такой чудесный кич, почти что Париж, только без французов. Да, ещё женщина проведёт мимо двух смешных мопсов (два мопса — дабл кич), улыбнётся.

— Пора вставать. — Муки, как всегда, быстро целует меня. Пока я тяну руку, чтобы обнять её, она уже выпрыгнула из кровати и намотала на себя шаль. Она стоит передо мной, как перед зеркалом, довольная и красивая. И оказывается — уже светло, небо стало голубое над этими красными черепичными крышами.

Я вижу, как рыже-чёрная изогнутая прядка касается уголка изогнутых губ.

Она уже в душе, слышно, как вода плотно бьётся об её тело, потом падает вниз, на пол кабинки. Я, наверное, так хотел затормозить время, что просто сам стал очень медленным. И это не может ничего изменить или оттянуть.

— Ты можешь тоже заходить ко мне. Хочешь?

Я захожу в душ и первый и последний раз в жизни вижу Муки с мокрыми волосами. И это кажется мне очень красивым, её улыбка как будто становится шире без этого летающего каре. Мы стоим под струями воды и делаем вид, вернее, я делаю вид, как будто я ещё тысячу раз буду стоять с ней под душем. Я шучу, целую её в мокрый нос, намыливаю себе подмышки. Мы просто проснулись утром в своём доме, я ненадолго разлучусь с ней, потому что ей надо бежать на работу, у нас ещё будет вечер, а потом ещё куча вечеров вместе. Я думаю, что я ещё никогда не ругался с Муки, это, должно быть, очень интересное занятие, мне хочется посмотреть, как она мне серьёзно будет выговаривать за что-нибудь. Например, за привязанность к алкоголю.

Когда я выхожу из душа, она уже одета, уже одела контактные линзы. У неё уже другой взгляд, она встряхивает свои волосы руками, она уже почти готова. Потом она ест яблоко и пьёт минералку.

— Не смотри на меня, как я кушаю. Мне немножко стыдно.

И вот теперь, я знаю, она действительно готова. Ей было не стыдно скакать на мне и улыбаться, даже смеяться лёгким, странным смехом оттого, что хорошо. Она не стеснялась ничего. А теперь ей неудобно преломить со мной яблоко. Она даже оставляет его недоеденным на столике около кровати.

И мы выходим из комнаты, спускаемся в лифте, где она опять (видимо, в лифте нужно всегда целоваться) коротко прижимается губами к моей щетине, потом она говорит оревуар девушкам на ресепшене, и мы попадаем с ней в солнечный город.

— Во сколько у тебя будет перерыв?

— Это будет двенадцать и половина. Фф… Эмр-р… Половина к первому. Но почему по-русски так странно, что половина к первому? Надо сказать половина к двенадцатому. Я никогда не могла понять это русское время.

— Это потому, что после двенадцати начинается уже новый, первый час. Закончилось вчера, началось сегодня. Наступило двенадцать — и пошёл первый час. Потом прошло пятнадцать минут первого часа, потом половина первого часа. Первый час доходит, начинается второй. Слово часа можно не говорить. Понимаешь?

— Ты так хорошо всё объясняешь. Я бы хотела, что ты был мой профессор. И я бы могла тебе отвечать экзамен. Половина первого.

— Ты же не любишь старых?

— Но ты молодой профессор. Такой симпатичный. Такой, что я хочу тебя.

— Хорошо, я согласен. Я буду твоим молодым профессором.

— Ты знаешь, мне бы даже хотелось, чтобы ты наказал меня сегодня ночью за плохой русский язык или за что-то плохое, но другое. Как учитель. Нет, не слушай, я говорю глупые слова. Просто хотелось, чтобы ты был, как зверь. Зверь, да?

Муки вопросительно глядит на меня, и я киваю.

— Нет, не большой зверь, но маленький. Зверчик. Чтобы немного укусал, даже чуть-чуть бил.

Мы проходим по Марш-о-Пуле, потом по Марш-о-Зерб. В витринах открывающихся бутиков стоят женские манекены, как статуи святых в католических храмах. У них такие же отрешённые, смиренно склоненные лица. Складки одеяний неподвижны. Продавщица за стеклом меняет костюмы на манекенах, засовывает отнятую, негнущуюся руку в рукав пиджачка. Другая женщина, помоложе, держит в руке пластмассовую голову Иоанна Крестителя в чёрном, лохматом парике.

Мы доходим до самого начала улицы инфанты Изабеллы. Через две минуты я пойду обратно, а она начнёт рабочий день.

— Смотри, такие спортивные брюссельуаз!

— Что, Муки?

— Нет, извини, я ошиблась. Я думала, как необычно, что такие спортивные. Но это не брюссельуаз.

Улицу переходят две симпатичные негритянки в велосипедках и обтягивающих майках.

— Разве чёрные не могут быть брюссельцами?

— Милый, ты знаешь, я хотела тебе сказать. Аэропорт такое плохое место, чтобы попрощаться. Там всегда много людей грустные. И много плачут. Если ты хотел бы, я приеду, конечно, провожать, но я совсем не хочу делать это там.

— Хорошо, Муки, не нужно, если ты не хочешь. Может быть, ты права. Мы попрощаемся, например, в «Гринвиче».

Для того, чтобы показать, что я не обижаюсь, я целую её. Сейчас она не оглядывается украдкой перед тем как ответить. Потом глядит на меня, чуть опустив голову, ноздри становятся тонкими, как будто снова немного проступают невидимые веснушки. Или мне это кажется? Она сжала мои пальцы и резко выдохнула через нескладно приоткрытые губы, как будто хотела кашлянуть или засмеяться. Погладила меня по груди.

— Я хотела попросить, чтобы мы прощались сейчас. Я не смогу ещё раз. Потому что это так очень тяжело.

— Мне не приходить в обед?

— Не приходить. Ещё я хотела сказать спасибо за то, как мы были вместе с тобой. Пока.

Я мощно начал тормозить. Почему она не сказала раньше? Как провести последние секунды, что я ещё хотел ей сказать и не сказал? Как прощаться, какими словами? Она два раза провела мне по щеке, подождала ещё немного, потом обхватила свои локти ладонями, чуть подняв плечи, и пошла. На той стороне дороги скрылась в переходе.

Мне показалось, что я уже видел где-то эту сцену. В каком-то голливудском фильме. Там девушка таким же быстрым и неловким движением касалась своего лица, чтобы вытереть слёзы, это было показано со спины. И это движение тоже только угадывалось, почти не было видно. И там она тоже вскоре после этого скрылась насовсем.

Я вернулся в отель только через час, хотя дорога оттуда заняла у нас с Муки всего пятнадцать минут. Просто я немного заплутал, так бывает, когда немного не о том думаешь. Я, честно сказать, совсем потерял дорогу и блуждал где-то в маленьком городе Брюсселе.

Я шёл по улицам и вскоре очутился около розового фонтана, где сидел бронзовый старик с огромными, блестящими от поглаживаний, торчащими вверх усами. Мне захотелось подойти и узнать, кто это такой, может быть, какой-нибудь известный писатель или композитор. Но я решил, что в это утро я не буду интересоваться такими пустяками. Возможно, меня просто спугнул такой же бронзовый, вечный и блестящий японский турист с видеокамерой, который деловито запечетлевал памятник. Ладно, подойдём прочитать табличку вместе с Муки потом. И вдруг сводит живот от мысли, что «потом» уже закончилось. Кажется, это называется «фрустрация».

Маленький, но энергичный божий одуванчик лет семидесяти в кокетливой шляпке, на крохотных каблучках и в строгом костюме случайно опутала меня на тротуаре поводком, на конце которого жил в полную силу рыжий спаниэль. Старушка была рада, она весело заиграла прозрачными морскими глазами, морщинками, она мило сложила губы дудочкой, когда говорила мон пардон, мсьё-ё.

Мой живот такой твёрдый, даже подташнивает. Движения, я чувствую, стали неестественные, мне трудно обходить встречных людей. Становится нездешним моё тело, как сказал бы поэт Хименес.

Я, наконец, вижу маленькую церковь на площади святой Катерины и понимаю, что добрался до нашего отеля.

Через пять минут я вхожу в лифт. Я даже не замечаю этих девушек на ресепшене, я бы сейчас мог, наверное, даже не заметить официанта в ресторане, не заметить всех этих людей, перед которыми традиционно робел. Я осознаю это в лифте. Я просто теперь немного сам брюссельуа, я социализирован здесь каким-то странным и болезненным образом.

Это всё быстро заканчивается на пятом этаже. Я тихонько открываю дверь с изображением огнетушителя, которую Муки вечером нетерпеливо распахнула. Снова вижу там свёрнутые пожарные шланги и алюминиевые брандспойты, которые уже не кажутся мне смешными. Потом я прохожу в наш коридор, вставляю наш ключ и попадаю в наш номер.

Всю дорогу я думал об оставшихся маленьких бутылках красного вина со свёртывающимися головами, я думал, что откупорю их сразу, после прихода. Но вместо этого почему-то сначала бережно застилаю разорённую постель, потом вешаю на держатель душ, потом собираю в пакет весь мусор. Я доедаю надкушенное ею яблоко, выбрасываю в корзину колпачок с физраствором для линз, пакетик из-под шампуня, лежащие на полу упаковки из-под сэндвичей. Очень бессмысленное занятие — пытаться истребить признаки Муки.

Сажусь на толчок и читаю висящую на батарее бумажку — мы надеемся на ваше понимание. В ней написано на трёх языках — на английском, французском и на нидерландском, сколько чистой воды тратится на стирку одного полотенца. Я узнаю, что полотенца, которые предполагается использовать ещё раз, лучше повесить на вешалку, и только лежащие на полу будут для горничных считаться грязными.

Спустив воду, благоговейно развешиваю на вешалке те полотенца, которыми мы вытирались. И понимаю, что делать больше нечего. Это пугает.

Я устраиваюсь на аккуратно застеленной кровати и смотрю в окно, на голубое небо и красные черепицы крыши противоположного здания. Это, конечно, извращение. Меня берёт просто злость на этих европейцев, даже на Муки. Как они умеют всё оформить! Почему я провожу это первое и последнее наше утро в комнате с окнами на черепичные крыши? Это что, такой изощрённый кич?

Мне хочется курить, но это номер для некурящих. Меня ведь вчера спросили, какой мне хочется номер, и я ответил, что для некурящих. Зачем?

Я высовываюсь в окно, чиркаю зажигалкой, затягиваюсь. И опять ужасаюсь тому, что меня преследует этот проклятый кич, неистребимый хэмингуэй — мощённая булыжником улочка Жозэфа Плато. И никуда не денешься. На ней два ресторанчика — Пёти пуассери и ещё какой-то, я не вижу. Классические утренние официанты, которые выплёскивают грязную воду на мостовую. Это праздник, который всегда с тобой, и от него действительно никуда в этой жизни не денешься, если начитался дурацких книг в молодости. Сейчас ещё, не дай Бог, пройдёт молочник с козой или зеленщик с зеленью. Или продавец жареных каштанов, или шарманщик.

Я опять сажусь на заправленную кровать и, наконец, свёртываю голову этим бутылочкам, которые, я знаю, не принесут мне успокоения. Если что-то меня и сможет немного успокоить, так это тяжёлое похмелье. И я вдруг понимаю, что давно уже пью не для краткого ощущения эйфории, не для лёгкости, которая наступает, когда алкоголь живёт в твоей крови, а для того искупительного момента, когда он её начинает покидать. В эти утра, когда ты должен собрать всего себя для дальнейшей жизни, мобилизовать все доступные тебе душевные и физические силы и выстоять в полном одиночестве, в эти утра я живу в полную силу.

Я начинаю собирать свой рюкзак. Сборы в дорогу — всегда маленький выход, всегда маленькое подобие планов, маленькая иллюзия будущего. Правда, сейчас это выглядит совсем уж иллюзорно, скорее я убираю следы своего присутствия.

Я медленно складываю в рюкзак оставшийся сэндвич, апельсин, грязные носки, записную книжку. В книжке я нахожу свёрнутый листок со стихотворением моей соседки Маргерит. Там ещё записан её электронный адрес. Стихотворение называется «Словарик». Я, наконец, прочитываю его.

Смотри. Вот твой зрачок. Вот солнце.

Вот холод, которым тянет на тебя

Сквозь распахнутое окно.

Вот вода, в которой тебе так нравится плавать.

А вон чайник, посвистывающий на огне,

На газовой плитке.

Хлебный нож, брошенный на столе.

Хорошенько запомни все эти вещи.

Сегодня или, может быть, завтра

Они пойдут своим собственным путём.

Стихи Е. Герлах. Перевод с английского.

Европейцы, одно слово. У них больше и тем-то нет кроме чайников и хлебных досок. Были бы темы посильнее, они бы и поизвестнее в мире стали бы.

Вот, например, тема — Муки ночью сказала, что с тринадцати лет хвалилась подружкам, что переспит с русским. Уж больно ей хотелось. Эту тему как понимать? Я бы написал лучше такой стих — спишь, спишь с Муки, и вдруг эта Муки такое заявляет.

Я собрал рюкзак и вышел, не попрощавшись с девушками на ресепшене, которые устроили мне такой мрачный хэмингуэй. Мой путь лежал в район Флажэ, где была контора Бенуа.

Хотелось домой. Не то что в Москву или к жене с сыном, а просто куда-нибудь домой. Я не был дома уже тысячу лет.

Наверное, проснуться летом на даче, выйти на пахучую терраску, забраться к бабушке на колени, и чтобы она меня потом покормила жареной картошкой. Больше всего на свете я люблю бабушкину жареную картошку, которой не ел тоже тысячу лет.

Мои родители снимали на лето четверть деревенского дома в ста километрах от Москвы и отправляли туда сидеть со мной бабушку. Там мы и собирали наши травы, бегали с ней по утрам.

Надо ей не забыть позвонить хоть перед отлётом. Мол, скоро приеду.

Там же проверяли очень сильно — кто отец, кто мать, кто сват, кто брат. Ну, а раз я под присмотром, вроде как, росла, у Ворошилова на хозяйстве работала, то мне и легче. А всё равно — полгода, наверное, проверяли. А я пока на базу пошла овощи перебирать.

Вот, в августе вызов c Кузнецкого моста приходит: «Приехала хозяйка… сейчас тебя повезут к хозяйке». А она была по лёгкой промышленности. И как сейчас помню — около Красных Ворот там какой-то текстильный комбинат был. Туда приехали, она на меня поглядела и говорит: «Какая худенькая! Но ничего, у нас отъешься».

А я неграмотная была, вроде Золушки — ну и про себя кое-что ей тоже ответила. Не могла, конечно, это вслух высказать, но ведь могла подумать, да?

Обидно просто стало. Я ведь сама по себе такая была, что могла поделать? Отъедайся — не отъедайся… Так и не отъелась никогда.

Они поговорили, а потом меня опять отправили обратно. Перебирать овощи. А к седьмому ноября опять вызвали. Видно, с готовкой они там не справлялись, — всё-таки праздник, гости…

Взял меня на машину Фердулов, и мы от Ворсонофьевского переулка по центру и — по Можайке. Я еду, все оглядываюсь, а потом смотрю — Одинцово. Я думаю: «Где ж я видела это?»

А я читала, в газете что ли, было про Одинцово написано. Вспоминала, вспоминала, так и не смогла вспомнить. Доехали до леса, где Маленков живет, у него только забор начался, и — машина испортилась. А нам дальше, за Маленкова, нужно было ещё. Пошли пешком. Прихожу — а там Максик, собака, была. Здоровая такая, добрая, всё хвостом машет.

Фердулов Марусе говорит: «Вот я тебе помощницу привез. Пусть она помоется, выдай ей халат».

Я про себя думаю: «Я еще почище тебя буду». Но тоже вслух не сказала.

И в самый первый день, как в буфетную пришла — как раз он выходит, хозяин с дочкой под ручку. Познакомились.

«Здрасьте».

«Здрасьте».

«Вот наша девушка новая работает».

А он отвечает: «Хорошая девушка».

Такие мысли были дурацкие… А ведь опять их не скажешь. Так всё — молча: «С таким под ручку бы пройтись…»

Уж очень они складненько ходили, приятно смотреть на них.

Так и стала работать.

В халатике видели нас все время. В синеньком халатике. Как дворники. Одевали мы и белые халаты, но как-то они не приживались, потому что грязнились очень. Грязь-то видно.

Потом кино иногда было. Они в кино всех приглашали. Вот зала там у них, экран, сзади будка, где ленту вставляли. Пройдет одна катушка — вжик, та-та-та-та-та…, давай менять. А я — бегом на кухню.

Все ведь кипятилось на печке. И каждый раз сажусь у самого краешку… Все время поддерживали, не погасло чтобы. Вдруг чай нужно или что. Я дров подложу — и опять. Катушка новая-то уж начнется, но что делать.

Для них впереди были места. Стулья были с чехлами. А он иногда сидит, смотрит, смотрит там кино, потом: «Симинский, пошли в бильярд».

Смотришь — выходит. Именно по этой стороне, где я сижу. Потому что я старалась тут сидеть из-за кухни. Потому что я хотела… еще и в мыслях ничего не было. А он проходил специально.

Я ведь каждый раз думала, что он в туалет — кино даже не может досмотреть. Вот сейчас вспоминаешь — какая же я была тогда глупая.

Ребята как-то его опять приехали. Они часто с друзьями приезжали, Ибаррури Рубен с ними тоже дружил хорошо… Все как я — такого возраста. Слышу, говорят: «Это что там за коза бегает?»

Да. И потом ведь когда он погиб, Рубен-то — а у меня внутри: «Эх, мой жених погиб…»

Хороший парнишка был.

А у меня, видишь, жених какой получился в конце-то концов — семидесятилетний. Я и наши девочки — вместе замуж-то выходили, в одно время почти.

С таким и под ручку-то не всегда пройдёшь — то ноги, то сердце — пена изо рта… Последние полгода-то и вспоминать не захочешь. Только и вертишь его на кровати туда-сюда, бельё переменяешь. А всё равно, откроет он окно на даче, если гроза пойдёт, и зовёт скорее глядеть… вместе стоять. И стою с ним, и всё про себя думаю, мол…

Это сейчас я всё трындю-трындю, а раньше ведь ничего толком и сказать не получалось. Вот сейчас как я жалею, что не говорила ему, когда вот стояли вместе, ведь я тогда так радовалась… и когда с утюгами на фабрике, радовалась, и под берёзки тоже…

Ведь жизнь-то это моя была, и я весёлая была, пока он не ушёл. Да я и сейчас веселее вас, потому что вы какие-то, как эти…

Это был долгий путь — с двенадцати часов расчетного часа гостиницы до семнадцати часов окончания работы Бенуа, который обещался отвезти меня на виллу. Я сразу же зашёл в супермаркет у вокзала, закупился так, что в моём рюкзаке позвякивало, а потом начал потихоньку-потихоньку спускаться к Флажэ.

Я вспомнил замечательный пражский обычай Великого Слалома и повторил это на брюссельский лад. Это было то самое, что могло меня выручить сегодня — Великий Слалом, старинное славянское развлечение.

— Ан ферр дю ван руж, силь ву пле, — говорил я в каждом попадающемся заведении и испытывал радость, оттого, что говорю по-французски. После того, как я выпивал ан ферр, я иногда просил ещё анкор, а потом, оставив щедрые чаевые, уходил.

Потом я неожиданно накупил кучу сувениров в Москву и детских игрушек, шёл дальше с бумажными и целлофановыми пакетами в руках.

Потом я сдался и сидел на оградке газона около прудов, около конторы Бенуа. Он подкинул меня вчера в Брюссель, пусть он и увозит, тем более сам предлагал. Велик-то меня на вокзале не ждёт, а девять километров мне не пройти. Сил совсем нет.

В пять часов я вошёл в контору и поздоровался с каким-то усатым человеком.

— О-о, я чувствую сибирский запах, — закричал Бенуа из дальнего угла. — Смотри, это моё рабочее место. Иди сюда. Именно здесь я обрабатываю разное дерьмо для этой чудесной газеты. Как дела? Я сейчас уже собираюсь, а ты пока можешь занять вот это кресло. — Он сразу убежал куда-то, а вернувшись, разбудил меня: — Поехали.

Я собрал свои пакеты, и мы отъехали на его машине, но вскоре встали у кафе. Я опять почти заснул.

— Пойдём, это то, что нам нужно. Всё только брюссельское. Но. Знаешь, что я тебе скажу — алкоголь должен приносить радость, иначе он не нужен.

Я испугался, что это «Гринвич», но мы были у другого кафе. Нам быстро принесли по красному.

— Ты же за рулём?

— Я оставлю сегодня машину в городе.

— На электричке поедем домой?

— Посмотрим.

Бенуа кажется немного обеспокоенным, покручивает бокал в руке.

— Я хотел поговорить о серьёзных вещах.

— Каких вещах?

— Ладно, давай выпьем. За тебя и за твои успехи! Мне тут рассказывали о твоей встрече в Брюсселе с читателями. Что это была прекрасная встреча.

— Спасибо, я рад.

— Как дела вообще?

— Всё хорошо. Сын, правда, заболел. В детский сад пошёл.

— О-о, это теперь постоянно такая проблема будет. Как в детский сад начинают ходить, так болеют. Ты почему в таком плохом настроении и, наверное, немало выпил?

— Скучаю по семье.

— Ладно, пару дней уж потерпи. Скоро будешь в своей Москве. Слышал, этой ночью в Брюсселе четыре машины сожгли?

— Нет. А кто сжёг?

— Это, как в Париже. Не слышал что ли? Про беспорядки во Франции не слышал? Арабы и африканцы, молодёжь. Но только там в сто раз больше сожгли.

Меня вдруг прошибает испуг. Теперь и у них началось, Пит же предупреждал. Что же так быстро-то? Хоть бы ещё лет пять-десять продержались бы. А Муки почему ничего не сказала?

— Ты, наверное, живёшь на другой планете или, может быть, на Парнасе, где нет ни радио, ни Интернета. Во Франции третий день беспорядки, в пригородах крупных центров машины сжигают, магазины. Пятьсот или шестьсот автомобилей сожгли, с полицией стычки. А русскому писателю не до этого, он налаживает отношения с самим собой и со своим дедушкой.

Бенуа улыбается и качает головой. А у меня какая-то каша в голове.

— Бенуа, сожжение машин — это не так страшно, как сталинщина и ГУЛАГ. — Я чувствую, что несу какую-то околесицу.

— Это так. Но только проблема иммигрантов для Европы очень больная тема. Понимаешь, Россия далеко, а это всё рядом, у нас. — У Бенуа становится совсем уж отеческий взгляд. — Ты что, хочешь, чтобы твой дед волновал Европу больше, чем любые другие проблемы?

— Давай ещё по одной рюмке красного, а?

— Да, я сейчас попрошу. Я вообще-то хотел с тобой поговорить немного о другом. Мне трудно будет об этом говорить. И сначала я закончу с твоим дедушкой. Послушай меня, потому что я старше тебя, а к тому же ты очень похож на меня в молодости. Очень похож. Я хотел тебе сказать, что есть такие эмм… психотерапевтические группы, в которых можно уладить свои отношения с предками, даже если они умерли. Как будто поговорить с ними. Кажется, это называется «психодрама». Я вчера начал смотреть для тебя в Интернете, но подумал, что в Москве такое тоже должно быть. На самом деле — это значит уладить отношения с самим собой.

— Я понимаю, Бенуа, о чём ты говоришь. Мы в Бурятии с женой ездили на место, где дом её прадеда стоял. Они, буряты, там водку в костёр брызгают, молоко — говорят тоже с предками. Просто честно и вслух говорят. Жена их и не видела, прадеда с прабабкой своей, они раньше умерли. А так сильно расплакалась тогда. Даже мне немного плакать захотелось, когда я с ними говорил. Но, в любом случае, спасибо тебе за заботу. Может, и схожу к психотерапевту.

Бенуа мнёт ладонью лоб, потом откидывает волосы назад.

— Илья, я скажу ещё что-то. И сожалею, если это повредит нашей дружбе. Но осталось так мало времени до того, как ты уедешь. До послезавтра. Я не хочу, чтобы ты плохо думал про меня, про мои желания помочь тебе. Потому что если будет нужна моя помощь, то ты всегда можешь звонить мне. Ты, твоя жена и твой сын всегда могут отдыхать у меня, приезжать и жить сколько угодно.

Бенуа мнётся, опять чешет лоб и вертит ножку бокала.

— Эммрр… Ффу…

У них с Муки очень похоже получается подбирать слова. У меня перед глазами опять замелькала чёрно-рыжая прядка, я вспомнил, как беззащитно проступают веснушки на её лице.

— Я ещё о другом хотел сказать. У меня такое было один раз в жизни очень давно. Десять лет назад. В общем, я люблю тебя. И хочу тоже. Мой кок встал в первый же раз, как я тебя увидел…

Я не мешаю Бенуа подбирать английские слова, просто сижу и дышу перегаром, смотрю на свой бокальчик. Смотрю на деревянный стол. Хороший получился денёк. Насыщенный, главное.

Бенуа говорил, говорил, высказался и теперь трёт лоб обеими руками.

— Прости, Илья, если я тебя обидел. Теперь ты можешь навсегда сказать мне до свидания, если это тебе неприятно. Это всё.

Мы посидели молча. Я глядел на Бенуа, а он глядел на свои ногти, потом начал ворошить волосы на тыльной стороне ладони.

Я подумал, что обижать Бенуа не стоит. Я приобнял его, потрепал по плечу и отправился на вокзал. Электричка на Эдинген должна была отходить в семь вечера, я успевал. Выйдя из кафе, я вынул из кармана карту и нашёл на ней, где я нахожусь. До вокзала было не так уж и далеко.

Я смотрел на вечерний Брюссель, плывущий в окне поезда, и очень хотел домой. Сдался я, сил не осталось. Сначала Муки, а потом ещё эти арабы с Бенуа, конечно, меня подкосили.

Когда я вышел из вагона, уже были густые сумерки. Первые пять километров от Эдингенского вокзала я прошёл более-менее, думал даже, что ходьба, равномерная работа ногами приведёт меня в норму. А потом, после Эрне, закончилась полоса для велосипедистов, я сходил с обочины каждый раз, когда рядом пролетала машина. И я опять начал злиться и уставать.

Едут сейчас все они мимо и слушают новости по радио, чувствуют сладкий ужас надвигающейся катастрофы и одновременно радость, что живут в тихих маленьких городках, где арабов поменьше. Радость, что их машину сожгут позже, чем у остальных. Ничего, и до вас тоже доберутся. Жалко, что у Муки машины нет. Ну, значит, пусть квартиру сожгут. А Пит наверняка в восторге. Все их писатели и поэты в восторге. Мы — дети страшных лет Парижа, суетливо записывают они заранее в своих блокнотиках.

В сумерках, на краю дороги, возле моего мостика над водоотводной канавой, среди полей, я открываю виски и делаю хороший глоток. Да, жалко, что я не был в Чечне, это уж точно. Имел бы хорошую, можно сказать, вечную литературную тему — война и мир. С дедом, опять же, легче было бы — прихлопнул бы пару боевиков и не так строго судил бы его с этими расстрельными списками.

И ведь, чувствую, уверен даже, что получилось бы у меня прицелиться в какой-нибудь ненавистный затылок или рожу и почувствовать пальцем потяжку курка. Это ведь только в охотничьих гладкостволках спуск без потяжки происходит. А во всех нарезных — долгенькая, задумчивая потяжка. Палец идёт, идёт, мысль какая-нибудь даже промелькнуть может, мушка немного прыгает, шевелится, это нормально. А потом неожиданно так — раз, и ствол уже пустой.

Расстрельные списки… Отправился как-то к одному старику, его ещё архитектором перестройки называли. Он начинал свою карьеру на самом дальнем конце стола, во главе которого сидел дед. А в конце жизни принялся за публикацию секретных архивных документов советского времени. Самый что ни на есть демократический деятель, сталинщину ненавидел. Я и надеялся, что он что-нибудь такое расскажет. Долго мы с ним просидели, а результат — нулевой.

Я пошёл про деда спрашивать, а старик — бывший морской пехотинец, мне совсем про другое давай говорить. Про Волховский фронт, про то, как немцев крошил. Перед рассветом, говорит, сходит в разведку, а днём смотрит, как ребята молодые из-под снега вытаивают — наши и немецкие. Расскажет и глядит на меня тоже с этой выжидающей улыбкой, как Маргерит, только иногда чуть поморщится — раздробленная на войне нога, наверное, ныла в тот день.

Я, говорит, поклялся после войны сорок лет оружия в руки не брать. И не брал, сдержал клятву. А тебе, говорит, приходилось людей убивать? Не приходилось — и слава Богу. И брось ты своего деда. Сын у тебя есть — воспитывай сына. Работа — работай. Жену люби. И в архивах копаться не стоит, один чёрт ничего не поймёшь, только запутаешься. Сына как зовут? Хорошее имя. Вот иди лучше домой, правду говорю, и поцелуй его от меня в макушечку. Запомнил? В самую макушечку, она у малышей сладко-сладко пахнет.

Я ему говорю, мол, я — писатель. Я не как внук интересуюсь, а материал собираю для книги. А он — ладно, ладно, иди.

Пью и смотрю на проезжающие автомобили. Не послушался я старика…

Встаю, сворачиваю с дороги и иду по полю к одинокому дереву, которое выделяется в лёгкой темноте на фоне более светлого неба. Там, у корней, я присаживаюсь и делаю ещё глоток.

Буду сидеть здесь. А потом они будут говорить — приезжали всякие русские и разбрасывали по полям пустые бутылки. Вот у себя дома же вы, наверное, не бросаете пустые бутылки, не плюётесь? — спросят. Как же вам в гостях не стыдно? Разбрасываем, можно ответить, чтобы они заткнулись. Не нести же на пункт вторсырья. Сдавать бутылки — это просто уже последняя степень, до неё действительно стыдно опускаться, это уже яма, всё.

Это уже, действительно — яма. Нырнул — и не выбраться. Ни дома уже не будет, ни семьи. Ничего.

Я встаю и собираю упавшие ветки. Запинаюсь на своих пакетах с сувенирами и на кучах камней (их, наверное, бельгийцы с полей сюда сносят) но набираю приличную охапочку. Этого хватит. Особенно я радуюсь, что стаканчик нашёл, пока дрова собирал. Немного треснутый пластиковый стаканчик, ветром, поди, занесло. А может, и бросили тоже люди какие-нибудь.

На смятый билет с электрички кладу немного тонких веточек, но тут меня в сторону заваливает. Это ничего, поднимаюсь. Чиркаю зажигалкой, подкладываю ветки потолще, пальцы уже освещаются слабым пламенем. Запах у дыма немного незнакомый, что это за дерево хоть знать бы на будущее. Здоровое такое, мощное.

Разгорелся мой огонёк, теперь можно. Закуриваю сначала, курю. Кучи камней скрывают мой костерок со стороны дороги и с боков, а впереди поля до неба, только ещё вдалеке должна быть лесопосадка узенькая, её уже не разглядеть. Я один, спокойно как-то стало, когда живой огонёк заиграл. Блин, жалко водки там не было, в этом супермаркете.

Ну ладно. Плеснул в стаканчик совсем чуть-чуть, протёр пальцем стенки, поболтал и выплеснул в сторону. Потом налил полстакана. Наклонив, чуть тряхнул над огнём, виски мягко зашипело на угольках. Сначала слова не лезли, а потом получилось.

— Здравствуй, дед Андрей, это я, твой внук Илья, пришёл.

Подбросил ещё пару веточек, посмотрел, как оседают в огне угольки. Коленям стало жарко.

— Что мне с тобой делать? И выбросить жалко, и не люблю тебя. Себя тоже не люблю.

Я потом ещё долго там сидел, разговаривал. Потом немного поплакал. А потом задремал там, у корней, и никто до утра меня не трогал.

Content

Илья Кочергин
ПОМОЩНИК КИТАЙЦА. Я ВНУК ТВОЙ
(две повести)

Помощник китайца Повесть

Дядя Ваня

Чарльз Пул

Трубка Сталина

Норма Шуберт

Девушка для бедных

Сун Ганду

Иконки

Офис

Алтай

Снова Чарльз Пул

Я внук твой Повесть