Мортен Браск

Девочка и мальчик

Издательство благодарит DANISH ARTS FOUNDATION за содействие в издании книги

© Егор Фетисов, перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2017

Часть первая

Остров

1

В один из первых дней после нашего приезда я замечаю ее в сопровождении голопузого малыша у входа в разбитый на территории гостиницы сад. Они проходят через отбрасываемую финиковыми пальмами тень и останавливаются в нескольких метрах от лестницы, ведущей к бассейнам. Она склоняется над мальчиком и указывает на бассейн для взрослых. Он следит взглядом за ее пальцем, кивает.

Мальчика я не знаю. Я его прежде не встречал. Хотя, может быть, видел, но у меня это не отложилось в голове, так иногда смотришь на вещи или людей – смотришь и не видишь их. Ведь в тот момент, когда ты на них смотришь, они не имеют для тебя значения, не являются чем-то важным.

Они подходят к краю мраморной лестницы, она спускается на одну ступеньку и останавливается. Ждет, что он пойдет за ней, сделает шаг вниз, но малыш замер перед лестницей. Она не двигается с места, терпеливо ждет, и в это мгновение – пока она стоит и ждет его – я подмечаю произошедшую в ней перемену. Ее губы. Она теперь улыбается малышу другой улыбкой. Какой-то свет в ее лице, хрупкость, которую я раньше не замечал в ней. Она что-то ему говорит, губы шевелятся. Наверное, говорит малышу, что может отнести его вниз на ручках, если он хочет. Но мальчик не слышит, что она ему говорит, он целиком сосредоточился на ступеньках, уходящих вниз из-под его ног. Ее руки. Она так бережно держит его за руку. Светло-розовый лак ее ногтей.

Он делает первый шаг, правая нога опускается на ступеньку вниз, потом левая. Ступеньки слишком высокие для его ножек, они ему выше колена. Каждая требует от него усилий, но они продолжают спускаться. Ступенька. Еще ступенька. В этот момент для малыша во всем мире не существует ничего иного – только спускаться.

На нижней ступеньке происходит авария. Он теряет равновесие. Я замечаю это по выражению его мордашки. Рот и глаза широко раскрыты от ужаса. Он знает, что сейчас упадет, что его тело, руки, голова через секунду ударятся о твердую мраморную плитку и будет больно. Но малыш не падает. Она держит его за руку, подхватывает, удерживает в воздухе. Потеря равновесия не приводит к падению, боли удается избежать. Ноги обретают опору, и страх исчезает с его личика.

Они спускаются к бассейну, она защищается ладонью от бьющего в зрачки света, пытаясь отыскать взглядом в толпе отдыхающих родителей малыша. Она не знает, кто они, как они выглядят, а потерявшегося мальчика, видимо, никто пока не хватился. Она садится рядом с малышом на корточки, показывает то на одних взрослых, то на других, – может быть, вон те твои родители или вот эти, но малыш всякий раз мотает головой. Он трет глаза ручками, и она кладет свою сумочку фирмы «Гермес» на землю, чтобы обнять его.

Оживление на противоположном конце сада. Один из мужчин вдруг поднимается с лежака. Еще не успел загореть, сразу видно, что приехал на остров несколько дней назад. Он бежит к ним и чуть не растягивается на мокрой плитке. Малыш, заметив папу, тянется к нему, и тот поднимает его на руки, целует в щечки. Мальчик смеется.

Мужчина поворачивается и пожимает ей руку. Что-то ей говорит, они о чем-то с минуту беседуют, потом он поворачивается и идет к своему лежаку. Малыш машет ей через папино плечо.

Когда она наклоняется за сумочкой, длинные волосы падают ей на лицо и скрывают его выражение. В этот час еще только намечающегося раннего вечера ее черные пряди отливают синевой. Она проходит между лежаками, перекинув сумочку через плечо.

Сумочку подарил Адвокат. Ее сшили по специальному заказу в Париже, ждать пришлось два года. Это единственный из его подарков, который она сохранила. Сначала хотела вернуть сумочку вместе с другими подарками. Ей казалось, что будет правильно так поступить, но я настоял, чтобы она оставила ее себе, ведь она сохранит всего лишь одну подаренную вещь из многих. Она покачала головой. «Он поймет это иначе, – сказала она. – Если я не верну сумочку, для него это будет знак». Но я все же настоял на своем. Я знал, как эта вещь была ей дорога, вешать ее через плечо было для нее ежедневной радостью. Я не сомневался в том, что она должна оставить ее себе.

Она замоталась в полотенце. Полотенце узковато, грудь выпирает над краем. Это гостиничное полотенце, с логотипом – выпрыгивающим из воды дельфином, вышитым на белой ткани. Она прекрасно знает, что так делать нельзя. Во всех ванных комнатах висят объявления, повсюду таблички с надписями. Не разрешается брать гостиничные полотенца на пляж и к бассейнам. Но она все равно берет. И делает это с самого первого дня, как мы приехали. Она всегда так делала.

Кое-кто из папаш, играющих со своими чадами в воде, поднимает на нее глаза, когда она проходит мимо. Думаю, она не осознает, что на нее пялятся, хотя, может, и понимает, просто ей все равно. Она находит свободное место, развязывает полотенце и бросает его на лежак.

На ней бикини желтого цвета. Она привезла с собой пять бикини, мне они нравятся все, но желтое выделяется на фоне остальных, оно вульгарное, очень сексапильное и здорово подчеркивает красоту ее фигуры.

Она встает на край бассейна и смотрит на искрящуюся на солнце поверхность воды. О чем она думает? Мне кажется, я знаю, о чем она в эту секунду думает, но все же надеюсь, что ошибаюсь. Надеюсь, что она стоит у самой воды, ни о чем не думая, просто готовится прыгнуть.

Она поднимает подбородок, слегка сгибает колени, поднимает руки и отталкивается. Она прыгает. Секунду парит в невесомости, потом разрезает поверхность воды, рассекает ее выверенным движением, без всплеска. Я вижу ее тело под пошедшей рябью водой, лягушачью траекторию ног, руки, плотно прижатые к телу. Желтизну бикини, контрастирующую с загаром кожи на фоне лазурно-голубого дна бассейна. Она проплывает под водой до другого края бассейна и разламывает там корку воды.

Капли на ее коже блестят в лучах солнца. Она расслабленно кладет руки на край бассейна, потом машет мне наверх, в направлении веранды, где я сижу.

2

Слышно, как вода льется на плитку пола. С того места, где я устроился в тени на веранде, мне видно ее через открытое окно ванной комнаты. Она стоит в душе под широким смесителем, водит головой вперед-назад. Сквозь шум воды доносится ее голос. Она поет очень тихо, вода мешает расслышать слова, но до меня долетают фрагменты песни. Давненько я не слышал, как Майя поет под душем.

Она наклоняет голову, закрывает глаза и неторопливыми массирующими движениями втирает шампунь в волосы, пока они не покрываются белой пеной. Она подставляет лицо струям, которые перестают бить в плитку, превратившись в шампунные потоки, сбегающие по ее плечам и изгибам тела. Она продолжает петь.

Потом выходит на веранду в белом платье. Плотная материя которого отказывается облегать грудь, образуя негнущийся выступ. Кожа ног гладкая, загоревшая. Волосы собраны, они влажные после душа, одинокий локон падает на щеку. Аромат духов. Цитрусовый, еловый, морской. Она знает, что мне нравится этот запах.

Она прихватила бокалы и бутылку белого вина из холодильника. Останавливается за моей спиной, ощущаю ее дыхание на моей шее, прикосновение губ.

– Как душ? – спрашиваю я.

– Чудесно.

– Ты пела.

– А что, было слышно?

– Да.

Она ставит вино на столик передо мной. Бутылка запотела в холодильнике. Она рисует на запотевшем стекле. Два сердца. Раньше она часто так делала. Рисовала на запотевших от холода бутылках. На песке, на салфетках оставляла мне на столе крошечные послания.

– У тебя, кажется, хорошее настроение, – говорю я.

– Да, прекрасное.

– Хорошо, что мы сюда выбрались.

– Говоря твоим языком, вырвались. Ты же у нас сама независимость.

– Перестань, Майя.

– Я ничего не сказала.

Клекот вина, которое я разливаю по бокалам. Оно холодное, и бокалы от этого тоже запотевают. Вино сухое и очень ароматное.

– Тебе нравится? – спрашиваю я.

– Прекрасное.

– Тебе не нравится?

– Почему? Я же сказала, что вино отличное.

– Я думал, что у тебя хорошее настроение.

– Так и есть.

Она поднимает бокал и тянется им ко мне.

– Чокнемся? – спрашивает она.

Мы пьем прохладное вино, а солнце тем временем почти село. Дети все еще играют в бассейне, тогда как взрослые уже разошлись по номерам привести себя в порядок. Я наливаю нам еще вина.

– Сегодня один малыш потерял родителей, – говорит она.

– Да, я вас видел. Его папа чуть не распластался, когда бежал к вам.

– Они англичане, первый раз поехали отдыхать с ребенком.

– И где этот ребенок был, когда ты его нашла?

– Он убежал аж в фойе отеля. Я как раз вернулась из супермаркета, смотрю, взрослых с ним никого, спросила, где его родители. А он начал плакать.

– Бедный малыш.

– Да.

– Хорошо, что ты его нашла.

– Мне кажется, он не понимал, что потерялся, пока я не спросила, где его родители. Он был такой славный. Я взяла его за руку, и он запросто пошел со мной.

– Сколько ему?

– Годика два, мне кажется, или три. Он уже немного говорил.

– Тогда, наверное, три.

Я делаю глоток. Майя, щурясь, смотрит куда-то вдаль, разглядывает одну из пальм около бассейна.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.

– Ты помнишь, каково это – заблудиться, когда ты совсем маленький?

– Да, что-то такое припоминаю.

– Ощущение, что тебя все бросили.

– Да.

– Я сейчас попыталась вспомнить, как я терялась. Мне кажется, это была самая настоящая физическая боль.

– Да, но ты все-таки особый случай.

– Почему?

– Я имею в виду, после той истории с твоим отцом.

– Может быть. Хотя тебе не кажется, что все дети чувствуют эту боль? Одиночество и страх, помнится, иногда были настолько сильны, что я не знала, куда от этого деться. Тебе не знакомо такое чувство?

– Отчасти. Мне кажется, что самые страшные минуты я пережил, когда потерялся в Британском музее. Я бродил по залам, пытаясь найти родителей, и чем дольше я бродил, тем более потерянным я себя чувствовал.

– Потерянным – подходящее слово, – говорит она.

– Ты выяснила, каким образом он потерялся, этот малыш?

– Просто ушел.

– И что сказал его папа?

– Они с женой вообще не заметили, что малыша нет. Он его хватился, только увидев нас обоих у бассейна.

– Вот как.

– Удивительно, да?

– Они, наверное, думали, что он играет у воды, – говорю я.

– Все равно, уму непостижимо, как можно оставить своего ребенка совсем без присмотра.

– Все, наверное, произошло очень быстро.

– Так вот поэтому-то и надо смотреть в оба, когда они такие крохи.

– Ты права. Но всякое случается.

– Именно поэтому и нельзя упускать их из вида.

– Согласен, но и превращаться в истерических папаш и мамаш, шагу не дающих ступить ребенку, тоже не стоит.

Майя ставит бокал на стол.

– Смотреть за ребенком, по-твоему, значит не давать ему и шагу ступить.

– Разумеется, я не это хотел сказать.

– То есть ты считаешь, что это в порядке вещей – не замечать, как твой ребенок убежал и бродит по территории огромного отеля в непосредственной близости от четырех бассейнов, – спрашивает она.

– Конечно, они должны быть внимательнее, но всякое бывает. А сколько таких случаев, когда родители разыскивают своих детей в больших торговых центрах, объявляя об их пропаже в микрофон. Малыш просто вдруг взял и потерялся, это бывает с детьми, в этом не было злого умысла ни с чьей стороны.

– А ты подумал, что могло произойти, если бы я не обнаружила его и он бы вышел на дорогу?

– Хватит уже об этом, Майя. Ведь ты его нашла, и прекрасно, ты бы не нашла, кто-нибудь другой нашел бы.

Она отворачивается к бассейну. Я жду какое-то время. Потом кладу руку ей на колено.

– Майя.

Она качает головой.

– Майя.

– Налей еще вина, – говорит она.

Бутылка согрелась, и иней превратился в капельки влаги. Этикетка отклеилась. Мы берем бокалы.

– На самом деле он напомнил мне тебя, – говорит Майя.

– Меня?

– Да. Тебя, каким ты был в детстве, как мне кажется.

– Ты же видела мои фотографии.

– Нет, я имею в виду то, как он смотрел на меня снизу вверх. Он напомнил мне тебя маленького.

– Нет, он не мог.

– Откуда тебе знать.

– Мы с ним совсем не похожи.

– Похожи.

Майя улыбается. Ее волосы практически высохли.

3

Солнечные лучи пробиваются сквозь створки ставен и ложатся теплой полоской на мое лицо. Я отодвигаюсь к краю кровати, подальше от этой полоски, лежу с закрытыми глазами и в полудреме внимаю стрекоту цикад в кроне дерева за окном, прислушиваюсь к морю, неохватный рокот которого пробивается сквозь все прочие звуки. Я лежу и постепенно просыпаюсь, в то время как полоска подбирается все ближе.

Осторожно, стараясь не потревожить ее сон, поднимаюсь с постели. Моя одежда висит на деревянном стуле, стоящем у кирпичной стены. Я одеваюсь и тихонько иду к двери. Петли издают скрип, я оборачиваюсь: она лежит по другую сторону от полоски солнечного света. Дышит ровно. Лицо умиротворенное.

На кухне я ставлю кипятиться воду и иду в ванную. Стоя под душем, вспоминаю спящую Майю, ее лицо.

Уже в первую ночь, которую мы провели вместе, было очень трогательно смотреть, как она спит. Это произошло спустя две недели после вечеринки в университете. С тех пор минуло уже, наверное, лет шесть. В ту ночь мы переспали друг с другом. Мы сказали друг другу, что между нами нет и не будет ничего серьезного, такого, о чем пришлось бы потом жалеть. Мы лежали на кровати и болтали о произошедшем, о том, как все это неожиданно. Об Адвокате.

У нее было такое чувство, словно она предает его, лежа со мной в одной кровати. Она не рассказывала ему обо мне. Обычно она рассказывала ему о мужчинах, с которыми встречалась, и о тех, с которыми спала. Но обо мне она умолчала. Это ее и мучило. То, что со мной все получилось не как с другими мужчинами. Она сказала, что мы не должны лежать вот так вместе. Это нарушение договоренности, пакта, вот что ее беспокоило.

Однако потом она поцеловала меня, а когда наступил поздний вечер, сказала, что хочет провести со мной ночь, хочет, чтобы я остался. Я поинтересовался, не нарушит ли это их договор с Адвокатом, и она ответила, что мы просто будем спать в одной постели. Заснем и проснемся вместе. Я сказал «хорошо» и пошел в ванную.

Пока я был в душе, она выключила свет. Ложась рядом с ней, я почти испытывал дежа-вю, и все же это не было дежа-вю: не было ощущения, что все это уже со мной происходило. Скорее это было дежа-вю наоборот, было предчувствие, что это происходит не в последний раз. «Мы будем об этом жалеть», – шептала она и целовала меня, притягивая к себе, и я чувствовал ее тело, которое я вожделел целый семестр, вожделел на расстоянии, на лекциях в университете. Тепло ее кожи, мои руки скользили по ее крепкому телу, груди, животу, ногам, раздвигавшимся под прикосновениями моих пальцев.

Проснувшись той же ночью, я лежал и смотрел на ее лицо, пока она спала.

Выйдя из душа, я делаю себе кофе. Черный, в белой фарфоровой чашке, от него идет пар. Достаю из кухонного шкафчика несколько печений. Раздвижная дверь террасы чуть приоткрыта, я увеличиваю проем, выхожу из номера и сажусь за столик.

На террасе ни ветерка. Будет жаркий день. Здесь жаркие, прекрасные дни, но больше всего я люблю утреннюю прохладу. Небо безоблачное и синее до самого горизонта. Я сижу и долго смотрю на море. Вдали в солнечном луче блестит крыло чайки.

Я пью кофе, купленный нами в супермаркете рядом с гостиницей, он немного горьковат, но сейчас, с утра, я легко с этим мирюсь. Торговое судно стоит на якоре в паре километров от берега. Море колышется, создавая иллюзию движения корабля, но на самом деле он не двигается с места, он неизменен, хотя я знаю, что нет ничего неизменного, даже судно, несущее многотонную ношу, изменчиво, даже море.

Я думаю о людях, работающих на этих судах. О том, чем они занимаются, бороздя моря, – смотрят ли они на берег, сожалеют ли о сделанном когда-то выборе, верят ли в то, что можно повлиять на вещи, которым предстоит свершиться.

Снизу, от бассейна, долетает плеск тела, рассекающего воду. Какая-то девушка плывет кролем к дальнему от меня краю бассейна. Молодая, темноволосая, загорелая, стройная. Что-то в ней есть общее с Майей. Может, это кто-то из местных, наверное, она работает тут, в гостинице. Она одна в огромном бассейне, никого еще нет. Она плывет кролем, рассекая воду уверенными движениями.

Доплыв до противоположного конца бассейна, девушка дает рукам отдохнуть, опершись о край. Теперь мне видно ее лицо, это она, это может быть только она. Она машет мне рукой. Я уже готов помахать ей в ответ и все же колеблюсь. За приоткрытыми губами видно ее белые зубы. Как я вообще мог сомневаться? Ведь я же знал, что это она? Знал все это время.

Я спускаюсь с террасы, обхожу бассейн, поднимаю с лежака полотенце с вышитым дельфином и сажусь на корточки.

– Я не слышал, как ты вышла, – говорю я.

– Не хотела тебе мешать.

– Ты же знаешь, я люблю, когда ты мне мешаешь.

Она выходит из воды, и я вытираю ее полотенцем. Когда я дохожу до груди, она целует меня в лоб.

– Я бы хотела, чтобы ты всегда так стоял с полотенцем и вытирал меня, когда я наплаваюсь, – говорит она.

– С удовольствием.

Она поворачивается, чтобы я мог вытереть ей спину.

– Из тебя получится хороший папа, – говорит она.

Я вытираю ей поясницу, ноги.

– Ты будешь хорошим папой, – повторяет она.

– Почему?

Она смеется.

– Я знаю.

– Откуда?

– Это замечаешь, такие вещи. Я чувствую это по той заботе, с которой ты вытираешь меня полотенцем. Так делают все хорошие папы.

– Подними-ка руки.

– Тебе не нравится, что я говорю про тебя «папа».

– Называй меня, как хочешь, – говорю я.

Я заворачиваю ее в полотенце и завязываю его.

– Как хочу.

– Да.

Мы поднимаемся в ресторан. Там сидят несколько парочек и одна семья. К нам подходит официантка. Мы заказываем кофе и омлет с картошкой и беконом.

4

Когда на следующее утро мы спускаемся на пляж, камни уже лежат иначе. Чуть-чуть. Может, на какие-то полметра, но они передвинулись, расположены не так, как вчера. Мы лежали тут на пляже напротив гостиницы большую часть дня. В те минуты, когда я не читал или не шел окунуться, я смотрел на камни и хорошо помню, как они располагались. За ночь море выложило из них новые узоры.

Лежаки на берегу стоят парами, между ними зонтики от солнца и столики. Отдыхающие кладут на лежаки полотенца, кто-то складывает зонт и загорает. Я держу Майю за руку, когда мы проходим сквозь бубнеж голосов – обсуждают жару, еду в ресторанах, выпивку, обходительность местных жителей. Детей поменьше мамы смазывают кремом от загара, тюбики шипят и чмокают, когда из них выдавливают содержимое.

Когда мы выходим с территории отеля, я разуваюсь и подхожу к самой воде, туда, где ноги мягко проваливаются в жидкий песок. Майя пока держится поодаль, на берегу, где песок обжигает подошвы. Она в шортах и легкой рубашке. На голову она повязала красную мужскую косынку, купленную вчера у торговца на пляже. Она покупает чуть ли не все, что они разносят. Бамбуковую салфетку, плетеный браслет и серьги, маленький кожаный мячик. Понятия не имею, зачем ей все эти вещи. Она всегда любила покупать все подряд.

Бандана ей к лицу, ей вообще все идет. Она хотела купить мне такую же. Я отказался, сославшись на то, что буду чувствовать себя в ней по-дурацки, а еще глупее будет выглядеть, если мы оба будем разгуливать в этих платках на голове. Она подняла меня на смех, но платок купила только себе.

Участок в конце пляжа заасфальтирован. Через пару сотен метров начинается городской пляж. Узкие мостки уходят в море, предоставляя возможность сойти на сушу пассажирам многочисленных парусников и яхт, привязанных к швартовочным столбам. Рыболовецкие судна застолбили свои места у причала. Рыбаки прямо с лодок, продают утренний улов поварам из ресторанов, любителям хождения под парусом и туристам, которым посчастливилось снять квартиру с кухней. Они отделяют филе от костей, заворачивают его в газеты, громко перешучиваясь друг с другом и болтая с покупателями. Над пляжем и набережной повис запах дизеля и морской воды, водорослей, рыбы, нагретого солнцем железа. Рыбины блестят в ящиках. Какие-то бьют хвостом, хватают воздух. Между ящиками рыбаки натянули бечевку и подвесили на ней осьминогов.

Майя останавливается и разглядывает их. К ней подходит один из рыбаков постарше. Он снимает осьминога с бечевки – щупальца вяло обвивают его руку – и спрашивает, не хочет ли она подержать его. Она со смехом отказывается.

Я стою немного в стороне. В воде около пирса плавает несколько дохлых рыбин пузом к небу. Рыбак взрезает осьминога, спрашивает, известно ли Майе, что у осьминога три сердца. Он показывает ей, где они расположены, два возле жабер и одно большое посередине. Три сердца в одном теле. Он широко улыбается ей и вешает распоротого осьминога обратно на бечеву. Я вижу, что Майя зачарована.

Мы идем вдоль городского пляжа. Вдоль пришвартованных судов. На палубах за столиками сидят яхтсмены и завтракают. Мы проходим мимо ресторанов и баров. Персонал выставил столы и стулья наружу, они жестами приглашают нас сесть. Я качаю головой и похлопываю себя по животу, демонстрируя, что мы уже сыты. Прижимаю Майю к себе, целую ее в щеку. Ее кожа пахнет солнцем.

Мы отправились в город за скутерами и остановили свой выбор на одном из пунктов проката в конце набережной. Перед заведением выставлены в ряд скутеры и мотоциклы. Все новые. Насколько я могу судить, они в хорошем состоянии, тормоза в порядке. Майя показывает мне парочку «Пиаджо» черного цвета, которые чуть больше по размеру, чем остальные.

– Как насчет этих? – спрашивает она.

– Их мы не можем взять.

– Почему?

– Права нужны.

– У меня права с собой, в сумочке.

– Для них нужна другая категория. С обычными правами ты можешь взять только вот эти маленькие.

– Ну попытайся.

Я захожу внутрь. Мужчина за стойкой берет в руки заламинированный ценник и показывает на фотографию «Пиаджо Беверли», которые мы выбрали.

– У них 250 «кубиков», – говорит он, – нужны права на мотоцикл.

Я протягиваю мужчине свои права.

– А у вашей жены есть права? – спрашивает он.

Он кивает головой в направлении Майи, которая сидит на бетонных ступеньках лестницы.

– Да, есть.

– На мотоцикл.

– Да.

Он постукивает пальцем себя по переносице. Он понимает, что я говорю неправду.

– Если вас остановит полиция, – говорит он, – то я был не в курсе. И вы предупреждены, что нельзя ездить без шлема. Берите.

Я расписываюсь в бумагах и плачу. Мужчина протягивает мне ключи и два шлема. Я выхожу к Майе и качаю головой.

– Ничего не вышло. Он предложил нам вот эти маленькие.

– Врешь.

– Их нам вполне достаточно.

– Но они же разгоняются максимум до 45 километров в час.

– Все равно здесь быстрее пятнадцати километров в час ездить нельзя.

– Но это же совсем ничто, с тем же успехом можно и на велосипеде ездить.

– Да, но таковы правила, владелец проката объяснил мне, что таким образом тут защищают какие-то редкие виды цветов, растущие только на острове: выхлопы больших скутеров для них убийственны.

Она смеется.

– А я уже было поверила.

Мы засовываем шлемы в отсеки под сиденьями и едем в противоположную от набережной сторону, вверх по узким улочкам с односторонним движением. Останавливаемся рядом с супермаркетом купить воды, вина и чего-нибудь перекусить в дороге. Пока мы не выехали за пределы города, я еду впереди, но едва мы выбираемся на шоссе, как Майя газует и обгоняет меня. Я еду за ней, поражаясь тому, сколько мощи в 250 «кубиках». Потом догоняю ее, и мы едем рядом. Шоссе тянется прямой линией до самых гор. Даже при 60 километрах в час воздух обдает кожу теплом.

– Куда едем? – кричит она.

– К горам.

– А потом?

– Не знаю. На другой стороне острова есть пляжи.

– Давай посмотрим, на что они способны.

– Здесь нельзя ездить быстрее восьмидесяти.

Майя поворачивает ручку газа и вырывается вперед. Я не отстаю. На спидометре 90, 100, 110, ветер становится все прохладнее и давит на грудь. Мне удается разогнать мой скутер до 115, но это предел. Майя легче меня, что позволяет ей выжать из своего скутера больше, она с легкостью отрывается все дальше, хотя я даю полный газ. Моя футболка трепещет на ветру, насекомые покалывают незащищенную одеждой кожу ног и рук. Майя разгоняется до максимума. Потом сбрасывает скорость, чтобы я мог догнать ее и ехать рядом.

– Выжала сто тридцать один километр в час!

Мимо нас по сторонам дороги мелькают деревья, дома, местные жители, оборачивающиеся на шум скутеров, сплющенные останки автомобиля на перекрестке. Впереди возвышаются горы. Мы едем рядом, на расстоянии метра друг от друга. Впереди нас на шоссе движутся наши тени.

5

В горах воздух становится разреженным и прозрачным. Мы оставили свитера в номере и начинаем мерзнуть, но стоит нам спуститься по крутому серпантину вниз, как снова становится теплее. Начинается каменистый пейзаж, где повсюду разбросаны домики, через несколько километров нам навстречу, одно за другим, попадаются селения. В одном из них мы останавливаемся на площади под платаном попить кофе. Спрашиваем официанта, далеко ли до побережья, и он объясняет, что если не сворачивать с шоссе, по которому мы сюда приехали, то скоро почувствуется близость моря. Мы расплачиваемся, заводим скутеры, едем дальше через эту голую, высохшую местность и вскоре ощущаем пикантный привкус соли в воздухе.

Еще через полкилометра обочины шоссе начинают подбираться к нам с обеих сторон, от асфальта остается узкая дорожка, которая вскоре тоже исчезает, превратившись в полоску песка между скалами. Чем ближе к морю, тем труднее продвигаться вперед. Мы отталкиваемся ногами, когда колеса скутера вязнут в песке.

Как только мы останавливаемся, на нас тут же наваливается пекло. Горячий воздух колеблется над дюнами, образуя уходящие в небо колонны. Мы закатываем скутеры в тень, отбрасываемую несколькими невысокими деревьями, перелезаем через последний выступ скалы, отделяющий нас от моря, и перед нами открывается берег, окруженный со всех сторон скалами. Пляж находится в бухточке, берег тут пологий, и вода от этого кажется бирюзовой. Мы сбегаем на песок, лежащий широкой белой полосой – без единого следа лежаков или зонтов от солнца. Только в самом дальнем конце пляжа кто-то загорает. Майя ставит сумочку на песок, снимает шорты и стягивает через голову рубашку. Потом развязывает тесемку бикини.

– Ты что, решила купаться нагишом? – спрашиваю я.

– Да. Все равно никого нет.

Она снимает бикини и забегает в море. Я тоже раздеваюсь догола и бегу за ней к воде, брызги которой попадают мне на ноги. Песок на дне не крупнее порошка, камней нет, брызги колют кожу холодными иголками. Я бегу к Майе, там глубже, и я бросаюсь в воду, ныряю, чувствую, как вспотевшие волосы свободно колышутся в воде. Я проплываю у самого дна, высматриваю ноги Майи, но не вижу ничего, кроме бирюзовой водной стены. Я ищу на ощупь, и рука внезапно касается ее ступни. Хватаю ее за ногу, пытаясь перевернуть. Она визжит. Мы боремся в воде, она сильная, выскальзывает из моих рук, словно ее намазали маслом. Всякий раз, как мне удается ее ухватить, она выворачивается. Я удерживаю ее из последних сил, но ей все-таки удается лягнуть меня пяткой под колено, так что нога складывается пополам. Я не ослабляю хватку и тащу ее за собой под воду. Борьба продолжается под водой до тех пор, пока у нас не кончается воздух. Тогда мы всплываем, отплевываемся соленой водой, которой мы наглотались, и без удержу хохочем, восторженные, солнце отражается в каплях воды на наших телах.

Потом мы заходим еще глубже, туда, где вода достает мне до плеч. Майя уже не достает до дна и обнимает меня руками за шею. Я пытаюсь приподнять ее, чтобы опять перевернуть на спину, но она крепко вцепилась в меня, подтянувшись повыше и переплетя мои ноги своими. Низ ее живота льнет к моему.

– Тут просто волшебно, – шепчет она.

Я целую ее в губы, оставляющие послевкусие соли и крови. Она не отпускает меня, одной рукой по-прежнему обвивая мою шею, и ее губы все еще касаются моих, солнечный блик, отразившийся от поверхности воды, режет глаза, она отклоняется назад, держась за меня и не отводя взгляда, когда я медленно вхожу в нее.

Вернувшись на берег, мы расстилаем полотенца. Я ложусь на живот. Прижимаю ухо к песку и слышу шум моря, волн, слышу, как прибой глухо побрякивает камешками.

Майя достает из сумки вино и бутерброды, купленные в супермаркете. Бутылка обернута влажным полотенцем, и вино пусть и не холодное, но достаточно прохладное. Она наливает его в два пластиковых стаканчика. Я перекатываюсь на бок и беру свой стаканчик. Мы молча жуем бутерброды и опорожняем бутылку, пока вино не нагрелось.

Я почти парализован солнцем и вином и ложусь на расстеленное полотенце. Я чувствую теплое излучение, исходящее от песка, и представляю себе, как оно проникает в мое тело, неся с собой исцеление, как все молекулы моего организма подвергаются этому просвечиванию, каждая клеточка очищается, обновляется.

Высоко в небе проплывают два облака. Одно движется быстрее другого. Интересно, от чего это зависит: они летят на разной высоте или они просто разного размера, и поэтому ветер гонит их с разной скоростью? Я слежу за их перемещением. Майя кладет голову мне на грудь, она читает роман. Не помню, когда я в последний раз видел, чтобы она читала роман. Было время, когда Майя открывала какой-нибудь роман при первой подвернувшейся возможности. За завтраком. Перед сном. В перерывах между лекциями в университете.

Именно на лекции я увидел ее впервые. В тот год в университете читали курс, идеально подходивший для подготовки к экзаменам, которые мне предстояло сдавать в конце семестра, и лектор как раз перешел к перечню ученых и их трудов, входивших в программу курса, когда дверь в аудиторию открылась. Столы располагались амфитеатром вокруг доски, у которой стоял лектор, и всем пришлось оглянуться, чтобы увидеть, кто вошел. Эту девушку мне не доводилось прежде встречать на факультете. Иначе я бы ее запомнил. Ее красота бросалась в глаза. Судя по всему, она не была датчанкой, во всяком случае, судя по чертам ее лица, полуприкрытым на азиатский манер векам, смуглой коже. У нее могли быть иранские корни или, может, индийские, но в то же время в ее лице, в почти кобальтовых глазах было что-то определенно северное.

Я не мог отвести глаз от этой женщины, проходящей между рядами слушателей. На ней были темного цвета гетры и короткий, открытый спереди жакет-болеро, который она сняла и повесила на спинку свободного стула. Блузка плотно облегает фигуру, губы накрашены, длинные, клинообразно подстриженные волосы ниспадают до самой поясницы. Так одеваются, отправляясь вечером в дорогой ночной клуб, но никак не на лекцию в Копенгагенский университет. По всей видимости, она была знакома с девушкой, к которой подсела, потому что они обменялись поцелуями в щеку. Ее соседку звали Юлия. Я видел ее на других лекциях, но на тот момент еще не был с ней знаком.

Вошедшая девушка села, и лекция продолжилась, но вокруг девушки не прекращалось шевеление. Держа в зубах заколку, она собрала волосы в хвост, открыла сумочку, что-то достала оттуда, пошепталась с Юлией, помахала кому-то из знакомых в аудитории.

Забыв о существовании лектора, я не мог отвести от нее взгляд. Она, видимо, это заметила, потому что в какой-то момент повернулась и посмотрела на меня. Я быстро отвел глаза.

С того дня я не пропустил ни одной лекции, частенько отменяя ради этого встречи с сокурсниками, с которыми я готовил презентацию проекта. И всякий раз история повторялась. Девушка опаздывала. Провоцировала беспорядок и копошение, приковывала к себе внимание всех в аудитории. Однако по какой-то не вполне ясной причине это ее бесстрашие, пренебрежение всеми рамками делали ее еще более притягательной. Я с нетерпением ждал лекций, чтобы увидеть ее снова. Она была совсем не похожа на других девушек на факультете. У нее были особая манера двигаться и идеальная осанка. Во всем, что она делала, чувствовалась уверенность, граничившая с пренебрежением. Большинство студентов не могли себе позволить такую одежду, в ней чувствовались стиль и вкус. Прекрасно сложенная брюнетка с красивым ртом, глаза резко контрастировали с ее смуглостью, небесно-голубые глаза, в которые я пытался, но не отваживался заглянуть, отводя свои, едва она начинала смотреть в мою сторону.

В перерывах я всегда стоял где-нибудь возле нее, делал вид, что читаю что-то в телефоне, хотя на самом деле прислушивался к ее разговорам. Она только что поступила в аспирантуру, занимается экономикой и посещает некоторые лекции на моем факультете – это все, что мне удалось выяснить. Я несколько раз уже почти было присоединился к ее беседе с однокурсниками, но никак не мог придумать фразу, годившуюся в качестве невинного повода вставить реплику. Все, что я мысленно говорил ей, было неуклюжим, неловким и банальным. Я не мог продвинуться ни на шаг. Не мог переступить через невидимый рубеж.

Время от времени она сидела совсем одна в студенческой столовой в перерывах между парами и читала какой-нибудь роман. То, что она читает романы, имело для меня значение. Вот в чем ее слабость, говорил я себе, она не просто красотка, притягивающая к себе все взгляды, но и человек с душевной раной, такие обычно пытаются спрятаться от людей в романах. Никто мне не мешал подойти к ней, пока она сидела за столиком, можно было просто спросить, что за книгу она читает. Это был вполне естественный вопрос, мы, в конце концов, ходили на одни и те же лекции. Но я не мог.

Я просыпаюсь от детского визга. Сажусь, ничего не понимая со сна. Опять раздаются крики, визг, возгласы ликования. Рядом с нами, на плотном песке у самой воды, дети играют в мяч. Пока я спал, появились другие отдыхающие. Прямо за нами расстелила свое покрывало семья немцев с тремя детьми. Они, видимо, только что поели. Их отпрыски спешат присоединиться к остальным. Дети делятся на две команды и начинают играть в футбол. Они верещат, носятся мимо нас взад-вперед, от их ног на полотенца летит песок.

– Угораздило же их выбрать для своих забав именно это место, – говорю я.

– Пусть играют, – говорит Майя. – Так устроены дети. Ты разве сам не носился, как они, и не играл в мяч?

– Нет.

– Конечно, носился.

– Нет, я никогда не бесился. Я чинно сидел и обсуждал с друзьями атомную физику.

– Я уверена, что ты бегал и пинал мяч.

– Ладно, бегал, пинал. Но не терроризировал при этом всех окружающих.

– Они просто увлеклись игрой.

Я оборачиваюсь и смотрю на родителей этих чад. Они немногим старше меня и Майи. И в то же время между нами словно пролегли поколения. Мужчина абсолютно белый, если не считать лица, шеи и рук, обгоревших на солнце до свекольного цвета. У него застенчивый взгляд и небольшие усики, которые он постоянно разглаживает пальцами. Его супруга совсем бледная – своевременно намазалась кремом, поэтому не сгорела. У нее явно лишние килограммы, плечи мелко трясутся при каждом движении. Она носит очки в прямоугольной оправе, вроде тех, что продаются в супермаркетах. Оправа красного цвета, совсем ей не идет, такая никому не идет. Практичная короткая стрижка. Все в ней практично.

Майя садится и смотрит на детей.

– Они милые, – говорит она.

– Ты считаешь?

– Да, погляди на них.

– По мне, так лучше бы эти милашки отошли от нас метров хотя бы на десять.

– Почему ты злишься?

– Я не злюсь.

– Злишься.

– Просто меня раздражает, что они играют тут, у меня на голове.

– Родители, наверное, не разрешают им убегать далеко, так удобнее за ними присматривать.

– Родители тоже могли бы отодвинуться от меня подальше.

– Ты несправедлив.

– Я очень даже справедлив.

– Просто тебя все раздражает.

– Да.

– Видишь, ты это признаешь.

– Да, я только что проснулся.

– Так сходи окунись.

– Нет, я хочу сидеть здесь и наслаждаться песком, который летит мне в лицо из-под ног этих дивных созданий.

Майя поднимается и протягивает мне руку.

– Пойдем.

– Сейчас?

– Да, сейчас.

Она берет свое полотенце, отряхивает с него песок и обвязывает его вокруг бедер. Мы огибаем ватагу детей и спускаемся к воде.

6

День клонится к вечеру, накрывая своим светом городские дома, будто оранжевой защитной пленкой. Мы едем по аллее в сторону церкви, а солнце тем временем садится в море. В небе над нами внезапно появляются летучие мыши, огибая в своем зигзагообразном полете верхушки пальм. Мы пересекаем площадь перед церковью и оставляем скутеры на небольшой парковке справа от здания. На ступенях церкви и на скамейках на площади сидят туристы и местная молодежь с бутылками вина и стаканчиками, тут полно влюбленных парочек.

Майя подводит губы, смотрясь в боковое зеркало скутера. Я бросаю взгляд вниз на город и море, и у меня вдруг появляется ощущение, как будто я стою посреди комнаты. Как будто пространство утратило безграничность, и на горизонте со всех сторон вокруг меня выросли стены. Мне уже приходилось испытывать подобное во время поездок на юг. Даже в таких городах, как Мапуто, лежащих на побережье, где взгляд простирается на многие километры, куда ни глянь, все равно появляется это чувство. Это не связано с клаустрофобией, скорее ты чувствуешь, что оказался внутри купола. Ощущаешь границы. Это происходит в южных странах и всегда по вечерам, вскоре после захода солнца. В дневное время, пока видно солнце, никаких границ нет, стены вырастают, когда оно скрывается. Возможно, причиной тому нагретый вакуум, остающийся на месте зашедшего солнца, наверное, он создает иллюзию конечности всего. Потому что на самом деле это, разумеется, иллюзия. Однако ощущение присутствия стен почти физическое. Я спросил Майю, знакомо ли ей это чувство, но она не поняла, что я имею в виду. «Какие еще иллюзии?» – сказала она.

Она просовывает свою руку под мою. Бедро касается моего колена. Она надела черные шелковые брюки. Ради меня. Она знает, как это меня заводит, когда я вижу ее в этих брючках, подчеркивающих изгибы ягодиц и плотно облегающих лобок. От колен вниз они расширяются, напоминая платье танцовщицы фламенко. Мне нравится в них то, что они элегантны и в то же время дерзко выставляют фигуру напоказ.

– Куда пойдем есть? – спрашивает она.

– Куда хочешь.

– Выбор за тобой.

– Как насчет вон того ресторанчика?

Я киваю в направлении старого маяка в конце городского пляжа. В помещении смотрителя находится самый старый и дорогущий рыбный ресторан в этом городке.

– Как раз о нем я думала, – говорит она.

– Почему было не сказать сразу.

– Просто будет лучше, если ты сам выберешь.

– Почему?

– Так.

С площади мы сворачиваем на улочку, ведущую вниз, к пляжу. Спуск крутой, Майя на шпильках, и мы вынуждены спускаться очень осторожно. Она опирается на меня, чтобы не подвернуть ногу на булыжной мостовой. На улице ни одного фонаря, и выбоины не видно, пока в них не наступишь. Несколько раз Майя спотыкается и цепляется за мою руку.

Улочка продувается бризом с моря. Где-то там, в конце, светятся гирлянды ресторана. Ветер доносит с набережной звуки, голоса, шаги по асфальту. Из окна над головой звучит музыка, забойные пассажи на электрогитаре и высокий голос Мэрилина Мэнсона, летящий нам вслед по улице.

And I’ll put down your disco

And take your heart away

I’ll be born again

I’ll be born again

I’ll be born again

I’ll be born again[1]

В ресторанчике на маяке все столики заняты. Мы садимся за длинную стойку бара из красного дерева и ждем. Майя заказывает нам обоим «Кир Рояль». Мы наблюдаем за стремительными движениями бармена. Хлопок пробки, исчезнувшей в его ладони, шампанское, пузырящееся в бокалах. Он придвигает бокалы к Майе. Свитые из пузырьков канаты поднимаются вверх по светло-розовой жидкости.

– Это твой, – говорит Майя.

Она протягивает мне бокал. Коктейль сладкий и в то же время с кислинкой, пузырьки щекочут нос. Пока бармен застыл в ожидании, расставив бутылки перед собой на стойке, мы осушаем бокалы. Чем чаще повторяешь заказ, тем меньше выветрится шампанское в бутылке. Майя кивает бармену, мы быстро опрокидываем в себя еще по коктейлю, и она тут же заказывает еще два, даже не посоветовавшись со мной.

– Нам еще ехать домой, – говорю я.

Майя поворачивается ко мне, кожа вокруг губ напряжена.

– Все, все, молчу, – говорю я.

– Мы же не сейчас возвращаемся в гостиницу.

– Но нам еще ужинать с вином.

– Да.

– Я ничего не имел в виду.

– Спасибо, что объяснил. Так что бери свой бокал.

Я отказываюсь, покачав головой, и наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать.

Я порядочно выпил, перед тем как прийти на вечеринку в университете. По вечерам я обычно ужинал с Николо в ресторане, где он работал. В тот вечер была не его смена, и повара приготовили нам специальное меню, так что, прежде чем отправиться в университет, мы распили не одну бутылку вина. Я рассказал Николо о девушке с лекций. И что иду на вечеринку, главным образом надеясь ее там встретить. Николо заверил меня, что она, конечно, придет. Я сомневался. Мне казалось, что она считала себя выше университетских сборищ.

Праздник проходил в одной из столовых в невысоком бетонном корпусе университета на острове Амагер. Едва мы вошли в здание через главный вход, как услышали разносящийся по темным коридорам пульсирующий ритм музыки. По стенам висели объявления и плакаты. Проходя здесь в дневное время, я почти никогда не обращал на них внимания. Теперь же, вечером, когда их было практически не видно в темноте, они напоминали мне музейные витрины с реликвиями вымерших племен.

Николо не был студентом университета. Какое-то время учился в торговом колледже, но бросил. Он не нуждался в учебе, он знал, чего он хочет, понимал, к чему у него есть способности. Ему предстояло взять на себя бразды правления двумя семейными ресторанами. Он работал менеджером в том, что покрупнее, – находившемся на небольшой площади во Фредериксберге. Я и раньше уже брал его с собой на студенческие вечеринки. Николо можно было брать куда угодно. Он нравился женщинам. Поначалу мне казалось, что провал ему обеспечен, ведь он не принадлежал к их академическому кругу. Но несмотря на то, что девушки, изучавшие гуманитарные дисциплины, не уставали заявлять о своем интересе к мужчинам знающим, образованным, мужчинам, которые им во всех отношениях были ровней, в итоге это оказывалось не так уж и важно. Их притягивали мужчины действия, с которыми женщина не чувствует недостатка в вещах и ощущает себя защищенной. Все эти качества у Николо были.

Он даже не пытался прочесть, что там в развешанных по всем стенкам объявлениях, сразу прошествовав по коридору туда, откуда доносился шум вечеринки, уверенным шагом, ни на секунду не задержавшись в темноте.

Она была там. Я сразу ее увидел. Окруженную стайкой студентов. Я ни с кем из них не был знаком. В руке у нее был бокал вина, она держала его за ножку кончиками пальцев, лак на ногтях был цвета бордо. Она отпивала из бокала, не видя меня, и я опять почувствовал, что она не такая, как все здесь. Остальные пили пиво из пластиковых стаканчиков, и только она стояла тут со своим винным бокалом, уместным скорее на приемах в посольстве, экстравагантно одетая, так не похожая на окружающих. Хотя она была здесь и стояла в пяти шагах от меня в толпе студентов, у меня было ощущение, что она очень далеко отсюда.

Я направился к барной стойке, где Николо уже заказал виски нам обоим.

– Ну что, она пришла? – спросил он.

– Я только что ее видел.

– Где?

Я показал. Николо кивнул.

– Очень красивая.

– Да, очень.

– А что это за девушка, с которой она разговаривает?

Он кивнул в сторону подружки, с которой она сидела на всех лекциях.

– Знаю только, что ее зовут Юлия, – сказал я.

– Юлия. Пойду поздороваюсь, – сказал Николо.

– Может, выпьем еще по шоту?

– Давай.

Мы продолжали стоять у бара. Николо несколько раз бросал взгляды на Юлию. Я знал, что они означают.

Весь вечер я слонялся между пришедшими, здороваясь с теми, кого знал, и понемногу выпивая. Возвращаясь в какой-то момент из туалета, я увидел, что та девушка сидит на скамейке в коридоре. Рядом с ней Юлия, болтающая с Николо. Что ж, ничего удивительного. Я не знал большего смельчака, чем Николо. Я подошел к ним, и он тут же поднялся, хлопнув меня по спине.

– Я хочу познакомить тебя с Юлией, – сказал он.

Николо уже поведал ей, что мы закадычные друзья с детства. Я почувствовал на себе пристальный взгляд Майи.

– Да, позволь тебя представить Майе тоже, я не уверен, что вы знакомы, – сказал он.

Майя протянула мне руку. Сказала, как ее зовут, имя и фамилию. Никому из студентов в голову бы не пришло представиться так формально, тем более на вечеринке вроде этой. Но она сделала это пусть и несколько церемонно, но в то же время очень естественно. Я взял ее ладонь в свою, представился. Она смотрела мне в глаза и улыбалась.

– Кажется, мы ходим на одни и те же лекции, – сказала она.

– Да, верно.

Она опустила взгляд на наши руки, на свою ладонь, которую я по-прежнему держал, и я смущенно выпустил ее.

– Может, посидишь с нами, поболтаем? – спросил Николо.

Он кивнул на место, которое он освободил, между девушек. Подмигнул мне, принес себе стул и поставил его напротив Юлии.

Из зала выходит официант.

– Ну вот, освободился столик, за который вы можете сесть.

Мы берем бокалы и идем за ним. Официант проводит нас к столику с видом на набережную. Прямо напротив пришвартована большая яхта. За соседним столом ужинает молодая пара, а за моей спиной – семья, родители с тремя детьми. «Сколько можно тут торчать, в этом ресторане», – ноет младший. Я узнаю их. Это те самые немцы, с пляжа на другом краю острова, дети еще играли тогда в мяч.

Официантка приносит меню. Мы заказываем рыбу дня, камбалу в глазури из лимонного сока. Белое вино. За моей спиной все громче пищит компьютерная игра. Мы допиваем аперитив.

– Наши соседи по пляжу, они сидят прямо за тобой, – говорит Майя.

– Да, я заметил.

– Посмотри на малыша, он едва достает до края стола, разве это не трогательно?

Официантка возвращается с вином, показывает мне этикетку, дает попробовать. Я киваю. Перед тем как уйти, она ставит бутылку в ведерко со льдом.

Я поднимаю бокал. Майя берет свой. Ее взгляд становится слегка рассеянным. Она захмелела. Да и я тоже. Мои движения и мысли словно покрыты слоем резины. Мы расправляемся с содержимым наших бокалов, и я достаю бутылку из ведерка.

Майя рассказывает о женщине, с которой сегодня разговорилась у бассейна. Я слушаю вполуха. Меня отвлекает пчелиное жужжание компьютерной игры. Оно все сильнее и сильнее раздражает меня, пару раз я оборачиваюсь в надежде, что это заставит родителей угомонить детей, но те молча нависли с невозмутимым видом над своими тарелками. Их отпрыски начинают ссориться из-за игры, выясняют, чья очередь держать планшет в руках. Средний истошно визжит, когда старший пытается его отобрать. Он хочет вернуть себе игру, вскакивает с места, пытаясь вцепиться в гаджет, и врезается своим стулом в спинку моего, да так, что я расплескиваю вино на скатерть. Под моей тарелкой расползается пятно. Я промокаю пролитое вино салфеткой и уже собираюсь обернуться, как вдруг замечаю, что Майя что-то мне говорит.

– Что? – спрашиваю я.

– Не надо.

– Почему?

– Он же не нарочно.

– Вполне допускаю, но у меня-то может быть право попросить его быть поосторожнее.

– Нет, не надо вмешиваться, – говорит она.

Я оборачиваюсь, но ничего не говорю мальчику. Он уже отобрал планшет у брата.

– Он же ребенок, – говорит Майя.

Официантка приносит рыбу. Ставит перед нами тарелки. Мясо у рыбы розовато-белое, покрытое глазурью с кусочками лимона и крупно помолотым перцем. Майя подвигает мне свой бокал. Я наливаю. Мы выпили всю бутылку.

– Давай закажем еще одну, – говорит она.

– Нам больше нельзя пить, если мы хотим вернуться на скутерах в гостиницу.

Майя поднимает пустую бутылку, подавая знак официантке. Та кивает и выходит на кухню.

– Мы оставим скутеры тут и прогуляемся по пляжу до гостиницы, – говорит она.

– На твоих шпильках.

– Я сниму туфли.

– Не проще ограничиться бокалом?

– Почему?

– Я не хочу вставать завтра с утра разбитым.

За моей спиной дети опять начинают хныкать, что им надоело сидеть в ресторане.

– Мы скоро уходим, – говорит мама детям.

Они спрашивают, можно ли им поиграть в бассейне, когда они вернутся в отель.

– Нет, уже поздно, – говорит немка. – Когда вернемся в гостиницу, вам будет пора ложиться в кровать.

Поднимается гвалт. Они не хотят в кровать, они не просили вести их в этот ресторан, они хотели поужинать в гостинице и купаться в бассейне, а теперь вечер испорчен.

Официантка приносит новую бутылку.

– Сегодня у меня настроение выпить с тобой, – говорит Майя.

– Если хочешь.

– Хочу. А ты нет?

– Почему. Очень даже.

– Но…

– Никаких «но».

– Просто перестань на них раздражаться.

Доев рыбу, я встаю из-за стола и иду в туалет. Стены уборной вырублены в скале, на которой построили ресторан. Здесь чисто, унитаз, раковина – все блестит, но высеченные в скале стены придают этому месту суровость, создают атмосферу чего-то древнего, существовавшего задолго до нас. Рядом с раковиной лежит стопка полотенец. Небольшое окошко выходит на море, слышно, как волны бьются о берег. Снаружи так темно, что моря не видно, но я слышу его, чувствую запах морской воды. Я мою руки, разглядывая свое лицо в зеркале. Оно стало коричневым от загара. Глаза остекленевшие. Я наклоняюсь к зеркальной поверхности и обдаю лицо водой.

Семья уже собирается уходить. Самый маленький хочет, чтобы его несли, отец берет его на руки. Двое постарше допрашивают маму, можно ли им будет искупаться, хотя бы минут пятнадцать, когда они придут в гостиницу. Она говорит, что не знает. Вводит пин-код своей карты.

Майя захмелела, она обмякла на своем стуле и изучает немецкую маму.

– Как думаешь, они счастливы? – спрашивает она.

– Не знаю.

– Вокруг них ореол особого покоя.

– Я могу ошибаться, но, судя по их виду, им ужасно скучно.

– Откуда ты можешь знать?

– За весь вечер они не сказали друг другу ни слова.

– Чтобы быть счастливым, не обязательно беспрестанно болтать.

Майя не сводит глаз с мамы семейства.

– Ты не находишь ее красивой? – спрашивает она.

– Нет.

– Ты хотя бы посмотрел на нее?

– Да. И мой ответ прежний – нет.

Та как раз собирает игрушки в потертую спортивную сумку.

– Не понимаю тебя. Мне кажется, она красива.

– Не верю.

– Я правда так думаю.

– У нее унылый вид.

– Ты это серьезно?

– Ну, она производит серое впечатление, – говорю я.

– Жестко судишь.

– Я ее вообще не сужу.

– Как же нет. Судишь.

Я пытаюсь взять Майю за руку. Она отнимает ее.

– Хорошо, скажи, что ты в ней нашел унылого.

– Майя, мне не нравится этот разговор.

– Тебе трудно сказать?

– Нам больше не о чем поговорить?

– Попробуй описать. Я очень хочу послушать.

Я снова смотрю на немку. В ней нет ничего интересного – бесцветные глаза, какой-то рыбий взгляд, мимика, в которой читаются безрадостные, лишенные событий будни, полное отсутствие необычности.

– Ты права, она красивая, – говорю я.

– Перестань валять дурака.

– Я опять что-то не то сказал?

– Объясни мне, почему ты считаешь ее унылой.

– Не знаю, просто у нее безрадостный и унылый вид.

– Может, она просто устала, – говорит Майя.

– Согласен, но посмотри на нее – эти кошмарные красные, суперпрактичные очки. Прическа.

Немка встает из-за столика и проходит мимо нас.

– А что не так с прической? – спрашивает Майя.

– Сама не видишь?

– Нет.

– То есть ты считаешь, что у нее красивая стрижка?

– Особых проблем с ней я не вижу.

– Да раскрой глаза. У нее ужасно мещанская прическа. Уже по волосам видно, что она поставила себе задачу: все в жизни должно быть практично и рационально.

– А практичность теперь – преступление?

– Нет, но…

– Тогда…

– Просто не говори, что я должен смотреть на ее прическу и восторгаться.

Майя кладет ладони на стол.

– Ты меня не слышишь. У нее практичная стрижка из-за маленьких детей. Если она отпустит длинные волосы, они вечно будут за них дергать.

– Волосы можно заколоть. Если у тебя дети, это не причина выглядеть откровенно неженственно.

– Замолчи. Ты уже стал заговариваться.

Я делаю вдох, глубокий. Уже сожалею, что выпил последний бокал.

– Майя, у нас что, нет другой темы для разговора?

– Чем тебя смущает эта? Я просто спросила, считаешь ли ты ее красивой.

– Майя, прекрати. Ты же сама не считаешь ее красивой, просто ты постоянно слышишь, как мамаши твердят о своей красоте только потому, что у них есть дети. Но мир устроен немного иначе. Конечно, матери запросто могут быть красивыми, но эта женщина некрасива, и не станет вдруг красавицей только потому, что у нее дети.

Майя не отвечает, вертит в руках бутылку. Мы оба молчим.

Матросы на яхте за окном одеты в униформу. Мельпомена. Так называется судно, название написано на борту. На палубе сидит немногочисленная компания и ужинает.

– Может, все-таки сменим тему? – спрашиваю я.

– Как ты меня бесишь, – говорит Майя.

– Прости. Я не хотел тебя бесить. Просто мне кажется, что сейчас не время для такого разговора.

– Какого «такого»?

– Ты прекрасно знаешь.

– Скажи.

– Майя, перестань.

– Нет, скажи.

– Мы слишком много выпили, чтобы начинать эту дискуссию.

Она резко поднимается, опрокинув стул.

– Так ты не хочешь об этом говорить, – кричит она.

Неприятно сознавать, что все посетители ресторана вдруг притихли.

– Может, сядешь за стол? – спрашиваю я.

Она открывает рот, словно вот-вот что-то скажет, но вместо этого поднимает с пола свою сумочку и идет к выходу между столиками, мимо посетителей и официантов, проходит через бар и выходит на улицу.

7

Снаружи, за стеклянной дверью ресторана, тяжелый и влажный мрак. Майи тут нет. Я прохожу между припаркованными машинами. У меня была надежда, что она просто вышла на улицу и ждет, пока я расплачусь. Я надеялся, что она уже успокоилась, я выйду к ней и извинюсь. И что мы еще будем смеяться над этим случаем, над посетителями ресторана, которые, остолбенев, уставились на нее, когда она шла к выходу. Этот эпизод останется позади, и все будет как раньше.

Вдоль задней стены ресторана идет тропинка, ведущая наверх к маяку. Майя вполне могла подняться туда. Однако, когда я забираюсь на маяк, там пусто. Я карабкаюсь еще дальше, на ближайший выступ скалы, оттуда лучше видно, что происходит внизу. Камни холодные. Мои кожаные подошвы скользят по их гладкой поверхности, так что я вынужден хвататься за все руками. С самого верха видно весь пляж. Он безлюден. Никого до самых отелей в его конце, он тускло светится в темноте на фоне моря.

Невдалеке маяк огибает рыболовецкое судно. На палубе стоят двое мужчин в вязаных безрукавках, они только что закончили вешать фонари на каюту. Мотор гулко стучит. Смотанные сети закреплены на шестах, в свете фонарей они похожи на паутину. Куда они плывут? Что можно ловить в такой час?

Слезать вниз труднее, чем карабкаться наверх. Один мой ботинок проскальзывает, я падаю и обдираю руку о выступ. Ладонь пронизывает сильная боль, я подношу руку к глазам. Глубокий порез на запястье. Рана кровоточит, и я прижимаю запястье к губам. Во рту растекается вкус крови.

В барах и дискотеках на набережной начинается ночная жизнь. Майя должна быть где-то здесь, больше ей некуда пойти, однако в толпе отдыхающих ее не видно. Я захожу в ближайший бар, расположенный на первом этаже бывшего портового пакгауза. Потные тела людей притиснуты друг к другу. Музыка орет так, что люди не слышат, как я прошу их подвинуться в сторону, поэтому мне приходится расталкивать всех локтями, протискиваясь вперед. Почти вся публика уже порядком набралась и просто не замечает меня. Светловолосые скандинавки, англичанки с подведенными веками и в коротких, облегающих платьях. Юноши, по возрасту старшеклассники, с идеальным загаром.

В глубине бара танцпол. Он наполовину заполнен ритмично двигающимися людьми. В это время танцуют только молодые девушки, их движения осознанны, хорошо отработаны и в то же время раскованны. Они танцуют перед мужчинами, которые стоят вокруг площадки за высокими столиками. Мужчины пялятся на танцующих девушек, на их сверкающие коленки и декольте – обнаженные участки тел выхватывают из темноты лазерные пушки. Они комментируют каждую деталь, громко чокаются бокалами с пивом, что-то кричат друг другу, некоторые уже настолько пьяны, что с трудом понимают, где находятся. Рядом с танцполом музыка просто оглушает. Низкие синтетические басы барабанов отдаются эхом в моем порезе. Манжет рукава в крови.

Какое-то время я брожу между столами. Здесь много длинноволосых брюнеток, но Майи среди них нет. Я заглядываю в женский туалет. Перед зеркалами красят губы несколько девушек, они смеются, заметив меня.

Выйдя на улицу, я сразу же замечаю Майю. Она идет по набережной. Босиком, слегка раскачиваясь, неуверенно наступает на булыжники мостовой. В одной руке бутылка «Бакарди Бризер», в другой туфли. Я окликаю ее, но мне удается докричаться только со второго раза. Она вглядывается в темноту, пытаясь понять, откуда раздается мой голос. Туристы в шляпах и очках с мигающими светодиодами толпятся прямо передо мной. Я протискиваюсь сквозь них на набережную и поднимаю руку, чтобы помахать ей. Тут она замечает меня, но не машет мне в ответ. Она бросает бутылку и бросается бежать.

– Майя, Майя!

Я бегу за ней, выкрикивая ее имя. На следующем перекрестке она сворачивает на узенькую улочку и исчезает за поворотом. Какой-то парень в зеленом парике шляется по пляжу и бьет всех встречных пластиковым молотком гротескных размеров. Он оказывается у меня на пути как раз в ту секунду, когда я срываюсь с места. Я сбиваю этого шутника с ног и вынужден остановиться, чтобы помочь ему подняться. Добравшись наконец до угла, я успеваю заметить Майю в конце улицы в пятне фонарного света.

– Майя!

Я пробегаю улочку и выскакиваю на площадь перед церковью. Теперь там сидит на скамейках много местной молодежи. Добежав до церкви, я слышу, как завелся мотор скутера. Через секунду она на высокой скорости выезжает на площадь.

Впереди мерцают «габариты» скутера. Майя не сбрасывает скорость, несмотря на плотное движение на узких улочках. Сам я не рискую ехать быстрее: в центре города слишком много людей, машин и мотоциклов. Никто не смотрит по сторонам, все едут на красный. Да и потом, я слишком много выпил, реакция замедлена. Я сосредотачиваюсь на дороге, не даю ей раздваиваться в глазах.

Когда мы выезжаем из центра, машин становится меньше, и только тут я решаюсь увеличить скорость. Майя уже здорово оторвалась, но очертания ее скутера еще виднеются вдалеке. Вскоре мы выезжаем за город, катим по шоссе в сторону гор. Расстояние между нами уменьшается. Двести метров, потом сто, двадцать. Когда я уже почти поравнялся с Майей, она замечает в зеркало свет моей фары. Оборачивается. Видимо, только теперь до нее доходит, что я ее преследую, потому что она вздрагивает, и скутер резко бросает влево. Поначалу все выглядит так, словно она вот-вот перевернется, но Майя справляется с управлением и выравнивает скутер. Она порядком пьяна и не замечает, что едет по встречке. Она не собирается возвращаться на свою полосу – напротив, еще больше разгоняется по встречной. Я выворачиваю ручку газа и снова пытаюсь приблизиться к ней.

– Ты едешь по встречной, Майя! Вернись вправо, ты на встречной полосе, – ору я.

Она меня не слышит или не хочет делать, что я говорю. Потом начинает увеличивать отрыв. Я лечу на максимальной скорости, но расстояние между нами продолжает расти. Стрелка спидометра добирается до 115, и скутер просто не может ехать быстрее. Я пригибаюсь, пытаясь уменьшить сопротивление ветра, но все равно 115 – это предел. Майя продолжает отдаляться.

Мы за городом, и через несколько километров фонари по обе стороны шоссе заканчиваются. Мы едем в темноте. Попадись на дороге камень или ветка, мы не успеем их заметить. За спиной остается закрытая бензозаправка. По склонам гор разбросаны белые домики, в окнах горит свет, на кухне видно женщину, она разделась и наклонилась над раковиной.

Вдалеке появляются мерцающие огни двух встречных машин. Они возвращаются в город, быстро спускаются по серпантину со скоростью, характерной для людей, знакомых с трассой. По всей видимости, это жители какого-то горного поселка едут в город повеселиться. Уже вечер, и все, конечно же, подшофе. Свет фар стремительно скользит вниз по склону горы. Учитывая нашу встречную скорость, пройдет совсем немного времени, прежде чем мы встретимся у подножия. Я кричу, ору не переставая, жму на гудок, но Майя не слышит, продолжает ехать по встречной полосе метрах в ста впереди меня.

Когда обе машины проезжают последнюю петлю серпантина, их фары бьют прямо в лицо. Я пытаюсь просигналить ближним светом, но у скутера нет переключателя аварийного мигания, и мне приходится включать и выключать фару. Я надеюсь, что они заметят мои действия, что Майя увидит в зеркале, как я мигаю, что машины успеют съехать на обочину раньше, чем расстояние между ними и Майей станет роковым. Хотя если они слишком пьяны, то могут и не заметить скутер на своей полосе.

До них остается около километра. Хоть бы они ее увидели, хоть бы увидели! Я отчаянно включаю и выключаю фару, машины все ближе к нам, ближе, ближе. Палец у меня уже свело, но я продолжаю мигать фарой и орать, и наконец они замечают. Машины тоже начинают мигать ближним светом, они заметили Майю на встречке, и она тоже видит подаваемые знаки. Сбрасывает скорость и резким рывком возвращается на свою полосу.

Через несколько мгновений они проносятся мимо. Из окон гремит рок. Это молодые люди, парень на заднем сиденье высовывает голову в окно и кричит что-то нам вслед. Они едут на большой скорости, я ощущаю удар ветра, и орущая музыка удаляется.

Я съезжаю на обочину и останавливаюсь. Где-то впереди мелькает уменьшающийся скутер Майи. Я не двигаюсь с места. Ехать за ней слишком рискованно. Если я продолжу преследование, она умчится в ночь.

Через минуту я разворачиваюсь и еду обратно в гостиницу.

8

Из морозилки веет холодом, когда я открываю дверцу. В одном из отделений нахожу пластиковую форму с кубиками льда. Переламываю ее, доставая лед, и бросаю четыре кубика в стакан. Какое-то время ищу по всем шкафчикам бутылку «Гленморанджи», потом вспоминаю, что вчера мы прихватили ее в спальню. Осталось еще полбутылки. Откручиваю крышку и наливаю виски поверх льда. Кубики трескаются. Ставлю бутылку на кухонный стол рядом с холодильником, но потом меняю решение и беру ее с собой на террасу.

Я сажусь за столик, не включая свет. В голове шумит. Тело никак не может успокоиться после гонки. Я не знаю, поехала ли она в горы, и пытаюсь убедить себя, что ей не могло прийти такое в голову. Хоть она и пьяна, но знает, как это опасно. К тому же сейчас холодно. Она замерзнет и вернется в гостиницу.

Я цежу виски маленькими глотками, сижу и жду в беззвучном полумраке. Гостиница всегда затихает после полуночи, когда семьи с детьми ложатся спать. Только аппарат очистки воды жужжит в бассейне. Цикады пронзительно трещат в траве и кустах вокруг. В остальном полная тишина. Только аппарат, цикады и шипящее бормотание камешков, перекатываемых прибоем.

Пульсирующие толчки в запястье. Я промыл рану с мылом и заклеил порез пластырем. Рана глубокая, кровь все еще идет. Может, стоит зашить. Сейчас мне все равно. У меня нет желания что-то предпринимать. Я делаю еще несколько глотков виски. От добавления льда «Гленморанджи» стал прохладным и приятным, я беру кубик в рот и перекатываю, пока не перестаю чувствовать язык.

На вечеринке мы сидели рядом. Большую часть времени говорила она. Я смотрел на ее лицо и слушал. Она рассказывала о Париже, из которого только что вернулась. Она прожила там полгода на рю Ламарк, в мансарде с видом на 18-й округ. Последние два семестра она отучилась в университете имени Дени Дидро. Этот год в Париже стал самым насыщенным в ее жизни, и, когда стипендия закончилась, ей не хотелось возвращаться в Данию. Она подумывала остаться, жить подработками и продолжать исследования по своей теме. Это было вполне реально. Она жила в съемной квартире, не платя ни копейки. И в то же время понимала, что не может остаться. Париж был всего лишь временной остановкой в пути. Надо было возвращаться домой, заканчивать учебу. Оставались еще два экзамена, и можно было выходить на защиту проекта. Учеба не оставляла ни одной свободной минуты. К тому же Майе пора было проходить практику, и она начала рассылать резюме в крупные международные компании. Самое главное – попасть в крупную компанию, сказала она.

Она рассказала о маме. Как та всегда подталкивала ее в этом направлении. Мама выросла в Нью-Дели. У ее родителей была небольшая фирма, они не особенно нуждались, но денег на то, чтобы послать дочерей в престижную школу, не говоря уже об университете, не было. Тем самым дорога в лучшее будущее была для них закрыта.

Однажды мама Майи встретила молодого датчанина, путешествовавшего по Азии c рюкзаком за плечами. Он влюбился в нее и, вернувшись в Данию, выслал деньги на билет до Копенгагена. Полгода спустя она переехала к нему. Он не был сыном состоятельных родителей, недавно пошел учиться на полицейского, и ему едва хватало средств на то, чтобы содержать их обоих. Они поженились, чтобы маме Майи дали вид на жительство и она могла получить университетское образование. В итоге она сделала карьеру, став менеджером по работе с персоналом в крупной консалтинговой компании. Каждый месяц она отсылала деньги семье в Индию, купила родителям дом и оплатила образование двух сестер. Все детство мать требовала от Майи, чтобы та росла старательной. Важно не стоять на месте, продолжать двигаться вперед. Каждое поколение обязано подняться на ступеньку выше, обеспечить себе надежное существование, обзавестись семьей, домом, имуществом. Ничего нет важнее этого. Человек должен владеть чем-то, обеспечивающим ему безбедную жизнь.

Я сбегал за выпивкой. Юлия и Николо сидели молча. Я поставил стаканчики под их скамейку. Они этого даже не заметили. Мы решили оставить их в покое и пока что выпить. Я спросил, не принести ли мне еще, но она покачала головой.

– Я и так пьяна, – сказала Майя.

Потом поднялась и взяла меня за руку.

– Потанцуешь со мной?

Она повела меня на танцпол. Я шел за ней. Я бы пошел за ней куда угодно. И дело было не том, что я был пьян, не в ее лице и фигуре, завораживавших меня, и не в историях, которые она рассказывала. Я переживал нечто большее, чем простая влюбленность. Это был священный трепет. Я никогда прежде не встречал человека, похожего на нее. При этом я понимал, что она – та девушка, которую я всегда надеялся встретить.

Я уже почти прикончил вторую порцию «Гленморанджи», когда с дороги долетает шум скутера. Я закрываю глаза, жду. Жду, когда раздадутся ее шаги по лестнице, но шаги не раздаются. Она не приходит. Может быть, мне послышалось или это был не ее скутер.

Спускаясь по лестнице, я держусь за перила, чтобы не упасть.

На дороге стоит такси и кого-то ждет. Шофер читает газету, поднимает на меня глаза. Убедившись, что я не его клиент, возвращается к чтению газеты. Я иду на площадку, где отдыхающие должны парковать свои скутеры. Майин стоит там, она оставила его рядом с моим. Мотор еще не затих окончательно.

Я возвращаюсь в гостиницу. Часы за стойкой администратора показывают полтретьего. Я пересекаю сад с бассейном, прохожу мимо бунгало и спускаюсь по тропинке на пляж.

Майя сидит у самой воды. Не доходя до нее нескольких шагов, я откашливаюсь, чтобы не напугать ее. Она никак не реагирует на мое появление. Я сажусь на песок рядом с ней. Проходит минута. Мы молчим. Она сидит, как будто рядом с ней никого, смотрит на воду, чернильную в ночи.

– Не хочешь подняться в номер? – спрашиваю я.

Она не отвечает. Я повторяю вопрос.

– Иди, я хочу еще посидеть.

– Куда ты ездила?

– Какая разница.

– Я беспокоился.

– Да.

– Могло что-то случиться.

– Ничего не случилось.

– К счастью.

– Да. К счастью.

Она набирает горсть песка и сыплет его на ногу. Спустя какое-то время произносит мое имя.

– Да, – говорю я.

– Перед тем как ехать сюда, я решила, что скажу тебе об этом здесь, в поездке.

– О чем?

Тонкая струйка песка течет из руки. Песчинки падают на кожу, падают, падают.

– Ты знаешь, какие чувства я к тебе испытываю.

– Да.

– И все-таки я не могу больше так продолжать. Я не могу больше тебя ждать.

– Я понимаю.

– Я слишком долго ждала.

– Да.

– Я так злюсь на тебя, потому что ты заставил меня ждать.

Я беру камешек и бросаю его в воду, он падает без всплеска.

– Тогда что заставляет тебя ждать?

– Я хочу, чтобы у нас это было.

Я молчу.

– Я не хочу от тебя уходить, совсем не хочу. Но я не смогу остаться, если ты опять скажешь «нет».

Я бросаю еще камешек. Всплеска нет. Они, наверное, падают на отмель где-то там.

– Ты же знаешь, у меня нет к этому такой внутренней тяги, как у тебя. Мне кажется, что время еще не пришло.

Она упирается лбом в колени.

– Пришло. Сейчас самое время.

– Я еще не созрел.

– Ты уже родился, когда твоему отцу было столько, сколько тебе сейчас.

– Ты мне уже это говорила. Ты не можешь сравнивать меня с отцом, – говорю я, – он совсем другой человек, и время тогда было другое. У моего отца были другие цели в жизни.

Она не шевелится, сидит, уткнувшись лбом в колени.

– Да, мы говорили об этом, и, пожалуй, ты прав, хватит. Не хочешь, значит, так тому и быть.

– Не понимаю, почему ты не можешь подождать, пока я почувствую, что готов. Тебе всего двадцать семь.

Она поднимает голову.

– Я два года ждала, пока ты созреешь. И ты все время просил подождать еще, потом еще и еще. Больше я не могу. Думаю, ты не в состоянии понять, насколько сильно я этого хочу. Я ничего не хочу так сильно, как этого. Все прочее, все, что происходило со мной до сих пор, не имеет смысла, пока это не случится. Я так чувствую. Каждый день. И не могу больше так жить.

– Понимаю, – говорю я.

Голос вдруг куда-то пропал. Не знаю, слышит ли меня Майя в шуме прибоя. Она касается моей руки, ощущение тепла на коже.

– Не важно, что я к тебе чувствую. Если ты не скажешь «да», я уйду от тебя, как только мы вернемся домой.

Я смотрю на полоску берега, окаймленную камнями. В свете одного из гостиничных фонарей замечаю какое-то быстрое передвижение по песку. Маленькие крабики с асимметричными клешнями.

Часть вторая

Город

9

Уже три месяца, как мы вернулись с острова. В один из дней я вижу Майю на площади напротив ресторана. Последние несколько километров по улице Годсхобсвай я проехал очень быстро и теперь замечаю ее, спускаясь с холма. Весна только-только началась, но уже достаточно тепло, и посетители расположились на открытой террасе.

На Майе красивое белое платье и босоножки на высоком каблуке. Она стоит чуть в стороне от столиков и болтает с Николо. Проезжая через площадь, я поднимаю руку, приветствуя их, и они машут мне в ответ. Ее лицо, весь ее облик как будто излучают свет.

Я сворачиваю под навес с обратной стороны огромной виллы, частью которой является ресторан, и паркуюсь там справа от садика. Не успеваю я заглушить мотор и снять шлем, как Майя уже подходит ко мне по выложенной плиткой дорожке. Целует меня в губы.

– Я ждала тебя раньше.

– Я звонил, сказал, что задержусь.

– Знаю. Но я все равно ждала. Уже соскучилась.

– Я рад это слышать.

– Я заказала обед тут, в ресторане, – говорит она. – Все уже отнесли наверх. Стол накрыт.

– Замечательно. Хотя, конечно, жаль упускать шанс посидеть в такую погоду снаружи.

– Сегодня поедим у себя.

Вход в виллу расположен прямо напротив сада. Мы поднимаемся по семи ступенькам, двери в это время суток никто не запирает, поскольку могут приехать поставщики с товаром. Войдя внутрь, оказываемся в небольшом холле. Справа лестница, ведущая на верхние этажи. Николо и Юлия занимают самую просторную квартиру на втором этаже, мы с Майей живем в мансарде на третьем. Николо вырос на этой вилле. Когда его родители три года назад вернулись в Италию, здание перешло к нему, и он предложил нам снять третий этаж.

Слева другая лестница, ведущая вниз, в кухню ресторана, и как раз в этот момент по ней поднимается Николо с бутылкой вина, которую он протягивает мне.

– За счет заведения, – говорит он.

На бутылке пыль десятилетий, которые она провела в погребке ресторана, и по этикетке видно, что это изысканное вино.

– Может, вы с Юлией подниметесь к нам через какое-то время, выпьем по бокальчику, – предлагаю я.

Майя и Николо обмениваются взглядами и смеются.

– Как-нибудь в другой вечер, – говорит Майя.

Николо хлопает меня по плечу и вновь исчезает внизу, на кухне. Мы поднимаемся к себе.

Между вторым и третьим этажами висит репродукция знаменитого полотна Гойи. На нем Сатурн пожирает своих детей, поскольку ему предсказали, что наступит день, когда они убьют его. Он уже съел голову одного из сыновей и вот-вот примется за левую руку. Его глаза выпучены. Хотя Гойя изображает монстра, в глазах все-таки сохранилось что-то человеческое. Мы с Майей купили эту репродукцию в музее Прадо в ту зиму, когда ездили в Мадрид.

Мы входим в квартиру. Я кладу шлем на пол в прихожей и открываю дверь в гостиную. Свет льется в комнату из сада. Кирпичную кладку разобрали и застеклили все пространство от пола до стропил крыши. Посреди в этой стеклянной стене сделана стеклянная же дверь, выходящая на конструкцию, которая однажды, вполне возможно, превратится в балкон.

Майя накрыла на стол. Я ставлю бутылку на стойку, оборудованную между гостиной и кухней.

– По какому поводу это все? – спрашиваю я.

– В каком смысле, по какому поводу? Не понимаю.

– Все ты прекрасно понимаешь. Я имею в виду вино, которое подарил Николо.

– Просто к ужину.

– Ну да, как же.

Она улыбается, но ничего не отвечает и выходит на кухню.

– По вам было все видно, вы стояли и ухмылялись.

– Я должна тебе сказать…

– Что?

– Я рассказала Николо, что мы решились.

– Это об этом вы болтали на площади?

– Да.

– Хорошо.

– Ты же не против, что я поделилась с твоим лучшим другом?

– Не-а.

– Ну вот.

– И с Юлией.

– Ты же знаешь, у меня нет секретов от Юлии.

Я подхожу к двери на потенциальный балкон и открываю ее. На ветвях вишни висят ягоды. Я слышу, как Майя у меня за спиной раскладывает что-то на столе. Открывает бутылку вина.

– Что, нельзя было говорить?

– Почему?

Я пересчитываю вишни на одной из тех веток, что повыше. Они еще зеленые. Не созрели. Майя подходит ко мне, протягивает бокал.

– Ты сердишься, что я рассказала все Николо?

– С чего ты взяла?

– Тогда не надо этого несчастного вида, дорогой.

– У меня счастливый вид.

– За нас.

– Мне казалось, что в таких ситуациях нельзя пить алкоголь.

– Это имеет значение только в определенные дни. Сегодня мы можем выпить. Пошли.

Она пододвигает мне стул. Мы садимся за стол. Она расставила заказанные блюда на деревянном подносе ручной работы, купленном нами в Мозамбике. Мы ужинаем и пьем вино.

– Я вообще-то не планировала посвящать в это Николо, – говорит она. – Просто вдруг взяла и сказала, когда мы болтали с ним на площади. К тому же не исключено, что он уже знал обо всем от Юлии. Она могла рассказать ему или намекнуть. Ладно, сделанного не воротишь. Да и почему бы им не быть в курсе.

– Да, ты права.

– То есть ты не сердишься.

– Нет.

Она встает и подходит ко мне. Я кладу нож и вилку. Она целует меня и устраивается на корточках рядом со мной. Проводит рукой по моему колену, просовывает ладонь под футболку. Я беру бокал и делаю глоток. Она расстегивает мой ремень. Я натужно смеюсь.

– Может, сначала поедим?

– Мне так хочется почувствовать тебя.

Она расстегивает верхнюю пуговицу на моих брюках.

– Майя.

Она целует мой живот, ее язык скользит по моей коже.

– Может, сначала все-таки закончим ужинать? – говорю я.

Она возвращается за стол. Я опять беру нож и вилку.

– Я думала, тебе понравится.

– Мне нравится.

Я рассказываю, как прошел день, о коллегах по работе, кто что сказал и сделал. Говорю торопливо, не поспевая за своими словами. Майя наливает себе вина, но бокал остается нетронутым на столе.

– Почему ты опять стал таким? – спрашивает она.

– Никаким я не стал.

Она берет бокал и выходит из комнаты.

– Майя, – окликаю я.

Она выливает вино в раковину.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – говорит она.

Я смотрю в сад. Солнце садится за крыши вилл, окрашивая все, в том числе гостиную, в темно-золотые тона.

– Ты меня расстраиваешь, – говорит она.

– Не надо расстраиваться, Майя. Конечно, я знаю, что ты имеешь в виду.

– И все-таки.

– Я просто устал.

– Других причин нет? Ты просто устал?

– Да.

– Это правда?

– Да, правда.

Она возвращается в гостиную, берет меня за руку, проводит моей ладонью у себя между колен, потом поднимает ее выше, к бедрам, и медленно заводит под платье.

– Чувствуешь? – спрашивает она.

На ней под платьем ничего нет, мои пальцы скользят по гладким, влажным губам. Она долго так стоит, держа мою руку прижатой к интимным складкам.

Мы танцевали друг с другом на той вечеринке в университете. Она хорошо танцевала – тело, руки, материя платья облегала бедра. Она взяла меня за руку, сделала несколько оборотов в стиле джиттербаг, выпустила мою ладонь, приблизилась ко мне в танце вплотную, обвила меня руками, отстранилась.

– Может, посидим еще на скамейке? – спросил я, когда закончилась очередная композиция.

– Нет.

Музыка играла на полную громкость, на танцполе яблоку было негде упасть, мы то и дело натыкались на других танцующих и все теснее прижимались друг к другу. Мельтешение лучей, пот, духота, стройная фигура Майи и влага на коже над ее грудью, улыбка, с которой она на меня смотрела. Я приник к ней и поцеловал. Мои губы у ее губ. Мы стояли так, между танцующими, не двигаясь, она обняла меня за шею, крепко держала. Потом отпустила.

– Ты не должен в меня влюбляться, – сказала она.

Когда мы вернулись на нашу скамейку, Николо и Юлия уже ушли. Их стаканчики стояли там, где я их оставил, они к ним даже не притронулись. Мы сели на пол у стены.

– Зачем ты это сказала?

– Что?

– Когда я тебя поцеловал.

– Я разве что-то сказала?

– Да, ты сказала, что…

– Потому что у меня есть парень.

– Вот как.

– Да. Вот как.

– Которого ты любишь.

– В нем есть черты, которые я люблю. Я им восхищаюсь. Он многого добился. Я чувствую себя с ним как за каменной стеной.

Я сделал глоток из стаканчика.

– Но ты его не любишь.

– Откуда тебе знать, люблю я его или нет.

– Ты бы не позволила себя поцеловать, если бы любила его.

– А что, разве нельзя целоваться с одним, а любить другого?

– Можно. Но я знаю, что ты его не любишь.

– Ты просто пьян, и тебе кажется, что ты все знаешь.

– Наверное. Очень может быть.

– То есть ты все-таки не знаешь.

– Нет.

– Вполне может статься, что если мне нравятся в нем какие-то качества, то этого вполне достаточно, чтобы называть мои чувства к нему любовью.

– Так ты его любишь?

– Не надо об этом спрашивать.

– Ты не сомневаешься в своей любви к нему. Здесь и сейчас, ты не сомневаешься в ней. Скажи это сейчас, что ты не сомневаешься…

Она подняла палец и приложила его к моим губам, покачав головой.

– Не будем об этом сейчас, – сказала она.

Мы заговорили на другую тему. Танцевали. Когда вечеринка закончилась, мы оказались в рассветном сумраке на улице, смущенные тем, что ночь прошла и надо как-то обняться и расстаться.

Я все еще сижу за столом. Майя зовет меня из спальни. За окном садящееся солнце превратило крыши вилл в силуэты. Майя опять окликает меня, и я иду в спальню.

Она лежит на кровати, платье сняла. В моей голове не умещается, как человек может быть до такой степени обнажен. Она лежит, разведя ноги. Поворачивается ко мне, и я замечаю тревогу в ее взгляде, когда он встречается с последним закатным лучом.

10

Я закрываю дверь и еще долго стою, прислонившись лбом к косяку. Слабеющий звук ее шагов, хлопок входной двери. Квартира с ее уходом опустела. В гостиной запах ацетона, которым она снимала лак с ногтей.

Ей нужно навестить маму. Впервые за последние три дня я остаюсь в одиночестве. Из раза в раз все происходит по одному и тому же сценарию. Наступает такой момент, это случается каждый месяц, когда мы берем отгулы и проводим три дня вместе. Прикосновения и объятия, она шепчет слова, которые никогда прежде не шептала, шепчет их, чтобы я окончательно потерял голову, но они больше не кажутся мне трогательными, теперь они вызывают у меня неприязнь.

Когда я говорю ей, что устал, она отвечает, что иначе никак, мне это отлично известно, это необходимо, нужно, чтобы все успело случиться за эти три дня. По ночам в мой сон вторгаются ее руки, губы, разведенные ноги.

Я прислушиваюсь к звукам на лестнице, пока не убеждаюсь, что она на самом деле ушла. Прохожу через гостиную, открываю стеклянную дверь в сад и стою в ее проеме. Аромат раннего утра. На верандах других домов завтракают семьи, доносятся голоса радиоведущих, где-то глухо стучит о фарфор нож, отрезающий масло, заводится машина, хлопают крыльями перепархивающие в кустах птахи.

Николо застыл у ограды, рядом с клумбами вытянутой формы. Насекомые гудят над кустарником, в тени вишни покоится коляска с малышом, занавешенная тканью. Юлия сидит в саду за столиком и читает, у нее в руке чашка, плавно описывающая круги над газетой, заголовки из которой она зачитывает Николо вслух.

Я иду на кухню и набираю воду в чайник. Пока вода закипает, я отправляю в рот несколько миндальных орешков из зеленой вазочки на кухонном столе. Пережевываю их медленно, с отсутствующим видом, думая о том, что вот я стою тут и жду, хотя существует такая вещь, как выбор, и я мог выбрать что-то другое, а выбрал это. Вот так стоять. Выбрал орешки в вазочке, воду, которая скоро закипит.

Я наливаю кофе в термос и устраиваюсь в кресле с видом на сад. Беру в руки роман, который недавно начал читать, но через полчаса откладываю книгу в сторону: у меня не получается сосредоточиться. За стеклом крона вишни, а над ней безбрежная синева. Я выхожу в прихожую и обуваюсь.

Несколько дней после вечеринки я был не в состоянии думать ни о чем, кроме Майи. Я искал ее в интернете. Надеялся, что наткнусь на какие-нибудь ее фотографии. Ничего не нашел. Не обнаружил никаких сведений о ней, даже на сайте университета не было ее данных. Все, что мне попадалось, – это многочисленные статьи об известных женщинах, которых звали Майя, ресторанах, компьютерных программах, энциклопедические статьи о культуре майя. Меня это удивило. Мне раньше никогда не приходилось сталкиваться с такой ситуацией. Обычно в сети можно было найти информацию о любом человеке. По ходу поисков я наткнулся на любопытную статью о понятии «майя», важном в индуизме. Слово «майя» означает мир, в котором, как нам кажется, мы живем и который мы считаем материальным, хотя он в действительности иллюзорен, это некий покров, мешающий нашему сознанию всмотреться в истинный мир, заслоненный майя, в Брахму. О моей Майе я не нашел ровным счетом ничего.

Мне было известно, что она живет где-то в Кристиансхавне, на одном из старых каналов. Однажды я переехал через мост в тот район и стал ходить по его улицам. Я надеялся случайно встретить ее. Разумеется, не встретил.

Юлии уже нет за столиком в саду, когда я спускаюсь вниз. Николо склонился над коляской, осторожно ее качает. Когда я подхожу ближе, он прикладывает палец к губам. Их с Юлией дочка лежит на спине, раскинув ручки в стороны.

– Только начала засыпать, – шепчет Николо.

Он кивает мне, что нужно отойти чуть в сторону. Мы отходим к ограде.

– Юлия поднялась наверх поспать.

– Поспать. Сейчас.

– Да, мы ночью глаз не сомкнули, у Софии режутся зубки, вы не слышали, как она кричала всю ночь?

– Нет.

– Я чуть с ума не сошел. Почти до утра носили ее на руках кругами.

Он бросает взгляд на окна квартиры и достает пачку сигарет.

– Я думал, ты бросил, – говорю я.

– Бросил, да.

Он закуривает.

– А как у вас, продвигается? – спрашивает он.

– Не пойму.

– Ты по-прежнему как будто не рад.

– Не вижу особого повода для радости.

– По Майе заметно, что она очень измучена.

– Она сама себя изводит, думает только об этом с утра до вечера.

Николо отводит руку в сторону и стряхивает пепел.

– Юлия мне рассказала, что Майя от всей этой истории чуть ли не в депрессию впала, – говорит он.

– Четвертый раз уже пробуем.

– Уфф.

– Она каждый раз принимает это очень близко к сердцу.

– Понятно. Жаль, – говорит он.

Тушит сигарету о подошву ботинка и засовывает, наполовину недокуренной, обратно в пачку.

– А у тебя как?

– Да вот, кручусь.

– Туго приходится?

– Да, можно и так сказать.

– Ты выглядишь слегка подавленным.

– Пройдет.

Я киваю на цветы.

– Что ты с ними делаешь?

– Подвязываю, – отвечает он. – Юлия хочет, чтобы они росли, поднимаясь по ограде.

– А-а.

– Меня эта идея не очень-то прельщает. Но ей попалась фотография в каком-то женском журнале. На самом деле я думал, что оно как-то попроще. А тут подвязал их на прошлой неделе, а они растут неправильно.

– Как цветы могут расти неправильно?

– Они вылезают за оградой, а должны расти вверх по ней. К солнцу тянуться. Я об этом как-то не подумал. Это тень от детского игрового домика на них так повлияла.

– Тропизм.

– Это что, так называется?

– Да. Когда растения тянутся к чему-то. К солнцу, или к воде, или еще к чему-нибудь.

– Надо же, для всего придумано название.

– Почти.

Я склоняюсь над подвязанными цветами.

– Ты им тут самую настоящую виселицу устроил, – говорю я.

– Ха. Ну да.

– Бедные цветы.

11

Она стоит на пороге гостиной. Не проронив ни звука. Я замечаю, что она там, случайно подняв взгляд от компьютера. Что-то происходит с ее лицом, едва заметные движения вокруг губ, натянутость кожи в районе подбородка. Она стоит в дверном проеме. Я знаю, что, если сделаю хоть одно движение, она вся свернется, как лист бумаги, охваченный пламенем.

– Опять? – спрашиваю я.

– Да.

Ее взгляд становится бесцветным. Я встаю из-за стола. Обнимая ее, чувствую, как она глубоко внутри дрожит. Прижимаю ее к себе.

– Мне жаль, – говорю я.

Она упирается головой в мою футболку.

– Почему ничего не получается? Я не понимаю, почему ничего не выходит.

Я не выпускаю ее из объятий.

– Не знаю, но врач же предупреждал, что это может занять какое-то время.

– Какое-то время? Прошло уже больше полугода.

– Я не знаю, Майя.

Мы продолжаем стоять в той же позе, мои руки обвивают ее, потом она высвобождается и подходит к окну. Лучи уходящего лета вибрируют в листве вишни. Большую часть ягод сорвали, какие-то упали на землю. В начале недели мы с Николо собрали их и сложили в компостную кучу в углу сада. Я стою за спиной у Майи, возле двери. Она обхватила плечи руками.

– Ты ведь на самом деле доволен.

Она говорит это спокойным тоном.

Мне приходится ретироваться.

– О чем ты?

– Ты доволен?

– Нет конечно, как я могу быть доволен.

Я подхожу к раковине. Майя плавно поворачивается, провожает меня взглядом, который, скользнув по мне, возвращается обратно в сад, к деревьям. Я открываю кран и неизвестно зачем пускаю воду. Чайник стоит рядом с раковиной, я подставляю его под струю и открываю кран до конца.

– Я знаю, что ты говоришь неправду, – говорит она. – Каждый раз я знала, что ты лжешь.

– Я не слышу, прости.

– Так закрой воду.

– Что ты сказала?

– Ты прекрасно меня слышал.

– Нет.

– Я сказала, что ты мне лжешь.

– Майя, не начинай сначала.

Я ставлю чайник на подставку, включаю его и достаю жестянку с чаем.

– Может, это ты во всем виноват, – говорит Майя.

Я подхожу к ней.

– Мы сдали все анализы, какие только можно. Нужно просто подождать.

Она наклоняется и подбирает с низкого подоконника увядшие листики комнатных растений. Листья скрипят в кулаке, когда она их сминает.

– А если дело в тебе?

– Но это не так.

– И все-таки.

– К чему ты все время клонишь, Майя?

Она выходит на кухню.

– Может, все дело в том, что мы не можем быть вместе, – говорит она.

Открывает крышку мусорного ведра, выбрасывает в него листья.

– Почему ты решил заварить зеленый чай?

– Почему нет?

– Я не хочу зеленого чаю.

– Возьми другой.

Я возвращаюсь к столу и сажусь за компьютер. Из кухни доносятся звуки передвигаемых банок с чаем, она открывает и закрывает их, потом слышится шум набираемой в чайник воды.

– Я же знаю, ты не хочешь, чтобы у нас получилось.

Я молчу.

– Почему просто не сказать откровенно? Чтобы я могла двигаться дальше и найти мужчину, который этого хочет.

Она входит в комнату. Над краем чашки поднимается пар от чая.

– Ведь ты же не хочешь, – говорит она. – Просто признайся. Почему ты боишься сказать, что участвуешь во всем этом, только чтобы не потерять меня?

Я закрываю крышку компьютера и поднимаю взгляд на Майю.

– Да, это правда. Я боюсь тебя потерять.

Чай слишком горячий, и, делая глоток, она обжигает губы о фарфоровый край чашки.

– Ты права, если бы мы могли немного повременить, это было бы для меня лучше. Я по-прежнему не уверен, что время пришло. Мне кажется, что, прежде чем это случится, мне нужно большего добиться, мне нужно больше времени для нас обоих. Я думаю, что и тебе не помешало бы еще какое-то время.

Это происходит снова. Майя изменяется в лице, глаза становятся оловянными, подбородок чуть подрагивает, и внезапно чашка выскальзывает у нее из руки. Ударяется об пол.

– Так заруби себе на носу, черт бы тебя побрал, что я не могу больше ждать! – кричит она.

Я смотрю на пол, на разлитый чай, на осколки фарфора у ее ног.

12

Шум, доносящийся с бульвара Андерсена, внезапно смолкает, когда входная дверь захлопывается за моей спиной. В парадной ощущается запах дезинфекции и хлора, пахнет мылом и клеем – вроде того, какой наносят на медицинский пластырь. Плитка «шашечками». Под потолком люстра – возможно, ровесница этого дома. Во всех патронах электрические лампочки, имитирующие свечи. На мгновение я замираю у большого коврика, который прикреплен к полу железным ободом. Стекла над дверью заляпаны, и свет пробивается снаружи мутными полосами.

Она начинает подниматься по лестнице, я иду за ней, держусь за перила, ступени издают скрип. Не так легко взбираться по этой лестнице. Эта мысль посещала меня всякий раз, когда мы приходили сюда. Ощущение тяжести подъема, как это часто бывает со старыми лестницами. Тело никак не нащупает равновесие, когда поднимаешься по таким ступеням, и нужно дополнительное усилие, чтобы не опрокинуться назад. А может, все дело в велюровой дорожке, крепящейся к ступеням медными пластинками. Есть в велюре на лестницах какая-то подчеркнутая расточительность – касаться его ботинками, подошвы которых только что месили грязь улицы.

На втором этаже Майя нажимает на маленькую костяную кнопку звонка у двери клиники. Где-то в глубине помещения звенит колокольчик. Проходит довольно много времени, прежде чем нам открывает медсестра. Это высокая блондинка, говорит, что рада снова приветствовать нас в клинике. Она нас помнит. С сердечной улыбкой касается руки Майи.

– Идемте со мной.

Мы идем за медсестрой по коридору. На стенах висят фотографии детей и детские рисунки. Дома, деревья, сады, принцессы, истребители, танки. Рисунки прислали родители. На многих из них в углу написано: «Спасибо!» Медсестра открывает дверь в приемную.

– Вы можете подождать здесь. Я вернусь за вами, когда мы будем готовы. Это не займет много времени, – говорит она.

В приемной сидят три парочки, одна нашего возраста, две других немного постарше. Держатся за руки, пальцы переплетены, не перестают облизывать пересохшие губы, улыбаются, но поспешно и не глазами. Доски пола потрескивают под ногами, когда мы заходим. Четырехметровые потолки, оштукатуренные стены, облицованные почти до верха деревом, четыре оконных секции выходят на бульвар. Было время, когда у кого-то тут была гостиная или, вполне возможно, комната, в которой мужчины собирались поиграть в карты или в бильярд. Вся мебель новая, фирмы «Керхольм», резко контрастирует с затхлостью прочей обстановки.

Одна из женщин что-то шепчет мужу про парковочный талон, про пальто на заднем сиденье. Все остальное время никто не произносит ни звука. У стены стоит столик с несколькими термосами, стаканами, пакетиками сахара и водой в кувшине.

– Хочешь чая или кофе? – спрашиваю я.

Майя качает головой, не отрываясь от журнала. Я подхожу к столику, наливаю себе воды и возвращаюсь на свое место. Пить не хочется. Половицы паркета издают такой скрип, что остальные поднимают на меня глаза, и мы обмениваемся понимающими улыбками, как будто скрип пола нас как-то объединяет – мы все пришли сюда, пришли с одной и той же проблемой. Я сажусь рядом с Майей. Беру со столика журнал, открываю его и листаю, просматривая только заголовки. Пью воду. Когда ставлю стакан на столик, его донышко стучит о стеклянную столешницу.

– У меня мандраж, – шепчет Майя.

Я беру ее за руку. Все мужчины в приемной держат спутниц за руку.

– Все будет в порядке, – шепотом отвечаю я.

– Думаешь?

– Уверен.

Через полчаса появляется медсестра. Она вызывает Майю. Майя встает.

– До скорого.

В ней какая-то новая, незнакомая мне тревога.

– Да, – отвечаю я.

Медсестра закрывает за ними дверь. Я подхожу к окну. Поток машин течет по бульвару Андерсена.

Я увидел ее вновь только на следующей лекции в университете. Как всегда, Майя опоздала минут на пятнадцать. Я видел, как она вошла, но она даже не остановилась возле меня, прошла и села не на то место, где обычно сидела.

Она не смотрела в мою сторону. Поначалу я удивился. Как можно так запросто игнорировать человека после вечера, который мы провели вместе? Может, она просто не видит меня? Она упорно не смотрела в мою сторону. Мое разочарование нарастало, мне захотелось выйти из аудитории. Тем большим было мое удивление, когда она подошла ко мне после пары. Увидев ее перед собой, я не мог выговорить ни слова. Она поблагодарила за вечер, сказала, что мы замечательно поболтали. Спросила, не хочу ли я выпить с ней кофе.

– Когда? – спросил я.

– Сейчас.

Мы пошли в одну из университетских кафешек. Сели за столик из светлого дерева друг напротив друга. Я сказал, что вспоминал о ней. Она тоже думала обо мне.

– На следующее утро после вечеринки, проснувшись, я вспоминала, какие у тебя руки.

– Мои руки.

– Да, я представляла себе кисти твоих рук.

Я посмотрел на нее через стол, наши взгляды встретились, мы смотрели друг другу в глаза невозможно долго.

Она рассказала о своем молодом человеке. Адвокате, так она его называла. Они были знакомы много лет. Он был на пятнадцать лет старше. Однажды вечером подошел к ней в баре. Показался ей очень стильным. Она знала, кто он, читала статьи о нем, но ее привлекала в нем отнюдь не его известность – от него исходило спокойствие. Мудрость и уверенность в том, что все в конечном счете идет своим чередом. Он был уверен, что она в него влюбится. И она влюбилась.

Адвокат был хорошо воспитан. Не давил на нее. В первый вечер между ними ничего не было. Он пригласил ее поужинать, заехал за ней, и они отправились в ресторан, в который она никогда бы не пошла сама – ей такое место было не по карману. После ресторана между ними опять ничего не произошло. Только во время третьего свидания он ее поцеловал. Просто наклонился к ней и поцеловал в губы. Всего один поцелуй, ничего больше, нежно, в машине.

Время шло, она продолжала с ним встречаться. Он производил на нее все большее впечатление. Поразительно, как много он мог и умел, все эти нашумевшие дела, которые он выиграл, проекты, которые провел в жизнь, как о нем писали в газетах. В свое время он открыл свой бизнес, и теперь его адвокатская контора была элитной. Он брал Майю в командировки в разные страны. Иногда просто присылал авиабилеты, ничего не объясняя. Когда ее самолет приземлялся, он уже ждал в аэропорту. У нее были ключи от одной из его машин, она жила в принадлежавшей ему квартире на рю Ламарк, когда училась в Париже.

Адвокат понимал ее, как никто из прежних парней. И дело было не в возрасте или опыте, а в том, что он жил на широкую ногу. И предоставлял ей возможность жить той жизнью, которой она хотела жить. Даже подзадоривал, поощряя интрижки с другими мужчинами, хорошо понимая, что потеряет ее, пытаясь удержать. Единственным условием с его стороны было не заводить на стороне слишком серьезных отношений. Пару раз у нее случались романы, всякий раз поверхностные, ничего не значащие, и каждый раз он наблюдал со стороны и ждал. Когда она уставала от нового партнера, он объявлялся, и их отношения возобновлялись.

Я не перебивал Майю, пока она рассказывала об Адвокате. Когда она закончила свою историю, я спросил, любит ли она его. Теперь я отнюдь не был уверен в отрицательном ответе.

Она посмотрела на меня. Долго смотрела. Сказала, что не любит, во всяком случае, не любит так, как женщина любит мужчину. Он был для нее своего рода покровителем, а она нуждалась в мужской опеке, хоть и считала себя волевой и независимой. Ей нужно было знать, что есть мужчина, который ее защитит, обезопасит, даст ощущение надежности. Это было для нее важнее всего. В отношениях она стремилась к надежности.

– Судя по твоим словам, он играет в твоей жизни роль скорее отца, чем парня, в которого ты влюблена.

– Наверное.

– А твой отец – какой он?

Она улыбнулась.

– Это психотерапевтический сеанс?

– Все-таки далеко не все женщины выбирают мужчину старше себя.

– Не знаю.

– Сколько лет твоему отцу?

– Отца не стало, когда мне было четыре.

– Прости.

Она покачала головой.

– Тебе не за что извиняться.

– Не надо было высмеивать твоего Адвоката, это было глупо.

– Да, не умно.

– Мне жаль, что я затеял этот разговор про твоего отца.

Майя посмотрела на меня.

– Ты же не мог знать, – сказала она.

Она мало что помнила из того времени, когда он был еще жив. Помнила, как он приходил домой, какие у него были глаза, руки, как они ходили гулять в Фелледпаркен, как она шла между папой и мамой. Помнила, что он носил форму. Сложно сказать, видела ли она его в форме. Может, ей казалось, что видела, а на самом деле форма просто висела в шкафу, пока мама однажды ее не выбросила. Он служил в полиции в пригороде, к северу от Копенгагена.

Большую часть жизни отца Майи мучили сильные приступы депрессии. Время от времени его клали в клинику. Лечили электрошоком, после чего он возвращался домой другим человеком. Но терапии хватало на несколько месяцев. Ему давали с собой медикаменты, которые тогда были в ходу, но от них было мало проку. Только электрошок делал его прежним человеком.

Ничего этого Майя не помнила, знала только по маминым рассказам. В один из таких дней, почувствовав приступ депрессии, отец снял домик на юге Ютландии, никому ничего не сообщив. Уехал туда в субботу утром. Перед тем как выйти из дома, долго сидел возле спящей дочки и гладил ее по волосам. Мама рассказала об этом много лет спустя.

Владельцы дома нашли тело и достали из петли. Отец не хотел, чтобы труп обнаружил кто-то из членов семьи. За несколько недель до этого он составил завещание. И написал дочери письмо, которое Майе должны были отдать, когда ей исполнится восемнадцать. В письме был рисунок – маленькая девочка в поле, а высоко в небе он сам, смотрящий сверху на эту девочку.

Такое доверие со стороны Майи, рассказавшей об отце, было очень трогательным. Я растерялся, не зная, что сказать. Сказал, что мне очень жаль. Мне хотелось ее обнять, но я не решился.

Мы просидели в кафе часа два, потом вышли из университета и пошли к парковке. Она ездила на «Порше Кайман». Салон был обтянут светло-коричневой кожей, даже руль был кожаным. Это была машина Адвоката. Мы стояли рядом с автомобилем, продолжая болтать. Я говорил не умолкая. Хотел успеть сказать все, успеть убедить ее оставить Адвоката. Майя слушала меня, потом положила ладонь мне на плечо. Сказала, что хочет увидеться снова.

Спустя две недели случилась та ночь, в которую мы впервые спали вместе. Все утро она молчала. Сказала только, чтобы я уходил. Ей нужно побыть одной. Несколько дней от нее не было никаких известий. Потом она позвонила мне как-то вечером и сказала, что сделала это. Вернула ему ключи от квартиры, от «Порше», цепочку, два кольца, часы «Патек Филипп». Оставила записку, написала, что все кончено, что встретила мужчину, с которым хочет провести всю свою жизнь.

Я спросил, как он отреагировал на разрыв. Майя ответила, что никак не отреагировал. Она знала это сразу. Просто послал ей сообщение, что будет ждать ее, как всегда ждал раньше. У нее осталось множество подарков. Одежда, сумочки, картины. Он много успел ей подарить за эти годы. Она все вернула, послала с курьером, все, кроме сумочки «Гермес».

Таким было наше начало. Мое и Майи.

Дверь приемной за моей спиной открывается. Я знаю, что сейчас позовут меня, момент, которого я жду, наступил. Я все еще стою у окна, машины продолжают сновать по бульвару.

– Пройдемте со мной, – приглашает медсестра.

Я делаю вид, что только сейчас заметил открытую для меня дверь, и иду к ней по скрипящему паркету. Никто в очереди не поднимает на меня глаз.

Медсестра идет впереди меня по коридору. Запах спирта становится отчетливее. Она открывает дверь в небольшой кабинет и заходит внутрь. Достает из шкафа прозрачный пластиковый контейнер с крышкой, кладет его на стол. Там же стопка порнографических журналов и диски с фильмами. Медсестра зашторивает окно.

– Когда закончите, закройте контейнер крышкой и грейте его ладонями. Жду вас в лаборатории, третья дверь дальше по коридору.

– Хорошо.

– Его нельзя переохлаждать, важно, чтобы он сохранял температуру, близкую к температуре тела.

Я остаюсь один в кабинете. Отодвигаю штору. Окно выходит в большой внутренний двор с парковкой. Отпускаю штору и сажусь за стол. У стены стоит экран на высокой подставке. Пульт, обтянутый пленкой. Пленка вытерлась на двух кнопках. Ламинированная инструкция на подставке извещает, как можно запустить фильм. Эта комнатка не похожа на прочие, виденные мной в клинике. Ни стен, обитых деревом, ни штукатурки – голые стены и трубка неоновой лампы под потолком.

Я беру лежащие поверх журналы и раскладываю их на столе. Они подобраны с таким расчетом, чтобы угодить на любой вкус. Красивые журналы с почти лирическими названиями, оттененными эротическим смыслом, высокохудожественные черно-белые снимки в приглушенных тонах. На снимках – губы, тени, падающие на грудь, обнаженная женщина на банкетке, еще одна, «киска» которой отражается в разлитом на полу молоке. Женщины на этих фотографиях словно не подозревают о существовании камеры. Объектив играет роль спрятавшегося от глаз наблюдателя, не видимого в кадре вуайера.

Другие, не столь изысканные журнальчики изображают женщин, позирующих в самых изощренных позах. Они выставляют напоказ свои груди, широко разведенные ноги – эти как раз-таки прекрасно осознают присутствие камеры. Каждая клеточка гладкой кожи великолепно освещена, во всем намеренная и подчеркнутая сексуальность.

Третья разновидность журналов – откровенная порнография. Совокупления в различных позах, мускулистые самцы, кончающие в экстатическом оргазме на женщин, женщины с женщинами, седовласые мужчины с молоденькими девушками, групповой секс с одной женщиной на восьмерых мужчин.

Я откладываю журналы в сторону.

Я не способен на это. Просто не могу. У меня единственное желание – встать, выйти отсюда, уйти из клиники. Внезапно мне приходит в голову мысль, что и правда еще не поздно сбежать отсюда. Еще не поздно остановиться, просто встать сейчас из-за стола, выйти из кабинета, оставив пустой контейнер на столе, и никогда больше не возвращаться.

Стрелки на часах. Прошло уже четверть часа. Медсестра ждет в лаборатории. Майя ждет. Майя, которой каждый вечер колют гормоны. Нет, конечно, уже поздно. Теперь уже так просто не выйдешь отсюда. Уйди я сейчас, и мне придется начинать поиски новой жизни, начинать их в одиночестве, а я совсем не хочу сейчас начинать сначала и не хочу причинять ей страдания. Это мой долг.

Майя.

Я думаю о ней, представляю ее рядом с собой, обнаженную, представляю себе ее тело, выражение лица, которое у нее появляется во время оргазма.

В первой комнатке лаборатории сидит медсестра, склонившись над белого цвета микроскопом. Я покашливаю. Медсестра отрывает взгляд от окуляра.

Я протягиваю ей контейнер, пытаюсь придать своим движениям непринужденный, естественный характер. Она берет его с сосредоточенным лицом, быстрым взглядом оценивает количество. Я не отвожу взгляд. Она проходит в следующую комнату и отдает контейнер лаборанту. Они о чем-то беседуют. Где-то там, в той комнате, яйцеклетка Майи.

Медсестра провожает меня из лаборатории в другое помещение. Там стоят термос и пластиковые стаканчики, на блюде выложены фрукты.

– Хотите чашку кофе? – спрашивает она.

Ее голос. Она совершенно не меняется в лице, независимо от того, что она делает, наливает кофе или берет у меня из рук контейнер со спермой.

– Нет, спасибо.

– Все идет как надо, – говорит она. – Майе ввели наркоз. Она в палате в другом конце коридора. Через какое-то время вы сможете ее проведать.

Она говорит, что после наркоза к Майе не сразу вернутся ясные реакции на происходящее, моя задача проследить за ней. Она объясняет, что врач решил оплодотворить две яйцеклетки. Через несколько дней их введут в матку Майи.

Майя сейчас где-то в палате, без сознания. Ночью в чашке Петри происходит первое клеточное деление эмбриона. Единица делится на две части, на четыре, на восемь. Жизнь. Прошлое. Настоящее.

Я чувствую, что мне надо сглотнуть, голосовые связки затвердели и причиняют боль. Медсестра замечает, как напряглись мышцы моего подбородка, замолкает и улыбается мне.

– Нет причины беспокоиться. Все идет как надо.

13

Над площадью сгустились сумерки, когда я возвращаюсь вечером из офиса. В окне ресторана видно, как на столиках горят масляные лампы. Если смотреть снаружи, это напоминает сцену театра, посетители играют отведенную им роль, наклоняются над тарелками, режут мясо ножом, подносят бокалы с вином к губам.

У стены стоит Николо и наблюдает за малейшим движением каждого посетителя. За одним из столиков он замечает небольшую заминку: мужчина допивает вино и хочет расплатиться. Незаметным кивком головы Николо посылает к нему официанта, чтобы избавить клиента от неловкой необходимости его подзывать. Николо прекрасно играет роль, которую прежде играл его отец.

Небо налилось тяжестью, позже вечером или ночью пойдет дождь, поэтому, прежде чем подняться домой, я укрываю мотоцикл брезентом. На лестничной площадке горит свет, дверь, ведущая вниз, в ресторан, открыта. Из кухни долетают звуки, бряцание сковородок на конфорках, крики персонала, официанты, в спешке требующие еще не готовых блюд, и совсем в отдалении, когда открывается дверь в зал ресторана, доносится гул голосов, какофония разговоров, стук ножей и вилок о тарелки.

Пару секунд я раздумываю, не зайти ли в ресторан перекусить. Я ничего не ел почти с самого утра, но во мне умерло само чувство голода, тело ничего не хочет, у него никаких желаний, кроме стремления оказаться во мраке квартиры.

Когда я прохожу мимо квартиры Николо и Юлии, свет на лестнице гаснет. Я продолжаю подниматься на свою площадку в полумраке. Отсвет уличных фонарей падает в окно, словно туманом обрамляя репродукции на стене. В этом неясном свете я угадываю глаза Сатурна, мне мерещится, как они вытаращены, я вижу спутанные космы, руку сына в окровавленной пасти, мрак, из которого вырастает Сатурн. Репродукция теперь, при слабом свете, выглядит еще более жуткой, в ней больше несчастья. Как же он одинок! Никто не может равняться в одиночестве с Сатурном, пожирающим своих детей.

Снизу из кухни доносятся шум падения какой-то тары на плитки пола, чьи-то крики, смех. Фонарь отбрасывает на стену мою тень. Я поднимаюсь по лестнице, открываю дверь и вхожу в квартиру.

Майя ушла, оставив повсюду включенный свет, она никогда не гасит его, откуда бы ни уходила. Я обхожу гостиную и выключаю лампы одну за другой. Я не решаюсь снять верхнюю одежду, сажусь в кресло перед застекленным видом на сад и смотрю на соседние дома и сбросившие с себя покровы деревья.

Я долго сижу в полумраке, положив руки на подлокотники, и размышляю о той жизни, росток которой пробивается сейчас в животе у Майи, вспоминаю день, когда медсестра в клинике сообщила нам, что Майя беременна. Свершилось. Майя расплакалась. Я сидел рядом. Сказал, что это замечательно. Просто замечательно. Я повторил это слово несколько раз.

Вечером мы отправились к моим родителям. Поделились с ними новостью. Папа открыл бутылку шампанского и выпил с нами. Но мама что-то заметила во мне. Позже, когда мы мыли на кухне посуду, она говорила, что так обычно и случается. «То же самое было и с твоим отцом», – объяснила она. Проходит какое-то время, прежде чем мужчина все осознает, прежде чем он обретает способность радоваться.

На улице загораются прямоугольники окон: частная жизнь в окрестных домах, семьи перед мониторами компьютеров и экранами телевизоров, дети, прыгающие на кровати, женщина, спускающаяся по лестнице и открывающая холодильник. В одном из домов свисает привязанная к крыше веревка, слегка раскачивается. Наверняка кто-то из детей качался на ней как на качелях. Вскоре она останавливается и повисает неподвижно.

14

Ее лицо будто застеклили. Она почти не спала ночью. Каждый раз, едва провалившись в сон, она просыпалась от судорог в ногах. Ей снилось, что у нее открылось кровотечение. Каждый раз ей приходилось зажигать свет, чтобы убедиться в том, что все в порядке.

– Подержи меня за руку, – просит она.

Рука маленькая и холодная, ногти бесцветные. Когда она перестала их красить?

– Все же хорошо, – шепчу я.

– Мне так тревожно.

– Конечно, это не оно.

– Нет.

– Ты бы почувствовала, если бы что-то такое началось.

– Ты думаешь?

– Да.

– Но что, если это оно?

– Да нет же.

– Ты бы расстроился, если бы что-то случилось?

– Конечно, я бы расстроился. Почему ты думаешь, что я мог бы не расстроиться?

– Я просто этого боюсь.

– Дурацкая мысль.

– То есть ты бы действительно расстроился?

– Да.

Я откашливаюсь.

– Да, – повторяю я.

Медсестра вызывает нас через полчаса. Мы идем за ней по коридору с рисунками и фотографиями на стенах и входим в комнату с кушеткой и ультразвуковой аппаратурой.

– Ложитесь на кушетку и поднимите блузку на животе, – говорит медсестра.

– Я так переживала, – жалуется Майя.

– У вас были боли или кровотечение?

– Нет.

– Тогда нет повода беспокоиться.

– Но я все время боюсь, что это может произойти.

– Прекрасно вас понимаю. И врач уже объяснил вам: к сожалению, ситуация нередко складывается таким образом, что остается только один ребенок. Но у вас не было кровотечения, а это хороший знак.

Медсестра берет тюбик с прозрачным гелем и смазывает живот. Я сажусь на стул рядом с кушеткой. Во рту у меня пересохло.

Медсестра водит ультразвуковым сканером по скользкому от геля животу. На мониторе мерцает черно-зеленое изображение.

– Вот, они оба здесь. Лежат так славненько.

– О, – произносит Майя.

– Вам их видно? – спрашивает медсестра.

Она говорит приглушенным голосом.

Поначалу мне видно только хаотическое чередование света и темноты. Потом они появляются на мониторе. Лежат в вибрирующем пространстве, каждый в своей окружности. Два крошечных эмбриона.

Медсестра демонстрирует их головки, как они шевелят ручками.

– А это, – говорит она, – их сердца.

Майя не отводит глаз от монитора.

– Хотите послушать, как они бьются?

Медсестра нажимает на кнопку, и из колонок аппарата до нас доносится светлое, легкое, как у пташек, биение. Она переключает звук с одного близнеца на другого.

– Это на самом деле их сердца? – шепчет Майя.

– Да. Слышите, как быстро они бьются?

Я слушаю стук сердец, и внутри меня растет тишина. Я сижу на стуле, не шевелясь, не дыша, ни о чем не думая.

– Разве это не прекрасно, – шепчет медсестра.

– Это прекрасно, – говорит Майя.

Она плачет.

Подрагивающие ручонки, ножки, пинающие живот. Мне хочется сидеть так без конца и смотреть на них, сидеть тут вечность и еще одну вечность, слушая стук их сердечек. Я тоже плачу.

Стук сердец наших детей.

15

Я иду через площадь с пакетами, полными продуктов. Майя подробнейшим образом проинструктировала меня, что купить. Теперь это входит в мои обязанности – покупать еду, ходить по магазинам, отряхивать снег с обуви при входе в них. Продавщицы приветливо здороваются со мной, спрашивают, как поживает живот Майи, интересуются, не тянет ли ее на что-нибудь эдакое – соленые корнишончики, оливки, бифштекс с кровью. Мне нравится идти через площадь в магазин, покупать хорошие продукты.

Однажды, приехав ко мне на Гриффенфельдсгаде, где я жил в свою бытность студентом, Майя очень удивила меня, совершив поступок, которого я совершенно не ожидал. Я жил тогда в маленькой квартирке. В комнате стоял железный камин, работавший на керосине. Нужно было заливать керосин в специальную емкость на стене в спальне, а потом разжигать камин спичками. Я купил канистру керосина у старика парикмахера, салончик которого находился в подвале нашего дома. В парикмахерской всегда сидели в очереди чем-то похожие друг на друга немолодые уже мужчины, зашедшие с улицы. Между ними стоял ящик пива. Зимой и осенью в моей квартирке постоянно пахло керосином.

Майе мое жилище не понравилось, она сказала, что тут все обветшало и квартирка слишком мала, а вонь от керосина для нее просто невыносима. Она сказала, что не может тут оставаться, и появлялась у меня крайне редко, но в одно из посещений взяла ручку и нацарапала на стене: я тебя люблю.

К тому моменту мы были знакомы три недели. Достаточно для того, чтобы я не был шокирован поступком, который большинство других на моем месте посчитали бы переходящим грань дозволенного. Но что-то в том, как она это сделала, приятно удивило меня. Оказывается, можно настолько верить в себя, что ничтоже сумняшеся писать на чужих обоях, да еще к тому же такую фразу, абсолютно не заботясь о том, как я отреагирую. Я тогда подумал, и мне приходилось с тех пор не раз возвращаться к этой мысли, что Майя – самый удивительный человек из тех, кого я встречал. Сам бы я никогда так не сделал, но я надеялся научиться этому от нее.

Надпись так и осталась не закрашенной. Когда я три года спустя съехал с квартиры, чтобы переселиться вместе с Майей на виллу Николо во Фредериксберге, три слова все еще можно было прочесть на стене.

Вернувшись, я застаю ее на кухне. Она опирается на кухонный стол, наклонившись над одним из нижних шкафчиков. Заметив меня с пакетами на пороге кухни, она выпрямляется. Ее лицо вспотело от напряжения.

– Пытаюсь добраться до глубокой сковородки, но мне никак не дотянуться до нижней полки, – говорит она.

– Тебе надо было дождаться моего прихода.

Я достаю сковородку из шкафчика и протягиваю ей. Она берет ее, застывает с ней в руках и начинает смеяться.

– Что тебя рассмешило? – спрашиваю я.

– Просто теперь, когда ты мне ее дал, я не могу вспомнить, зачем она была мне нужна.

– Наверное, что-то пожарить.

– Да, но я не помню что.

Майя открывает холодильник и оглядывает полки.

– У меня все напрочь улетучилось из головы, – говорит она.

– Тогда просто отдохни, а я приготовлю поесть.

Майя пододвигает стул и садится.

– Почему я стала все забывать, это нормально?

Я улыбаюсь ей и начинаю разбирать продукты.

– Ты милый, – говорит она.

– С чего это?

– С того, что ты сходил в магазин, а теперь готовишь нам еду.

– Я не хочу быть милым, настоящий мужчина не хочет, чтобы ему говорили, какой он милый.

– Я знаю, но ты именно такой. Мой маленький милый мужчинка.

– Ты так это говоришь, как будто хочешь сказать – мой маленький милый евнух.

– Я этого не говорила.

– Но «милый» сказала.

– Да.

После еды Майя чувствует усталость. Выйдя из душа, она забирается на диван, укрывшись одеялом. Я убираю посуду в посудомоечную машину и устраиваюсь у нее под бочком. Провожу ладонью по ее животу.

– Чувствуешь их? – спрашивает она.

– Да.

Склоняюсь над ее округлившимся животом и разговариваю с ними. Рассказываю, как я рад, что скоро их увижу.

– Они всегда так тихо лежат, когда ты с ними беседуешь, – шепчет Майя.

Я целую ее живот и прижимаюсь к ней. Ее рука лежит у меня на груди. Я начинаю засыпать, слушаю, как она дышит, прислушиваюсь к новому для меня ощущению покоя. Немного погодя слышу, как кто-то идет по заснеженной улице, до меня доносятся приглушенные голоса посетителей, пришедших в ресторан.

Часть третья

Больница

16

Сквозь сон до меня доносится ее голос. Она говорит с кем-то, не со мной. Говорит только она, ее собеседник молчит. Слова проникают в мой сон. Обрывки далекого разговора, смысл которого я никак не могу уловить. Голос нарастает, расщепляя мои сны, втискиваясь в растущую щель между ними.

Я провожу ладонью по простыне, и моя рука не находит ее тела. Простыня все еще теплая в том месте, где она лежала. Я открываю глаза, вглядываюсь в темноту спальни. Майя по-прежнему с кем-то беседует, но слов не разобрать – бессвязный набор звуков, производимых голосовыми связками. Потом понемногу слова обретают форму, и я начинаю их узнавать. Голос доносится из гостиной. Майя говорит с кем-то по телефону, но обычно она разговаривает по телефону иначе. Сейчас она пытается сдержать в себе сильную тревогу, я слышу, как дрожит ее голос в промежутке между обрывистыми фразами.

– Да… да, – говорит она.

Потом снова.

– Да… да… да…

Это единственное слово, которое она произносит. Между этими «да» проходит несколько секунд – она слушает вопрос, который задает ей человек на том конце провода, да, да, она заставляет себя исторгать эти «да». Что это за «да», в ответ на что? С кем она говорит? Что это за человек? Часы на столике показывают начало первого ночи.

– Не знаю… нет… не могу сказать… да… мне кажется, так лучше всего.

Она замолкает. Я прислушиваюсь к тишине, пытаюсь уловить, что отвечает собеседник, но слышу только неясное бормотание. Наконец я отбрасываю одеяло и встаю с постели. За окном над площадью раскинулась ночь. Тяжелые капли дождя стучат в стекла, одни застывают в неподвижности, другие стекают между ними.

Я выхожу в прихожую. Дверь в гостиную приоткрыта, Майя сидит в кресле, повернутом к саду.

– Да… да… хорошо.

Она заканчивает разговор. Руки бессильно лежат на коленях. Когда я открываю дверь, она поднимает голову, несколько раз сглатывает слезы.

– С кем ты говорила? – спрашиваю я.

– С врачом из больницы в Видовре.

– Что случилось?

– Нам надо в больницу.

Ее голос вот-вот сорвется.

– Прямо сейчас? – спрашиваю я.

– Да.

– Что-то не так?

– У меня боли в животе.

– Ты думаешь, это…

– Я описала ощущения врачу, он сказал, что нам немедленно надо приехать в родильное отделение.

Она говорит это шепотом.

– Он думает, это что-то серьезное?

Я подхожу к ней.

– Будет лучше, если ты поторопишься, – говорит Майя.

Она опирается на подлокотники, чтобы подняться из кресла. На ней одна из моих старых футболок. Материя обтягивает живот.

Я иду в ванную и пускаю холодную воду, чтобы проснуться. Из-за того, что меня выдернули из сна, у меня кружится голова. Стоит мне закрыть глаза, как в мозгу начинает все путаться. Я чувствую приливы тошноты.

Закрываю кран и второпях вытираю лицо. Смотрю в зеркало: глаза опухшие, уставшие, в районе ключицы видны полосы от простыни. У меня такое чувство, что я не поспеваю за уходящим временем.

Одевшись, звоню в такси и пытаюсь вызвать машину. Дозвониться не получается, механический голос сообщает мне мой номер в очереди. Сейчас пятница, ночь только началась, и все мечутся по барам и клубам в центре города в поисках свободных мест. Голос опять произносит мой номер в очереди, цифра уже меньше. Майя сидит в верхней одежде за обеденным столом, лицо обращено к вишне, на которую падает свет из гостиной.

Мне удается дозвониться лишь через четверть часа. Сообщаю, что нужна машина и называю адрес. Слышу, как стучат пальцы по клавиатуре.

– Скажите, сколько ждать? – спрашиваю я.

– К сожалению, ничего не могу вам сказать, – говорит оператор, – возможно, машина приедет не сразу, потому что многие шоферы не принимают вызовы. Они сейчас подбирают много клиентов на улице.

– Вы можете хотя бы сказать, приедет ли машина в пределах получаса? – спрашиваю я.

– Нет, я не могу обещать.

– Понимаете, мы не можем ждать, нам безотлагательно нужно в больницу в Видовре, – говорю я.

– Я сделаю все, что в моих силах, но в данный момент нет ни одной свободной машины.

Я слышу по голосу оператора, что она мне не верит. Заканчиваю звонок и кладу телефон на письменный стол.

– Они не могут сказать, когда будет машина.

Майя продолжает смотреть на крону вишни. Мокрые от дождя листья блестят. Я встаю и бегу вниз к Николо и Юлии.

Никакой реакции на мой стук в дверь. Я стучу снова, сильнее. Слышно, как чьи-то ноги за дверью ступают по доскам пола. Дверь открывается. Юлия. Щурится, свет на площадке бьет ей в глаза.

– Привет, – говорит она.

– У Майи боли в животе, – объясняю я, – врачи хотят, чтобы мы немедленно ехали в больницу в Видовре, но мне не удается вызвать такси.

Подходит Николо, на нем черная пижама.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Им нужно в больницу, а такси нет, – говорит Юлия.

Я помогаю Майе забраться на заднее сиденье и сажусь рядом с ней. Дождь с силой барабанит по крыше машины.

– Все еще болит? – спрашиваю я.

Она кивает. Нижняя губа подрагивает. Внезапный рев музыки вырывается из колонок, когда Николо поворачивает ключ зажигания. Он поспешно выключает радио. Щетки стеклоочистителей пульсируют взад-вперед по лобовому стеклу.

Николо сдает назад и выезжает на площадь. Мы все молчим. Никаких звуков, кроме монотонного шелеста щеток и дробного стука дождя. Мы проезжаем по пустынным улочкам квартала, застроенного виллами. Жители спят, только в некоторых окнах все еще горит свет.

Наши с Николо взгляды встречаются в зеркале заднего вида, кожа вокруг его глаз чуть морщинится, когда он пытается улыбнуться. На встроенных в торпеду часах секунды скользят по кругу. Он выезжает из лабиринта небольших улочек на широкие улицы. На кабельных тросах между металлическими мачтами висят фонари. Сколько света, сколько энергии, сколько лет ушло на то, чтобы воздвигнуть этот город и страну вокруг нас, таких маленьких и хрупких!

Николо не привыкать водить машину в больших городах, где движение еще похуже нашего, он часто мотается на винодельческие фермы в Италии за вином для ресторана. Мы останавливаемся на красный, секундная стрелка скользит по кругу. Свернув на улицу с односторонним движением, оказываемся позади фургона. Тот едет медленно, при этом не давая себя обогнать. Сначала это кажется нам случайностью, но потом ситуация повторяется. Каждый раз, когда Николо пытается проскочить, фургон виляет в сторону, перекрывая дорогу. У меня сводит судорогой шею и плечи, я готов заорать от бешенства. Николо несколько раз сигналит, но шофер фургона не хочет пропускать нас вперед. Мы тащимся за ним до следующего светофора. Здесь появляется вторая полоса, и мы наконец догоняем фургон. В кабине три юнца, музыка орет так громко, что басы буквально бьют по нам.

– Полные кретины, – говорит Николо.

– Да, – соглашаюсь я.

Когда загорается зеленый, Николо быстро выжимает газ и проскакивает перекресток первым.

Скоро из пелены дождя выныривают низкие бетонные блоки больничных корпусов. Эти солидные здания действуют на меня успокаивающе. Николо знает, какой подъезд нам нужен – их дочка родилась в этой клинике. Он останавливает машину напротив приемного отделения. На стене белая табличка с красным крестом, за стеклянной дверью – зал, освещенный неоновым белым светом, инвалидные каталки, стойка регистрации.

Николо выходит из машины, открывает заднюю дверь и помогает Майе выбраться с низкого заднего сиденья. Я обхожу машину и поддерживаю Майю под руку.

– Ты в порядке? – спрашивает Николо.

– Да, – говорю я.

– Мне пойти с вами?

– Не надо, мы справимся.

– Тогда я подожду вас тут.

– Не нужно, поезжай. Мы разберемся.

– Уверен?

– Да.

– Я надеюсь на… лучшее, – говорит он.

Стискивает мое плечо.

– Звоните, если мы с Юлией сможем чем-то помочь.

– Спасибо, Нико, – благодарю я.

Вертушка двери начинает вращаться, как только мы подходим к ней на расстояние нескольких метров. Я усаживаю Майю в ближнее кресло и иду к регистрационной стойке. За стеклом медсестра в белом халате. Я объясняю, что нас попросили приехать, потому что у Майи боли в животе.

– Вы помните фамилию врача, с которым говорили? – спрашивает медсестра.

– Нет. Мне кажется, это был врач из родильного отделения.

Она что-то пишет на своем тачскрине, потом говорит с кем-то. На ней гарнитура с наушниками и микрофоном.

– Вас проводят через несколько минут, – говорит она.

Я возвращаюсь к Майе.

– Сейчас за нами придут.

Она вся бледная. Я не отхожу от нее, пока в другом конце зала не открывается стеклянная дверь. Оттуда выходит медсестра. Она катит перед собой инвалидное кресло.

– Я отвезу ее в срочную госпитализацию, – говорит медсестра. – Это не значит, что положение критическое. Просто перестрахуемся, пока не выяснится, в чем дело.

Мы проходим вместе с ней в стеклянную дверь, из которой она вышла. За дверью начинается длинный коридор, по обе стороны которого двери в палаты и кабинеты. В коридор выходит женщина. На бейджике написано, что она врач.

– Сюда, – говорит врач.

Мы заходим в смотровой кабинет. В кабинете ничего лишнего, холодно, стены желтого цвета. Кушетка, два стула, вдоль одной из стен шкафчики. Врач с помощью медсестры укладывает Майю на кушетку, на зеленую бумажную простыню. Расспрашивает, не заметила ли Майя в боли какого-то четкого рисунка. Может, боль повторяется с определенной частотой. Майя отвечает едва слышно, слова слипаются в комки. Врач прикладывает к животу стетоскоп, несколько раз исследует им живот. Между бровей у нее появляется складка, и я внезапно ловлю себя на мысли. Их сердечки. Они еще бьются?

Врач отнимает стетоскоп от живота и достает дужки из ушей.

– Нужно обследование, – говорит она.

– Что-то не так?

– Пока не могу сказать, но необходимо вас обследовать.

Взгляд Майи мечется, перескакивая с врача на медсестру. Я отхожу к стене. Медсестра и врач снимают с Майи брюки и трусы. Есть что-то глубоко интимное и некомфортное – наблюдать ее обнаженной при таких обстоятельствах. В свете неоновых ламп ее обнаженный лобок превращается в клинический и пошлый объект, выставленный на обозрение.

Я пытаюсь сосредоточиться на шкафчиках. Они фанерные и прикручены к стене, висят на некотором расстоянии от пола. На дверцах наклеены небольшие таблички с обозначениями. Аппаратура, медикаменты, полотенца, инструменты. Я читаю надписи, все подряд. Большинство слов мне незнакомо.

Врач выпрямляется. Медленно стаскивает резиновые перчатки и пододвигает стул поближе к изголовью кушетки.

– Тебя ведь зовут Майя?

– Да.

– Так вот, Майя. Не пугайся. Боли, которые ты чувствуешь, это схватки.

– Схватки.

– Да, к сожалению.

Майя сжимает губы, трясет головой.

– Нет… – шепчет она.

– Ты сейчас на двадцать четвертой неделе, – говорит врач. – Это очень, очень ранний срок для схваток. Я измерила их интенсивность, они пока еще не сильные, однако регулярные, что не хорошо. К счастью, раскрытия пока нет, что меня немного утешило.

Майя закрывает глаза.

– Что теперь будет? – спрашивает она.

Лицо врача, чуть присыпанные пудрой морщины на коже. Она касается плеча Майи. Сейчас она мать, это читается в ее взгляде, в том, как она близка Майе, возможно, у нее дочь того же возраста, что и Майя.

– Теперь будет вот что: я введу тебе лекарство, которое оказывает тормозящее воздействие на схватки. Оно может совсем их остановить. У нас были счастливые случаи, когда удавалось продлить беременность при помощи этого препарата.

– Но что, если… если вам не удастся их остановить?

– Тогда будем думать дальше. Пока что будем надеяться на это.

Медсестра приносит стойку с капельницей. Наверху на специальном крючке висит прозрачный мешок с желтоватой жидкостью. Медсестра вводит иглу Майе в руку. Капли падают и бегут по трубке. Кап, кап, кап.

– Просто полежите так и расслабьтесь, – говорит медсестра.

Они оставляют нас одних.

Я сижу рядом с Майей, возле ее кушетки. Из мешка падают капли, кап, еще кап. Неоновый свет окрашивает кожу моих рук, я вижу свои вены, мягкое биение пульса. Лицо Майи покрылось испариной.

– Препарат должен остановить схватки, – говорю я.

– Да, – шепчет она.

Она закрыла глаза. Я держу ее пальцы в своих. Пару раз ее рука расслабляется, губы приоткрываются, дыхание становится едва заметным. Это продолжается секунды, не более минуты, потом кисть вздрагивает – она просыпается, открывает глаза и смотрит на меня.

Они заходят несколько раз, посмотреть, как идут дела. Врач осматривает Майю.

– Майя, я позвонила в Королевскую больницу. Похоже, нам не удается остановить схватки. Положительный момент по-прежнему в том, что шейка не раскрылась, но я решила перевести тебя к ним, чтобы подстраховаться.

– Почему в Королевскую? – спрашиваю я.

– У них есть отделение для трудных родов, – объясняет врач.

Мы слышим их еще до того, как они успевают войти, металлическое позвякивание, отрывистые, сдавленные голоса, доносящиеся из рации. Входят двое мужчин в промокшей от дождя униформе. Вкатывают в смотровую носилки на колесиках и быстрыми, уверенными движениями перекладывают на них Майю. Медсестра снимает со стойки мешок с препаратом.

– Мы ее забираем, – говорит один из этих двоих в форме.

Никто не сказал мне, что делать. Они выкатывают носилки в коридор, и я остаюсь один. Я беру свою куртку, снимаю со спинки стула одежду Майи и бегу за ними по коридору.

На улице стоит большая скорая помощь. Задние дверцы открыты, металлические ножки носилок складываются автоматически, когда их вкатывают в машину. Врач и медсестра забираются на ступеньку и садятся в скорую.

Врач говорит, чтобы я сел рядом с носилками. Сотрудники скорой захлопывают дверцы и садятся в кабину. Мне кажется, что все движутся чересчур быстро и непредсказуемо. Со своего места я вижу, что происходит в кабине, один из мужчин говорит по рации, выслушивая доносящиеся в ответ электронный треск и чей-то голос.

По дороге они включают сирену. Мы проезжаем на красный и оказываемся на въезде в Копенгаген. Врач светит Майе в глаза маленьким фонариком.

– Майя, ты слышишь меня, Майя, Майя. Майя, ты должна дышать как можно спокойнее. Можешь? Как можно спокойнее.

Врач берет меня за локоть.

– Говорите с ней. Вы должны все время с ней разговаривать, – объясняет она.

Что-то не так со взглядом Майи, он беспорядочно мечется, на глазах слезы. Я крепче стискиваю ее руку.

– Где мы? – спрашивает она.

Глаза мечутся, мечутся.

– Где мы, где мы?

– Вы должны разговаривать с ней, – повторяет врач.

– Мы в скорой помощи, – говорю я Майе.

– В скорой? – переспрашивает она.

– Да, мы в скорой, едем из Видовре, подъезжаем к городу.

– Куда нас везут?

– В Королевскую больницу.

Внезапно Майя начинает что-то бессвязно лепетать, слова выливаются из нее, и этот поток быстро переходит в рыдания.

– Майя не может понять, что происходит, она в шоковом состоянии, – объясняет врач. – Очень важно, чтобы вы не прекращали с ней говорить. Она должна чувствовать, что рядом кто-то, кого она знает, кто о ней позаботится, попробуйте ее успокоить.

Я говорю с Майей, успокаивая: нам сейчас помогут, с нами врач и медсестра, и совсем скоро мы будем в лучшей больнице в городе, так что бояться нечего, все здесь и проследят, чтобы все было хорошо.

Я провожу рукой по ее лбу. Она ничего не отвечает. Взгляд перестает метаться. Майя сосредотачивает его на мне, произносит мое имя. Повторяет его еще раз, продолжает повторять его снова и снова. Я шепчу ей, что все будет хорошо.

Подняв голову, я вижу через лобовое стекло, что мы уже в городе. Едем по знакомым мне улицам, по которым я ходил с детских лет. Сейчас ночь, клубы закрылись. Люди стоят под дождем и пытаются остановить переполненные такси. Кто-то набрался так, что вообще не в состоянии заметить проезжающие машины. Такие ребята идут, пошатываясь, от фонаря до фонаря.

На Тагенсвай я замечаю молодую парочку. Они стоят на разделительном островке посреди шоссе. Держатся друг за друга, пока по обе стороны проносятся машины, на них летит вода из-под колес, но они стоят, не шелохнувшись. Когда мы проезжаем мимо них, они целуются. Такие юные, такие потерянные. Мигалка скорой оставляет синие отсветы на блестящем асфальте.

17

Ее грудная клетка поднимается и опадает. Я шепчу, что мы уже на месте. Нас встречают с больничной кроватью и перекладывают на нее Майю. Две медсестры и помощник, катящий кровать, сопровождают нас к лифту, на котором мы поднимаемся в родильное отделение. Я иду рядом с Майей. Ее кожа контрастирует с простыней – насыщенные, ясные цвета на белом фоне. Больничные простыни ассоциируются у меня с людьми, которых я потерял, с седыми волосами, прилипшими к затылку, со старой кожей, очками на передвижном столике, пустыми тарелками, запахом картофельного пюре, с уверенностью, что рано или поздно со всем на свете приходится расставаться.

В палате всего четыре кровати, на одну из них определяют Майю, оставшиеся три пустуют. Медсестры выдают Майе одежду белого цвета. Ставят новую капельницу с препаратом, замедляющим наступление схваток. Заходит мужчина в халате, он одного возраста с моим отцом, на нем очки с половинной оправой. Он садится у Майи в ногах, губы сухие, напряженные, кажется, что они малы для его лица. Называет свое имя, сообщает нам, что он заведующий отделением.

– Раз уж они отправили вас из Видовре к нам, то, к сожалению, это свидетельствует о серьезности положения, – говорит он. – Теперь, когда я вам это сказал, я хотел бы, чтобы вы также знали и то, что я и весь персонал отделения сделаем все возможное, чтобы у этой истории был счастливый конец.

Заведующий снимает очки, и они повисают на шнурке у него на шее. Смотрит нам в глаза.

– Я оптимист, – говорит он. – Шансы остановить схватки есть. Но вынужден вас предупредить, что вы должны быть готовы и к развитию событий не по нашему с вами сценарию.

Меня все еще подташнивает. Я слышу, что говорит врач, понимаю его. Но в то же время как будто не я здесь присутствую, а кто-то другой сидит вместо меня на стуле и разговаривает с врачом.

– Значит, придется рожать? – спрашивает Майя.

– Мы как раз надеемся на то, что не придется. Просто моя обязанность предупредить, что такое может случиться. Однако главная наша задача – продержать ваших близнецов как можно дольше в животе. Пока они такие крохотные, каждый час, проведенный в утробе матери, повышает их шансы выжить.

Майя дышит носом.

– А есть вероятность того, что они не выживут? – шепчет она.

Заведующий кладет руку на одеяло.

– Есть, – говорит он. – Но сперва посмотрим, как будут развиваться события. Мы будем непрерывно контролировать происходящее, а ваша задача – как можно больше спать и думать о чем-нибудь спокойном и позитивном. Не удивляйтесь – сейчас очень важно, в каком вы настроении, когда думаете о своих малышах. Они чувствуют состояние матери и улавливают тот момент, когда вы о них думаете. Это значит, ваш организм будет активнее бороться за них, и, возможно, это продлит их пребывание внутри.

У Майи вырывается глубокий, гулкий стон.

– Я так их люблю, – говорит она.

Она говорит это громко, голос срывается. Она держится за живот обеими руками.

– Я люблю их… очень.

Я не в силах смотреть на Майю. Не могу, пока врач тут. Мне кажется, что это слишком интимные вещи, и то, что говорит сейчас Майя, может быть произнесено только между ней, мной и малышами.

Когда мы остаемся одни, я сажусь на кровать рядом с Майей. Она лежит, повернувшись ко мне спиной. Она вся дрожит.

– Майя, – шепчу я.

Она не отвечает. Я хочу обнять ее, но у меня нет сил подняться. Я откидываюсь на матрас и смотрю в окно. Свет фар отражается на пластинках жалюзи. Я слышу, как она плачет, сдавленно, наверное, вдавив лицо в подушку, чтобы я не слышал.

Потом затихает. Дышит ровно. Свет от фар кружит по потолку, когда проезжают машины, кружит, кружит. Я закрываю глаза, но кружение продолжается и под закрытыми веками.

18

Когда я просыпаюсь, небо нависает совсем низко над землей. Матово-серые капли дождя дрожат на стеклах. За спиной я слышу голоса. Оборачиваюсь. Голос принадлежит молодой женщине, на бейджике написано, что она акушерка. У нее открытое лицо и голубые глаза. Она сидит на кровати и держит Майю за руку. В ее голосе слышатся особые нотки, что-то живое и радостное.

Она говорит, что препарат начал действовать и что врачи понизили дозу под утро, это отличная новость. Она говорит с едва уловимым акцентом. Не могу понять, откуда она, наверное, в детстве она успела пожить в разных областях, и все они отразились в ее говоре. Имя на бейджике намекает на фарерское происхождение.

Когда она уходит, я присаживаюсь к Майе.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

– Как ты себя чувствуешь?

– Мне никогда еще не было так страшно, как сегодня ночью.

До полудня врачи еще несколько раз понижают дозу. Они говорят, что нам повезло, мы отделались легким испугом. Если все и дальше так пойдет, нас завтра выпишут. Я договариваюсь с Майей, что съезжу домой и привезу вещи, которые мы не взяли в больницу: зубные щетки, одежду, книги. Было бы приятно иметь все это здесь, пока ждем выписку. Я целую Майю, она улыбается, у нее темные круги под глазами.

– Возвращайся скорее, – говорит она.

Подушки на кровати взбиты. Все вещи на тех местах, где мы их оставили, все как было. И в то же время в облике квартиры появилось что-то чужое. Столы, стулья, шкафы, комоды, картины, книги, лампы, музыкальный центр, телевизор, кухонная утварь, комнатные растения, статуэтки, ковры. Я узнаю эти вещи, но они перестали быть моими.

Подхожу к застекленному виду на сад и сажусь в кресло. Дождь стих, на листьях повисли капли. Время от времени они отрываются и падают.

На подоконнике лежит стопка книг на тему, как растить детей. Я только пролистал их. Майя прочла их от корки до корки. Сверху лежит книга о том, как ребенок познает мир. На передней обложке детский рисунок, изображающий малыша, раскрывающего объятия читателю и миру.

Я обедаю на скорую руку. В холодильнике не горит лампочка, но хлеб не зачерствел, равно как не испортились сыр, колбаса и помидоры, которые я тонко нарезаю и посыпаю перцем и морской солью. Хочу вскипятить воду и заварить чай, но чайник не включается. Пробую остальные электроприборы, свет в панели с вытяжкой и лампу над столом. Света нет. Выхожу в прихожую проверить пробки. Их выбило. Видимо, это произошло в какой-то момент после того, как мы уехали в Видовре. Я возвращаю предохранители на место, но это не помогает. Больше я ничего не предпринимаю. Мне лучше немедленно вернуться в больницу. Я достаю несколько крекеров, орехи, сухофрукты и убираю все это в сумку. Кладу туда же что-то из одежды, туалетные принадлежности, пару книг.

Я уже готов выйти из квартиры, когда замечаю телефон на письменном столе. Я забыл его взять вчера вечером. На нем два голосовых сообщения, одно из них от мамы.

Наши родители. Они же не знают, что произошло. Я не могу не позвонить им. Я бы мог, конечно, сообщить обо всем завтра, когда мы уже будем дома, но лучше сказать им сразу. Ставлю сумку на пол и набираю номер родителей.

Долго никто не берет трубку. Между гудками в трубке слышится какой-то электронный шелест. Их, наверное, нет дома. Сегодня суббота, а по субботам они часто ездят на блошиный рынок в Хольте. Я жду еще три гудка. Когда я уже готов нажать кнопку «отбой», раздается голос.

– Да.

Голос моего отца. Все мое детство умещается в этом голосе, в той надежности, которая в нем слышна. Его слышно так отчетливо, словно он стоит рядом со мной.

– Это я.

– Молодец, что позвонил, – говорит он. – Как там наш живот?

Он задает этот вопрос каждый раз, когда мы созваниваемся. У нас образовалось в эти месяцы беременности что-то вроде традиции. Я пытаюсь говорить непринужденнее, как-то смягчить сказанное.

– Майя…

Больше у меня не получается выговорить ни слова.

– Что? – спрашивает отец.

Он ждет. Я открываю рот, но не могу ничего сказать. Он произносит мое имя.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

Я смотрю из окна на площадь напротив ресторана, и мне вспоминается лесная тропинка, тропинка в сосновом бору в Ютландии, случай, произошедший когда-то в незапамятные времена.

Стояло лето. Я был восьмилетним мальчиком, довольно рослым для своего возраста, этаким жердяем, нескладным и жилистым. Ходил, не вынимая рук из карманов, за поясом у меня болтался ножичек, подаренный отцом за пару лет до этого. Отцу его подарил его дедушка, когда папа был маленький. На ножны он прикрепил кусок овечьей шкуры, так что нож стал похож на индейский кинжал. Шкура неплохо сохранилась, хотя и вытерлась в тех местах, где нож ударялся при ходьбе о ногу.

Он шел рядом со мной, мой папа, рассказывал мне что-то, что не сохранилось в памяти, зато я помню, как пахли тем ранним летом смола и ели, помню запах табака в его трубке. И собаку помню. Она стояла на тропинке метрах в пятидесяти от нас. Я не заметил, откуда она появилась, просто вдруг откуда-то возникла, овчарка без хозяина. Когда я увидел ее, во мне все сжалось в комок. Я боялся собак, их клыков, стремительности, рычания и жадного дыхания, меня пугала их непредсказуемость. Отец выглядел спокойным, но остановился и преградил мне путь рукой. Мы пытались отыскать взглядом хозяина овчарки, надеясь, что вот-вот кто-то появится, но никого не было видно.

– Стоим и не шевелимся, посмотрим, что она будет делать, – сказал папа.

Мы стояли не шелохнувшись и смотрели на пса. Ждали. Собака не двигалась, но не сводила с нас глаз, уши она подняла, а хвост опустила к земле. Я знал, что собаки, не помахивающие хвостом, опасны.

– Зайди мне за спину, – сказал отец. – Не делай резких движений и старайся не смотреть ей в глаза.

Я сделал, как он велел.

– Она поймет, что у нас нет плохих намерений, и потеряет к нам интерес.

Мы не трогались с места. Пес тоже. Но что-то вдруг заставило его вздернуть черные брыли и оскалить зубы.

– Отходим, – сказал отец.

Мы начали пятиться. Медленно, похрустывая гравием, метр за метром. Я не смотрел на собаку, я видел только спину отца. До меня донесся ее лай, низкое и отрывистое взлаивание, еще раз, потом еще, эхо от деревьев. Мы продолжали отступать. Отойдя так от собаки еще метров на десять, мы услышали окрик откуда-то из леса. Овчарка повернула уши в ту сторону, откуда звал хозяин. Снова посмотрела в нашу сторону, опустила голову. И вдруг с лаем понеслась на нас. Из леса снова раздался окрик, и на тропинку вышел мужчина, но пес продолжал лететь в нашу сторону, и я увидел, что отец уже вытащил из-за ремня финский охотничий нож. Я понял, что он убьет пса. Когда собака набросится, он всадит в нее нож. Может, она успеет его укусить, но я был абсолютно уверен, что отец убьет ее прежде, чем она доберется до меня. Эта мысль изменила все. Я почувствовал себя в полной безопасности. Я больше не боялся собаку, знал, что отец тут и он сделает все, чтобы со мной ничего не случилось.

Хозяин собаки побежал. Он увидел нож. Несколько раз окрикнул пса, и тот остановился, не добежав до нас нескольких метров. Облаял нас, потом развернулся и помчался к хозяину, который взял его на поводок.

Отец сунул нож обратно в ножны и направился к мужчине с собакой. Я остался стоять, где стоял. До меня донеслись громкий разгневанный голос мужчины и приглушенный – моего отца. Он говорил с присущим ему спокойствием. Немного погодя мужчина взял пса за ошейник и ушел.

– Ты слушаешь? – спрашивает папа.

– Да.

– Что-то не так?

– Да.

И слова возвращаются ко мне. Я рассказываю все. Когда я заканчиваю рассказывать, отец сначала несколько секунд молчит. По тому, как он дышит, я понимаю, что он потрясен.

– Мы можем чем-то помочь? – спрашивает он.

– Нет.

– Может, нам подъехать в больницу?

Я отвечаю, что сейчас не стоит, сейчас они ничем не помогут, Майе нужен покой. Это отцу понятно. Я прошу его, чтобы он рассказал обо всем маме и позвонил моей теще, она сейчас в Индии, но ей нужно сообщить.

После этого я звоню Майе на работу, потом своей начальнице, объясняю ей ситуацию и говорю, что вынужден взять несколько дней по болезни, по меньшей мере пару дней.

Когда я возвращаюсь, Майя спит. Она натянула на себя одеяло. Я сажусь на стул рядом с кроватью и достаю из сумки одну из книг. Прочитываю несколько страниц, но строчки сливаются, я слишком устал, чтобы читать. Отложив книгу, я выхожу в коридор, где стоит столик с термосом и чашками. Наливаю себе кофе и возвращаюсь в палату.

Когда я передвигаю стул с места на место, Майя просыпается. Глаза у нее покраснели. Игла капельницы по-прежнему у нее в руке. Доза препарата в мешке опять выросла.

– Мне сделали УЗИ, – говорит она.

– И?

– Оно показало, что плацента по одной из стенок отслоилась.

– Такие вещи видно на УЗИ? – спрашиваю я.

– Да.

– О чем это говорит, что она отслоилась?

Она наклоняется вперед. Но когда я встаю, чтобы обнять ее, она отворачивается.

19

Они входят в палату среди ночи. Я просыпаюсь оттого, что они включают потолочную лампу. Они – это заведующий отделением и одна из медсестер, которая заходила к нам и в предыдущие ночи. Они изменились, изменилась даже их манера смотреть на нас, теперь в них появилась какая-то патетика. Я сажусь на кровати. Сердце у меня колотится так часто, что мне не хватает воздуха. Медсестра подходит к капельнице и крутит ручку дозатора. Потом они оба встают в ногах у Майи.

– К сожалению, мы вынуждены прекратить лечение, – говорит заведующий.

– Почему? – спрашивает Майя.

– Препараты, тормозящие беременность, нельзя принимать слишком долго, и мы уже превысили допустимую норму.

Он говорит, ему жаль, что все так складывается. Они надеялись, что ситуация примет другой оборот, и даже давали ей лекарство дольше, чем это предписано. Он объясняет, что и ему, и его коллеге в дневную смену в какой-то момент уже показалось, что препарат помогает, и вчера утром ситуация выглядела очень обнадеживающей.

– Может, завтра снова наступит улучшение, – говорит Майя.

– Тут целый ряд причин. Даже если бы вы смогли перенести передозировку препарата, отслоение плаценты означает, что путь назад закрыт, – объясняет врач.

Он держит спину подчеркнуто прямо.

– Дела обстоят таким образом, что плацента отслоилась по дальней стенке, в глубине, и мы тут бессильны.

– Что это значит?

– Это значит, что, если бы отслоение было по ближней стенке, мы бы прооперировали вас, достали близнеца, лежащего ближе к входу, и спасли второго, в глубине. Но сейчас это невозможно.

Майя не сводит с него глаз.

– Но ведь тогда ребенок, которого вы достанете, умрет, – говорит она.

– Мы бы, разумеется, сделали все, что в наших силах, но да, вероятность велика, – говорит заведующий отделением.

– Я не могу вам позволить принести в жертву одного из них, – говорит Майя.

Врач поднимает ладонь.

– Нет, Майя, вы меня недопоняли. Я сказал, если бы отслоение было по ближней стенке, тогда бы у нас были шансы задержать второго младенца в утробе. Первого бы мы, конечно, положили в инкубатор. Речь не идет о том, что мы кем-то пожертвовали бы.

Она держится за живот, потом ее руки бросаются к губам, щекам, ее лицо искажено от гнева.

– Вы просто не смеете… Не смеете так поступить, – шепчет она.

– Мы не собираемся жертвовать вашим ребенком, Майя, – говорит врач. – Я понимаю вас: ситуация кажется вам крайне запутанной, и это большой стресс для вас. Мы вынуждены произвести кесарево сечение и достать обоих, но этого не нужно бояться.

Мне невыносимо смотреть на растерянность и мольбу во взгляде Майи. Я хочу улыбнуться ей, чтобы она видела, что я разделяю с ней эту ношу, но мышцы лица не слушаются. Медсестра вытаскивает иглу у Майи из вены.

– Мы назначили операцию на завтра, на 11 утра, – говорит врач. – Будет свежая и отдохнувшая бригада врачей, они прекрасные специалисты, я могу вам это гарантировать. Они сделают все, чтобы спасти ваших детей.

Майя неподвижным взглядом смотрит на пластырь, который приклеивает ей на руку медсестра. Я вылезаю из кровати, иду к умывальнику, набираю два пластиковых стаканчика воды и протягиваю ей один. Она не берет его. Я ставлю стаканчик на столик рядом с ее кроватью.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.

Она не реагирует.

– Майя, – говорю я.

Она по-прежнему не сводит остановившегося взгляда с пластыря.

– Хочешь, я выключу свет? – спрашиваю я.

Я выключаю свет в палате и возвращаюсь в кровать. Слышно, как за окном на Блайдамсвай автобус подъезжает к остановке, потом отъезжает. На остановке реклама страховой компании. Успокаивающие слова «Мы компенсируем любую утрату». Еще один ночной автобус. Из него выходит мужчина и идет к главному входу в больницу.

Я лежу, не меняя позы. Пустые ночные автобусы подъезжают и подъезжают, чтобы снова исчезнуть, маленький круговорот внутри большого круговорота города, прибытие и убытие. Уже ближе к утру я погружаюсь в сон. Мне снятся геометрические фигуры.

20

Солнце окрашивает мои веки в оранжевый цвет. За окном в солнечных лучах переливается весна. Я сажусь на кровати, обернув вокруг себя одеяло. Майя спит. Садовник занимается кустами, отгораживающими парковку больницы от Блайдамсвай. Кусты местами разрослись, ветки и листья торчат из гладко выбритой поверхности живой изгороди. Электрическим секатором он подрезает кусты с боков, вынуждая их вернуться к заданной форме. Садовник не прекращает работы, время от времени он отступает на шаг – удостовериться, что в зеленой стене нет никаких неровностей. По другую сторону живой изгороди на остановке стоят люди и ждут. Многие сняли верхнюю одежду и перекинули ее через руку. Погода, по всей видимости, уже не такая суровая.

Пока я одеваюсь, в палату заходит молодая акушерка. Она улыбается мне и садится к Майе на постель. Ласково проводит рукой по ее щеке, и Майя, проснувшись, растерянно смотрит на акушерку, словно понятия не имеет, кто эта женщина. Потом снова закрывает глаза.

– Да, – говорит акушерка.

Она продолжает сидеть на постели и гладить Майю по щеке.

– Скоро придут врачи и подготовят вас к операции.

Она говорит негромко, тщательно подбирая слова, так разговаривают с маленькими детьми.

– Я не хочу их потерять, – шепчет Майя.

– Конечно, я понимаю. Конечно, вы не хотите их потерять, и я больше всего на свете хочу, чтобы их спасли, – говорит акушерка. – Но для этого врачам нужно сделать кесарево. Сейчас только так можно помочь малышам. Операция необходима, чтобы спасти им жизнь. Они не могут оставаться в утробе, когда плацента отслоилась.

– Они ведь достанут их обоих? – спрашивает Майя.

– Да, они достанут обоих. Через несколько часов вы сможете увидеть ваших детей.

Они заходят в палату, один за другим, иногда сразу по несколько человек. По всей видимости, все происходит, как всегда происходит в таких ситуациях. Это их обязанность – поздороваться с нами, немного побеседовать перед операцией. Нас нужно обо всем проинформировать, мы должны увидеть врачей, которые будут делать кесарево. Каждый протягивает руку, называет свое имя, должность. Какие-то лица я уже видел прежде, другие для меня новые. Они подробно рассказывают, в чем их роль в предстоящей операции. Говорят, что сделают все от них зависящее, чтобы спасти малышей, пытаются нас ободрить. Я спрашиваю их, не могут ли они сказать, каковы шансы. Они отвечают, что не могут ничего обещать. Они не хотят, чтобы мы строили иллюзии, не хотят внушать нам ложную надежду. Результат может быть всяким. Такое случается. Такого рода вещи.

Я сижу в кресле у окна. Всеобщее внимание приковано к Майе и не родившимся еще малышам. Встает солнце, его лучи ложатся на мои плечи и шею. Как будто теплая рука слегка нагибает меня.

Я внимательно наблюдаю, как они входят в белых халатах, за их лицами, рассматриваю, что написано на их бейджах. Хирурги, неонатологи, анестезиолог, медсестры, помогающие при операции, немолодая уже акушерка, рассказывающая, что принимала множество трудных родов, она говорит, что частенько все проходит удачно. Я никогда бы не подумал, что в подобной операции задействовано такое количество специалистов. Я их пересчитываю, набирается одиннадцать человек. Это люди, посвятившие много лет своей жизни тому, чтобы овладеть навыками, которые им предстоит сегодня применить. Ради малышей, ради нас, ради нашей маленькой семьи.

Какие-то из врачей обследуют Майю, ощупывают живот, замеряют частоту схваток, записывают данные в журнал. Между собой они говорят вполголоса на непонятном языке, хмурят брови, расспрашивают Майю. Она старается отвечать им, но она растеряна, часто просто не понимает, о чем ее спрашивают, у нее дрожат руки, и она смотрит на меня с таким испугом в глазах, какого я никогда раньше в ней не замечал. Даже не подозревал, что такой страх может гнездиться где-то у нее внутри. Что мучает меня сейчас больше всего, заполняет меня пустотой, словно чашу, так это трещины в расколовшемся взгляде Майи, расколовшемся от страха и тоски, от которых я не в силах ее избавить. Мучительно осознавать, что все, на что я гожусь, – это сидеть вот так в кресле и пассивно наблюдать, понимая, что я не способен быть мужчиной, который спасет свою женщину, поддержит ее. Я очень хочу продемонстрировать Майе, что я рядом, прикоснуться к ней, но я вынужден устраниться, признать свое бессилие перед неизбежным. Ношу, которая оказалась мне не по плечу, забрали из моих рук. У других хватит на это сил, не у меня.

Они готовят Майю к операции. Один из врачей и медсестра стоят у ее кровати, врач диктует что-то медсестре, делающей пометки в журнале. Он откидывает с Майи одеяло, медсестра помогает ему, стягивая с Майи больничные трусы, чтобы врач мог проверить, насколько раскрылась шейка матки.

Я отворачиваюсь к окну. Силуэты труб над крышами на другой стороне Блайдамсвай. Я представляю себе людей, клавших эти дымоходы, может быть, за сотню лет до того, как построили новые корпуса Королевской больницы. В те времена оттуда было видно Фелледпаркен. Они поднимались на крыши и клали камень за камнем, видя, как растут очертания труб.

Вдруг кровать сотрясается. Майя с силой дергает ногой. Врач инстинктивно отступает на шаг, а Майя хватается за живот. Она кричит. Врач подзывает медсестру.

– Кровотечение. Немедленно оперируем.

Медсестра включает сигнализацию, расположенную на стене, в коридоре раздается пронзительный трехтоновый звон. Я хочу подняться с кресла, но успеваю только привстать, потому что врач идет в мою сторону и выдирает несколько полотенец с одной из полок. Я падаю обратно в кресло и смотрю за происходящим. Тело Майи корчится, ноги судорожно изгибаются, огромное количество крови вытекает из нее, кровь бьет из ее утробы, вырастая черно-алым, влажным пятном на простыне и одеяле. Я снова хочу встать, опираюсь на подлокотник, пытаюсь оттолкнуться от него, наклоняюсь вперед, каждое мое движение происходит словно в отрыве от прочих и длится целую вечность. У меня темнеет в глазах, я теряю равновесие, но мне удается не упасть и подойти к кровати. Кровь идет все сильнее, Майя дышит неестественно часто, потом кричит.

– Я боюсь умереть. Я не хочу умирать.

Я хватаюсь рукой за изголовье кровати. Мое сердце качает по венам адреналин. Кровь. Столько крови. Она умрет? Может, уже умирает. Кровь. Майя продолжает извиваться на перепачканной кровью простыне. Врач и медсестра, их схватка с потоком крови. Кровавый бутон распускается на пододеяльнике, кровь собирается в углублениях матраца. Густая. Темная. У меня не укладывается в голове, как в теле Майи могло поместиться столько крови.

Я хватаю полотенце рядом с раковиной, но не знаю, что мне с ним делать, боюсь сделать что-то не так, пытаюсь напомнить о своем существовании врачу и медсестре, но они слишком поглощены происходящим, чтобы заметить меня с полотенцем в протянутой руке.

Звуки ошеломляют, нескончаемый вопль сирены, крики Майи, топот подошв по линолеуму, громкие голоса, бегущие шаги по коридору и тяжелый, гулкий стук, наверное, биение моего сердца.

Они входят в палату, две медсестры и врач, кричат друг на друга, распахивают и закрывают шкафчики, дверцы хлопают, они достают бумагу, простыни, все, что может помочь остановить кровотечение. Все это – быстрыми, точными движениями, частые тренировки превратились в рефлексы, в отточенную хореографию. Я возвращаюсь к окну. По-прежнему с полотенцем в руках.

Наконец льющаяся кровь начинает пульсировать с меньшей силой, ее струйки, текущие из тела Майи, замедляются, но она не перестает кричать.

– Готовьте к срочной операции, – орет врач.

Одна из медсестер выбегает в коридор, включается очередной сигнал тревоги, и сразу же отовсюду сбегаются люди. Они все вбегают в палату – персонал в халатах, врачи, акушерки, медсестры. Я вжимаюсь в оконное стекло. Лучшая помощь с моей стороны – не путаться под ногами.

– Я так боюсь умереть.

Майя снова и снова выкрикивает эти слова. Умереть, кричит она, кричит, что умрет, что боится умирать, и так было всегда, только теперь я понимаю, что все существо Майи – лишь тонкий покров, скрывающий смерть и страх перед ней, но раньше я никогда по-настоящему этого не понимал. Врач прикладывает ладонь к ее лбу.

– Майя, послушай меня, ты не умрешь, ты не умрешь, – кричит он.

– Я боюсь, очень боюсь.

– Майя, у тебя отслоение плаценты. Ты не умрешь. Но мы вынуждены приступить к операции немедленно. Ты будешь жить, я обещаю, что мы не дадим тебе умереть.

Я так напряжен, что не замечаю молоденькую акушерку, пока она не оказывается в шаге от меня. Она единственная, кто не снует по палате. Она двигается медленнее, чем все остальные, словно перемещается в другом измерении. В одной руке у нее два прозрачных пакета со стерильной одеждой, запакованной в пластик. Брюки, футболка, пиджак, белые шлепанцы на деревянной подошве. Она медленным движением протягивает мне пакеты.

– Вы в порядке? – спрашивает она.

Даже говорит она не так, как все, слова как будто опаздывают в пункт назначения, долетая до меня откуда-то издалека.

– Да, я в порядке.

Я слышу, как говорю эту фразу, но не уверен, произношу ли я слова вслух или только мысленно.

– Вам нужно переодеться в стерильную одежду, иначе вас не пустят в операционную, – говорит она.

Она не отводит взгляд, когда я смотрю на нее. Моргает два раза, медленно, очень медленно, непостижимо, как человек может так медленно моргать.

– Мы скоро начнем, – говорит она. – Наденьте это, а я зайду чуть позже и отведу вас в операционную.

Я беру пакеты.

– Справитесь? – спрашивает она.

– Да, – говорю я.

Я захожу в ванную и закрываюсь. Через дверь слышны голоса. В прямоугольном зеркале над раковиной мое лицо кажется мне незнакомым. Глубокие линии пролегли через кожу, их там прежде не было, они появились в последние несколько ночей. Глаза тяжело лежат в своих глазницах, такими глазами можно следить только за очень медленными, тяжелыми предметами.

Мои пальцы не гнутся и дрожат, у меня никак не получается застегнуть пиджак. Не знаю, быстро я надеваю одежду или медленно, но каждый предмет я вижу ясно и отчетливо, структуру ткани, швы рукавов, печати центральной прачечной, пуговицы с торчащими в нескольких местах нитками. В самом конце я вставляю ноги в белые шлепанцы. Они мне велики на несколько размеров.

Характер звуков за дверью меняется, голоса отдаляются, сигнализация замолкает. Уже открывая дверь, проверяю, застегнул ли я пиджак. В палате никого. Кровать исчезла. На сером полу кровь – в том месте, где стояла кровать Майи.

Я выхожу из ванной. Слегка ковыляю в этих шлепанцах. Только сейчас замечаю, что кто-то красным фломастером написал слово «папа» на их носках. Шаги в коридоре, молодая акушерка заходит в палату.

– Ей делают эпидуральную анестезию, – говорит она.

Она запыхалась, и видно, что она хочет вести меня в операционную прямо сейчас, но замечает выражение моего лица, встает прямо напротив меня и кладет руку мне на предплечье. На ее лице появляется улыбка, голубые глаза теплеют.

– Вы же хотите участвовать в родах? – спрашивает она.

Я киваю.

– Да.

– Иногда люди теряются в этой ситуации, но вам просто нужно сосредоточиться на вашем присутствии там и на Майе.

– Да.

– Собрались с духом?

– Да.

Она ведет меня по коридору к лестнице. Мы спускаемся на два этажа, потом идем несколькими коридорами. Я, спотыкаясь, едва поспеваю за ней в своих шлепанцах. Они тяжелые и скользкие, болтаются на ступнях, и я пытаюсь, прижимая пальцы ног к кожаной поверхности, удерживать их, чтобы не сваливались.

21

Комната перед операционной. Инструменты на алюминиевом столике, щипцы, ножницы, зажимы, что-то, напоминающее пилу, набор скальпелей, выложенных в ряд в жестком свете операционных ламп. Резкие запахи, емкости со спиртом возле раковин, простерилизованная одежда на плечиках, упакованная в полиэтилен. И повсюду люди, непрерывно движущиеся люди.

Двое хирургов моют руки дезинфицирующим раствором. На лицах маски и защитные очки. Один из них наклонился над раковиной. Из-под бумажной сеточки для волос едва заметно проглядывает маленький участок загорелой шеи. Медсестра подходит к ним с длинными голубыми резиновыми перчатками. Помогает обоим натянуть их.

– Вам нужно надеть это, – объясняет мне молоденькая акушерка.

Она прилаживает ко мне маску, закрывающую рот и нос. И сама надевает такую же.

Вода подается на уровне колена с помощью специальной ручки наподобие скобы. Раковина вытянутая и глубокая, как корыто. Акушерка показывает мне, как мыть руки. Сначала с мылом выше запястий, потом дезинфицировать спиртом. Я смачиваю руки, несколько раз нажимаю на скобу – кран выстреливает мне в ладони струей воды, тру ладонь о ладонь – на мне не должно быть никаких микробов, когда я войду в операционную, и потом втираю спирт в кожу.

– Достаточно, – говорит акушерка.

Я держу руки высоко перед собой, чтобы ни в коем случае ни до чего не дотронуться. Хирурги переговариваются друг с другом. Я пытаюсь уловить, о чем они говорят, мне вдруг приходит в голову, что все зависит от того, разберу я, о чем их разговор, или нет. Если не разберу, все может, как следствие этого, пойти не так, но как я ни стараюсь, не могу уловить суть, они пользуются выражениями, которых я не знаю. Я пытаюсь разглядеть их глаза за стеклами защитных очков, прочитать, что в этих глазах – сомнение, спокойствие, надежда?

– Идите за ними, – говорит акушерка, – я тоже буду в операционной, но мне сперва нужно поговорить с медсестрами из неонатального отделения.

Неонатального. Я никогда раньше не слышал такого слова. Я делаю, как она сказала, прохожу вслед за хирургами через дверь, которая автоматически открывается, впуская нас в операционную.

Цвета металлический и белый, почти все белого цвета. Кафель на стенах, пол – белые. Размеры операционной поражают меня, это целый зал с потолками в несколько метров, но пространство расходуется очень рационально. Здесь тоже повсюду люди, прячущие лица за масками и очками. Техника на полу и на столах вдоль стен, мониторы, шкафчики без дверец. В одном конце операционной стоят два инкубатора, освещенные, прогретые. Я никогда раньше не видел инкубаторов, инкубатор просто всегда существовал для меня как абстрактное понятие, как что-то, что всегда упоминалось в шутку. Два неонатолога и две медсестры подготавливают их. Укладывают в инкубаторы крошечные одеяльца.

Посреди зала стоит операционный стол, над которым словно парит большая операционная лампа с пятью кольцами вокруг центра. Эти кольца льют целый поток света на стол, на врачей и медсестер вокруг него. Они придвинулись к столу вплотную к этому центру, где все должно произойти, где все начнется. Наклонились вперед, крайне сосредоточенные.

Хирурги отдают распоряжения, на столе появляются стальные кюветы. На двух столах, застеленных зеленой бумагой, разложены вата и ножницы, щипцы, скальпели. Устройства издают электронные сигналы, гудит вытяжка на потолке. На заднем плане графики на мониторах, электроэнцефалограмма, прерывистое мерцание, числовые значения, растущие, уменьшающиеся.

Я стою в стороне от стола. Не знаю, куда деваться. Жду, когда появится акушерка и разъяснит мне, что делать. Одна из медсестер отходит от стола и направляется к открытому шкафчику. В образовавшемся просвете я вижу металл операционного стола, накрытого зеленой бумагой. Майя лежит на этой бумаге в потоке света, льющегося из лампы. Моя Майя. Они положили ее на бок, она лежит ко мне спиной. Анестезиолог уже сделал укол, анестезия начнет действовать через несколько минут.

Ее волосы спадают с операционного стола, она обнажена ниже пояса – весь низ спины, ягодицы, половая щель; дорожка густой крови стекает по ягодице.

Медсестра возвращается и обнаруживает, что я стою как неприкаянный.

– Вы можете сесть вот сюда, – говорит она.

У одного из углов операционного стола стоит низенькая алюминиевая скамеечка. Я сажусь, ощущая холод металла через тонкую ткань брюк.

Один из хирургов отдает новое распоряжение, руки обхватывают Майю и переворачивают ее на спину, закрепляют бумажную простыню на штативе, так что она образует ширму, скрывая Майю ниже груди. Они отгораживают нас с ней от операции, от вида скальпелей, которые должны взрезать живот.

Когда Майя замечает, что человек, сидящий возле нее, – это я, ее глаза наполняются слезами.

– Поговори со мной, – просит она.

Я несколько раз сглатываю, энергично моргаю. Плакать нельзя.

– Майя, – говорю я.

Я нежно провожу рукой по ее лбу и волосам.

– Мне так страшно, – шепчет она.

Зрачки расширены.

– Говори со мной. Ты не хочешь со мной поговорить.

Она выталкивает из себя слова.

– Почему, – говорю я.

– Мне так страшно.

– Тебе нечего бояться, – шепчу я. – Все это совсем скоро будет позади. С тобой и малышами не случится ничего плохого, и скоро все закончится. Мы в лучшем месте, в какое только могли попасть.

– Я боюсь, что они не выживут, – говорит она.

– Выживут, врачи видят это по показаниям аппаратов.

– Разве?

– Да, они это видят.

– Вы что-нибудь чувствуете сейчас? – спрашивает анестезиолог через ширму.

– Нет.

– А сейчас?

– Нет.

Анестезиолог кивает хирургам.

– Мы готовы. Две минуты.

Медсестра садится в изголовье у Майи с другой стороны.

– Вы ничего не почувствуете, – говорит она.

– Говори со мной, не молчи, – просит Майя.

Один из хирургов смотрит через ширму.

– Вы чувствуете, как я вас щипаю?

– Нет.

– Тогда приступаем. Это не займет много времени.

Я шепчу Майе, чтобы она представила себя в каком-нибудь другом месте. Например, как она лежит на солнечном пляже где-нибудь в Тофо, мы часто ездили туда, когда были в Мозамбике. Я знаю, что хирурги сейчас разрезают ее кожу, мышцы живота, делают разрез в темноту, где лежат близнецы, которые, может быть, спят, а может, не спят, прислушиваются. Однако они не испытывают страха. Я гоню от себя мысль, что малыши могут сейчас бояться.

Я спрашиваю, помнит ли она наши долгие поездки вдоль побережья в Мозамбике. Мост через реку Лимпопо, деревушки и женщин, у которых мы, проголодавшись, покупали фрукты. Спрашиваю, помнит ли она, как это было – ехать среди плантаций, когда стоит такая жара, что дорога колышется перед нами. А берег – каково было увидеть белый-белый коралловый берег. Спрашиваю, помнит ли она, как мы лежали на песке, и тот бар на крутом склоне, где сидели ночами с нашими друзьями и где играл один и тот же бессменный диск с Бобом Марли, и мы столько раз прослушали Buffalo Soldier, что помнили текст наизусть.

– Ну вот, теперь полное раскрытие, – говорит медсестра.

– Не молчи, – обращается ко мне Майя.

Она судорожными движениями хватает воздух. Я снова рассказываю про пляж в Тофо, про птиц на берегу и над морем: «Помнишь орлов, висевших высоко-высоко в небе, мы еще гадали, на какую рыбу они охотятся?» Я вспоминаю дни, когда мы погружались с аквалангом, говорю про акул. Медсестра наклоняется к нам.

– Они добрались до близнецов, сейчас их достанут, одного, потом второго, совсем скоро, не бойтесь, это не страшно, – говорит она.

Я шепчу что-то Майе, пытаясь поймать взгляды хирургов за защитными очками, прочесть что-то по сосредоточенности в их глазах. Могу ли я увидеть, что видят они? Если малыши умерли, увижу ли я это в их взглядах? А если живы, смогу ли я прочесть это в их глазах? Если они живы, какой будет теперь наша жизнь? Врачи предупредили нас о возможных последствиях таких ранних родов. Дети могут родиться с тяжелыми увечьями, у них может быть спастический церебральный паралич, серьезные нарушения мозговой деятельности, возможно, они никогда не научатся говорить, не смогут ходить.

– Не молчи, говори со мной, – просит Майя.

– Ты всегда была такой сильной, – шепчу я. – Когда я встретил тебя, я подумал, что ты очень сильная, и все, что ты рассказала мне про отца и последующие годы, потребовавшие от тебя таких усилий, все это сделало тебя сильной. Такой сильной, что я долгое время боялся, как бы ты не разочаровалась во мне, потому что я не такой.

– Я не чувствую себя сильной, – говорит она.

– Но ты сильная.

– Они достают первого, – сообщает медсестра.

Часы на стене. Без пяти десять.

– Ну вот, это происходит, – шепчу я Майе.

– Да, – говорит она.

Тишина.

– Близнец номер один, – говорит один из хирургов.

Тишина.

Взгляд хирурга направлен вниз, он что-то говорит ассистирующей медсестре, стоящей у него за спиной, она подает знак врачам у инкубаторов. В операционной полная тишина. Все ждут, не проронив ни звука. Хирург выпрямляется. Он держит в руках младенца.

Ни звука.

Ни звука.

Потом оно. Плач. Голос новорожденного, голос, который сам еще такой крохотный. Молодая акушерка забирает младенца из рук хирурга. Поверх зеленого занавеса я вижу крошечного малыша на руках у акушерки. Малюсенькие, сучащие в воздухе ручки и ножки, самый настоящий, полноценный малыш.

– Кажется, девочка, – говорит акушерка. – Да, девочка, у вас родилась дочка.

– У нас родилась дочка, – говорю я Майе.

– Тебе ее видно? Видно?

– Да, я ее видел, я видел ее ручонки.

– Она не умерла?

– Нет, она жива.

– А вот и ребенок номер два, – констатирует хирург.

Тут же раздается еще один тоненький крик.

– Мальчик, – говорит хирург.

Акушерка берет малыша.

– А еще у вас родился сынуля, – говорит она.

Медсестра, сидящая напротив меня, встает со своего места.

– Пойдемте к инкубаторам.

– Зашиваем, – говорит хирург у нас за спиной.

Инкубаторы стоят рядышком. Неонатологи и медсестры склонились над ними. Один из неонатологов машет мне рукой.

– Подходите же, это ваши дети, – ободряет он.

Я подхожу к инкубаторам.

– Поздравляю, – говорит неонатолог.

Он пожимает мне руку.

– Девочка и мальчик, лучше и быть не могло, – говорит он.

– Спасибо, – говорю я.

Я стою тут и вижу их, и что-то рвется в груди, так что мне не вдохнуть. Никогда, никогда прежде я не чувствовал себя таким привязанным к чему-то или кому-то, как я теперь привязан к этим двум малышам за стеклами инкубаторов.

Длинные ресницы моей дочери, черты ее лица, такие изящные и хрупкие, что-то уже выдает в них девочку, ее губы, пальчики, такие совершенные, с крошечными розовенькими ноготками. Сын немного крупнее, в чертах лица больше прямых линий, в нем присутствует сила. Он отказывается лежать спокойно. Медсестра заботливо с ним возится.

Я сам не понимаю, дышу ли я. Секунды проходят или часы. Совершенно новое для меня ощущение – я осознаю, что эти дети на самом деле существуют. Это притяжение, нечто очень отчетливо ощущаемое, нечто совсем, совсем ясное. Да, возможно, все дело в этой ясности. Которой прежде не было. И которая есть теперь. Осознание того, что это мои дети. Мальчик машет ручонками, я слышу издаваемые им звуки, его слабый протест. Он явно не хочет, чтобы медсестра его одевала.

22

Не видно, как она дышит. Кожа лица побледнела. На шее изгиб одного из локонов ее черных волос. Когда она была беременной, я часто ловил себя на мысли, что будет здорово, если дети унаследуют ее волосы.

В ней чувствуется необыкновенный покой, что-то от вечности, словно ей уже не суждено проснуться. Так спят статуи на крышке саркофага, в котором покоится королева.

Мне запретили ее будить. Операция – очень серьезное вмешательство в организм, она забрала у Майи много сил, и, чтобы поправиться, ей необходим покой. Ее умыли. На запястье надели браслет, на котором подписаны ее имя, возраст и группа крови.

Я сижу рядом с кроватью и жду, пока она проснется. Прямоугольники солнечного света на одеяле и на полу в смотровой. В одном из них моя тень, силуэт наклонившегося вперед человека.

Я встаю и подхожу к раковине, беру пластиковый стаканчик и подставляю его под струю воды. Ощущаю вес воды, возрастающую нестабильность тонких стенок стаканчика. Пью, у воды вкус холодного серебра, и в этот момент замечаю в коридоре женщину.

Это моя мама. Я знаю, что это она, но в женщине есть что-то, мешающее мне ее узнать. Я не могу связать фигуру за дверью с мамой, в женщине чувствуется пугливая настороженность косули, она колеблется. Смотрит на меня.

– Мама, – говорю я.

Сколько времени она уже вот так стоит? Как она нас нашла? Она боится. Я вижу, что женщина в коридоре едва держится. Она ничего не отвечает и не решается подойти ко мне.

– Входи, – говорю я.

Она не двигается с места.

– Ты можешь войти, – говорю я.

Я слышу, как говорю эти слова, голос звучит легко, легче, чем я ощущаю его. Она делает шаг ко мне, входит в палату, но останавливается, заметив на кровати Майю. Я подхожу к ней. Хочу на секунду ее обнять, но она не выпускает меня. Вся дрожит. Отпустив меня, делает шаг назад, пытается что-нибудь прочесть на моем лице.

– Они живы, – говорю я. – Хирурги сделали кесарево и достали их.

Мамины брови поднимаются.

– Господи, – шепчет она.

– Все прошло хорошо.

Мама достает из кармана салфетку и вытирает глаза. Она не в силах справиться с дрожью в руках.

– Отец рассказал мне только час назад, – говорит она. – Сообщил, что ты вчера звонил. Он не знал, как мне об этом сказать. Для него это большое потрясение.

– Где он?

– Внизу на парковке, в машине.

– В машине?

– Да. Он… да. Но он скоро поднимется сюда.

Мама подходит к кровати Майи.

– Как она?

– Ей дали после операции успокаивающее, а то она почти не спала.

Мамины глаза блестят, она прижимает ладонь к губам. Я хочу обнять ее, но знаю, что мама разрыдается, если я это сделаю. Я не могу ее поддержать. Не сейчас. Я пытаюсь говорить воодушевленно.

– Я присутствовал при операции. Видел, как они родились, – говорю я.

Когда мама успокаивается, мы выходим из смотровой и идем по коридору к лифтам. Неонатальное отделение находится этажом ниже. Мама нажимает кнопку вызова лифта. Ей не привыкать ездить в этой больнице на лифте. Ведь именно здесь она лежала в отделении для больных раком, в одном из соседних корпусов. Когда она оправилась настолько, что могла передвигаться по больнице, она ездила на лифтах. Не могла все время лежать. Я помню дни, когда я заходил в ее палату, находил кровать пустой, и у меня успевала проскочить мысль, что мама умерла. Но она не умерла, она вставала с кровати, ходила по больнице и беседовала с врачами и другими пациентами, и подруги навещали ее.

Двери одного из лифтов открываются, и появляется отец. Он не ожидал увидеть нас здесь и не знает, что ему делать. Я вижу это по тому, как он характерным образом слегка откидывает назад голову. Потом он подходит к нам и прижимает меня к груди. От его пальто пахнет весенним ветром и куревом. Он выпускает меня из объятий и моргает.

– Родились близнецы, – говорю я.

– Они родились?

– Да.

– И они…

– Да, они живы. Их достали, сделав кесарево. У Майи еще не прошел наркоз.

– Что говорят врачи?

Кожа под его глазами за стеклами очков стала влажной.

Инкубаторы с нашими близняшками стоят друг напротив друга. В открытой палате неонатального отделения еще четыре других инкубатора с детьми. К каждому присоединена аппаратура и мониторы.

Я подвожу родителей сперва к девочке. Она лежит, накрытая тоненьким одеяльцем. Медсестры надели на нее вязаный чепчик. К коже на груди и ножках присоединены электроды. В левой ручонке игла от капельницы. Девочка спит. Грудная клетка быстро поднимается и опускается в такт дыханию.

– Это наша малышка, – говорю я.

Голос изменяет мне на слове «малышка». Мама плачет.

– Она такая славная и красивая, – говорит мама.

Обнимает меня.

– Она славная.

Я показываю им сына. Он тоже спит. Я даю им время постоять и посмотреть на него. Они стоят, прижавшись друг к дружке, рядом с инкубатором. Отец сцепил руки за спиной. Я помню, что в такой позе он всегда стоял перед экспонатами в музеях, когда я был маленький. Однако сейчас у него другое выражение лица. Он плотно сжимает веки.

23

Улицы продувает несильным ветром, но я его не замечаю. Свет изменился, солнце не спешит покидать Блайдамсвай. Ранний апрельский вечер, люди сидят снаружи, на ступеньках лестниц, ведущих в парадные, на углах улиц, мужчины и женщины, дети. Я прохожу мимо них, слышу их. Слышу голоса. Кто-то случайно поддает ногой чью-то стеклянную пепельницу, поставленную рядом на асфальте. За столиком в кафе на Рюесгаде в одиночестве сидит женщина. Она замечает меня, когда я подхожу ближе, и продолжает на меня смотреть. В ее взгляде нет ничего изучающего, как нет и любопытства, и того равнодушия, с которым человек бросает случайный взгляд на незнакомца. Она смотрит на меня, как смотрят на человека, вдруг растянувшегося посреди улицы. Неужели этот отпечаток так заметен на моем лице? Проходя мимо нее, я пытаюсь выпрямить спину, но это требует слишком больших усилий.

Захожу в продуктовый магазинчик дальше по Рюесгаде. Я весь день ничего не ел и складываю в корзину фрукты, печенье и немного инжира. Подхожу к полкам с вином. Беру самую дорогую бутылку из тех, что у них есть.

Майя еще недостаточно окрепла, чтобы вставать с постели. Нас перевели в палату поменьше, в которой всего две кровати. Госпитализированной числится только Майя. Майя и близнецы, но не я. Я тут в качестве родственника, у которого есть право ночевать в больнице. Майя то просыпается, то снова засыпает. Каждый раз, просыпаясь, она спрашивает, что с нашими малышами. Рвется к ним вниз, не понимает, почему ее не пускают посмотреть на детей, она спрашивает об этом сестер, приходящих проверить, все ли в порядке, но они отвечают, что ей нельзя вставать. Она спустится к ним завтра.

На столике лежит ее мобильный. Пришло несколько сообщений, мама Майи звонила из Индии. Видимо, моя мама рассказала ей. Но Майя не отвечает на звонки, не хочет разговаривать со своей матерью, ни с кем не хочет. Говорит, что не может, только не сейчас. Другие тоже звонили, подруги и друзья, есть пропущенные вызовы от Юлии и Николо.

Я решаю позвонить маме Майи, ей нужно знать, что произошло. Мне удается дозвониться куда-то на окраину Нью-Дели. Связь плохая, мама Майи нервничает, до меня доносится шум проезжающих по оживленной улице машин. Я говорю, что Майя чувствует себя хорошо. Она спрашивает, как малыши, и я рассказываю о том, как они родились, как они выглядят, а она говорит, что ждет не дождется, когда вернется в Данию. Сообщает, что летит ближайшим рейсом, сегодня вечером, так что будет у нас максимум через двое суток.

– Можно поговорить с Майей? – спрашивает она.

– Она очень устала, – объясняю я.

– Мне так хочется поговорить с ней, буквально несколько секунд.

– Я ее спрошу.

Протягиваю телефон Майе. Она колеблется, потом берет трубку.

– Мама, – говорит она.

Я выхожу из палаты и спускаюсь на этаж ниже, к детям.

Когда я возвращаюсь в палату ближе к полуночи, Майя не спит.

– Как они?

– Медсестры считают, что состояние стабильное.

– Я так хочу на них взглянуть.

Я показываю ей фотографии, которые я снял на мобильный. Она прикасается к экранчику, гладит изображения малышей пальцами.

– Я долго сидел рядом с инкубаторами, – говорю я. – Просовывал руку в отверстие и обнимал их.

Майя продолжает гладить экранчик.

– Ты увидишь их завтра, – говорю я.

– Да.

– Я купил бутылку вина.

– Вот как.

Я поднимаю с пола пакет, достаю вино и открываю его.

– Не знаю, можно ли тебе сейчас алкоголь.

Она слегка приподнимает плечо.

– Выпьешь бокальчик?

– Да.

Я наливаю вино в два пластиковых стаканчика. Аромат с кислинкой, пахнет сливами, сельским пейзажем и темнотой. Я протягиваю Майе стаканчик, осторожно чокаюсь с ней. Странное чувство – чокаться пластмассовыми стаканами.

– За них, за их рождение, – говорю я.

– Да.

Она не пьет. Стаканчик стоит на одеяле, она держит его в пальцах.

– Чего-нибудь хочешь?

– Не сейчас.

Я забираю у нее вино и ставлю стаканчик на столик у нее в изголовье.

– Мне так хочется к ним вниз.

– Мы пойдем туда завтра с утра.

Она снова включает экран телефона.

– Хочешь, я выключу свет? – спрашиваю я.

– Не нужно.

– Я выключу, чтобы ты могла уснуть.

– Не нужно.

Я иду к двери и выключаю верхний свет, но все равно наступившую темноту нельзя назвать полной. Сажусь у окна. Метрах в ста виднеется западный флигель больницы. Он перечеркнут линиями этажей, окна погрузились в задумчивость между пластами бетона. За стеклами окон – люди. Пациенты в кроватях, спящие, читающие, беседующие с пришедшими их навестить, пожилые люди у кроватей супругов. Офисы с персоналом. Врачи, входящие в палаты, задергивающиеся шторы и ширмы, медсестры, забирающие судна. Так много случайных эпизодов из жизни, столько движения, одиночества, света и преображения. Экран мобильного гаснет в руке Майи, она включает его снова, чтобы пролистать фотографии, она делает это каждый раз, как экран гаснет.

Я пью вино. Мой силуэт, отраженный в оконном стекле, подносит к губам пластиковый стаканчик.

24

Наверное, все дело в прикосновении воды. В тепле, которое я ощущаю. Или в маскирующем звуки шуме струй, падающих на плитку пола. До этого я не плакал, слезы были во мне, но глубоко, прятались где-то в моем теле, и только теперь меня начинают душить приступы рыданий. Закрываю глаза ладонями и вижу, как они лежат в своих инкубаторах, окруженные одиночеством. Беспомощные. Они нуждаются в дополнительном присмотре и уходе, нуждаются в защите. Я сползаю по стене на пол и лежу, скорчившись, под струями воды, пока рыдания исторгаются из меня, малыши все время стоят у меня перед глазами, их крохотные ручонки, живость этих ручек, жажда жизни, которую я в них замечаю.

Выйдя из душа, я вижу, что Майя проснулась. Она протягивает мне руку.

– Я слышала, как ты плакал, – говорит она.

Рядом с другими инкубаторами стоят мамы и папы младенцев. Они приветствуют нас слабым кивком головы. Одна из медсестер как раз меняет на нашей девочке подгузник. Сообщает, что оба наших малыша попили молоко, которое было сцежено из груди Майи. У Майи приходит много молока, намного больше, чем нужно нашим близняшкам. Медсестра спрашивает, может ли больница использовать оставшееся молоко. У двоих матерей оно не пришло, а вместе с тем очень важно именно в эти первые дни, чтобы новорожденные начали получать материнское молоко.

– Конечно, – говорит Майя.

По ее лицу заметно, как она рада.

Мой сын лежит в голубом свете. Он машет ручками и ножками, и я открываю крышку инкубатора. Обнимаю ладонью его маленькое тельце. И тут происходит что-то удивительное. Когда моя ладонь обнимает его, он внезапно затихает. Хватается одной ручонкой за мой указательный палец, сжимает его – поразительно, сколько у него сил. Я шепчу ему через отверстие, какой он силач. Шепчу все, что приходит мне в голову, хвалю его, говорю, как я горд тем, что он мой сын. Пою ему песенки, которые пел, когда он еще лежал в животе у мамы. Он слушает. Я вижу по его лицу. Он поворачивает личико ко мне, под закрытыми веками двигаются глаза, он пытается увидеть меня. Узнает мой голос. Под моей ладонью он лежит абсолютно тихо и слушает. Я шепчу ему, что он самый замечательный сын на свете.

Мы стоим рядом с малышами весь день. Меняемся местами каждый час. Я перехожу к дочке и шепчусь с ней. Изучаю ее красивое спящее личико. Мне кажется, я уже сейчас вижу ее подросшей, взрослой, семилетней девочкой, двадцатилетней девушкой.

Они такие разные. Девочка спокойная, спокойнее мальчика. Если мы не обнимаем его, он начинает дрыгать ножками и ручонками. Она же лежит тихо, сложив на груди ручки, как будто читает молитву. Что нас ждет впереди? Как будут выглядеть их игры, ссоры, какие разные интересы у них будут? Узнаю в малышке Майю: женственность, хрупкость. Я могу часами наблюдать за малышами, чувствую в душе все больше тепла, все лучше узнаю их. Они наполняют меня новыми эмоциями, которым я не в силах сопротивляться.

Время от времени мы шепотом обмениваемся фразами, обсуждая наших малышей. Сообщаем друг другу обо всех мелочах, которые нам удалось в них подметить. О звуках, которые они издают. Смеемся. Мы оба находим это очень трогательным – шептаться вот так о наших детях. Рассказываем друг другу, какие эмоции нас переполняют, когда малыши узнают наши голоса.

Вечером в палату заходит заведующий отделением. Говорит, что хотел бы с нами побеседовать. Мы садимся у него в кабинете. У него натянутое выражение лица, как будто ему стоит больших усилий говорить серьезно.

– К сожалению, дела с вашими близнецами идут не лучшим образом, – говорит он.

Я сглатываю, кадык застревает в горле, сглатываю, сглатываю.

– Мы вынуждены констатировать, что легкие ваших близнецов недостаточно насыщаются кислородом, – говорит врач. – Мы вынуждены воздействовать на них препаратом, который облегчит этот процесс.

Мы слышим, что он нам говорит, его слова достигают нашего слуха, но я защищаюсь от них, а они все летят и летят в меня, и я пускаю их, они корежат и сминают все у меня внутри.

– Нам также необходимо сделать вашим детям переливание крови.

– Все настолько серьезно? – спрашиваю я.

– Да, достаточно серьезно. Нужно сделать переливание сегодня ночью.

Он считает, что сейчас нам лучше вернуться к малышам и провести с ними остаток вечера, поскольку, пока мы с ними, их показатели улучшаются.

– Мы убедились на практике, что, когда дети чувствуют близость родителей, они ожесточеннее борются за жизнь, – говорит он.

Весь вечер мы не отходим от инкубаторов.

– Они такие крохотные, – говорит Майя. – Я не вынесу, если их будут оперировать.

Ей несколько раз приходится выйти из неонатального отделения. Я спрашиваю ее, зачем она это делает.

– Они не должны почувствовать, что их мама чем-то расстроена, – говорит она. – Пусть они знают, что я тут, с ними, и я полна сил, чтобы защитить их, пусть ощущают себя в безопасности.

Я обнимаю ладонью сына. Грудная клетка движется под кожей моей руки. Сейчас он спит. Все мои мысли только о нем – как он лежит тут в тепле инкубатора, укрытый моей ладонью. Я прикасаюсь к нему как можно нежнее, чтобы он знал, что я рядом и слежу за ним. Ничего плохого с ним не случится.

Ночью врачи приступают к операции. Вводят наркоз, делают переливание крови. Активируют легкие. Они говорят, что лучше нам при этом не присутствовать. Если мы хотим, они нам не запрещают, но их опыт подсказывает, что лучше нам остаться в палате. Слишком серьезное испытание для родителей – смотреть, что делают с их малышами во время операции.

Мы сидим в палате и ждем. Майя держит у груди резиновую чашку молокоотсоса, моторчик жужжит, молоко сцеживается, его уровень в стеклянной емкости растет от деления к делению. Упругость ее грудей, чернота глаз. Я понимаю, как сильно она сейчас мечтает приложить к груди малышей.

Мы сидим молча. Ни один из нас не произносит ни слова до прихода врача, который заходит в палату и сообщает, что операция прошла успешно.

– Теперь будем наблюдать за тем, как меняется их состояние. Будем надеяться на лучшее, – говорит он.

25

Дни идут. Мы просыпаемся и сразу идем к инкубаторам. Я пою малышам песенки. Ведь именно так ведут себя родители со своими детьми: поют им песенки, разговаривают с ними, ласкают. Дети растут. Крепнут. Я чувствую это по их движениям под моей ладонью.

Медсестры всегда рядом и всегда предупредительны, они очень милые и так хорошо знают свое дело. Я слышу, как они говорят друг с другом и с врачами, слышу, как вносят изменения в расписание, просматривают журнальные записи по всем детям в неонатальном отделении. Как звонят домой и разговаривают со своими семьями. Я запоминаю их имена, повседневные обязанности, манеру говорить, диалекты. Они понижают голос, болтая по телефону со своими супругами или детьми. Может, существует такое предписание, или это просто забота о других людях. Она проявляется в том, чтобы не напоминать нам о существовании обычной жизни за стенами больницы. С трудом верится, что медсестры тоже люди. Что они снимают свои халаты, выходят из больницы, становятся пассажирами автобусов и поездов, что у них есть ключи, которыми они открывают двери самых обычных квартир или домов, что они отчитывают своих детей за устроенный беспорядок, достают из шкафов кастрюли, нарезают овощи, говорят мужьям, что устали после долгого рабочего дня, может быть, рассказывают им о наших близнецах, говорят, что выпили бы сейчас бокал вина.

Медсестры показывают мне, как правильно читать цифры на мониторах и датчиках, данные, показывающие уровень кислорода в крови детей, объясняют, сколько кислорода нужно ввести искусственным путем, где отображаются ритм сердца, температура тела. Все это есть на мониторах, жизнь наших малышей, в цифрах и графиках, в показателях. Я запоминаю, какими показатели должны быть. Когда они ухудшаются, обнимаю наших деток и шепчу им разные слова. Они слушают. Пробуют открыть глазки. Я представляю себе тот день, когда увижу их глаза.

У наших близняшек бывают хорошие и плохие дни. Некоторые дни настолько удачны, что медсестры говорят о прогрессе. Но ситуация быстро меняется. Цифры на мониторах падают, как правило, ночью, несколько раз это произошло совсем внезапно, показания падают ниже критической отметки, и включается сирена. Прибегают медсестры, считывают показания датчиков, наблюдают. В плохие дни у меня все напряжено: живот, шея, без конца я напрягаю их, пытаясь приподнять показатели, исцелить легкие малышей, очистить их кровь.

26

Мои родители приезжают в больницу каждый день. Почти всегда они появляются вечером, в часы посещений, но в течение трех дней после операции приходят уже ранним утром. Я случайно замечаю их, идущих по коридору к неонатальному отделению. Они держат друг друга за руку, меня они не видят, разговаривают о чем-то вполголоса.

Они не знают, что я их видел, – и в этом есть что-то противоестественное. Как будто я подкрался и наблюдаю за чем-то, не предназначенным для моих глаз. Но дело не только в противоестественности. Я чувствую, что они изменились. Из них как будто выпустили воздух. У них другие лица. Что-то почти незаметное глазу произошло с морщинами вокруг губ и глаз, черты отяжелели. Отец подволакивает ногу, горбится больше обычного. Они уже лет пять как разменяли шестой десяток. За последнюю неделю мои родители постарели.

И вот они замечают меня. Мама улыбается. Они говорят, что оба взяли отгул. Захотели приехать и посмотреть на внуков.

– Как рука? – спрашивает отец.

– Не очень, – говорю я.

Это он про ручонку нашего мальчика. От постоянных уколов и электродов рука у малыша распухла, увеличившись почти в два раза, и вся посинела. Врачи боятся инфекции и колют ему антибиотики. Если процесс не остановить, придется ампутировать руку.

Я провожаю родителей до инкубаторов. Они моют и дезинфицируют руки и по очереди протягивают их сквозь отверстие, чтобы прикоснуться к детям.

– Ручка все еще очень синяя, – говорит отец, дотрагиваясь до внука.

– Да.

Мой папа смотрит на моего сына.

– Мальчик мой, – говорит он.

Он всегда говорил это мне, когда я падал и ударялся. В этом слове было что-то утешительное. В том, что я был «его мальчиком». Когда маме сообщили, что у нее рак, он сказал ей то же самое. Обнял ее и сказал: «Девочка моя». И она успокоилась. Я не знаю, что в этих словах такого утешительного.

27

В один из вечеров, когда мы уже собираемся ложиться, к нам в палату заходит заведующий. Я лежу на кровати, Майя в ванной, чистит зубы. Он пододвигает себе стул и садится.

– Сегодня в состоянии ваших детей произошло ухудшение, – говорит он. – Мы не хотели вам говорить, пока не будем окончательно уверены… У вашей девочки произошло кровоизлияние в мозг.

– Но ведь она не умрет? – спрашивает Майя.

– Да, у нее не самое сильное кровоизлияние. Но это, к сожалению, еще не все. Ее легкие начали кровоточить.

Он достает из кармана ручку и несколько раз щелкает кнопкой.

– Теперь что касается вашего мальчика. У него… более серьезные проблемы. Его легкие почти не принимают кислород.

Мы оба не сводим глаз с губ заведующего, но с них больше не срывается ни одного слова. Он идет к двери, время от времени щелкая ручкой.

– Мне очень жаль, что не могу сообщить вам ничего утешительного, – говорит он.

Майя сидит на кровати. Руки на одеяле. Ногти обработаны. Когда она успела обработать пилочкой ногти? Я сажусь рядом с ней. Хочу обнять ее, но натыкаюсь на отталкивающее движение плеч.

– Не надо, – говорит она.

Я иду в ванную. Меня знобит, руки дрожат, меня всего трясет, хотя в палате тепло.

Я не умею этого делать. Я никогда раньше этого не делал, но теперь опускаюсь на колени перед раковиной. Через ткань брюк чувствую поверхность плиток и швы между ними. Потом поднимаю ладони и складываю их.

28

Среди ночи дверь открывается. Свет ламп из коридора врывается в палату. Я различаю неясный силуэт медсестры. Она выключает кнопку вызова персонала рядом с дверью. Я так крепко спал, что даже не слышал, как Майя на нее нажала. Медсестра подходит к кровати Майи. В свете, падающем из коридора, я вижу красные глаза Майи, ее заплаканное лицо.

– Что случилось? – спрашивает медсестра.

– Можно мне поговорить с акушеркой?

– Их несколько.

– С той, которая с Фарерских островов.

– У нее еще не началась смена. Может, я смогу вам помочь?

– Я бы очень хотела с ней поговорить.

– Я передам, чтобы она зашла к вам, когда придет на работу, обещаю вам.

Уходя, медсестра выключает свет в коридоре.

Я просыпаюсь через несколько часов. Все еще не рассвело. Шепот голосов. Горит лампа на прикроватном столике Майи. На краю кровати сидит молоденькая акушерка. Я слышу, как Майя шепотом задает какие-то вопросы, повторяет их все время, одни и те же.

– Что я сделала не так? – спрашивает она.

– Вы все делали правильно, – говорит акушерка.

– Но что, если я что-то сделала не так?

– Что вы могли сделать не так?

– Я помню, как пару месяцев назад сняла со шкафа чемодан, и эта мысль не дает мне покоя. Я все время думаю, что из-за этого они родились так рано.

– Нет, это никак с этим не связано, можно падать и поднимать вещи, это ни на что не влияет. Просто произошло отслоение плаценты.

Майя спрашивает, не допустили ли врачи, делавшие искусственное оплодотворение, какой-нибудь ошибки, может, врач, осматривавшая ее потом, могла вовремя обнаружить эту ошибку, но была слишком загружена работой и пропустила тот момент, когда еще не поздно было спасти малышей.

– Нет, – говорит акушерка, – такое можно заметить, только сделав УЗИ.

Майя продолжает расспрашивать – про врачей, делавших кесарево, про хирургов, может быть, они могли допустить ошибку.

– Майя, тут нет ничьей вины, – говорит акушерка. – Просто так все устроено в природе. Всегда может случиться сбой, и в вашем случае это произошло. А когда вынашиваешь близнецов, риск, к сожалению, повышается. Дело не в том, что кто-то совершил ошибку. Никто не виноват.

Я закрываю глаза, отключаю сознание и исчезаю в глубинах сна. Наверное, мне все это снится.

29

Они накрыли на стол, поставили чашки, положили салфетки. На тарелке со штемпелем Королевской больницы лежит печенье, его так разворошили, как будто оно просто высыпано на тарелку, но на самом деле каждое печенье лежит правильной стороной кверху. На краю блюдца, стоящего передо мной, видны остатки кофе. Маленькое бурое пятнышко, такие обычно не замечаешь, может, блюдце неровно поставили в посудомоечную на больничной кухне. Они не заметили пятнышко, ставя блюдце напротив того места, где собирались меня посадить. Если бы заметили, то заменили бы его на другое. «Он не должен пить из грязной чашки, это важно», – подумали бы они.

Они наливают кофе. Кофе несколько мгновений раскачивается в чашке, прежде чем улечься, от черной поверхности идет пар, его, видимо, сварили только что, перед самым нашим приходом. Это входит в их повседневные обязанности. Следить, чтобы кофе, предлагаемый во время таких бесед с клиентами, был свежим. Одна из медсестер пододвигает к нам тарелку с печеньем. Фарфор негромко звенит, когда тарелка задевает стыки досок стола.

Эта медсестра была в отделении почти все эти дни, всегда очень приветливая, она всегда успокаивала меня, когда я расспрашивал про скачущие показания приборов. Рядом с ней сидит другая, постарше, ей за пятьдесят. Совсем как моей маме. Третий представитель больницы за столом – заведующий отделением. Он берет чашку, подносит к губам, однако отводит руку в сторону, так и не сделав глоток. Может, думает, что с его стороны неуместно пить сейчас кофе, ведь малейшее проявление телесных потребностей выглядит в подобной ситуации неподобающим. Чувствую, как мое лицо провисает, лишившись последних эмоций.

Они закрыли дверь в коридор. Мне раньше не приходилось видеть в отделении закрытые двери. Медсестры избегают встречаться с нами взглядами. Главврач ставит чашку обратно на стол, раздается звон блюдца. Медсестры смущенно улыбаются.

Он подносит к лицу кулак, откашливается в него, делает вдох.

– Да, – говорит он. – Мы пригласили вас на этот разговор, потому что хотели бы вам кое-что сообщить.

Он опять откашливается, теперь уже не поднося руку ко рту.

– Давайте я уже перестану говорить намеками и скажу прямо. Итак. Легкие вашего сына в катастрофическом состоянии. Они почти не принимают кислород. Нам пришлось ночью увеличить давление подачи кислорода, чтобы он не задохнулся. Мы не снижали давление в течение многих часов, но нельзя без конца его повышать. Легкие слишком малы. Если мы увеличим количество подаваемого кислорода, их просто разорвет.

Главврач облизывает губы.

– А поскольку беда никогда не приходит одна, у вашей дочери вдобавок ко всему случилось кровоизлияние в мозг. К сожалению, более серьезное, чем то, сравнительно незначительное, которое у нее было вчера. Я сожалею, что мне приходится произносить это слово, но подобные кровоизлияния мы называем «фатальными».

– Фатальными, – повторяю я.

– Да… к сожалению. Сейчас инкубатор искусственно поддерживает в девочке жизнь, но она уже перестала бороться. И поэтому… по этой причине я… мы все… страшно вам сочувствуем.

Обе медсестры поднимают на нас взгляд. Майя закрывает лицо руками.

– Мы сделали все. Все, что было в наших силах, чтобы спасти ваших близнецов, – говорит заведующий.

Он выжидает. Майя по-прежнему не отрывает ладоней от лица.

– Утром мы собирали коллоквиум и перебрали все существующие возможности. Проанализировали и обсудили все мыслимые варианты, позволяющие спасти ваших детей. Но пришли к единодушному заключению, что мы вынуждены отказаться от дальнейших попыток. К сожалению, не осталось никаких медицинских обоснований для продолжения лечения.

Майя выпрямляется.

– Вы что, не можете их спасти? – спрашивает она. – Не можете ничего сделать, чтобы они не умерли?

– Мы еще сутки можем искусственно поддерживать их, может, двое суток, – говорит заведующий, – но мы не думаем, что таким образом сделаем им лучше. Мне правда жаль говорить это, но мы не можем больше ничем помочь.

На секунду он замолкает.

– Поэтому мы полагаем, для ваших детей будет лучше, если мы прекратим лечение сейчас.

Наступает тишина. Полная кофе чашка передо мной. Пар уже не идет. Заведующий и медсестры застыли без движения. Я думаю, как мы вернемся сегодня домой. Может, позвонить родителям, чтобы они отвезли нас, или можно попросить персонал вызвать такси. Или поехать на одном из тех такси, которые постоянно стоят на Блайдамсвай прямо напротив больничной парковки. Думаю, что надо не забыть книжку, которую я оставил рядом с инкубаторами, и зубные щетки наверху, в нашей палате, в ванной комнате.

– Им больно? – спрашивает Майя.

– Нет, они ничего не чувствуют. Мы колем им транквилизаторы, – говорит врач. – Просто их организмы не выдержат дальнейшего лечения.

– Но ведь они почувствуют, что умрут.

– Говоря откровенно, нам ничего об этом не известно. Но думаю, что нет, – говорит он.

Та медсестра, что постарше, ставит передо мной коробку с одноразовыми салфетками.

– Что нам теперь делать? – спрашиваю я. – Я имею в виду… это мы должны принять решение, продолжать лечение или нет?

– Нет, решение целиком и полностью за нами. Мы приняли его, будучи медиками. Вы не несете за это ответственности.

Наши родители приходят в больницу. Мать Майи принесла розы. Они завернуты в бумагу, совсем светло-розовые. Майя звонила ей и просила принести розы именно такие.

Мама пытается меня утешить, но ей мешают собственные рыдания. Отец какое-то время стоит в стороне. Потом подходит к инкубатору, в котором лежит наш мальчик, и останавливается перед ним. Мне видна его спина в широком пальто. Плечи трясутся.

Та медсестра, что постарше, говорит, сейчас самое время войти к детям. Майя берет розы, и мы заходим. Следующие два часа в вашем распоряжении, говорит медсестра, никто вам не помешает.

В помещении диван и низенький столик. На нем держатель для салфеток. По стенам развешаны плакаты с анатомическими подробностями человеческого тела. Мышцы в разрезе, строение глаза, внутренние органы с латинскими обозначениями. Из окна я вижу восточный флигель больницы.

Аромат роз. Майя разворачивает бумагу, один за другим достает цветки и обрывает бутоны со стеблей. Разбрасывает розовые лепестки по дивану, столу. Не знаю, зачем она это делает. Она не говорила мне, что будет разбрасывать лепестки. Сильный запах. Комната перестает быть больничным помещением, она словно переносится в другое место, принадлежащее нашим детям.

Мы садимся на диван. У меня щиплет кожу под глазами.

Мы ждем.

Через четверть часа кто-то два раза стучит в дверь. Я беру салфетку из держателя на столе.

30

Они приносят наших малышей. Они идут медленным, почти церемониальным шагом, облаченные в халаты, несут свои крохотные ноши. Они освободили их ото всех трубок, капельниц, датчиков, от света инкубаторов. Завернули в полотенца.

Наши дети шевелятся в полотенцах, я узнаю их движения, то, как они внезапно начинают дрыгать ручонками. Я слышу голос сына, он недоволен тем, что его завернули в материю.

Медсестры кладут их Майе на колени. Она расстегнула больничную рубашку, и они лежат у нее на животе. Одна из медсестер достает свечу, лежавшую в ящике стола, и зажигает ее. Не произнося ни слова, медсестры выходят из комнаты.

Наш мальчик жалуется, но Майя заговаривает с ним, и он успокаивается. Он лежит рядом с сестренкой, прижимаясь к коже Майи.

– Взгляни на них, – шепчет Майя, – смотри, какие они красивые.

– И они так выросли, – шепчу я.

Девочка лежит совсем тихо. Она сложила ручки под щекой. Ротик слегка приоткрыт, зевок, попытка вдохнуть.

– Смотри, какие они, – шепчет Майя, – наши красивые, такие красивые малыши.

Я поднимаю руку, чтобы провести пальцем по волосикам девочки. Я шепотом произношу ее имя, имя, которое я так часто шептал ей с того дня, как она родилась. Она поднимает бровки, слушает. Она впервые слышит мой голос, не заглушаемый шумом инкубатора.

– Самые красивые дети, – шепчет Майя.

– Да.

Мальчик держит меня за палец, не выпускает его, прижимает его к себе. Я забираю палец, но он снова хватается за него. Мы с улыбкой наблюдаем, как он не оставляет попыток удержать меня.

– Я их очень люблю, – едва слышно говорит Майя.

Она осторожно прижимает их к себе. С трудом сдерживает рыдания. Девочка вытягивает ножку в сторону.

– Как ты думаешь, им хорошо? – спрашивает Майя спустя какое-то время.

– Да, им хорошо.

– Они ведь не страдают?

– Нет, они не страдают.

Я встаю, чтобы вытереть слезы. За окном приближающийся вечер, за окном мир, за окном все. Я сажусь обратно на диван.

– Хочешь их подержать? – спрашивает Майя.

Я беру мальчика и поворачиваю его лицом к себе. Ощущаю его вес, частое дыхание. Я шепчу. Он морщит лобик, в точности как я морщу свой лоб.

– Как ты думаешь, они чувствуют, что они сейчас с нами? – спрашивает Майя.

– Да.

– Так здорово знать, что они чувствуют наше присутствие.

Мы сидим с детьми, прижимаем их к себе. Кончиками пальцев осторожно гладим их тонкую, очень тонкую кожу, а они дышат. Дышат.

Медленнее.

Медленнее.

Медленнее.

31

Курьер, разносящий цветы, протягивает мне букет. Он очень молоденький, совсем еще мальчик, стоит на лестничной площадке смущенный, чуть ли не робкий. Хочет что-то сказать, но вместо этого просто кивает мне и исчезает из вида, сбегая вниз по лестнице. Я закрываю дверь и прохожу в гостиную. Снаружи сад и соседские дома в легкой дымке утреннего тумана. Хозяева домов уже разъехались по делам.

К оберточной бумаге, в которую упакован букет, булавкой прикреплен конверт. Я вытаскиваю булавку и распечатываю конверт. У отправителя фарерское имя, это наша молоденькая акушерка. Пишет, что, хотя она и чужой для нас человек, она очень тяжело переживает смерть наших близняшек. Она хочет, чтобы мы это знали. Я перечитываю короткую записку несколько раз, не знаю, почему меня так растрогали присланные ею цветы и что меня в них так поразило. Ей, акушерке неонатального отделения, вероятно, и раньше не раз приходилось проходить через подобное, такие случаи – часть ее работы. И все же она присылает цветы. Может быть, поэтому курьер медлил какое-то время на лестничной площадке. Он, наверное, прочел письмо, вот почему не мог скрыть смущение.

Я ищу ножницы, чтобы подрезать стебли. Прошло всего несколько минут с того момента, как я подрезал предыдущий букет, но я совершенно не помню, куда я их сунул. Освобождаю цветы от бумаги, розовые цветы и синие, очень разные, но только этих двух оттенков. Стебли перевязаны, букет прочный и тяжелый. Я глажу согнутой ладонью бутоны, они щекочут кожу. Втягиваю в себя запах, в их аромате есть что-то чистое и простое.

Открываю шкафчики в поисках вазы, но свободных ваз не осталось. Во всех, которые у нас были, уже стоят букеты. Кладу цветы в раковину на кухне и пускаю воду. Там лежат веточки от помидоров. Похожие на больших, изогнувшихся пауков.

Из спальни доносится голос Майи. Она вполголоса с кем-то разговаривает, первым делом мне приходит в голову, что она позвонила маме или, может быть, Юлии. Но до меня долетают слова, которые она говорит, и я понимаю, что она говорит не по телефону. В голосе слышатся тепло и любовь, заставляющие невидимую струну в моей груди тоненько вибрировать. Я напрягаю губы, не даю им задрожать, сжимаю кулаки. Нельзя сдаваться, нельзя проваливаться в эту бездну.

Майя сидит на полу и поднимает на меня глаза, когда я вхожу.

– Разве они не прелестны? – спрашивает она.

Она положила наших малышей в крошечный гроб. Вместе, рядышком, закрыв глазки, лежат они на белом шелке. Я сажусь на пол рядом с Майей. Мы долго смотрим на них. Она их одела. Одежду нам дали вчера, наши матери принесли. Это одежда для кукол. Они несколько часов ходили по магазинам, пытались найти вещи для наших крох. Нигде не было таких маленьких размеров, но потом они нашли подходящие вещи в магазине игрушек. Такие симпатичные. Крохотное платьице для девочки. Она лежит в той же позе, в которой умерла, со сложенными ручками, у нее длинные ресницы. Нашему мальчику достался синий комбинезончик. На них все те же вязаные чепчики, в которых они лежали в инкубаторах.

– Нам надо положить им подарки, – говорит Майя.

Она идет к своему трюмо с украшениями. Достает браслет. Майя носила его, когда была маленькая. Еще тогда она решила, что, если у нее когда-нибудь родится дочка, браслет перейдет к ней.

Я не знаю, что мне выбрать в качестве подарка. Выдвигаю и задвигаю шкафчики секретера, пока мне не попадается на глаза ножичек с ножнами из кожи ягненка. Я вспоминаю, как он мне нравился, этот ножик, как я им гордился. Я кладу его в гробик рядом с детьми.

За час до начала погребения за нами заходит мой отец. На нем по-прежнему пальто, хотя уже потеплело. Говорит, что наши мамы ждут в церкви, все готово. У него в руке ключи от машины, он все время позвякивает ими, ударяя по колену, и сам вдруг замечает это. Говорит, что нальет себе на кухне воды.

Я достаю из каморки под крышей ящик с инструментами, беру отвертку и возвращаюсь в спальню. Склоняюсь над крышкой гробика, но Майя перехватывает мою руку.

– Подождем еще немного. Мне нужно еще несколько секунд.

Наклоняется и целует наших детей. Когда я опять берусь за крышку, она обхватывает гробик руками.

– Я не могу.

Я подхожу к окну. На другой стороне площади владелец овощной лавки поднимает жалюзи.

– Не могу.

– Майя.

– Нет, ты не смеешь.

Я помогаю ей подняться на ноги.

– Иди в гостиную к моему отцу, – говорю я.

Я закрываю за ней дверь и опускаюсь перед гробом на колени. Разглаживаю платьице на дочке. Я смотрю, и смотрю, и смотрю на них, и не могу оторваться.

Потом кладу на гробик крышку. С каждой стороны вкручиваются два шурупа, достаточно длинных, чтобы крышка хорошо держалась. Это обычные шурупы, самые обычные, нержавеющие с прямым шлицем. Прикручиваю крышку. Головки шурупов утапливаются в дерево.

32

Гравийная дорожка, идущая вдоль железнодорожных рельс, конец апреля. Послеполуденный резкий, даже жесткий солнечный свет. Мы идем рядом. Идем и почти не разговариваем, наверное, из-за жары.

Мы вышли прогуляться около часа назад. Майе пришло в голову пройтись, в квартире она не находила себе места. Оттого, что мы все время дома и она видит, как я сижу и смотрю в одну точку, она ни на чем не может сосредоточиться, сказала она. У меня не было настроения куда-то идти, но я встал с кресла, мы пошли побродить по улицам и дошли до парка.

Мы не идем никуда конкретно, у нас нет цели. Но перед станцией на Годтхобсвай Майя поворачивает обратно. Я беру ее за руку, чтобы она шла чуть быстрее, мы идем рядом, почти в такт, но немного погодя она отнимает руку.

– Ты меня тащишь.

– Хорошо, я пойду медленнее.

Я снова хочу взять ее за руку.

– Не надо.

– Почему?

– У меня потеет ладонь.

Справа от нас рельсы уходят под мост и дальше, в направлении пригородов на севере Копенгагена. Слева лужайка парка, она стала гораздо зеленее, покрылась весенними цветами. Поезда останавливаются на маленькой станции, и в воздухе над кустами разносится эхо объявлений из динамиков, предупредительные свистки, раздающиеся перед закрытием дверей отходящего поезда.

Майя останавливается и прижимает руку к груди.

– Мне нужно присесть, – говорит она.

– Давай сядем вон на ту скамейку.

Мы доходим до скамейки, и она ложится на нее.

– Тебе нехорошо? – спрашиваю я.

– Не знаю.

– Тебе нездоровится?

– Просто заболело в груди.

Ее лоб покрылся испариной.

– Мне не вдохнуть как следует.

– Может, ты перетянула грудь?

– Нет, дело не в этом.

В больнице Майе перевязали грудь, чтобы остановить лактацию. Перевязали туго, и медсестра сказала, что, возможно, будет больно, но в течение нескольких дней молоко перестанет вырабатываться.

Майя все еще лежит на скамейке. К платформе подходит поезд, из него выходят пассажиры, другие входят, пронзительный свисток, закрытие дверей.

– Может, немного ослабить тебе перевязку? – спрашиваю я.

– Нет.

– Почему ты отказываешься?

– Потому что не надо.

– Я могу сейчас ослабить, а потом опять затянем потуже.

Она открывает глаза.

– Зачем ты это говоришь?

– Что ты имеешь в виду?

– Зачем ты все время говоришь, что нужно ослабить перевязку?

– Потому что очевидно, что тебе тяжело дышать, когда так туго все затянуто.

Она снова закрывает глаза.

– Мне уже лучше.

– Полежи еще.

– Нет, я хочу идти дальше.

К перрону подходит следующий поезд. Мне видно его красные очертания сквозь ветки кустов. Опять голос в динамиках, открывающиеся двери. Я вспоминаю, каково это было – входить в поезд, когда я был маленький, вспоминаю эту зияющую щель между краем платформы и подножкой вагона, там внизу была темнота. Я боялся этого провала. Он был не такой большой, и я вполне мог через него перепрыгнуть, но, когда надо было садиться в поезд, папа всегда следил, чтобы я шел впереди, и как раз в ту секунду, когда мои ноги отрывались от перрона, я не мог не глянуть вниз и успевал почувствовать сосущее дыхание темноты. Я представлял себе, что было бы, прыгни я недостаточно далеко. Я мог не допрыгнуть до подножки, и моя нога соскользнула бы в это зияющее пространство. Я представлял, как меня утаскивает вниз, под поезд, как этот черный провал забирает меня. Представлял себе, что исчезаю, просто-напросто исчезаю.

Я обнимаю Майю.

– Оставь меня.

– Прости.

Мы поднимаемся по ступенькам наверх, на улицу Годтхобсвай.

– Погуляем еще? – спрашиваю я.

– Нет.

– Тебе все еще нехорошо?

– Голова кружится.

Мы возвращаемся на нашу площадь. Там на скамейках сидят люди. Молодежь пьет на солнышке пиво, мы пересекаем площадь, подходим к столикам перед рестораном. Там довольно много посетителей, официанты снуют между ними, исчезая в ресторане. Я высматриваю Николо. Он сидит внутри за столом, заваленном бумагами. Изучает документы, не думаю, что он замечает, как мы проходим мимо.

Майя ложится на диван. Пот льет с нее градом, она дышит с большим усилием. Я приношу ей воды со льдом. Она быстро выпивает стакан. Кубики льда позвякивают о стекло. Выпив три стакана, она откидывается назад, на диванные подушки.

– Мне не нравится, что ты такая горячая, – говорю я.

Я открываю окна, чтобы создать в гостиной какое-то движение воздуха. У нас где-то есть вентилятор, но я не помню, куда мы его зарыли, он где-то в каморке под крышей.

– Так получше?

Она не отвечает.

– Может, тебе что-то нужно?

– Да. Чтобы ты оставил меня в покое.

Я выхожу на кухню сделать еще воды со льдом. Вернувшись, я вижу, что она сидит на диване и снимает с себя блузку. Пытается снять перевязку.

– Дай я помогу, – говорю я.

– Нет.

– Да дай же я сделаю.

– Ты можешь, наконец, заткнуться?

Она предпринимает несколько попыток снять перевязку, но ей не достать до того места на спине, где крепятся концы. Она прекращает попытки. Я разматываю бандаж, сворачиваю его в трубку. На нижнем слое засохли желтые пятна молозива. Грудь выглядит уже не такой опухшей, лактация, видимо, прекратилась.

– Так лучше?

Она часто дышит, слишком часто, отчаянно ловя воздух.

– У меня не получается вдохнуть, – говорит она.

– Попробуй задержать воздух в легких, дыши глубже и не выдыхай.

– Я так и делаю.

– Каждый раз, как вдыхаешь, задерживай воздух.

Она пытается, но дышит поверхностно, выталкивая воздух короткими выдохами.

– Я задыхаюсь, – говорит она.

Дыхание становится еще более учащенным.

– Майя, у тебя паническая атака. Дыши как можно глубже.

Она делает короткие поспешные вдохи через нос.

– Не получается.

– Открой рот и дыши глубже.

– Не могу, – кричит она.

Я стаскиваю ее с дивана и волоку к открытой двери в сад. Поддерживаю ее сзади, дышу вместе с ней, глубоко, равномерно, медленно, заставляя ее дышать в моем ритме. Первые несколько секунд она задыхается, потом дыхание выравнивается.

Я все еще обхватываю ее сзади.

– Меня немного беспокоит, что ты горишь, – говорю я.

Она вся в поту. Пот струится у нее из-под волос по спине. Убедившись, что она окончательно успокоилась, я веду ее в ванную. Включаю воду, помогаю ей снять брюки и трусы и обмываю ее холодной водой. Она снова начинает дышать прерывисто и учащенно.

– Дыши медленно, Майя, медленно, – повторяю я.

– Я странно себя чувствую.

– Это из-за того, что у тебя учащенное дыхание, дыши медленнее, как ты только что делала.

Неожиданно она падает прямо на выложенную плиткой стену. Я подхватываю ее, но она сползает вниз, мне ее не удержать, пальцы скользят по коже. Она падает. Я успеваю поймать ее голову, прежде чем она ударится об пол.

Отношу Майю на диван. Проходит почти минута, прежде чем сознание возвращается к ней.

– Ты упала в обморок.

Она пристально смотрит на меня. Я вижу, что ей страшно.

– Что с тобой происходит? – спрашиваю я.

– Не знаю.

– Ты можешь описать словами, что ты чувствуешь?

– Боль вот тут, как такие проколы.

Она прижимает к груди два пальца.

– Ты думаешь, это что-то серьезное?

– Не знаю.

– Давай я позвоню дежурному врачу.

– Да, да, так будет лучше всего.

Мне отвечает чей-то голос. Рассказываю врачу, что случилось. Он спрашивает меня, умею ли я оказывать первую помощь, записывает возраст Майи, спрашивает, бывало ли такое раньше, затруднено ли сейчас дыхание, постоянно ли она чувствует боль в груди, нет ли боли в руках. Я спрашиваю Майю и передаю врачу ее ответы.

– Трудно судить, насколько это серьезно, – говорит врач, – но это может быть сердечный приступ, поэтому ради ее безопасности я пришлю машину скорой помощи. Врачи будут у вас в пределах двадцати минут, а вы пока должны следить за тем, чтобы она не засыпала и все время дышала.

Майя лежит, закрыв лицо согнутой в локте рукой.

– Дежурный сказал, что высылает скорую, – говорю я.

Она ничего не отвечает.

– Тебе лучше что-то надеть.

Я приношу ей трусы и брюки из ванной и начинаю ее одевать.

– Нет, не могу, – говорит она.

– Но скорая вот-вот приедет.

– Мне жарко.

Звук сирены. На отдаленных улицах, потом все громче, громче, потом маячки, и на практически пустую Годтхобсвай въезжает машина скорой помощи. Она переезжает площадь, но не останавливается возле виллы. Наверное, у них не тот номер дома.

Я сбегаю вниз по лестнице и выскакиваю на улицу, но к тому моменту, как я спустился, они уже обнаружили, что проехали слишком далеко, и как раз сдают задним ходом.

Они выключают сирену. Проклюнувшиеся ростки на деревьях такие нежные и зеленые.

Я подхожу к врачам скорой. На них толстые желто-синие куртки, в такую теплынь странно их видеть в этих куртках. У одного из врачей в руке чемоданчик.

– Это вы звонили? – спрашивает он.

– Да.

– Кому плохо, вашей подруге?

– Да.

– В каком она сейчас состоянии?

– Жалуется на постоянные проколы в груди.

– Вы можете описать, как все началось?

Мы идем ко входу в дом. Я рассказываю, как мы дошли до железнодорожной станции, как потом Майе стало хуже, как она потеряла сознание, высказываю предположение, что к этому, вполне возможно, могла привести слишком тугая перетяжка груди в больнице.

Мы поднимаемся по лестнице.

– Зачем ей перетягивали грудь? – спрашивает врач скорой.

– У нас умерли дети, мы похоронили их вчера, – говорю я.

Врач застывает на лестничной площадке.

– Мне очень жаль, – говорит он.

– Спасибо.

– Да, мне… я очень вам сочувствую.

Майя все еще лежит неодетая на диване. Я сознаю, какое впечатление производит ее нагота. Она необузданна и навязчива. Второй врач заходит в квартиру, протискивается мимо меня.

Я отступаю в сторону. Они не обращают ни малейшего внимания на наготу Майи. Один из них светит ей в зрачки фонариком, просит ее назвать дату рождения, как называлась ее первая школа, как звали первого домашнего питомца. Второй открывает чемоданчик, в котором полно приборов. Крепит электроды на груди Майи и считывает показания на мониторе в крышке чемоданчика.

– У вас аритмия, – говорит он. – Но сердечного приступа нет.

– Ужасно колет, – говорит она.

– Организм переживает шок, – отвечает врач, – и ощущения могут быть самые неприятные, но это не опасно. Ваш молодой человек только что рассказал мне о вашем горе, и очень вероятно, что ваше тело реагирует таким образом на кошмар, через который вам пришлось пройти.

– У меня не прекращаются проколы в груди, – повторяет Майя.

– Это из-за того, что сердцебиение очень быстрое, как сейчас, это адреналин. Ничего серьезного.

– Я боюсь умереть.

– Я вас хорошо понимаю, – соглашается врач скорой. – У нас есть кто-то на очереди? – спрашивает он своего коллегу.

– Сейчас никого.

– Давай возьмем их.

– Давай.

Он поворачивается к нам.

– Все, что мы можем для вас сделать, – это отвезти вас в Королевскую больницу, в отделение психологических травм, – говорит он. – Может быть, вам есть смысл пообщаться там с кем-то из специалистов.

33

Сотрудник больницы, занимающийся транспортировкой больных, подкатывает инвалидную коляску к стойке администрации и ставит колеса на тормоз. Темноволосый, с рябым лицом, на бейджике восточноевропейское имя. Он ни о чем нас не спрашивает, не произносит ни слова. Только кивает и показывает рукой на коляску.

– Вы, наверное, ошиблись, – говорю я.

Парень не уходит, показывая на Майю, потом на сиденье.

– У нее ничего не сломано, – говорю я.

Он снова показывает на Майю.

– Мне сесть? – спрашивает она.

Он повторяет свой жест.

– Она без труда может ходить, – объясняю я.

– Ладно, я сяду, – говорит Майя.

Парень помогает ей устроиться на сиденье. Коляска оборудована ремнем безопасности, он вытягивает его из крепления и начинает пристегивать Майю. Мне совсем не кажется нормальным то, что он делает, я уверен, что он перепутал пациентов, но на его лице ни тени сомнений.

Он сопровождает нас по коридору к лифту. Я не знал, что здесь есть лифт. Он меньшего размера, не такой, как те, в которые помещаются больничная кровать и несколько человек. Этот лифт у´же, потолок в нем ниже, и в нем почти совсем темно. Мне приходится почти прижаться к нашему провожатому, чтобы мы все поместились. Пол грязный, стены лифта и пол покрыты жирным налетом. Странное впечатление производит этот загаженный лифт в больнице. Я бросаю косые взгляды на парня, его лицо не выражает никаких эмоций и напоминает мне лицо спящего. Он нажимает на нижнюю кнопку. Написанная краской цифра 2 стерлась и практически не видна.

Лифт опускается на самый нижний подвальный этаж. Останавливается с резким толчком, дверь отъезжает в сторону, и перед нами открывается пустой коридор. Тут внизу прохладно, температура заметно ниже по сравнению с жарой на улице. Парень выкатывает Майю из лифта и катит по коридору. Коридор широкий, тут могли бы разъехаться две машины. Пол блестящий, как будто его покрыли лаком. Стены выкрашены в цвет охры. Под потолком тянутся толстые и тонкие трубы, они проходят так близко к потолку, что практически срослись с ним, какие-то сворачивают и обрываются в стене, другие, наоборот, появляются.

Лампы в потолке установлены через каждые десять метров. На узкой нейтральной территории между двумя соседними лампами успевает сгуститься таинственный мрак, прежде чем свет следующей лампы заявляет о своих правах. Наш провожатый ведет нас дальше, не останавливаясь, мы все идем и идем по бесконечному коридору. Эхо наших шагов отражается от стен. По пути мы минуем перекрестки коридоров, где не горит свет.

Я представляю себе этажи над нами, эти тонны бетона, стали и стекла, сотни сотрудников, пациентов, лежащих в кроватях, и знакомых, пришедших их навестить, все эти операционные и приемные… Я начинаю испытывать страх, когда думаю об этих тоннах, о том, каких усилий стоит удерживать эту махину. На лице нашего спутника по-прежнему ничего нельзя прочесть, он идет вперед своей немного утиной походкой и сутулится.

Проходит не меньше четверти часа, прежде чем он останавливается перед двустворчатой дверью. Тянет за шнур, свисающий с потолка, дверь открывается, и мы оказываемся в коридоре поуже, напоминающем коридоры на верхних этажах. В стенах по обе его стороны ниши с дверьми, ведущими в офисы или палаты. Эта больница крупнейшая в стране, я в курсе, но я бы ни за что не поверил, что подлинные ее размеры настолько превосходят надземную часть, доступную взгляду.

Наш провожатый закатывает Майю в одну из ниш, дверь открывается автоматически. За дверью приемная, ничем по виду не отличающаяся от прочих приемных в больнице. Тут почти никого. Только пожилая чета. И в углу у самой стены арабской наружности мужчина. Лицо у него дергается от тика, губы все время двигаются, открываются, закрываются, открываются, закрываются. Он молится или разговаривает сам с собой.

В одном из концов приемной расположена дверь с матовым стеклом. Наш провожатый стучит в стекло и открывает дверь. Я слышу доносящийся из кабинета женский голос. Парень кивает нам, показывает на открытую дверь. Мы можем войти. Он выходит из приемной обратно в сеть коридоров.

Психиатром оказывается женщина-блондинка. Кожа у нее бледная, почти белая. Возможно, из-за того, что мы в подвале, в свете неоновых ламп. Она делает мне знак подкатить коляску к письменному столу. Я сажусь на стул рядом с Майей. Врач читает что-то на мониторе своего компьютера.

– Насколько я понимаю, вас доставила сюда скорая, – говорит она. – Было подозрение на сердечный приступ.

Майя молчит.

– Да, врачи скорой посчитали, что нам необходимо поговорить со специалистом, – говорю я.

– Я вижу отметку в журнале, что вы только что потеряли детей.

– Да.

– Постарайтесь описать мне сегодняшние события. Что такое случилось, что заставило вас подумать о сердечном приступе?

Я жду, что Майя сейчас заговорит, но она ничего не отвечает. Смотрит вниз, на свои колени.

– Ты не хочешь рассказать? – спрашиваю я.

– Я хочу поговорить с ней с глазу на глаз, – говорит Майя.

– Вы хотите, чтобы мы остались одни? – спрашивает психиатр.

– Да.

Я поворачиваюсь к Майе.

– Хочешь, чтобы я вышел?

Она не поднимает глаз.

– Да, я хочу, чтобы ты нас оставил, – говорит она.

В ее голосе нет злости.

– Не могли бы вы подождать в приемной? – просит психиатр.

– Конечно, – отвечаю я.

И продолжаю сидеть.

– Почему ты хочешь, чтобы я вышел? – спрашиваю я.

Она молчит.

– Майя.

Поворачивает голову, но избегает моего взгляда.

– Просто выйди.

Когда я возвращаюсь в приемную, мужчины с арабской внешностью там уже нет. На том месте, где он сидел, лежит грязная бейсболка. Я сажусь на скамейку, опершись руками на колени. Рядом со скамейкой стоит комнатная береза. Искусственная, листья из нейлона. Я зажимаю листик двумя пальцами. Знаю, что он искусственный, и все же ожидаю почувствовать в пальцах лист, но ощущаю только прикосновение синтетики, вызывающее отвращение, поскольку она так напоминает живой лист, но она не живая. Зачем ставить искусственное дерево тут, в приемной отделения психиатрической помощи, чего они хотят добиться, вызывая такую иллюзию, кому это может быть в радость?

Спустя полчаса снаружи, в коридоре, раздаются шаги. Они замирают напротив дверей приемной, створки открываются. Это наш сопровождающий. За ним входят две женщины, наши матери.

– Откуда вы узнали, что мы здесь? – спрашиваю я.

– Юлия мне позвонила, – говорит моя мама. – Она видела, как вас увезла скорая. Поэтому я позвонила в больницу, и мне сообщили, что вы тут.

Мать Майи подходит к нам.

– Где Майя? – спрашивает она.

Ее акцент сейчас заметен больше обычного. Следы размазавшейся туши под глазами.

– Прямо сейчас она беседует с психиатром, – говорю я.

Я показываю на дверь с матовым стеклом.

– С психиатром.

– Да. У нее после обеда случилось что-то вроде нервного срыва.

– Срыва.

– Да.

– Она сейчас внутри? – спрашивает мама Майи.

– Да.

– Я могу туда войти?

– Не знаю, Майя просила меня выйти, потому что хотела остаться с психиатром наедине.

Мать Майи подходит к двери, стучит в стекло и входит, не дожидаясь ответа.

– Что произошло? – спрашивает моя мама.

Она садится рядом со мной на скамейку. В ее взгляде та робость по отношению ко мне, которая появилась у нее вместе с моим взрослением, она боится переусердствовать со своими материнскими чувствами, боится сказать или сделать что-то, что оттолкнет меня.

– Вам не надо было оставаться одним. Нельзя было оставлять вас наедине с горем.

Пожилая пара перешептывается, женщина показывает на мою мать. Ее супруг берет ее за руку и отвечает ей что-то сердитым шепотом.

Мама достает мобильный. Звонит отцу.

– Да, я их нашла, – говорит она.

Мой отец что-то отвечает, я не могу разобрать, что именно.

– Мы сейчас в отделении психологической помощи, – говорит мама, – да… хорошо.

Она убирает телефон обратно в сумочку.

Они выходят из кабинета психиатра. Майя больше не в инвалидной коляске. Я подхожу к ней, но она отступает на шаг назад.

– Я сегодня переночую у мамы, – говорит она. – Поживу у нее несколько дней.

– Почему, Майя?

– Думаю, тебе тоже лучше переехать пока к твоим, – говорит она.

Ее лицо изменилось, черты уже не так напряжены, и внезапно я понимаю, что так она выглядела, когда была маленькой девочкой. Она пытается улыбнуться.

– Нам обоим необходимо отдохнуть, – говорит она. – Пока мы вместе, нам это не удастся.

Взгляд мамы блуждает по улицам вокруг нас, по проезжающим машинам, по молодым людям на площади, которые уже пьяны от вина и солнца.

– Может, тебе действительно лучше перебраться в Хольте и пожить у нас какое-то время? – предлагает она.

– Нет.

– С тобой кто-то должен быть рядом.

– Я хочу побыть один.

– Мне не нравится, что никого не будет с тобой рядом. Думаю, тебе лучше поехать с нами, просто на несколько дней, ты бы пожил у нас и вообще ни о чем не думал.

– Мне просто нужно побыть в одиночестве.

– Принести тебе что-нибудь из ресторана?

– Нет.

Поднявшись в квартиру, я подхожу к застекленному виду на сад. Внизу стоит машина, заехавшая на край тротуара. Мама говорит с моим отцом по телефону. Уверен, что он сейчас убеждает ее оставить меня одного. Мне хочется спуститься вниз, к машине, и сказать ей, что я в порядке, что очень ценю их желание помочь, но мне не нужна помощь. Она складывает трубку. Вскоре после этого машина заводится и отъезжает.

Я иду на кухню, открываю холодильник, долго стою перед освещенными полками, продуктами, пролежавшими тут уже несколько недель. Снова закрываю дверцу. Слышу присасывающийся «чпок», когда вакуум прижимает резиновые накладки к металлу.

Слоняюсь по гостиной. Полки с книгами, комод, ковры, картины, гравюра на дереве художника Макса Эрнста, которую я получил от отца в подарок на окончание университета. Медленно брожу между вещами, провожу ладонью по их поверхности, корешкам книг, дереву, металлу. Вещи. Все эти вещи. Многие из которых привезла в наш дом Майя, другие я сам приобретал в течение десятилетий, третьи достались мне по наследству.

За окном свет начинает таять. Лишенные очертаний сумерки прокрадываются в гостиную. Из трубы на крыше дома по ту сторону сада идет дым. Я представляю себе огонь, пожар. Когда я был маленький, эта мысль часто забавляла меня. Если бы наш дом загорелся, что бы я вынес? Я начинаю думать о том, какими были бы мои действия, охвати сейчас квартиру огонь. Если бы прямо сейчас, в эту секунду, языки пламени взметнулись до самой крыши и у меня была бы от силы минута на то, чтобы решить, какие вещи спасать, пока крыша не обрушилась. Что бы я вынес из огня? Важные документы, фотографии, старые письма, часы, картины, Макса Эрнста. Неужели я в первую очередь вынес бы именно это? Но почему? Почему я должен был бы взять эти вещи, а не какие-то другие, чем они важнее остальных?

Я сажусь в кресло с видом на сад и пытаюсь ощутить их: подушку под спиной, подлокотники под моими локтями и запястьями, – но я их не чувствую. Вспоминаю наших детей. Как двигались их глаза, как они шевелили ручонками, вспоминаю их грудные клетки, животики, ножки, часто бьющиеся сердечки под кожей. Вспоминаю, какими они были.

Потом моя память пустеет. Темнота накрывает дома и улицы. Не остается ничего, что бы меня поддержало. Кожа кресла, перо обивки, деревянные доски пола, сам дом перестают быть моей опорой. Солнце исчезает, сад и окрестные дома наливаются темнотой, люди гасят лампы в гостиных, и наступает ночь, но я не сплю. Я сижу в кресле с видом на сад, сижу ночь напролет и жду восхода солнца.

И надеюсь, что оно не взойдет.

Часть четвертая

Кладбище

34

Каждый вечер в дверь стучит официант. Чаще всего проходит много времени, прежде чем я собираюсь с силами и выхожу в прихожую. Когда я открываю дверь, официанта уже давно нет. Они не дожидаются, пока я открою, знают, что не нужно дожидаться. Оставляют за моей дверью посуду с едой из кухни ресторана. И бутылку вина. Это, конечно, затея Николо. Вчера я обнаружил там целую коробку всяких деликатесов. Сверху лежала короткая записка с ободряющими словами. Почерк Юлии.

Я забираю еду и вино в гостиную. Ем прямо из их миски, ставлю ее на колени и ем. Так проще всего. Поев, выставляю грязную посуду на лестничную площадку. Я бы охотно вымыл за собой миску, но у меня нет сил. Принося еду в следующий раз, официанты забирают грязную миску на кухню. Мне стыдно за такое поведение. Выставляю за дверь грязную посуду, не говорю «спасибо», даже не открываю дверь, чтобы взять принесенную мне еду. Такая мелочь – дойти до кухни и помыть за собой посуду. Сам не знаю, почему я не в состоянии этого сделать. Ощущаю себя дурным человеком. Эта неотвязная мысль постоянно сидит у меня в голове, я думаю, что я плохой человек.

Я пью вино. Каждый вечер выпиваю бутылку, которую Николо выбрал для меня. Пью из одного и того же бокала, осадок дней в нем все выше. Я не держу вино во рту, проглатываю, едва успев почувствовать фруктовый вкус, кислинку и алкоголь. Вино помогает мне забыться. Ненадолго, всякий раз только на несколько секунд. Несколько секунд покоя.

Я не отдаю себе отчета в том, какие вина я пью. Николо прекрасно разбирается в вине, и я не сомневаюсь, что он посылает мне лучшие сорта, какие у него только есть, но я не обращаю внимания на этикетки, просто наполняю бокал и выпиваю. Осушаю бутылку за бутылкой, вечер за вечером, но не пьянею. Вино, как наркоз, снижает чувствительность, помогает выдержать поток плохих воспоминаний, на время справиться с ними. Потом они возвращаются снова, во всех подробностях, поражают тебя мощными электрическими вспышками. Эти подробности причиняют такую боль, подробности, не оставляющие тебя ни на секунду. Ножки и ручки, то, как они ими дрыгали, как дышали, когда спали в инкубаторах, вся эта аппаратура, подсоединенная к их телам, распухшая рука нашего мальчика, должно быть, причинявшая ему сильную боль, их губы, то, как они ими шевелили, их носики, то, какие они были беспомощные, как лежали в голубом свете и боролись за свои короткие, очень короткие жизни.

Я выставляю пустые бутылки на площадку вместе с грязными мисками. Я не выходил из квартиры с того момента, как мама привезла меня в тот день. Погода снаружи чудесная. Я уже не раз думал, что нужно подняться и выйти на улицу, что мне станет лучше, если я прогуляюсь в такую замечательную погоду. Вот только мне не подняться. Я продолжаю сидеть в своем кресле изо дня в день, из ночи в ночь.

Меня охватывает страх при мысли о том, что мне придется выйти из квартиры, спуститься вниз, пойти в магазин, решить, что я куплю, достать из кошелька деньги, смотреть другим людям в глаза. Я не способен даже решить, что купить поесть. Одна мысль о необходимости принимать решения изматывает меня. Я неспособен даже принять решение пойти лечь в кровать. Почти каждый вечер я засыпаю, сидя в кресле. И просыпаюсь порой от звука собственных рыданий.

35

Однажды утром раздается стук в дверь. Это не официант, они стучат иначе. Я жду, пока постучавший уйдет. Наверное, еще один посыльный с букетом. После похорон каждый день приносили несколько, они стучат в дверь, но не задерживаются, оставляя букет за дверью. Стоит мне открыть дверь, как букет падает на пол в прихожей. Я подвигаю его ногой в сторону, не поднимая с пола. У меня нет сил разворачивать их, ставить в вазы. Не могу взваливать на себя ответственность за жизнь этих цветов.

Человек за дверью несколько раз стучит в дверь ладонью. Я слышу голос. Это Николо, он окликает меня по имени. Я выглядываю в прихожую. Он снова выкрикивает мое имя. Потом наступает тишина. Немного погодя я слышу, как в замочную скважину вставляют ключ, и в дверном проеме появляется лицо Николо. Он останавливается на пороге, возможно, раздумывая, не уйти ли ему. Его рука не отпускает дверную ручку. Что-то появилось в его взгляде, чего я раньше не замечал: какая-то дистанция, отчужденность. Он замечает букеты на полу.

– Какого черта…

Николо закрывает за собой дверь и, подобрав с пола увядшие цветы, заходит с ними в гостиную и кладет на обеденный стол.

– Я уже думал, что ты… на секунду испугался, не случилось ли чего, – говорит он. – Поэтому просто зашел… ты уж извини, что…

– Ничего, – говорю я.

Мой голос звучит неестественно, это первые слова, которые я произношу после нескольких дней молчания. Он делает пару шагов в мою сторону, но останавливается посреди комнаты.

– Просто хотел глянуть, как ты.

Он проводит ладонью по лысой макушке.

– Юлия меня ругает за то, что я до сих пор к тебе не поднялся, – говорит он.

Снова проводит рукой взад и вперед по макушке и щурится, как человек, которому солнце бьет в глаза.

– Она сказала мне, чтобы я поднялся наверх и… что это было бы свинством с моей стороны не…

Смущенная улыбка пробегает по лицу Николо.

– Нет проблем, – говорю я.

– Но как… – продолжает он, – как ты вообще? Я имею в виду, в целом.

– Не знаю.

Он кивает на мой подбородок.

– Отрастил щетину. Я еще не видел тебя таким заросшим.

Я ощупываю подбородок.

– Как-то не думал об этом.

– Тебе идет, кстати.

Он замечает на полу рядом со столом бокал, подходит к двери в сад.

– Ничего, если я открою дверь, а то тут дышать нечем.

– Да.

Он открывает дверь и стоит в ее проеме.

– Забавно смотреть на сад отсюда, – говорит он. – Он совсем по-другому выглядит, когда смотришь на вишню с этой стороны.

– Да.

– У нас внизу от этого дерева сплошная тень. Подумываю его спилить, хотя жалко, конечно.

Из кресла мне видно верхушку кроны.

– Красивое дерево, – говорю я.

– Да, очень. Красивое. Не стоит его спиливать.

Он поворачивается ко мне.

– Ну что, угостишь кофе?

– Да.

– Я поставлю воду.

– Да, но… Да. Я сейчас…

– Сиди.

Он идет на кухню. Гремит чайником, вода течет из крана, хлопают дверцы шкафчиков.

– Твоя мама сто раз звонила, ее беспокоит, что ты не подходишь к телефону, – говорит он.

– Я выдернул его из сети. Он трезвонил, не переставая.

– Мы так и подумали, твоя мама и я. В общем, она беспокоится.

– Понимаю.

– Может, тебе позвонить старикам?

– Да, надо.

– Что ты будешь?

– В каком смысле?

– Кофе. Чай.

– Не знаю.

– Возьму кофе из коробки Юлии, – говорит он.

– Коробки Юлии? – спрашиваю я.

– Да, той коробки, которую Юлия собрала для тебя и поставила напротив твоей двери. Ты что, в нее даже не заглянул? Тут кофе лювак.

Николо чем-то шуршит. Звук открываемой пачки. Слышно, как он вытаскивает поршень с фильтром из френч-пресса. Стекло тихонько поет от соприкосновения с фильтром.

– Юлия обожает лювак, – говорит он.

Я молчу в ответ.

– Варит его каждый день. На мой взгляд, это перебор, то есть мне тоже нравится его вкус, но я никак не могу отогнать от себя мысль, что зерна выковыривали из дерьма всяких животных.

Голос Николо, постукивание фарфора, журчание воды, льющейся на перемолотый кофе. Он продолжает рассуждать про зерна, про животных семейства виверровых, про то, сколько этот кофе стоит. Потом входит в гостиную с подносом. На подносе чашки, френч-пресс и тарелка с итальянским печеньем. Не представляю, где он нашел печенье, может, тоже в коробке Юлии. Николо ставит поднос на стол.

– Юлия просила поцеловать тебя от нее, но я тебя, пожалуй, от этого избавлю.

Он смеется. Начинает опускать фильтр, но останавливается.

– Нет, пусть еще постоит, – говорит он.

Берет рядом с обеденным столом стул и садится напротив меня. Отодвигает френч-пресс в сторону и переставляет мою чашку поближе ко мне.

– Я давно хотел к тебе подняться. И Юлия сказала, что… да… и сам я тоже хотел… и, в общем, да… ты понимаешь, – говорит он.

– Да.

Николо выглядит совершенно растерянным. Берет чашку, вертит ее в руках, чтобы прочесть, что написано снизу. Бросает взгляд в сад на вишню.

– Было бы жалко подрезать ей крону, хотя она, конечно, заслоняет солнце, – говорит он.

Мы оба смотрим на ее хрупкие соцветия.

– Да, было бы жаль, – говорю я.

Он все еще смотрит на вишню, в руке у него пустая чашка.

– Я хотел тебе сказать, надеюсь, ты правильно меня поймешь, похороны… это были красивые похороны. Если можно так выразиться. Трогательные, они были трогательные.

Он кивает сам себе несколько раз.

– Все было… когда я сидел в церкви и смотрел на гробик… я не знаю, как это сказать, но мне вдруг… я был очень растроган, глядя на вас у алтаря рядом с крошечным, крошечным гробом. И я не знаю, как у тебя хватило сил, я имею в виду те слова, которые ты сказал вашим близняшкам. Если бы это… я не смог бы, если бы это случилось с…

Он на мгновение смотрит на меня, потом опять переводит взгляд на вишню.

– Спасибо, Нико, – говорю я.

– И могила очень красивая. Там, случайно, не вишня рядом растет?

– Магнолия.

– Да, правда, магнолия, – говорит он.

Я сам опускал гроб в могилку рядом с магнолией. Она была в цвету. На всех ветках буквально за несколько дней до этого распустились цветы, как раз была пора цветения магнолий. Могила была метр глубиной. Перед ямой могильщик положил маленький платок. Я стал на него на колени. Гробик стоял рядом со мной. Я взял гроб в руки. Такой легкий. Он как будто совсем ничего не весил. Они были в нем, в этом гробике у меня в руках, и ничего не весили.

Я наклонился над могилой и опустил в нее гроб. Мне как раз хватило длины рук, чтобы поставить его на дно ямы. Пахло землей. Крошащийся слой коричневого песка, камни в стенках могилы, корни, перерубленные лопатой могильщика. И холод там внизу, прикасающийся к кистям рук, предплечьям. Я положил руку на крышку гроба, дал ей полежать на тонком слое дерева, прежде чем подняться на ноги.

Майя стояла рядом со мной. Вокруг были наши друзья, близкие родственники, все стояли тут, притихшие. Священник подошел к могиле, прочел из Библии и взял небольшую лопату. Возвратитесь в землю, из которой вы взяты. Он взял на лопату немного земли, выброшенной из ямы, и бросил ее на крышку гроба. И в прах возвратитесь. Я слышал, как земля упала на крышку, песок и мелкие камешки застучали по дереву, вызвав гулкий отзвук, и словно издалека, из дальней дали, донесся голос священника. Ибо прах вы и в прах обратитесь. Я посмотрел вниз на гроб. Три лопаты земли лежали на крышке. Только один угол был все еще виден. Я видел цветы магнолии. Много, очень много цветков. Я вытер глаза тыльной стороной ладони.

Мама протянула мне корзину с цветками. Я не знал, что делать с корзиной и этими цветами. Майя взяла цветок и бросила на крышку гроба. Я тоже взял цветок и бросил. Мы брали их по одному, эти цветы, и бросали. Мы бросили все цветы в могилу.

Обернувшись, я увидел позади меня безмолвно стоявших людей и понял, что мы совершили ошибку. До меня дошло, что все должны были бросить по цветку. Разумеется, моя мама подумала обо всем. Она знала, как это делают. Теперь же мы с Майей никому не оставили ни цветка. Мы не оставили нашим друзьям и родственникам ничего, что они могли бы бросить в могилу на прощание.

Я смотрел, как они подходят к могиле. Они останавливались рядом с ней с пустыми руками, и это было по нашей вине. Я подошел к маме. Шепотом сказал ей, что не догадался, для чего были предназначены цветы, не понял, что они для всех.

Мама посмотрела на меня и погладила по щеке. Сказала, что это совсем не страшно, что речь идет в первую очередь обо мне и Майе. Однако все равно, даже когда мы потом собрались на поминки у матери Майи, эта мысль преследовала меня неотступно. Я думал о том, как я мог не догадаться.

Николо опускает фильтр. Он наливает кофе в чашки, кофейный аромат растекается по гостиной.

– У нас масса клиентов, которые заказывают лювак каждый раз, когда приходят в наш ресторан.

Он долго смакует первый глоток.

– Ты когда-нибудь пробовал лювак?

– Думаю, нет.

Он кивает на мою чашку.

– Спасибо.

Я беру чашку и отпиваю из нее. Кофе крепкий, в нем чувствуется сладость. Привкус корицы, тростникового сахара.

– Особенный вкус, правда?

– Да, – говорю я.

Он делает еще глоток, ставит чашку на стол. Перебирается в кресло.

– Виверровые, – говорит он.

– Ты о чем?

– Виверровые. Это, вообще, что, кошки или лисы?

– Не знаю.

Он барабанит кончиками пальцев по коленям, вскакивает с кресла и выходит на кухню. Возвращается с пачкой кофе.

– Тут ни слова не написано о том, что это за звери, – говорит он.

Он зачитывает вслух описание продукта на упаковке.

– Этот кофе сделали на Сулавеси, вы случайно не были на Сулавеси, когда ездили в тот раз в Индонезию? – спрашивает Николо.

– Были.

Николо открывает пачку и вдыхает аромат кофе.

– От нее никаких вестей.

– Нет.

Он ставит пачку на стол.

– Твоя мама рассказала, что произошло в больнице.

– Ясно.

– Может, тебе стоит позвонить ей, Майе, я имею в виду, или…

Какое-то время он сидит молча.

– По крайней мере, хорошо уже то, что ты более или менее похож на человека, – говорит он.

– Да.

Он допивает свой кофе.

– Вот. Мне пора, наверное, возвращаться в ресторан. У нас в семь придет большая компания.

Я киваю.

– Может, тебе что-то нужно?

– Не-а.

– Тебе достаточно просто сказать мне.

Он относит френч-пресс и чашки на кухню. Я слышу, как он убирает чашки в посудомоечную. Открывает шкафчик. Немного погодя до меня доносится гул посудомоечной.

36

На седьмой день после похорон я слышу, как они идут. Поднимаются по лестнице. Толпятся за дверью. Мои веки сковала корка, соль трескается, когда я пытаюсь приоткрыть их. Они стучат в дверь, их шаги на лестничной площадке, их пальцы, прикасающиеся к двери, их перешептывание и один голос погромче – Николо. Слышу ключ в замочной скважине.

Они входят в гостиную осторожно, их лица, печаль на лицах, печаль во взглядах, когда они видят меня, сидящего в кресле напротив двери в сад, недвижимого, едва дышащего. Моя мама берет стул и садится возле меня.

– Сыночек, – говорит она, – сыночек.

Она ласково проводит пальцем по влаге на моих щеках. Пытается сдержаться и не зарыдать.

– Сейчас мы возьмем тебе какую-нибудь одежду. И заберем тебя с собой. Ведь ты поедешь?

Лицо мамы. Ее лицо такое, каким я его помню, и ее голос, и чувство защищенности.

– Да, – шепчу я.

Она берет меня за руку, она хочет, чтобы я встал с кресла, но у меня не получается подняться на ноги. Подходят папа и Николо, они подходят с печальными выражениями на лицах, наклоняются надо мной, подхватывают меня под руки и вытаскивают из кресла. Я стою между ними. Николо с отцом поддерживают меня, пока мама надевает на меня ботинки.

– Пойдем к машине, – говорит папа.

Я вишу между ними, они почти несут меня в прихожую, на лестницу. Папа кладет мою руку на перила, говорит мне, чтобы я держался. Я вцепляюсь в перила, и мы спускаемся. Папа идет рядом, Николо прямо перед нами, готовый подхватить меня, если я упаду. Мы медленно спускаемся на площадку пролетом ниже. На стене висит Сатурн, глаза, глаза навыкате, страх в его глазах, скорбь. Скорбь.

На улице утро. Раннее солнце нежится в саду. Мимо нас по дороге проезжает машина, чуть подальше доносится стаккато ударов молотком, гул транспорта на улицах с оживленным движением, пахнет цветами и дровами, асфальтом и опавшими листьями.

Папа и Николо помогают мне забраться на заднее сиденье. Мы ждем маму, собирающую в квартире одежду и необходимые вещи. Папа благодарит Николо за то, что тот им позвонил. Николо улыбается мне, он смущен, может, стесняется моих родителей, может, меня. Ведь он стал свидетелем моего состояния. Хочет, чтобы я знал, что он все понимает. Дает мне понять, что не имеет значения, как я выгляжу.

Он предлагает папе сигарету. Отец берет, несмотря на то, что в жизни не курил ничего, кроме трубки. Дым поднимается, и ветерок разрывает его на части.

За нашей машиной останавливается фургон, доставка продуктов в ресторан. Николо приводит одного из ребят, помогающих на кухне, и тот начинает заносить ящики внутрь.

Появляется мама с сумкой через плечо. За моей спиной открывается багажник, туда ложатся две другие сумки. Крышка багажника тяжело захлопывается. Мама обнимает Николо перед тем, как мы отъезжаем. Он делает движение рукой, показывая, что его заслуги никакой нет и что он разделяет общую ответственность. Они садятся в машину, мой отец на переднее сиденье. Николо встает прямо напротив меня, чтобы помахать мне рукой.

Мы едем все дальше от виллы, на север, в дом моих родителей в Хольте. Через окно мне видно город. Магазинчики, офисы, квартиры. Там всюду люди: за окнами, на тротуарах, велосипедах, в машинах, у всех есть какая-то цель, что-то, что им предстоит. Вид этих людей внушает мне страх. Страх перед тем, что им приходится делать и с чем они справляются, тогда как я уже на это не способен. Страх перед необходимостью быть горожанином, перед тем, сколько человек должен всего смочь, чтобы прожить обычный день своей жизни, год, саму жизнь. Страх перед тем, что придется вставать каждое утро с кровати, ехать по улицам, изо дня в день являться на работу, зарабатывать деньги, покупать вещи, жить, выживать. Страх перед неподъемной ношей собственного бытия. Эта ноша вторгается в меня через глаза и уши, рот и кожу. Я съеживаюсь, но глаза не в силах остановить несущийся мимо поток, нарастающий во мне, разрывающий меня на части. Они слышат меня, мама берет меня за руку.

– Я ничего не могу, – говорю я.

Она мягко пожимает мне руку.

– Тебе и не нужно ничего мочь, сыночек, ты с нами, – говорит она.

Меня кладут в комнате для гостей. Мама подтыкает под меня одеяло и долго сидит на моей кровати, держа меня за руку. Рассказывает мне что-то. О том времени, когда я был маленький, о том, что я тогда говорил и делал. Она выходит на кухню и возвращается с чашкой чая. Говорит, что я должен позвать их с отцом, если мне что-то понадобится или наскучит быть одному. Они совсем рядом, в соседней комнате.

Она оставляет дверь приоткрытой, совсем как в детстве. Я сажусь в кровати и пью чай. В чае мед, и я вспоминаю, как пил чай с медом, когда заболевал и мне не надо было идти в школу. Сладкий чай придает моему телу тяжесть и покой.

Я слышу, как кто-то толкает дверь, потом чувствую какое-то движение в изножье кровати, лапки, наступающие на меня. Кошка устраивается у меня на груди, в точности, как она делала это, когда я жил с родителями. Она мурлычет. Голубой с серым отливом мех под моей рукой. Я прислушиваюсь к дому, к звукам, которые помню, к родителям на кухне, в гостиной, к тому, как они ходят по комнатам, разговаривают, слушаю поскрипывание лестницы. Мерное мурлыканье кошки.

Из кровати мне видно папоротники на полу у окна. Я вспоминаю окаменевшие отпечатки листьев папоротника, которые видел в музеях, окаменелости триасового периода мезозойской эры и более древние. Я думаю о том, что папоротники существуют уже много миллионов лет. От этой мысли мне становится спокойно. Оттого что есть папоротники, и они есть всегда, везде, и в их дугообразных листьях таится вечность.

37

Они сидят за столом, когда я вхожу в столовую. Оба поднимают на меня глаза. Мама встает, подходит ко мне и обнимает.

– Ты проснулся, – говорит она.

– Да.

Она выдвигает мне стул и снимает полотенце, которым накрыта корзина с вареными яйцами.

– Уже остыли, – говорит она.

– Не страшно.

– Да нет, я сварю тебе другие. Садись вот тут.

Она идет на кухню. Я сажусь на стул, плетеное сиденье со скрипом прогибается подо мной. Пахнет только что подогретым хлебом, медом и чаем, который родители по-прежнему пьют по утрам, как и раньше.

– Кажется, ты хорошо выспался, – говорит отец.

– Я просыпался ночью.

– Да, мы слышали.

– Было слышно?

– Да, очень хорошо, что ты к нам переехал.

На отце его шелковый халат. На шелке вышита река, протекающая через китайский пейзаж. Лодки плывут по этой реке, уходящей под деревянные мосты, на которых стоят женщины с веерами, а вдоль берегов расположились рыбаки в шелковых халатах, вытаскивающие рыбу из воды.

Отец поднимает серебристый термос. Я протягиваю чашку, и он наливает мне чай. Слышно, как он льется. Чашка в моих пальцах нагревается. Я подношу ее к губам, делаю глоток. Аромат чая, его вкус, вкус именно этого чая.

– Я позвонил вчера с утра тебе на работу и сказал, что ты болен, – говорит отец.

Я ставлю чашку на стол. Река течет через китайский пейзаж. Когда я был маленький, я часто по утрам сидел и смотрел на этот пейзаж, представляя себе, как я плыву в лодке по какой-нибудь реке.

Мама возвращается с небольшой корзинкой и ставит яйцо в пашотницу передо мной. Белок, выгнувшись, нависает над краем. Плетеное сиденье опять издает скрип, когда я протягиваю руку к маленькой серебряной ложечке возле моей тарелки. Мама садится, берет ломтик хлеба, масло, намазывает его на хлеб. Яйцо такое горячее, что от него идет пар. Я разглядываю пар, поднимающийся от белого овала, поначалу он густой, но понемногу редеет.

Родители перестают есть.

– Не хочешь яйцо? – спрашивает отец.

Я смотрю на него.

– Яйцо не будешь? – повторяет он.

– Буду, – отвечаю я.

Плетеное сиденье тихонько скрипит, когда я двигаюсь.

Мама берет серебряную ложечку у меня из руки и разбивает скорлупу, потом отделяет эти осколки от белка. В выгнутом серебре термоса я вижу яйцо и свое собственное искаженное отражение. Когда мама заканчивает чистить яйцо, я беру со стола салфетку и аккуратно вытираю глаза.

38

Мы обедаем перед домом в палисаднике с вишневым деревом. Мама расставляет на столе тарелки. Заходит в дом, чтобы принести миску с салатом, хлеб. Отец просит передать ему тарелки, и я протягиваю их ему, чтобы он мог положить всем мясо.

Мы едим, мать с отцом разговаривают. Я сижу за столом спиной к кустам. Думаю о Майе, но родителям об этом не говорю. Я думаю о ней все эти дни. Вспоминаю, какое у нее лицо, когда она улыбается, когда смеется. Звуки и запахи напоминают мне о ней, о каких-то эпизодах, о том времени, которое мы провели вместе. Каждый раз мне становится тяжело в груди, что-то изнутри словно цепляет мои ребра и тянет их на себя. Я сижу на стуле и вдыхаю воздух кончиками легких.

Когда мы заканчиваем есть, мама идет в дом и возвращается с моими ботинками в руке.

– Ну что, прогуляемся? – предлагает она.

– Может, тут посидим? – спрашиваю я.

– Пройдемся вдвоем, – настаивает она.

Я надеваю ботинки. Я ни разу не выходил за пределы палисадника за две недели, которые живу здесь. Папа встает и хлопает меня по плечу.

– Когда вернетесь, вас будут ждать кофе и коньяк, – говорит он.

Я иду за мамой к калитке. У самой калитки начинаю колебаться.

– Идем, – говорит она.

Мы идем по дороге, ведущей к старой церкви. Я иду медленно. Мама быстро. Так было всегда. Когда мы проходим мимо луга, она сворачивает к лошадям. Рвет пучки высокой травы и дает им. Гладит их морды. Я делаю то же, что она, только боюсь дотрагиваться до лошадиных морд. Я всегда боялся их зубов, боялся, что они сомкнутся на моих пальцах. Я протягиваю лошадям траву и отдергиваю руку, прежде чем их губы окажутся в опасной близости. Мама говорит, что часто забывает о том, что я уже не ребенок. Она смотрит на меня, взрослого мужчину, и по-прежнему видит перед собой мальчика. Мы хлопаем лошадей по бокам и идем дальше по дорожке из гравия.

– Я не знаю, когда это пройдет, – говорю я.

– Это никогда не пройдет, но со временем с этим можно будет жить, – отвечает мама.

Она берет меня за руку, и мы замедляем шаг. Доходим до леса, его первых деревьев. Низкие зеленые лучи вечернего солнца падают сквозь ветви деревьев. Дорога превращается в грунтовую, становится сырой, и последний отрезок до озера мы стараемся обходить грязь по траве. Внизу, на берегу озера, под березами стоит маленькая скамейка.

Мы сидим на опушке, выходящей к воде. Жесткая спинка под спиной. В воздухе и воде тишина ожидания. Поверхность воды отражает небо, и холм, и усадьбу на другой стороне озера.

– Мы с отцом почти все вечера провели тут, пока вы были в больнице, – говорит мама.

Я смотрю на дом. Все ставни и двери закрыты, две байдарки вытащены на берег. Старый дом выглядит опустевшим.

– Я думаю о них каждую секунду, – говорю я.

– Я тоже.

– Мне мерещатся их голоса.

Я дышу ртом. По глади озера проходит легкая рябь, когда рыба подплывает к поверхности, чтобы схватить насекомое. Мама долго держит меня в объятиях. Мы сидим и смотрим на воду. У самого берега на воде плавают большие кубышки. Стрекозы дрожат в воздухе, совершая молниеносные, непредсказуемые и точные движения. Я подбираю с земли ветку и начинаю счищать с нее кору.

– Ты не думал на время уехать? – говорит мама.

Я сдираю с ветки последние следы коры.

– Да, об этом я тоже думал, – говорю я.

Я внимательно рассматриваю ветку. Я содрал всю кору, светлая древесина блестит на солнце.

– Тебе пошло бы на пользу, если бы ты какое-то время побыл в другом месте. Хотя, конечно, ты можешь оставаться у нас, сколько хочешь, – добавляет она.

Звук распахнувшегося окна. Окно открыли, мне даже кажется, что я вижу силуэт человека в одной из комнат. Солнце спряталось за крышу дома и кроны деревьев на том берегу озера.

– Я не знаю, как из этого вырваться, – говорю я.

Мама плачет. Пытается улыбнуться.

– Очень больно видеть, как ты мучаешься, мой мальчик, – говорит она.

Мы еще долго сидим у воды. Воробей прилетает на ветку в нескольких метрах от нас. Вертит головой. Вскоре улетает. Не оставив после себя ничего. Даже ветка не шелохнулась от его внезапного взлета.

Темнота под деревьями сгущается. Окно усадьбы по-прежнему открыто. Я выбрасываю лишенную коры ветку в озеро. Она белеет пятном на поверхности, течение относит ее от берега. Я думаю, что уеду. Куда-нибудь отсюда.

Потом я думаю о лете. Только о лете.

39

В один из дней отец заходит ко мне в комнату. У него с собой метровой длины гвоздодер, который он протягивает мне. Гвоздодер холодный и увесистый.

– Зачем он мне? – спрашиваю я.

– Ты должен мне помочь кое в чем.

– В чем?

– Пойдем-ка со мной.

– Ты не можешь просто сказать, в чем дело?

– Пойдем.

Он выходит в коридор и идет к лестнице, ведущей на второй этаж. Я поднимаюсь за ним следом и вхожу в комнату, которая служит отцу кабинетом в те дни, когда он работает дома. Обычно тут на полу лежат шерстяные ковры-килимы, но сейчас он их скатал. Письменный стол и книжные полки он тоже вынес из комнаты. Отец останавливается посреди комнаты.

– Я заказал новый пол сюда в кабинет, его привезут на следующей неделе.

– Хорошо.

– Я бы хотел, чтобы ты мне помог.

Старые доски пола стерлись, во многих местах они расшатались и скрипят, когда на них наступаешь.

– Эти доски нужно отодрать и сложить в гараже, – говорит он.

– Ты хочешь, чтобы я их отодрал?

– Да, я подумал, почему бы тебе не помочь мне снять старый пол и положить новый.

– Я понятия не имею, как кладут полы.

– Научишься.

– Не лучше нанять специалистов?

– Мне будет приятнее иметь пол, который положил мой сын.

– Да, но я не знаю, как это делают.

– Я тебе покажу. Первым делом тебе надо разобрать старый пол. Это самое легкое из всего, просто отдираешь доски гвоздодером, – говорит он.

Когда отец оставляет меня одного, я принимаюсь искать, откуда бы начать, но ни один участок пола не кажется мне достаточно подходящим. Разборка полов выглядит непростой задачей. Я понимаю, что отец думает таким образом взбодрить меня. Как-то расшевелить. И хотя я знаю, что он все делает из лучших побуждений, меня это бесит. Мне хочется вернуться в свою комнату, сесть в кресло-качалку.

Я взвешиваю гвоздодер в руке. Потом вставляю его зубья в щель между досками. Чтобы подцепить доску как следует, я наступаю на изогнутую часть клина, загоняя его поглубже в щель, чтобы он мог приподнять деревянную планку. Раздается громкий треск, и гвозди начинают вылезать из поперечных балок под полом. Я поражен тем, как несложно оказывается отодрать доску. Перемещаю клин дальше, нажимаю на рычаг, и доска целиком высвобождается с чмокающим звуком. Под досками пустое пространство, за десятилетия там скопились пыль и всякий мусор.

Я поддеваю гвоздодером следующую доску, поднимаю ее. Бросаю рядом с первой. Подцепляю еще одну, нажимаю ногой, поднимаю, нажимаю, поднимаю, потом еще одну и еще. Приятно ощущать гвоздодер под ногой, слышать треск отдираемых досок. Я отрываю их одну за другой. С меня льет пот, но я этого не замечаю. Я весь в процессе: отдираю доски и складываю их в растущий штабель. Оторвав десять досок, я выбиваю из них молотком гвозди, отношу вниз по лестнице и складываю стопкой в гараже.

40

Я просыпаюсь, когда они уходят, во внезапно наступившей после хлопка входной двери тишине. Ночью я полностью замотался в одеяло. Оно обнимает меня плотным коконом, я отбрасываю его в сторону и иду в ванную. Несколько минут стою под струями воды, потом постепенно начинаю убавлять горячую, так что вода становится все холоднее и, наконец, совсем ледяной. Стою под ней, пока не перестаю что-либо чувствовать. Только когда я выключаю душ, тело начинает содрогаться от холода, и кожа натягивается, плотно облегая мышцы.

Не вытираясь, я надеваю китайский халат отца и выхожу в нем из дома на кухню. Дверь кухни закрыта только на крючок. Отсюда слышно насекомых и птиц в саду. Я встаю на пороге. Из полуоткрытой двери тянет поток воздуха. Солнце на кустах, деревья, гудящее тепло. Наступило лето. Наступило над домом и над дорогой. Запахло совсем иначе. Поверхность воды в специальной купалке для птиц гладкая, как стекло.

Наливаю из термоса кофе. Ломтик хлеба, немного сыра, банка меда, я располагаюсь под зонтиком в палисаднике.

У моего отца ушли годы на то, чтобы соорудить перед домом палисадник с орнаментом из камней. Он использовал плоские, бутовые камни из Франции, выложив из них мозаику. Промежутки между камнями он украсил мхом. По периметру везде стоят крошечные фигуры из камня. Многие из них не на виду, большинство фигурок ты обнаруживаешь, только пробыв тут несколько месяцев. Постоянно что-то добавляется. Еще не было такого момента в истории палисадника, когда его можно было посчитать законченным. Отец называет это work in progress. Это и привлекает его в сооружении сада, то, что сад постоянно развивается. Каждый год появляются новые фигуры, детали. Изменения, постоянные изменения.

Я завтракаю. Греческий мед стекает с хлеба. Сверху доносится рев, истребитель нарезает круги над северной частью Зеландии, рисуя на небе белую полосу. Отголоски пения черного дрозда долетают до меня, как эхо.

Мы никогда раньше не расставались так надолго. Чем Майя сейчас занимается, как проживает все эти дни? Я послал ей несколько сообщений на мобильный. Написал, что последние недели живу у родителей в их доме. Она ответила спустя пару дней. Слова были довольно нежными, но все равно чувствовалась отстраненность. Написала, что думает обо мне. Что я так много для нее значил все это время. Что у нас тяжелый период. Написала, что боль парализует ее, иногда она совсем больше не хочет жить, но, возможно, что-то случится, что вернет любовь к жизни. Я прочел ее сообщение дважды, прежде чем стереть.

Допив кофе, я иду в дом и поднимаюсь в кабинет отца. Продолжаю работу с того места, где остановился накануне. Я положил четверть нового пола. Это непросто и не быстро, но я поднаторел, кладу доски нужным образом и вжимаю их в металлические фиксаторы. Иногда они ложатся неровно, выгибаются или скрипят, когда я на них наступаю. Тогда их снова нужно вынимать и выравнивать основание при помощи деревянных клиньев.

Окна я держу открытыми. Бабочка впархивает в кабинет и садится на штабель еще не уложенных досок. Поднимает и опускает желто-белые крылья. Я заколачиваю очередную доску в скобу фиксатора. Мне нужна следующая доска из штабеля, но я не осмеливаюсь потревожить бабочку. Пытаюсь тихонько вытащить доску из общей кучи, осторожно приподнимаю ее, но бабочка вспархивает и начинает описывать круги под потолком, то взлетая выше, то снижаясь. Она подлетает к окну и садится на раму. Взмахивает три раза крыльями и снова взлетает, летит над палисадником, над самым высоким из кустов и исчезает из вида. Я еще долго стою и смотрю в ту точку между кустами и небом, где исчезла бабочка.

41

Поздним летом, в один из дней, уже ближе к вечеру от нее приходит еще одна эсэмэска. День выдался на редкость жаркий, один из самых жарких в году, с меня льет пот, я разделся до шорт. Стою в кабинете отца и подрезаю доски. Из-за рева пилы я не слышу, как на телефон приходит сообщение. Я уже почти закончил укладку нового пола. Доски лежат ровными рядами, зажатые в своих скобах, и кабинет пахнет свежим деревом. Остается только вмонтировать в стены стяжки. Поэтому я подрезаю крайние доски, чтобы они подходили по длине с точностью до миллиметра. Сначала я неправильно все рассчитал, зазор между досками был слишком большим, и между крайними досками и стеной оставалось пространство. Отец показал мне, как сделать правильные замеры, как не оставлять зазора, как добиться того, чтобы доски в точности соответствовали неровностям порогов и батарей отопления.

Нужно большое внимание и терпение, чтобы подрезать их пилой в нужных местах, и иногда требуется убрать такую малость, что приходится делать это наждачной бумагой, пока доска не ляжет, идеально пригнанная к обшивке стены.

Это однообразная и монотонная работа, но мне нравится смотреть, как полотно пилы погружается между досками, как горка мелких опилок растет по обе стороны, превращаясь в мерцающую пыль, когда я на нее дую.

Я устраиваю себе перерыв и тут замечаю сообщение от Майи. Она хочет встретиться. Прошло уже много недель, пишет она, столько всего случилось за это время, нужно встретиться и поговорить. Пишет, что есть вещи, которые она хотела бы со мной обсудить. Я тут же пишу ответ. Пишу, что я тоже очень хочу встретиться, пусть она скажет, где и когда. Беру бутылку с водой и встаю у открытого окна.

Внизу в палисаднике я вижу отца. Он разжигает огонь в широком железном чане. Я слышу, как горят ветки, как громко щелкают, трескаясь, их узловые наросты. Разноцветные языки пламени поднимаются сквозь дым всякий раз, как отец подкидывает в костер новые ветки.

Очень быстро приходит ответ от Майи. Она рада, что у меня есть желание встретиться. Предлагает увидеться уже на следующей неделе, хочет, чтобы мы встретились у могилки. Напротив кладбища есть кафе. Мы можем сходить на могилу, а потом посидеть там.

Я отвечаю, что буду на месте в условленное время.

На экран телефона садится древесная пыль.

42

Открытый вдаль и вширь пейзаж, залитый светом. Я иду по траве, поднимаясь на холмы и снова спускаясь в долину, раскинувшуюся до далекого леса на севере. Не представляю себе, как долго я уже иду. Тут такие места, что не заблудишься, несмотря на бескрайнее пространство, потому что можно ориентироваться на лес и море, которые всегда рядом.

Я иду, не останавливаясь, пока не достигаю первых деревьев, и продолжаю углубляться под лиственный свод. В лесу ориентироваться труднее, но сейчас мне это не важно. Я иду, это моя единственная потребность – продолжать идти, и какая разница, заблужусь я или нет.

В какой-то момент я выхожу на опушку. Я разгорячился от ходьбы и присаживаюсь немного отдохнуть. Трава здесь высокая. На другом конце опушки лежат несколько деревьев, их, наверное, повалило во время последнего урагана осенью. Я смотрю на них и думаю, почему повалило именно эти деревья. Они большие, превосходят в размере многие другие деревья, которые ураган пощадил.

Потом на меня накатывают слезы. Не знаю почему. Просто так, без причины. Это длится недолго, я быстро успокаиваюсь.

Лежу на спине, земля прохладная и сырая. Небо обнажено. Синее. Ни облачка. Время течет. Я лежу под небом, без единой мысли, я часть этой синевы, земли и травы подо мной.

Какое-то время спустя я поднимаюсь на ноги, у меня кружится голова, и я чувствую в ней легкость. Миновав опушку и входя опять в лес, под кроны деревьев, я вдруг ощущаю внутри прилив нежданного счастья.

43

Первые опавшие листья, они лежат на дорожках и могилах, красные, зеленые, еще не тронутые увяданием. Бормотание города долетает из-за стен кладбища, далекое, едва различимое. Это мне больше всего нравится в Гарнизонном кладбище за американским посольством. Оно находится между двумя шумными улицами, но, сделав несколько шагов вглубь кладбища, ты оказываешься словно в другом мире. Подошвы ботинок по гравию, птицы.

Я иду быстрым шагом, на шоссе была пробка, и я опаздываю, мы договорились встретиться раньше. Годы жизни на надгробных камнях, имена, последние слова переживших утрату близких. Монументальные надгробия генералов, погибших в битве при Дюббёле, памятник рядом с могилой неизвестного солдата, садовник, присевший на корточки рядом с одной из могил, и цветы, оставленные вдовами в вазах, свежие могилы, сплошь покрытые венками.

Она стоит возле магнолии. С той уже осыпались белые лепестки. Пряди волос ниспадают на спину черными, как ночь, волнами. На ней короткая желтая кожаная куртка, которую я раньше не видел, прямые джинсы, от живота не осталось и следа. И правда, так много недель уже прошло.

Она никак не реагирует, когда я подхожу. Она слышит мои шаги по гравию, вижу это по ее манере задирать подбородок, но она поворачивается ко мне, только когда я подхожу совсем близко. Улыбается, склоняет голову набок. На ней маленькая черная шляпка с траурной вуалью. Она не бросается в глаза, выглядит как сетка с крупными ячейками, закрывающая верхнюю часть лица. Думаю, что никогда раньше не видел ни одной женщины с траурной вуалью, но меня совсем не удивляет, что именно Майя идет в специальный магазин и выбирает такую шляпку.

Садовники посеяли в землю на могилке семена травы, и она уже пробивается. Замысел такой, что за несколько следующих лет могила превратится в маленький луг. В сад. Мы так захотели. Чтобы могилка была для наших детей подобием сада, светлым участком между могилами взрослых.

– Прости, что заставил тебя ждать, – говорю я.

Она обнимает меня. В ее руках чувствуется сомнение.

– Ничего страшного. Я побыла тут с детьми.

Она переводит взгляд с меня на надгробие.

– Ты давно пришла?

– Час назад. Я прихожу почти каждый день.

Я сажусь на корточки рядом с тем местом, где опускал гроб в землю. Земля здесь чуть темнее, но почти не просела. То самое место. Наша sanctum. Я касаюсь ладонями земли и закрываю глаза.

Когда я открываю их, она смотрит на меня.

– Мне от этого так… – говорит она.

Я встаю.

– Такие дела, – говорю я.

В нескольких метрах от могилы отгороженный уголок с краном и стойка, на которой висят лейки. Я иду туда, открываю кран, наполняю лейку и возвращаюсь к могиле. По пути мне нравится ощущать булькающую тяжесть воды в лейке. Я поливаю траву, осторожно, чтобы не выдернуть едва проклюнувшиеся росточки из земли.

– Зачем ты поливаешь?

– Потому что траве нужно много воды, чтобы расти, – говорю я.

– Садовники за этим следят. Они в курсе, сколько воды нужно траве.

– Она выглядит сухой.

– Может, она и должна быть сухой.

Я набираю еще одну лейку. Теперь поливаю корни магнолии. На надгробии лежит лист. Лью на него воду, и он соскальзывает на землю. Потом поливаю шиповник, растущий кольцом рядом с нашими близняшками. Мы купили заодно и это место.

Закончив, отношу лейку на место. Мы стоим перед могилкой молча. Земля влажная. Слышно, как где-то за деревьями заработала уборочная машина. Я ощущаю тяжесть в голове. Как от недосыпа.

Майя гладит меня по щеке.

– Ты теперь выглядишь старше, – говорит она.

– Спасибо.

– Это совсем не плохо, тебе идет.

Она нагибается, чтобы поднять свою сумочку «Гермес».

– Ну что, идем? – спрашивает она.

Мы выходим на асфальтированную дорожку, пересекающую все кладбище из конца в конец. Здесь похоронены бизнесмены, художники, политики.

– Все еще живешь в Хольте? – спрашивает она.

– Да.

– Как родители?

– Мне кажется, у них все в порядке. Они так много сделали для меня. А ты?

– Я больше не живу у мамы.

– Ты вернулась в нашу квартиру?

Она молчит. Я повторяю вопрос.

– Нет, – отвечает она.

– Когда ты съехала от мамы?

– Не так давно.

Аллея Дага Хаммаршельда. В тридцати метрах от кладбища есть кафе с видом на озеро Сортедам. Это одно из самых посещаемых заведений в районе Эстербро. На улице рядами выставлены стулья, обеденное время, большинство мест заняты. Мы садимся за столик почти у самого тротуара. Подходит официант в фартуке, я заказываю нам обоим кофе. Он вводит заказ в свою машинку, и я замечаю, как его взгляд скользит по траурной вуали Майи.

Она загорела больше обычного, кожа на лице и руках совсем бронзовая.

– Ты загорела, – говорю я.

– Да.

– Последний раз у тебя был такой загар в Мозамбике.

– Да? Я почти все лето пролежала на пляже.

– Отлично.

– Да.

– Тебе лучше?

– Да. Время не быстро, но лечит. На прошлой неделе заскочила на работу. Если в моем состоянии обозначится стабильный прогресс, то в следующем месяце вернусь к своим обязанностям.

– Конечно, попробуй. Ты же всегда можешь опять взять больничный, если почувствуешь, что поспешила.

– Мне необходимо занять себя работой, иначе меня неотвязно преследуют одни и те же мысли.

На проезжей части машины останавливаются на красный.

– Это накатывает, как волны, – объясняет Майя. – Иногда с такой силой, что у меня начинается рвота. В первые дни мама ставила ведро рядом с моей кроватью.

– И как долго это продолжалось… рвота? – спрашиваю я.

– Меня до сих пор иногда рвет… А когда… когда я просыпаюсь утром, то каждый раз мне кажется, что они тут, со мной.

– Мне они тоже часто снятся, – говорю я.

Официант возвращается с кофе, ставит на стол алюминиевый термос, две белые чашки, маленький кувшинчик с молоком. Листок со счетом вставлен в стакан.

– Ты с кем-нибудь об этом говоришь? – спрашивает она.

– Иногда с родителями. И с Нико, он часто мне звонит. Много знакомых звонят узнать, как и что.

– Хорошо.

Я поднимаю термос.

– На самом деле я не люблю ни с кем об этом говорить.

– Почему?

– Когда я обсуждаю наших детей с кем-то, у меня появляется чувство, что я предаю их.

– Не понимаю.

– Не знаю, как объяснить. Слова ведь… словами не передашь, как все было. Я не в силах рассказать, как все было на самом деле. Да и никто все равно не поймет. Люди пытаются понять, но не могут, и мне приходится рассказывать кучу всего лишнего, чтобы объяснить. Я слишком много говорю и чувствую себя после этого опустошенным и выжатым, и сержусь на самого себя за то, что так много болтал и предал их этой болтовней.

– А я не могу держать все это в себе.

– Ты единственная, с кем я могу поговорить о них.

Она берет кувшинчик с молоком.

– Но ты ведь понимаешь, что я не могу, – говорит она.

Наклоняет носик молочника, и кофе начинает окрашиваться в белый цвет.

– Да, я хорошо это понимаю, – говорю я.

«Дукати» с ревом пролетает перекресток с Эстерброгаде, шум двигателя заглушает все остальные звуки.

– Ты же понимаешь, что ничего не вернуть, – говорит она.

– Да.

– Мы не говорили с тобой об этом. И я подумала, что надо об этом поговорить.

– Ну вот, мы говорим.

– Да, да. Ты прав.

– Я уже в тот день понял, что между нами все кончено. По крайней мере, я из этого исходил.

Я беру с блюдца чайную ложечку и кладу ее перед собой на стол, нажимаю пальцем на ее изгиб и медленно вращаю ее вокруг этой оси.

– Ты и сам понимаешь, что мы бы не смогли, – говорит она.

– Да.

– Мы бы не смогли продолжать.

– Знаю.

– То есть ты…

– Майя, нет необходимости еще что-то разъяснять друг другу.

– Ты прав.

Я продолжаю вращать ложечку вокруг пальца. Майя следит за ней, потом переводит взгляд на проезжающие машины.

– Лежа дома у мамы, я хотела только одного – умереть, – говорит она. – Теперь я пытаюсь жить дальше. Оттолкнуться от того, что произошло, и начать сначала.

– Что означает это «сначала»? – спрашиваю я.

– Подняться и опять начать жить.

– С…

– Да.

– Так быстро.

– Да, мне необходимо сделать это снова.

Я киваю и отпускаю ложечку. Несколько минут мы оба молчим.

– Наверное, мне не следует говорить этого теперь, но я возненавидела тебя после того, как это случилось.

Я смотрю на нее.

– Я всех спрашивала о том, почему это произошло, – говорит она. – Как такое могло случиться. Я хотела знать, как такое вообще может случиться. И я много раз расспрашивала ту молоденькую акушерку, помнишь? Я ходила в больницу и говорила с врачами, с неонатологами в послеродовом отделении. С врачом в клинике, где мне делали искусственное оплодотворение.

– И что они сказали?

– Что никто не виноват в случившемся.

– Так и есть.

– Да.

– Ты хочешь сказать, что я виноват в том, что наши дети умерли?

– Нет.

– Но ты сказала, что возненавидела меня, так что ты, вероятно, имела в виду, что это была моя вина.

– Не знаю… Ты не хотел, чтобы у нас были дети.

– Да, но это было до того.

– И все же… Я не могла избавиться от мысли, что дети были во мне, в моем животе, и могли все это чувствовать… что ты их не хочешь.

Она говорит негромко, слова теряются в шуме машин. По дорожке вдоль озера, взявшись за руки, проходят одна за другой молодые парочки.

– Я не понимаю, как ты можешь так говорить, Майя.

– Я знаю, что говорю чудовищные вещи.

– Ты обвиняешь меня в том, что это я убил наших малышей.

Она смотрит на меня.

– Прости, я не имела это в виду…

Ее веки наливаются тяжестью.

– Я не должна была так говорить, – извиняется она.

– И ты все еще так думаешь? Ничего не изменилось? – спрашиваю я.

– Нет.

– Нет что?

– Нет, я больше так не думаю.

Она протягивает руку и накрывает мою ладонь.

– Ты не виноват. Я так больше не думаю. Просто пойми, что я не знала, как мне еще выбраться из всего этого.

Я беру чашку и делаю глоток. Она отпускает мою руку.

– Ты об этом хотела со мной поговорить?

– Нет, я не собиралась об этом даже упоминать.

– Тогда о чем?

Вокруг нас сидят и обедают другие посетители. Под каштанами стоит несколько детских колясок.

– У меня появился один человек.

– Что?

– Я встречаюсь с ним.

– Ты с ним встречаешься?

– Да.

– Быстро ты.

– Да, получается, что так.

– Но кто он, я имею в виду…

– Это произошло вскоре после… Я сама это начала.

– Что ж.

– Я понимаю, это звучит немного…

– Да.

– Ты сердишься.

– Нет. Просто очень удивлен.

– И все-таки сердишься.

– Нет. Это кто-то, кого я знаю?

– Ты знаешь, кто он.

– Кто?

– Ты действительно хочешь знать?

– Почему нет, – говорю я.

– Я не уверена, что стоит это говорить.

– Почему нет?

Она произносит имя. Я мгновенно вспоминаю его, хотя мы ни разу не говорили о нем за все эти годы. Адвокат.

– Но почему он, Майя?

– Он навещал меня каждый день.

– Пока ты жила у мамы?

– Да, он стал приходить через несколько дней после того, как я к ней переехала. Я попросила маму позвонить ему, и он приехал, сидел у моей кровати и проговорил со мной весь вечер.

– И…

– Он пришел на следующий день, и через день, а через две недели предложил мне переехать к нему. И он возвращался домой каждый вечер и ухаживал за мной.

– Неплохо.

– Ты иронизируешь.

– Отнюдь.

– Я понимаю, что неправильно чувствовать вот так…

– Как?

– Он нравится мне и в то же время…

– Чувствам не прикажешь.

– Ты не должен на меня злиться.

– Майя, я тебя ни в чем не виню.

Она откидывается на спинку.

– Он хочет ребенка.

– Так вот в чем дело.

– Нет.

На аллее Дага Хаммаршельда огни светофора сменяют друг друга, люди переходят через улицу, две девушки в платьях проходят мимо нашего столика.

– Я знаю, что ты меня не поймешь, но для меня это единственная возможность выкарабкаться и продолжать жить, – говорит она.

– Да нет, я, собственно… – начинаю я.

– Ты хочешь сказать…

– Что я тебя понимаю. Может быть, это и правильный шаг.

– Ты на самом деле так думаешь?

– Да.

– Спасибо.

Я разливаю оставшийся в термосе кофе по чашкам.

– Я хотела тебе еще сказать, что ты, конечно, можешь вернуться в квартиру. Я переехала к нему и забрала все свои вещи.

Я молча изучаю ее лицо. Крошечную складку возле левого глаза.

– Тебя не должно это расстраивать.

– Я не расстроен.

– Я же вижу по твоему лицу.

– Нет.

Я допиваю кофе.

– Идем? – спрашиваю я.

Она перебрасывает ручку сумки через плечо.

Я подзываю такси. Машина останавливается у обочины.

– Была рада тебя видеть, – говорит она.

– И я был рад.

– Мне жаль, что так…

– Перестань, Майя. Ты не должна ни о чем жалеть.

Я открываю дверцу такси. Она быстро обнимает меня и садится на заднее сиденье. Захлопываю дверцу. Ее лицо за отражающимися на стекле кладбищенской стеной и моим силуэтом. Я не вижу как следует ее лица, только губы, вижу, как дрожит ее верхняя губа.

Такси смешивается с потоком. Она машет мне через заднее стекло. Я машу ей в ответ, но не уверен, что она видит, как я машу, потом такси набирает скорость, удаляется по Эстерброгаде и скрывается из вида.

44

В один из октябрьских дней я возвращаюсь в нашу квартиру. После того как Майя съехала, комнаты даже звучат иначе. Другое эхо от шагов в прихожей.

Она забрала всю свою одежду. В шкафу висят только мои пиджаки и куртки. Я иду в спальню. Вещи, которые стояли на комоде и на подоконнике, она тоже увезла. Оставила только почти пустой флакон духов. Кровать застелена. Она застелила ее для меня, по какой-то причине обе половины.

Из гостиной она забрала стол, два шкафа, диван, телевизор, один из комодов, все свои многочисленные вещи, наполнявшие комнату. Сняла книги с полок. Белая стена в тех местах, где висели ее фотографии. Ее вещи, было так много ее вещей.

Остались только предметы, принадлежащие мне. Массивная мебель из красного дерева, книжные полки, книги, картины. Я брожу по квартире, касаюсь предметов мебели, рисую пальцем в скопившейся за прошедшие месяцы пыли. Корешки книг на полках, книг, которые я прочел и закрыл.

Я кипячу воду, завариваю чай и сажусь в кресло напротив сада с чашкой в руке. По одному из палисадников ходит мужчина и сгребает пожухлые листья. Каждое движение граблями обнажает участок травы. Куча листьев растет. Он сгреб листья на всем участке.

Я выхожу в прихожую и достаю из кармана куртки мобильный. Набираю номер своего офиса. Прошу соединить меня с директором. Меня соединяют не сразу. Директор занята, она такой человек, всегда занята, но тут, услышав мой голос, говорит со мной непривычно спокойным тоном.

– Я ждала вашего звонка, – говорит она.

– Да, я должен был позвонить раньше.

– Я говорила с вашим отцом.

– С моим отцом.

– Он пару раз звонил и рассказывал, как ваши дела.

– Я не знал.

– Я просила его сообщать мне, как вы.

– Спасибо.

– Мы дадим вам столько времени, сколько вам нужно.

– Спасибо за цветы.

– Какая тут может быть речь о благодарности, – говорит она. – Я часто про вас вспоминала… про вас всех, – добавляет она.

– Спасибо.

– Я не знаю… собственно, я совсем не в курсе, как…

Я слышу ее дыхание в трубке.

– Я звоню сказать, что не вернусь на работу.

– Послушайте, вы можете вернуться в любое время, когда захотите. Возьмите паузу, потом можете выйти на неполный день или взять пару небольших проектов.

– В этом нет нужды.

– Что так?

– Я уезжаю.

– Но ведь вы вернетесь.

– Я не вернусь.

– Мне жаль это слышать.

– Да. Мне нравилось у вас работать.

– Звоните в любое время, если будет желание или если вдруг передумаете.

– Спасибо.

Мы прощаемся. Я нажимаю отбой.

Мужчина закончил с опавшими листьями на своем участке. Он приносит большой бумажный мешок. Он надел матерчатые перчатки, берет ими листья из кучи, заталкивает в мешок, утрамбовывает, чтобы они все поместились. Наконец, завязывает мешок бечевкой и забрасывает его в контейнер с мусором. Уходит в дом. Через какое-то время включает телевизор, мне виден пляшущий свет его экрана.

45

Проснувшись на следующее утро, я впервые за последние месяцы чувствую себя отдохнувшим. Встаю с постели, но, вместо того чтобы, как обычно, пойти в душ, снимаю в спальне со стены три картины и выставляю их в прихожую. Потом иду в гостиную и снимаю с гвоздей все полотна. В том числе Макса Эрнста. На гравюре изображены двое мужчин с птичьими головами. На них костюмы, они нарисованы бегущими через какой-то порт. Гостиная преображается. Лишенные картин, стены выглядят пустыми, белыми поверхностями. Я получаю неизъяснимое удовольствие, рассматривая эти пустые стены. Ясность, облегчение.

Я решаю не завтракать, быстро споласкиваюсь в душе, одеваюсь и спускаюсь вниз спросить Юлию, нельзя ли одолжить на несколько часов их машину.

Вернувшись к себе наверх, обхожу квартиру и собираю разные антикварные безделушки и фигурки, складываю их в коробку. Все часы кладу туда же. Выдвигаю все ящики и достаю вещи, которые, как мне кажется, я мог бы продать. Из кухни приношу тарелки и блюда из мейсенского фарфора. У меня нет газет, чтобы их упаковать, и я просто составляю их в коробки.

В итоге у меня набирается три коробки. Маленькие картины можно будет сложить в четвертую, большие я вынужден нести вниз в руках.

Я еду на Бредгаде, в одну из расположенных там аукционных комиссионных фирм и сдаю им все, что я собрал. Оценщик извлекает вещи из коробок и заносит их в реестр. Он оценивает картины, некоторые из них ему знакомы, названия и авторов других он вынужден сверять. На это уходит час. Он вносит все предметы в систему и выдает мне опись. Он оценил принесенные мной вещи не слишком высоко, но, если им удастся продать вещи за эти деньги, я получу сумму, примерно равную моему годовому заработку. На эти деньги я продержусь и дольше. Поэтому я никак не комментирую оглашаемые оценщиком цифры. Он говорит, что деньги поступят на мой счет через месяц-два. Он укладывает мои вещи на несколько столиков на колесиках за его спиной. Многие из этих вещей были моими с самого моего детства, другими я владел много лет. Я так часто смотрел на них, что перестал их видеть.

Я выхожу из аукционной конторы в обеденное время. Отправляюсь в одно из кафе на Конгенс Нюторв и сажусь за столик на улице. Солнце теперь поднимается невысоко. Еще несколько дней, и на террасе уже не посидишь. Я прошу официанта принести лосося и бокал белого вина. Закидываю ногу на ногу. По тротуару мимо меня проходят люди. Официант возвращается с бокалом. Вино легкое, у него почти цветочное послевкусие.

46

В последний день накануне отъезда я хожу по квартире и собираю оставшиеся вещи в коробки. Коробки я составляю в квадратную башню посреди гостиной, оставляя проход грузчикам, которым предстоит выносить мебель. Квартира меняет свою акустику, пространство становится гулким, лишившись улавливавших звуки ковров, книг, картин.

Я упаковал все, кроме компьютера, он стоит на письменном столе с включенным монитором. Я никак не мог решить, оставить его себе или избавиться от него. Сажусь за стол и просматриваю почту за последние дни. В основном пришла всякая реклама, новости, несколько писем от друзей, интересующихся, как у меня дела, мама желает мне хорошей дороги и просит, чтобы я написал откуда-нибудь, как проходит мое путешествие. Обычно я сохраняю такие письма в папке с личной перепиской, но на этот раз удаляю их одно за другим. Удаляю вообще все письма в папке «входящие», прочитанные и не прочитанные. После этого стираю всю информацию в папках, где я годами хранил переписку, все, что приходило по работе и от близких людей. Я не ограничиваюсь этим, удаляю все файлы с документами, дневниковыми записями, свои письма друзьям, сотни фотографий, накопившихся на жестком диске. Не оставляю ничего. Потом проверяю, чтобы все это было уже не восстановить. На компьютере больше нет ничего, связанного со мной. Я кидаю его в одну из коробок, сажусь на пол и жду грузчиков.

Николо заглядывает ко мне как раз в тот момент, когда они выносят из квартиры мебель. Трюмо, полки, кровать, старые шкафы. Кряхтят, спускаясь по лестнице. Дотащив один предмет мебели до фургона, они возвращаются за следующим, взваливают его на себя и выносят из быстро пустеющей квартиры. Без вещей гостиная как-то сжалась, стены как будто придвинулись к ее центру.

– Ага, у тебя тут все полным ходом, – говорит Николо.

– Да.

– Помощь нужна?

– Да нет, чем тут поможешь. Вещи я все упаковал.

Он постукивает костяшками пальцев по сложенным штабелями коробкам.

– И это что, все твои вещи?

– Нет. В чуланчике под крышей осталось кое-какое барахло на выброс.

– Может, помочь тебе отнести его вниз?

– Да не надо, там особенно и носить нечего.

Он приподнимает одну из коробок, прикидывая ее вес.

– Тебе не жалко насовсем распрощаться со всеми этими вещами?

– Нет. Я рад от них избавиться.

– Не боишься, что будешь потом жалеть?

– С какой стати о них жалеть?

– Не знаю, у тебя же ничего не будет, когда ты вернешься.

– Ну и что?

Он пожимает плечами, идет на кухню, выдвигает один из пустых ящиков, задвигает обратно, открывает дверцу холодильника.

– Да, кстати, Нико, я хочу заплатить аренду за месяцы, которые ты потеряешь, пока будешь искать нового жильца.

Он заглядывает в вытяжку.

– Мы уже нашли съемщика.

– Быстро.

– Да, один из поваров. Он живет в Эмдрупе и был просто счастлив, что подвернулась такая возможность.

– Я рад. У меня были угрызения совести из-за того, что я отказался от квартиры, не дождавшись, пока вы кого-нибудь найдете.

Николо возвращается в гостиную.

– Надо будет тут покрасить стены, – говорит он.

– Я переведу тебе деньги на счет.

– Не надо, он сам покрасит.

Николо кивает на то место, где висела гравюра.

– Что ты сделал с Максом Эрнстом?

– Отвез аукционщикам.

– Отцу не говорил?

– Сказал.

– И что он?

– Сказал, что не понимает меня. Спросил, не проще ли было занять денег.

– И правда, почему ты не занял?

– Я подумал, что лучше будет от нее избавиться.

– И сколько они за нее дают?

– Мне хватит на жизнь на какое-то время.

Он смотрит на белый прямоугольник стены, еще недавно закрытый гравюрой.

– Когда думаешь вернуться?

– Не знаю.

– Весь путь хочешь проделать на мотоцикле?

– Как получится. Думаю, в какой-то момент его придется продать.

– Ты уже решил, где будешь его продавать?

– Пока не знаю. Продам, когда доберусь до мест, где на нем будет не проехать.

– Навряд ли ты там много за него выручишь.

– Да, навряд ли. Но это не важно.

Грузчики делают очередной заход. Выносят из спальни кровать, выполняя с ней сложные маневры сперва в прихожей, а потом на лестнице. Спустившись на несколько ступеней, они наталкиваются на владельца антикварной лавки. Он им выговаривает за неаккуратность, один из шкафов поцарапали. Потом поднимается к нам, у него седина в волосах, замусоленные стекла очков, он стучит у входа в квартиру, хотя дверь открыта настежь.

– Входите, – говорю я.

Он жмет нам с Николо руки и обходит квартиру.

– Остались только коробки, все остальное мы взяли, – уточняет он.

– Да.

Он достает бумажник и начинает выписывать чек. Подписывает его и протягивает мне.

– Мы ведь договорились на эту сумму, не так ли?

– Да, отлично.

Я убираю чек в карман, даже не взглянув на него. Антикварщик вьется вокруг коробок, дважды пересчитывает их, прежде чем выйти на лестницу. Появившиеся в очередной раз грузчики начинают выносить коробки.

Николо встает.

– Спустишься вечером в ресторан? Пообедаем все вместе, – предлагает он.

– С удовольствием.

– Я припас нам особое вино по такому случаю.

Пока выносят коробки, я забираюсь в чуланчик. Я сложил сюда вещи, которые все равно никто не купит, я единственный, для кого они что-то значат. Старые документы, мои школьные сочинения и дневники с оценками, фотографии, игрушки, в которые я играл в детстве, коробочка с моими молочными зубами, львиный клык, который бабушка купила где-то на севере Африки в семидесятые годы и который красуется на шнурке у меня на шее на всех фотографиях в младших классах, кухонная утварь, которой я не пользовался с тех времен, как мы с Майей стали жить вместе, куча книг, не пригодившихся букинистам. Я складываю все это в мусорные мешки. В чуланчике не повернуться, я вынужден стоять, согнувшись в три погибели. Мешки наполняются, а чуланчик пустеет.

Коробки исчезли из гостиной. Грузчики закончили работу и ушли, закрыв за собой дверь. Квартира полностью опустела, не осталось ничего из вещей, которые принадлежали моим прабабушкам и прадедушкам, бабушкам и дедушкам, родителям и, наконец, мне.

Я стаскиваю мешки вниз по лестнице. Они тяжеленные, и мне приходится перевести дух на лестничной площадке. Сатурн. Он хорошо тут смотрится, нет резона его выбрасывать. И все-таки меня не покидает ощущение, что оставить его будет неправильно. Это больше не мой дом. Я снимаю репродукцию со стены. На обратной стороне она запылилась и покрылась клочками паутины. На стене, в том месте, где висела репродукция, потрескалась и отслоилась краска, как будто от влаги. Не помню, чтобы это пятно было раньше. Когда мы сюда въехали. Хотя, может, я потому и повесил на это место репродукцию. Чтобы закрыть пятно от сколовшейся краски. Сейчас это уже не имеет значения. Повар въедет в квартиру и сам решит, вешать ему сюда что-то или нет.

Я зажимаю репродукцию под мышкой, опять берусь за мешки и тащу их за дом, туда, где отгорожена площадка для мусорных контейнеров. Откидываю крышку контейнера и сначала бросаю туда Сатурна, а сверху на него мешки. Они гулко стучат о дно контейнера. А я иду за оставшимися мешками.

47

День начинается с почти белого света. Он льется через открытое окно на площадь, сначала тонкой полоской по потолку, потом разрастается и расползается по стене, становясь все более ярким. Я просыпаюсь внутри этого света. Я спал на полу. Вчера после ужина Юлия и Николо предложили мне заночевать у них в комнате для гостей, но я отказался, сославшись на то, что мне рано вставать и я не хочу их будить.

Я встаю. Свет поднимается над домами. На площади ни души. Капли росы блестят на скамейках и столах на уличной террасе ресторана. В воздухе чувствуется прохладная свежесть. Самое начало седьмого.

Кипячу воду для кофе. Пока она закипает, я, не садясь за стол, жую кусок хлеба с сыром. Прежде чем взяться драить пол в гостиной и спальне, я выпиваю две чашки кофе. Пятнышки на досках пола исчезают, растворяясь в мыльной воде.

Потом я иду в ванную и оттираю плитку на стенах и полу, кран и стойку душа, зеркала. Отмываю двери, дверные ручки, подоконники. Закончив с этим, спускаюсь вниз, прихватив ведро и тряпки, мыло, чайник с кипятком и чашку. Теперь в квартире не осталось ничего. Я выбрасываю эти последние вещи в контейнер с мусором.

Прибираясь, я весь взмок, снимаю с себя одежду и встаю под душ. Слежу, чтобы не набрызгать на только что вымытый пол. Закрыв воду, я понимаю, что мне нечем вытереться, вытираю воду руками и жду, пока тело само высохнет. Через несколько минут уже можно одеваться.

В квартире стоит запах нашатыря и мыла, запах пустоты и солнца, которое блестит на влажном еще полу. Я защелкиваю багажные сумки и надеваю куртку, хлопаю по карманам, проверяя, ничего ли я не забыл: паспорт, бумажник. Я вчера обналичил чек, выписанный антикварщиком, и почти все кроны поменял на евро. Я никому ничего не должен. С Николо я расплатился. Теперь у меня никаких расходов, никаких выплат в пенсионный фонд, никаких страховок, никакой абонентской платы за телефон. Предыдущая оплата истечет через три дня.

Последний раз обхожу квартиру, на всякий случай проверяю шкафчики на кухне, хотя знаю, что все оттуда достал. Оголенность стен. От прожитых нами здесь лет ничего не осталось, кроме едва заметных теней в тех местах, где стояла мебель. Несколько минут я стою и смотрю в сад. Какой вид. Буду ли я скучать по нему? По жизни в окрестных домах, за которой я наблюдал. По самому саду. По цветущей вишне. Я смотрю на нее еще один, последний, раз. Нет, я не буду скучать. Это просто вид за стеклом. Потрясающий вид. Ничего больше.

Улицы пусты. Кроме меня, никто не едет в это воскресное утро по Годтхобсвай, мимо домов и окон. За этими окнами спят люди, может, уже и не спят, может, слышат звук мотора, когда я проезжаю мимо. Я сворачиваю налево, проезжаю Озерный павильон и еду вдоль озер по направлению к Сортедам Доссеринг, там сворачиваю направо на аллею Дага Хаммаршельда, и вот я уже у кладбища. Ночью могилы закрыты для посещения, но в семь утра ворота открывают. Я въезжаю внутрь предельно медленно, стараясь не нарушать тишину. Оставляю мотоцикл около часовни.

Сняв с головы шлем, я начинаю различать пение птиц. Они сидят в кустах и кронах деревьев, скачут по траве, чирикают и пощелкивают. На кладбище полно птиц. Я слышу их щебет и хруст своих шагов по гравию. По воскресеньям тут нет садовников. Никого, кроме пожилой женщины, склонившейся над идеально гладким гранитным надгробием. Она раскапывает руками землю, возле нее в пакете принесенное ею растение.

Я иду по узкой тропинке к нашему месту. Трава подросла, могила и вправду уже напоминает крошечный сад, совсем как мы хотели. На надгробный камень и магнолию падают солнечные лучи. На могилу кто-то положил букет из белых и желтых цветов. И цвет, и сами цветы мне хорошо знакомы, именно такие любит Майя. Я представляю себе, как она кладет их на траву, ее ниспадающие волосы, чувствую, как во мне все переворачивается, из меня как будто откачали воздух. Майя. Я причинил тебе такую боль. Мы оба причинили боль друг другу.

У меня нет с собой цветов, но я приношу зеленую лейку и поливаю розы и траву. Несколько раз возвращаюсь к колонке наполнить лейку. Я поливаю даже землю рядом с могилой.

Закончив поливать, я сажусь на корточки, глажу рукой надгробную плиту. Разговариваю с ними шепотом. Я ничего не забыл из тех дней, когда они жили. Помню их личики, когда они замирали и прислушивались. Я помню все эти дни и часы.

Возвращаясь к мотоциклу, я чувствую боль в коленях.

48

Шоссе расстилается передо мной. Я поворачиваю ручку газа, мотоцикл отзывается толчком, набирая скорость. Я проезжаю мимо знаков, предупреждающих об ограничении скорости, еду все быстрее, быстрее, чем здесь разрешено, быстрее, чем я вообще когда-либо в жизни разгонялся на мотоцикле. Ветер плотно прижимает куртку к груди и вдавливает шлем в голову, покрышки и цепь почти поют, я наклоняюсь вперед, над бензобаком, асфальт подо мной мелькает, исчезая.

Я еду на юг через пригороды, которые принято считать частью Копенгагена, а не области, потом выезжаю за их пределы, ландшафт меняется, и начинаются поля. Через несколько часов я достигаю побережья и еду вдоль моря, поблескивающего в лучах едва вставшего над горизонтом утреннего солнца. Я не единственный еду в этом направлении. Не сбавляя скорости, я обгоняю других водителей по левой полосе и под рев мотора несусь вдоль берега к парому в Родбю.

Паром отходит через полчаса. Дожидаясь отплытия, я хожу на ветру по пристани взад и вперед, меряю ее шагами. Небо здесь как будто выше. Там, в этой вышине, куда не поднимаются даже птицы, перистые облака распростерли свои крылья.

Когда паром подходит к пристани, я уже завел мотоцикл. Паром открывает огромный зев, выпуская легковушки, грузовики и трейлеры. Когда все съехали на берег, загорается зеленый свет. С пристани на паром перекинуты металлические мостки, и, когда я съезжаю с них в полумрак автомобильной палубы, пол издает лязгающий звук. Мужчина в оранжевой жилетке жестикулирует, показывая мне, что я должен проехать в самый конец отсека. Гулкое бормотание моего двигателя отражается от металлических стен. Воздух в отсеке пропитался запахом машинного масла и горячего железа. Я заезжаю задним ходом в обозначенный краской сектор и слезаю с мотоцикла. К стене крепятся несколько ремней. Я пропускаю их через кольца в полу и натягиваю поверх сиденья и бензобака. Несколько раз дергаю за руль и за пассажирскую ручку на сиденье, убеждаясь в том, что мотоцикл не опрокинется во время перевозки.

Лестница на пассажирскую палубу узкая и крутая. Несмотря на полный штиль, она ходит взад-вперед подо мной. Хотя, может быть, мне это мерещится, просто организм запомнил, как я, было дело, поднимался по лестнице одного из паромов при сильной качке. Я иду в буфет, беру поднос, ставлю на него стакан, тарелку, чашку. Время завтрака, я останавливаю свой выбор на яйцах и ветчине, еще беру сыр, черный кофе и сок. Кассирша средних лет даже не поднимает на меня глаз, пока я расплачиваюсь.

Почти все столики свободны. Я сажусь у окна. На причале пусто. Все заехали на борт. Один из мужчин в оранжевых жилетах отдает швартовый.

Через пару столиков от меня сидит мужчина в комбинезоне. Другой в таком же точно комбинезоне приносит поднос, заставленный едой. На груди у него можно прочесть название строительной фирмы. Ставя поднос на столик, он умудряется опрокинуть стакан с соком, залив пол и комбинезон своего приятеля. Он извиняется.

– Ничего страшного, – говорит его коллега.

Берет салфетку и вытирает сок с комбинезона.

Народ начинает набиваться в буфет, очередь растет. Внизу на волнорезах стоят сизые чайки. Они крутят головами с длинными клювами, стоят, сопротивляясь порывам ветра с моря, крутят головами и все подмечают.

Когда винты парома приходят в движение, его корпус содрогается. Он медленно отходит от пристани. Я смотрю на берег, на деревья и дома, уменьшающиеся в размерах. Их очертания теряют ясность.

Оставляю поднос на столике.

На пассажирской палубе дует сильный ветер. Я пробираюсь на самый нос, где проще укрыться от ветра, и сажусь на палубу. Приваливаюсь спиной к стене и закрываю глаза.

Я просыпаюсь оттого, что у меня затекла нога. Достаю телефон, включаю режим фотоаппарата, сажусь так, чтобы за моей спиной было видно море, и держу телефон в вытянутой руке, пока не раздается электронный щелчок. Смотрю, что получилось. Мое лицо, а на заднем плане – поручни, небо и синяя поверхность моря. Отсылаю фотографию родителям, Николо и двум другим моим друзьям. Без подписей, только само фото: лицо, паром, море. На фотографии я улыбаюсь. Улыбаюсь просто так, без причины, это вышло как-то само. Я создаю эсэмэску и вкладываю фотографию. Нахожу в памяти телефона номер Майи, пишу ей: «Дорогая Майя. Всего тебе самого доброго».

Поднимаюсь на ноги и стою у поручней. Скорость, вся эта масса воды, проплывающей мимо. Выключаю телефон, оглядываюсь по сторонам, убеждаясь в том, что никто на меня не смотрит. И швыряю мобильный в воду.

Когда голос в динамиках просит водителей вернуться к их транспортным средствам, я спускаюсь на нижнюю палубу и открепляю ремни. Пандус опускается, и один из сотрудников в оранжевых жилетах, зафиксировав его, машет мне, чтобы я выезжал первым. Я завожу двигатель, включаю передачу и выезжаю в залитый светом прямоугольник, съезжаю по настилу на берег, миную билетные кассы парома.

Выехав с территории парома, я выруливаю на широкую улицу, паром и море исчезают у меня за спиной. Я еду без остановок весь день, пока не оказываюсь среди полей и лугов. Отдельные капли разбиваются о визор моего шлема, начинается дождь, поэтому я сворачиваю с шоссе и прячусь под деревом. Слышу, как дождь барабанит по листьям над моей головой. Непрерывная дробь. Запах гумуса и осени поднимается от земли. Я стою под деревом, пока тучи не проносит дальше.

Через час я въезжаю в небольшой лес. Он такой густой, что взгляд с трудом проникает между стволами. Спустя какое-то время я выезжаю на большую прогалину. Она выглядит так, словно на этом месте произошел гигантской мощности взрыв. Не осталось ни одного уцелевшего дерева. Только огромный кратер и черные пеньки. Так наши предки тысячи лет назад бродили по лесам и были свидетелями тому, как один-единственный удар молнии мог изменить все, и наутро лес было уже не узнать.

Я выбираюсь из сгоревшего леса и въезжаю в долину, перемежающуюся перелесками. Тут сам воздух пахнет иначе, это совсем другой край. Далеко впереди я начинаю различать предгорья. Ни домов, ни людей, только новый край, залитый солнцем, скорость и ветер. Я не спеша поднимаюсь все выше в горы.

Мортен Браск. «Девочка и мальчик»

Примечания переводчика

Роман «Девочка и мальчик» – автобиографическая трагедия. Мортен Браск не скрывает этого. Роман в деталях передает произошедшее с его автором. Я был на кладбище и стоял у могилы двойняшек. Я мог спросить топографические подробности у Мортена Браска, но в этом не было необходимости: роман – как карта по жизни Браска. Автор точен и в этой точности безжалостен по отношению к самому себе. История настолько ранит, что в датском варианте автор предпочел обойтись без значительной части знаков препинания, ограничившись запятыми и точками. Таким образом он предполагал «переложить» часть эмоций на читателя. Однако русская традиция более консервативна, и отказ от знаков препинания в русском варианте мог быть расценен как элемент игры с формой, «авангардные трюки». Этого Браск не планировал и не хотел вкладывать в текст, и с его согласия издательство «Эксмо» сделало компромиссный вариант книги, где присутствуют диалоговые тире и кавычки в оформлении мыслей и отдельных фраз персонажей, но практически отсутствуют знаки вопроса, что позволяет читателю самому расставлять интонации и акценты в диалогах.

Егор Фетисов

Примечания

1

Я приглушаю твое диско.

И забирай с собой свое сердце.

Меня ждет второе рождение.

Из песни рок-группы «Мэрилин Мэнсон» «Рожденный заново» (альбом «Holy Wood», 2000).

Content

Мортен Браск
Девочка и мальчик

Часть первая Остров

Часть вторая Город

Часть третья Больница

Часть четвертая Кладбище

Мортен Браск. «Девочка и мальчик» Примечания переводчика

Примечания