Януш Вишневский

Все мои женщины. Пробуждение

Janusz Leon Wiśniewski

WSZYSTKIE MOJE KOBIETY. PRZEBUDZENIE

© Copyright by Janusz Leon Wiśniewski

Фотография на обложке © Fabrizia Milia / Trevillion Images

Фотография автора на 4-й сторонке © Ilona Weistand, Frankfurt am Main

© Тогобецкая М., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2017

* * *

Одиночество начинается вовсе не с того, что тебя совсем никто не ждет дома. Одиночество начинается тогда, когда у тебя впервые появляется желание, чтобы тебя ждал там кто-то совсем другой…

Афазия

В широкой полосе расплывчатого зеленоватого света Он мог видеть только ее силуэт, причудливо изогнутый, вытянутый, окутанный легкой белой аурой, которая с каждым ее движением колебалась, то приближаясь, то удаляясь от нее. Когда она наклонялась к Нему слишком низко, аура ослепляла Его — и Он поспешно закрывал глаза. Он слышал, как она мурлычет что-то себе под нос, что-то вроде колыбельной, а иногда сама себя перебивает и еле слышно что-то говорит на незнакомом Ему языке — не немецком, не польском и не русском. Ему было хорошо, спокойно, все казалось нереальным. Как в долгом сне. Однажды на пляже, много лет назад, Он заснул в гамаке и чувствовал себя вот так же — то ли в полусне, то ли в полуяви. Только тогда свет был бледно-оранжевый и издалека доносились голоса играющих детей на фоне ритмичного барабанного стука, а еще тогда рядом с Ним никого не было.

— Зачем вы трогаете мою голову? — спросил Он шепотом, осторожно коснувшись ее руки.

И в следующее мгновение почувствовал острую боль от впившихся ему в кожу затылка ногтей. Да это никакой не сон! Вдруг стало очень светло, тот призрачный зеленоватый свет мгновенно исчез, Он ощутил одновременно пульсацию и боль в глазных яблоках и инстинктивно заслонил глаза руками. И услышал топот убегающих ног и чей-то взволнованный крик издалека:

— Господин доктор, господин доктор, пресвятая дева, господин доктор! Поляк очнулся! Пресвятая дева, господин доктор! Чудо! Наш Полонез проснулся! Боже всемогущий…

Через минуту распахнулась дверь и раздался громкий, регулярно повторяющийся сигнал, похожий на пожарную сирену. Он понятия не имел, почему находится здесь. Не в своем офисе. И не в своей квартире. И не в номере гостиницы. И не в самолете и явно не в купе поезда. Он осторожно убрал руку с глаз и чуть приоткрыл веки — и мгновенно снова почувствовал пульсацию в глазных яблоках. Как будто они готовы были взорваться изнутри.

Он успел заметить зеленый экран монитора кардиографа — это от него шло то зеленое свечение. Больница! Он в больничной палате! Но почему? Что с Ним случилось? Он начал ощупывать свое тело: сначала голова — никаких повязок, никаких трубочек или бинтов. Подушечками пальцев нащупал над лбом короткий колючий ежик — Его побрили! Сделали, значит, то, на что Он так и не мог решиться. Он исследовал голову очень внимательно, сантиметр за сантиметром. Все, по крайней мере внешне, казалось, было в полном порядке. И даже старая шишка — почти такая же старая, как Он сам, — была на своем месте, хорошо знакомая, выпуклая, в нескольких сантиметрах над шеей сзади.

Еще младенцем Он выпал из кроватки вниз головой прямо на пол. В результате удара — Он был толстым и очень тяжелым младенцем, чуть ли не «самым отвратительным на всем белом свете», — получил сотрясение мозга. Потерял — как Ему каждый раз с неослабевающим ужасом рассказывала бабушка Марта — на три часа «все сознание». Испуганные и растерянные родители за это время преисполнились уверенности, что их сын, даже если вдруг выживет, обязательно станет умственно неполноценным, но все обошлось и закончилось только смещением и небольшим костным выступом как раз в том месте на задней части головы. И все-таки сам Он, в отличие от родителей, всегда имел особое мнение касательно своего умственного развития — так что как ни крути, а неполноценность имелась.

«С головой, видимо, все в порядке», — подумал Он с облегчением. Это очень важно. Это самое важное. Ему нужна голова. Ему башка нужна больше всего на свете! Голова — это вся Его жизнь, смысл Его существования, возникающий из того, что Ему удалось собрать и создать своим мозгом, закрытым черепушкой с твердой шишкой в нескольких сантиметрах над шеей, о которой знают всего несколько человек на свете. Ему было всего девять или десять лет, когда Он понял, что все, что происходит с Ним и вокруг Него, каждое событие имеет свое место и значение, свою причину и итог только тогда, когда бывает зарегистрировано чувствами и обдумано. Нет никакого мира вне нашего мышления. Ничего нет. Сколько бы и кто бы ни убеждал, что есть, что мир существует миллиарды лет. Тогда Он был, конечно, слишком маленьким, чтобы называть все своими именами: мысли — мыслями, сознание — сознанием, даже значение — значением, но уже тогда понимал, пусть и наивно, по-детски, что нет жизни без мозга, что именно в голове находится то «нечто», которое этот мир создает. И что у каждого в результате мир может получиться свой, а может не получиться никакого. Таким чересчур серьезным и мудрым для своего возраста философским истинам Он был обязан дедушке Бруно — на самом деле того звали Брунон, но после войны разумнее было не эпатировать обывателей лишний раз ничем немецким, — который вот уже год, потеряв человеческий облик, умирал рядом, за стенкой.

Жили они тогда в трехкомнатной кватире на первом этаже старой, довоенной еще, обшарпанной каменки в маленьком заброшенном и малолюдном городке на Поморье. Если бы не Трехградье рядом, куда ездили работать и развлекаться, да просто садились в автобус или в поезд и убегали на несколько часов в Гданьск, Гдыню или Сопот, как и Он сам нередко делал, — можно было бы удавиться от безнадежности своего существования в этой забытой Богом и людьми, сермяжной, беспросветной, жемчужно-серой провинции. Именно тогда, во время одной из таких вылазок в Гданьск, лет четырнадцать Ему было, голова кружилась от юношеских мечтаний, Он, сидя у подножия памятника защитникам Вестерплатте и глядя на уходящие из порта корабли, решил, что обязательно вырвется когда-нибудь в другую, лучшую жизнь. Любой ценой. Навсегда…

Три поколения в трех комнатах. Запертые в тесноте сорока пяти квадратных метров жилища, глядящего кухонным окном на стоящий напротив точно такой же дом, унылый дворик — каменный мешок, большую часть которого занимали всегда переполненные мусорные баки; над ними летом кружили роем мухи, а зимой в них рылись в поисках пропитания орды бездомных псов. Коммуналка без ванной и с отвратительным уборной-сортиром, стоящим на возвышении и закрывающимся на крючок, со вбитым в стену ржавым гвоздем, на котором висели рваные газеты. Его комната была самой маленькой. Прямоугольная, узкая, без окна, с выкрашенными желтой краской стенами, выгороженная из кухни, бывшей кладовки и кусочка коридора.

Дедушка Бруно не был Его «любимым дедулей». Не был и любимым отцом, и мужем хорошим не был, не был ни хорошим дядей, ни племянником, ни братом, ни даже соседом. Он вообще не был человеком, который мог вызвать хоть какую-то симпатию, не говоря уже о любви. Законченный эгоцентрик, беспощадный тиран, к тому же еще пустозвон и конъюнктурный комедиант, твердо убежденный в своей непогрешимости. Бабушкой — она единственная, наверно, его когда-то любила — помыкал, издевался над ней и унижал при каждом удобном случае. Называл не иначе как «старуха». И Он не помнил, чтобы дед ее о чем-нибудь просил когда-нибудь — всегда требовал, указывал, а чаще всего — приказывал. «Старуха, подай! Старуха, принеси! Старуха, иди сюда!» — только такие слова выходили из его уст. А еще Он помнил всегда внезапные, ни с того ни с сего «тихие дни» дедушки Бруно. Без всякого повода Бруно вдруг обижался на весь мир и проводил в полном обиженном молчании несколько дней, игнорируя всех или всячески выражая им свое презрение. Правда, это не мешало ему по-прежнему командовать бабушкой: он писал на обрывках бумаги записки, которые никто не мог прочитать, кроме бабушки, свои требования, приказы, реже — вопросы и жестом пальца велел Ему относить эти записки бабушке.

Страдающий мегаломанией, дедушка Бруно очень кичился на каждом шагу «высшим образованием», которое на самом деле вообще-то ограничивалось «довоенным аттестатом». Это была «настоящая, довоенная гимназия, не то что эти нынешние коммунякские притоны для полудурков!», подчеркивал он каждый раз. Перед войной благодаря этому своему аттестату он получил довольно высокий пост на польской железной дороге в Хелмне, а когда пришли немцы — без малейших колебаний и угрызений совести, без всяких патриотических сантиментов с готовностью согласился на пост немного пониже, но зато в управлении Германской имперской железной дороги. После войны его обвинили в коллаборационизме, из-за этого он стал совершенно никем — и, может быть, поэтому так и старался выместить на ком-то свою обиду и зло, а бабушка Марта, его жена, была всегда под рукой, так что вымещал он их главным образом на ней. Потом заболел. Приступы эпилепсии, провалы в памяти, продолжительные нарушения дыхания сопровождались все более частыми и более длительными обмороками. Однажды в дом принесли здоровенный, покрытый ржавчиной баллон с кислородом и поставили у его кровати, всунули ему в нос грязные, пожелтевшие от времени, потрескавшиеся пластиковые трубки — и дедушка Бруно начал потихоньку умирать. Из высокомерного, наглого, шумного, не терпящего ни малейшего возражения спесивого деспота он вдруг превратился в покорного, согласного на все, совершенно безвольного, с каждым днем все более беспомощного и склеротичного пленника собственной болезни.

Баба Марта была при нем неотлучно, она превратилась в чуткую, заботливую, круглосуточную сиделку. Кормила его любимыми бульончиками, читала ему книги по-немецки, подкладывала и выносила полные горшки, мыла его, брила, причесывала, с ангельским терпением снося его грубоватую неблагодарность. Он помнит, как, желая помочь уставшей бабушке, сам читал деду его любимую газету «Трибуна люду» по-польски. И наблюдал, как внешний мир постепенно перестает существовать для мозга дедушки Бруно. Тот ни с того ни с сего вдруг начинал ругать и проклинать Гомулку, прихлебывая бабушкин бульон, или мог начать нахваливать бабушкин бульон, когда ему читали о Гомулке. Случалось, что на него нападали приступы смеха, когда Марта рассказывала ему, что кто-то из знакомых умер, а иногда он вдруг начинал плакать во время просмотра по телевизору довоенной комедии с Дымшой. Он помнит, что именно эта медленная умственная агония деда Бруно потрясала его гораздо больше, чем его физическая немощь, которая в конце уже сильно напоминала беспомощность младенца. Потеря памяти, деградация, слабоумие, деменция казались ему, маленькому мальчику, бо́льшим унижением и угрозой чувству собственного достоинства, чем испражнения в горшок, стоящий посередине комнаты. Дедушка Бруно, сам того не зная, становился жалким, в каком-то смысле смешным — хотя какой уж там смех! — подобием человеческого существа, которому все — в глубине души — желали как можно скорее — для его же блага — покинуть этот мир и перейти в мир иной.

Никогда Ему не забыть тех событий. Это была первая смерть, которая коснулась Его так близко, так осязаемо и так конкретно. Он всегда будет помнить лежащее на покрытом накрахмаленной простыней столе обнаженное, бледное тело деда, похожее на высохшую мумию, которое обмывали бабушка и мама. Он с ужасом подглядывал через щелку в двери за этой печальной, странной и пугающей церемонией. Цели ее Он не понимал, но очень четко понимал в те минуты одно: дедушка Бруно ушел навсегда. Тот момент, когда к нам приходит понимание, что жизнь конечна, является также моментом, когда заканчивается наше беспечное детство. Тогда, дрожа от страха перед призраком деда, который может ночью явиться перед Его кроватью, он прижимался покрепче спиной к стене, отделяющей его комнатку от комнаты со страшным столом, где лежал мертвый дед, и очень остро чувствовал неотвратимость смерти и конечность жизни. Правда, осознал Он это уже много лет спустя. Так же, как и то, что сам хотел бы умереть вовремя и даже хотел бы, чтобы Его умертвили, если бы вдруг коснулось Его это «увядание и усыхание мозга», как когда-то по-своему назвала баба Марта то, что происходило с сознанием дедушки Бруно.

С течением времени в Нем росло убеждение, что человеческая глупость, даже если она вызвана болезнью, а следовательно, человек в ней не виноват и наказывать его за нее нельзя, является самым страшным из несчастий, которое только может постичь человека. В свою очередь глупость, в которой человек виноват сам, казалась Ему тягчайшим и самым непростительным преступлением, которое только можно в жизни совершить. Это убеждение становилось в Нем все глубже и со временем превратилось в настоящую манию, иногда абсурдную в своих проявлениях. Однажды ночью — очередной бессонной ночью, потому что уже начинались у Него проблемы с необъяснимыми скачками давления, которые Он от всех скрывал, и Он, сам того не зная, уже страдал неврозом, — Ему вдруг в голову пришла страшная мысль: а ведь может так случиться, что Он сам своего этого «увядания и усыхания мозга» не заметит! Ведь дедушка Бруно до последнего вздоха об этом не подозревал! Они тогда жили с Патрицией в Германии. Было это задолго до их развода, Он был тогда в нее влюблен по уши. Их Сесильке исполнилось как раз шесть лет, она начала ходить в школу. Он помнит, как резким толчком разбудил тогда Патрицию посреди ночи и начал умолять ее: «Когда будешь уверена, что я теряю рассудок, помоги мне, не допусти моего превращения в кретина, дай мне какие-нибудь таблетки в большой дозе, например, ведь ты сделаешь это, Пати?» Вырванная из сна, Патриция сначала вообще не могла понять, о чем идет речь, а когда наконец поняла смысл Его неожиданной и странной просьбы, высказанной около четырех часов утра, спросила, какой дряни Он наглотался и не переборщил ли слегка, а потом назвала Его «чертовым маниакальным параноиком», который уговаривает ее «отравить собственного мужа». Постепенно придя в себя, она начала Его гладить, успокаивать, а потом расспрашивать. Почему? Что случилось? Почему именно сегодня? Он болен? А почему она ничего об этом не знает? Может быть, у Него в жизни есть другая женщина, которой Он первой сообщает такие важные новости? Сегодня — потому что Он не может с самого утра перестать думать об одном необыкновенно умном человеке из Гданьска. Он был рецензентом Его диссертации когда-то — суровый, педантично внимательный, бескомпромиссно справедливый. Потом, несколько лет спустя, они вместе работали на проекте для ЦЕРНа. И был тот человек для Него сначала авторитетом, а потом другом, которым Он восхищался и удивлялся. Благородный и честный. Образец скромности и доброты. Сегодня он повесился в собственном кабинете на трубе от батареи. Он много лет страдал рассеянным склерозом и не смог с этим справиться. Не смог смириться, что все больше теряет контроль над собственным телом. А особенно с тем, что теряет зрение. За последнее время он дважды падал на лекциях. Он никогда не позволял себе никакой слабости, беспомощность была для него невыносима. Очень требовательный к другим, к себе он был требовательней всего. Утром все видели, как он вошел в здание института. Никому ничего не сказал, ни слова. У его аспирантки был запасной ключ от его кабинета, она зашла сегодня туда, чтобы оставить на столе обещанные поправки к последнему разделу диссертации. И он там висел. Не оставил никакой прощальной записки, но успел написать письмо с извинениями за то, что не смог до конца исполнить обязанности научного руководителя, — он отправил это письмо ей на почту за несколько минут до смерти. Из Гданьска Ему позвонили, потому что знали, что они дружили. Вот поэтому сегодня. Потому что это самоубийство напомнило Ему о том, о чем он забыл. И старые демоны, как будто только и ждали подходящего момента, вырвались наружу, как газ из пробитого баллона.

— Страшная история. Ужасная. Но о каких таких демонах ты говоришь? Я понимаю, это ужасно — потерять друга, да еще при таких обстоятельствах, но что общего все это имеет с твоими личными демонами? — спросила его испуганно Патриция.

Он почувствовал, что Ему нужно закурить. Они встали с постели и вышли на балкон, закутавшись в одеяла. Начинало светать. После долгого повествования Патриция в мельчайших подробностях узнала историю жизни и болезни дедушки Бруно, несколько новых фактов о Его детстве, а также о Его — с ее точки зрения, странной — фобии, основанной на паническом страхе потерять разум.

— Я бы не хотел умирать абы как и абы где, — признался Он. — Не хочу умирать с зажатой между ног пеленкой и без зубов. Но больше всего не хочу умереть слабоумным, в отупении. Это для меня было бы самым страшным и невыносимым унижением, совершенной моральной деградацией, Пати! Полной потерей самоуважения и чувства собственного достоинства. Запомнишь это? — крикнул Он.

Она в этот момент обхватила Его голову руками и, глядя Ему прямо в глаза, сказала с улыбкой:

— Я понимаю: то, что ты мне рассказываешь, очень грустно и трагично, но все-таки в то же время, ты уж меня прости, это смешно. Ведь и так все будут знать, что ты, даже если вдруг ты в какой-то момент станешь овощем или закончишь свои дни в дурдоме, до этого был одним из лучших математиков в этой части Европы. А тех, кто не будет знать или с радостью предпочтет об этом факте твоей биографии забыть… что ж, — добавила она решительно, — тех нужно послать в задницу. Глубоко. Очень глубоко. Как можно глубже. Кусочек жизни человека, пусть даже загаженный недостатком достоинства, не обесценивает и не может обесценить всей остальной его жизни. Я тебя хорошо знаю и уверена, что сам ты никогда так не отнесешься ни к кому другому, так что давай-ка побудь эгоистом и примени все это к себе. И гони своих демонов.

О том, что Его давление, до этого пониженное, и довольно значительно, в последнее время без видимых причин и поводов часто скачет за отметку в 125, Он ей тогда на балконе не рассказал. Уже при 110 Ему очень нехорошо, а при 125 — уже просто опасно, потому что в мозгу может, например, лопнуть какая-нибудь тоненькая жилка, взорваться, и кровь тогда хлынет в мозг и разольется там. Эти внезапные проблемы с давлением в Его копилку страхов вносили немалую лепту. Но Он не хотел, само собой, рассказывать о них Патриции по причинам, для Него очевидным. Мужчина вообще не должен болеть, а уж если случилось — то болей в глубокой тайне. И лечиться тоже нужно тайно и только в случае крайней необходимости. Так Его учил отец. Так он и жил в согласии со своей гуральской философией упертости. В согласии с ней и умер. Ушел, как и хотел и как когда-то обещал в одном из стихотворений. Не став ни для кого обузой. Официальной причиной смерти стал инфаркт, но неофициально врачи обнаружили у него рак желудка в последней стадии. Хотя только Он и больше никто на свете не знает, что на самом деле Его отец умер совсем по другой причине…

Он не помнит, чтобы когда-нибудь потом они с Патрицией возвращались в разговоре к теме Его личных демонов. Какое-то время после той ночи она присматривалась к нему чуть внимательнее, была более заботливой, чем обычно. Меньше высказывала претензий, когда Он поздно возвращался с работы или уезжал в командировку — практически раза два в месяц Он улетал на несколько дней из Берлина в США; не жаловалась слишком часто, что остается одна с Сесилькой. Они тогда чаще разговаривали и чаще занимались любовью. Он и сейчас не может сказать, было ли это желание с ее стороны или такая стратегия борьбы с Его бессонницей: после секса Он довольно быстро и крепко засыпал…

Он провел рукой по лицу. Оно какое-то другое — странно худое, сморщенное, с глубоко запавшими щеками. Наконец-то Он похудел! В носу — мягкие пластиковые трубочки, приклеенные пластырем под правым глазом и уходящие куда-то за ухо. Так, лицо вроде тоже в порядке. Он сунул два пальца в рот, коснулся десен и по очереди пересчитал зубы. Все на месте. Опустил руку в пах: тонкая трубочка выходит из укутанного чем-то вроде пеленки морщинистого пениса. Э, да у Него катетер мочевой стоит! Значит, сам Он пописать не может. Раз катетер поставили — значит, Он давно сам не мог помочиться. Иначе мочился бы в мочеприемник. Он провел рукой по грудной клетке — и тут Его тоже побрили. Нашел проводки и резиновые присоски-грушки ЭКГ. Две присосались к коже вот тут, под ребрами, четыре — около сердца. А одна, на животе, отклеилась. Ну да. Они же должны были как-то Его подсоединить к монитору. Провел ладонями по рукам. На левом плече, над локтем, нащупал шершавую манжету вокруг бицепса, от манжеты тянулся резиновый шланг — давление Ему измеряют. Мониторят. А! Так Он в реанимации!

Но почему? Зачем? Что, черт возьми, случилось? Не мог Он попасть в автомобильную аварию? Не мог — Ему же даже на скутере ездить нельзя. Он уже шесть месяцев как только пассажир — не имеет права водить. Забрали у Него права. Намеряли у Него на одну долбаную десятую промилле больше, чем положено. И даже адвокат не смог Его вытащить, не смог доказать, что одна десятая — это очень мало и что права отбирать нельзя. Так что Он теперь без колес.

Потрогал яички. Сначала левое, потом правое. Как будто не Его: вялые, обвисшие, пустые. Как у трупа. Попробовал поднять ноги — не получилось. Попробовал еще раз — нет, не смог. Господи, неужели парализовало?! Сжал что есть силы пальцы на правом яичке — почувствовал боль и вздохнул с облегчением. Все-таки нет! Сунул два пальца в задний проход — тоже больно. «Если чувствуешь боль в заднице — значит, это точно не паралич, коллега!» — так говорил Лоренцо. Его берлинский врач вот уже на протяжении двадцати лет.

В коридоре послышались шум и голоса. Вдруг стало темно, Его окружила толпа каких-то людей. Он не видел их лиц — только неясные силуэты в льющемся из коридора свете. Они столпились вокруг его постели.

— Кто, черт вас дери, просил свет включать?! Ну кто? Вы же могли его ослепить на всю жизнь! Выжечь ему глаза на хрен! Вы что, уважаемая госпожа, инструкцию не читали? Что тут делают эти растения? Это же не послеродовая палата! Он же может словить инфекцию с этого букета тюльпанов! Убрать немедленно. Попрошу прикрыть ему глаза маской. Немедленно! И немедленно закрыть окно! Здесь вам не санаторий. Он может переохладиться и получить воспаление легких! — распоряжался кто-то по-английски, голос принадлежал мужчине.

— Я свет включила со страху. Когда он очнулся. Потому что меня как будто призрак за руку схватил! А окно открыла, потому что было очень душно. Ему так легче дышать. Цветы ему его женщина прислала, господин доктор. Она каждую неделю присылает же. Говорит — он цветочки любит. Вот я ему в вазочку цветочки-то и ставлю. А то какие ж у него радости-то, кроме цветочков? Я же об этом поляке забочусь как о сыне. А кричать-то, господин доктор, вы на пса своего кричите, если он вам позволит, — отвечал ему хриплый женский голос, тоже по-английски, с выраженным латиноамериканским акцентом.

На мгновение стало тихо. Он почувствовал прикосновение чьей-то руки в лицу — те же руки, что делали ему массаж. Он мог уловить легкий запах лаванды — наверно, от массажного масла. Глаза Он не открывал. Маска, которую Ему положили на глаза, поползла вверх. Щурясь под маской, Он видел вокруг себя силуэты людей в халатах.

— Вы меня слышите? — спросил мужской голос. — Меня зовут Дуглас Маккорник. Я невролог и веду вас как пациента с момента вашего поступления в клинику в состоянии комы. Это было больше шести месяцев назад, восемнадцатого марта, около шестнадцати сорока. Может быть, вам будет интересно узнать, что сегодня у нас двадцать второе сентября. Все это время вы находились в вегетативном состоянии после двух случаев клинической смерти. Вы помните, как вас зовут? Можете говорить? Испытываете ли в данный момент какие-то потребности?

— Зачем вы зря накричали на женщину, пан Корник? В этой палате было действительно чертовски душно. Если бы я раньше пришел в себя — сам встал бы с постели и открыл все окна! — с иронией ответил Он. — А что касается потребностей… что ж, в данный момент я испытываю очень большую и непреодолимую потребность закурить, — добавил он через секунду.

Раздался взрыв смеха и одобрительные возгласы. Он почувствовал, как кто-то хлопает его по плечу.

— Как вас зовут? — повторил, развеселившись, Маккорник, с трудом сдерживая смех.

— Точно не так красиво, как вас, — ответил Он и назвал свое имя.

— На каком языке вы сейчас думаете? — спросил Маккорник.

— Не знаю. Вы говорите по-английски, значит, я, наверно, тоже по-английски.

— А какие языки вы еще знали шесть месяцев назад?

— Не знаю, какими владею теперь, но помню, что вообще знал английский, русский, немецкий и шведский.

— Вы уверены? А польский?

— А, да, точно. Польский я тоже знаю, но из принципа не люблю так уж этим хвастаться.

Снова раздался громкий смех. До Него долетели обрывки разговоров шепотом и хихиканье.

— Попрошу тишины! Немедленно! — скомандовал Маккорник. Он приблизился и, присев на край постели, спросил спокойно: — А сейчас не могли бы вы перестать шутить и попытаться произнести на каждом из этих языков предложение: «Я нахожусь в больнице в Амстердаме, лежу в постели и разговариваю с доктором Дугласом Маккорником»?

— Серьезно? Я в Амстердаме? Вот это я заехал… поезд ехал-ехал и при…

— Вы не приехали, — перебил его на полуслове Маккорник. — Вы прилетели. На вертолете. Вас транспортировали в нашу клинику. А точнее… — Маккорник открыл толстую папку с непривычно глянцевой оранжевой обложкой. — Вы зарегистрированы в качестве нашего пациента в пятницу, восемнадцатого марта в семнадцать тридцать две под именем Бьорн Скерстапп. Но на самом деле вы носите то имя, которое недавно мне назвали. Установление личности доставленного к нам в клинику пациента из Апельдорна заняло у нас почти неделю. Это долгая, интересная и полная неожиданных поворотов история. Сейчас у меня нет времени, чтобы вдаваться в подробности, но завтра я или кто-нибудь из моих помощников, если вам будет интересно, обязательно все расскажет в деталях. Пока же — скажу только, что через неделю мы выяснили, что вы — жертва несчастного случая предположительно по фамилии Скерстапп. Согласно отчету санитаров «скорой помощи», вас нашли лежащим без признаков жизни на перроне железнодорожного вокзала в местности Апельдорн. Вы вышли из поезда на перрон номер один на станции Апельдорн — и упали. Апельдорн находится примерно в часе езды автомобилем от центра Амстердама. Санитар, которого к вам вызвали, обследовал вас и заметил, что вы дышите и у вас есть пульс, но вы не давали никаких неврологических реакций. Поэтому санитар диагностировал у вас кровоизлияние в мозг — и это оказалось сущей правдой, ибо у вас действительно случилось обширное субарахноидальное кровоизлияние в мозг. Санитар вызвал спасательный вертолет, что вообще-то не совсем обычно, потому что стоит очень больших денег. Но этот санитар принял такое решение. У нас в Голландии такие решения обычно принимаются только после того, как диагноз подтвердит врач. И, кстати, прибывший до вертолета на место происшествия врач с диагнозом полностью согласился. Санитар знал, что в центре Амстердама в это время жуткие пробки. На вашем месте я бы испытывал к этому санитару безграничную благодарность и считал бы себя у него в долгу. Если совсем честно, то мы с вами сейчас можем вот так беседовать только благодаря ему. Ваше безжизненное тело забрали с площади перед вокзалом в Апельдорне. Об этом писали все наши местные газеты. Вертолет торжественно приземлился на маленькой парковке перед вокзалом этого небольшого городка, чего там отродясь не бывало. Никогда, испокон веков. Даже во время войны не случалось там никаких вертолетов. Мне об этом рассказала моя бывшая жена, которая живет прямо напротив этого вокзала в Апельдорне. Поскольку она видела этот спасательный вертолет собственными глазами и знала, что таких, как вы, транспортируют в нашу клинику, то не смогла справиться со своим женским любопытством и позвонила мне. Первый раз, кстати, со времени нашего развода. И это довольно поразительно, потому что ведь и мне теперь есть за что быть благодарным и вам, и этому санитару, который спас вам жизнь. После этого нашего разговора я снова живу в Апельдорне. В своем старом доме и со своей официально бывшей женой.

На этом месте Маккорник глубоко вздохнул, потом помолчал, но через некоторое время продолжил твердо:

— Но довольно пока болтовни. Вы теперь можете произнести то предложение?

— Простите, но я… не помню предложения, — ответил Он дрогнувшим голосом.

— Это нормально. Не пугайтесь. Это совершенно нормально. И может вообще не иметь ничего общего с вашей болезнью. Тем более что, с точки зрения медицины, вы вот уже несколько минут как перестали быть больным. Вы теперь всего лишь «ослабленный». А предложение такое было: «Я нахожусь в больнице в Амстердаме, лежу в постели и разговариваю с доктором Дугласом Маккорником».

То, что Он услышал только что, звучало как какая-то идиотская вымышленная история из дешевой газетенки. Господь всемогущий! Он пролежал тут в абсолютно бессознательном состоянии шесть долбаных месяцев! Он ничего за это время не прочитал, не написал, не создал ни одной программы! Твою же мать! А что с Сесилькой? Они же договаривались пообедать вместе в следующий вторник! В аэропорту. Она специально изменила ради Него рейс, а Его опять там не было! Твою мать! А что с проектом?! Он же должен был сдать последний вариант перед Пасхой! Он же обещал. И как лекции в Гданьске? Он сказал декану, что будет их читать… А что с Его котом?! Он же оставил ему корм и воду только на три дня! Боже…

— У вас есть дети? — спросил Он, изо всех стараясь сохранять спокойствие.

— Есть. Дочка. Как и у вас. А с вашей дочерью я разговаривал буквально только что, — невозмутимо ответил Маккорник.

— Врете! Врете как сивый мерин! — воскликнул Он с горячностью, пытаясь поднять голову.

— Вы меня оскорбляете. Причем публично! Я не вру. Я вообще никогда не вру. У меня на это времени нет. И кроме того — у меня слабая-слабая память, слишком слабая, чтобы врать. Я звонил десять минут назад в Сидней и рассказал Сесилии, что мы вас разбудили. Мы разговаривали регулярно и до этого — с того самого момента, как она вас тут нашла. Можете мне поверить. Она звонит мне. Каждый день. Я даже с собственной дочерью не разговариваю так часто. Мне бы хотелось, чтобы моя доченька любила меня так же сильно, когда вырастет, как ваша Сесилия любит вас. Я ее попросил, чтобы она сейчас пока с вами не связывалась — рановато. Хотя она очень хотела. Но это скорее тема для психолога, а не для невролога. Вы вот до этого момента были разумным и слегка ироничным, иногда, может быть, слегка саркастичным, а сейчас вдруг стали агрессивны. А ведь это не моя вина, что вы на полгода впали в спячку. — На этот раз голос Маккорника звучал уже менее невозмутимо. — Вы повторите то предложение или нет? Если нет, то мне жаль моего потраченного времени. У меня ведь есть еще другие, не менее серьезные пациенты в этом отделении, — добавил он, вставая с Его постели.

— Вы считаете, что я агрессивный? Может, это выглядело так. Но это неумышленно. Мне просто было сложно соединить в одно вас, тут в Амстердаме, и мою дочь — там, на другом конце света, в Сиднее. Ибо — как и почему? Вы же сами говорите, что для меня все это может быть слегка ново и непривычно. Сами признаете, что меня шесть месяцев как бы не существовало. Так что прошу меня простить. Извините. Слышите? Я прошу прощения. Извиняюсь. Очень прошу вас меня простить… Вы слышите?! И, разумеется, я повторю то предложение, — ответил Он. — Хотя, честно говоря, не понимаю, зачем, — добавил Он после секундного раздумья.

Он начал медленно и с выражением произносить предложение о постели в Амстердаме. Сначала по-шведски, потом по-немецки и по-русски. На польском Ему вдруг стало не хватать слов. Он никак не мог выудить из памяти слово «постель», потом — слово «доктор». Начал заикаться. Через минуту — мямлить. У Него задрожали руки, а голову как будто стянуло железным обручем.

— Что ж, уже достаточно, хватит, — прервал Его Маккорник, прижимая его ладони к одеялу.

Когда Он успокоился, замолчал и голова Его упала на подушку, Маккорник негромко заговорил:

— Итак, у вас афазия, если проще — дисфазия. То есть у вас нарушены языковые функции, функции речи. Но не все, к счастью. И это очень хорошая новость. Кома и отсутствие мозговой активности стали причиной нарушения работы нескольких отделов памяти, в основном долговременной. Вы не можете подобрать слова в языке, которым владели всегда. Слова, которые вы выучили недавно, находятся в кратковременной памяти в гипокампе, и вы без труда можете их произнести. Это нормальное явление при дисфазии. Вам не удалось сказать на своем родном языке, который вы помните дольше всего, то, что вы хотели, и в конечном итоге вы, чтобы выполнить задание и все-таки произнести что-нибудь, использовали похоже звучащие слова из других языков. «Deuter» — это не совсем то же самое, что «доктор». Люди, которые иностранных языков не знают, частенько используют слова, которые похожи на слова их родного языка — и это часто приводит к абсурду и полной утрате смысла, потому что язык — это ведь не только слова, но и контекст. Впрочем, это вы ведь знаете, правда? — неожиданно спросил он. — Ваша дочь рассказывала, что вы работали над математическими моделями НЛП. Что для меня — просто из области фантастики и волшебства. Абсолютная магия. И абсолютно непонятная. Потому что — ну как можно математически моделировать такие вещи, как неврология, лингвистика и человеческое поведение? Так что в контексте контекстов вы должны ориентироваться намного лучше меня, — добавил он, усмехаясь. — С забыванием или вспоминанием иностранных языков после мозговых травм у нас тут случается всякое — самые разные, порой совершенно необъяснимые и неожиданные ситуации. Иногда забавные и всегда очень загадочные. А один случай граничил прямо-таки с настоящим чудом. Однажды привезли к нам с автострады одного пострадавшего португальца с открытым переломом основания черепа и мозгом наружу. Примерно вашего возраста он был, лет так под шестьдесят. Только вполовину худее. Он, представьте себе, на «Харлее» поездочку совершал. Из Фару, что прямо на границе Португалии и вообще Европы, недалеко от Африки, в Англию. Вот такая себе коротенькая поездочка. Из Фару в Ливерпуль. То есть больше двух тысяч семисот километров. Можете себе представить? — спросил он, покачивая недоверчиво головой. — Пожилые мужчины, — продолжил он, — такое мое наблюдение в последние годы, стали любить эти рычащие, тяжелые, как трактора, мотоциклы — для них это способ вернуться в молодость. Эти машины разрушают им позвоночник — потому что сидишь на нем как на сиденье очень низкого унитаза, а руки держишь, как будто ковер выбиваешь во дворе. Рычат они громко и очень вредно, на барабанную перепонку давят и совершенно не массируют, хотя и дергаются под тобой, простату — в отличие от наших старых добрых велосипедов, которых так много на неровных улицах Амстердама. Нет, это, верно, остатки какой-нибудь травмы от юношеских мечтаний о приключениях, которые никогда не случились. Или какая-нибудь фрейдовская сексуальная фантазия об играющем между ног коне, ржущем в своей кожаной сбруе, и ты такой едешь — в шлеме, который сильно напоминает каски вермахта, с упаковкой виагры в кармане к ожидающей тебя девице. Которая тебе во внучки годится по возрасту. А как же иначе. Хотя, конечно, Фрейдом, — закончил он с иронией, — можно объяснить почти все человеческие счастья и несчастья. За исключением разве что грибка стопы. Потому что его никто не воспринимает всерьез. Даже во время учебы.

Он замолчал и стал нервно теребить ухо и морщить лоб. В этот момент он был похож на человека, вдруг потерявшего нить разговора или забывшего вопрос, на который от него ждали ответа.

— Ах да! — радостно воскликнул он через минуту. — Мы говорили о нашем мотоциклисте из Фару. — Он повернулся к медсестре, на которую чуть раньше наорал, и спросил: — Как его звали? Забыл… Вы его тогда взяли под свое крыло. Окружили особой заботой. Потому что он же был португалец. А они давным-давно колонизировали вашу прекрасную родину. И вы за ним могли ухаживать как никто другой.

У медсестры взгляд стал такой, как будто ее неожиданно вызвали к доске, и она ответила нервно:

— Колонизировали португальцы… ну и что? Моя мама мне рассказывала, что при португальцах-то у нас было лучше, чем сейчас. Чисто и спокойно. И капиталисты были не наши — нас чужаки обкрадывали. Не то что сейчас. А звали его по-португальски — Хорхе Джустино. Двойное имя у него было. Как и подобает настоящему мужчине. По-французски он, правда, представлялся как Жан-Люк. А потом вот только по-французски и осталось — Жан-Люк. Что-то у него там в мозгу-то щелкнуло…

— У меня только одно имя, — невозмутимо возразил Маккорник. — Может, поэтому я и не настоящий мужчина для некоторых. А в мозгу у него щелкнуло, это точно. Он очень сильно пострадал в аварии. Тут вы правы. И у него в мозгу сильно щелкнуло, как вы выражаетесь. И вот все-все французское стало для него в данный момент самым важным. Вот такое чудо. — Он улыбнулся. — Наш Хорхе Джустино, или Жан-Люк, ехал на своем «Харлее» из Фару в Ливерпуль. В окрестностях Роттердама, никто не знает, почему именно он решил удостоить своим визитом и Голландию, он глубокой ночью уснул за рулем своего мотоцикла. А ведь Роттердам совсем не по дороге из Фару в Ливерпуль. Самый короткий путь до Ливерпуля вообще не идет через Голландию. Так что это была какая-то ошибка — или у него была какая-то своя, никому не известная цель. Оставим догадки относительно этой цели и скажем честно, что наша депрессивная Голландия, вне связи с историей Жан-Люка, или Хорхе Джустино, или наоборот, вполне может вызвать тоску и усыпить. Любого. Он въехал на довольно большой скорости в припаркованный на обочине грузовик. Спас его шлем, та самая каска вермахта. Хорхе Джустино мы усыпили — в отличие от вас. Ваш мозг и вы сами вместе с ним спали по собственной воле с самого начала. А Хорхе мы ввели в медицинский сон с помощью фармакологии. Внутривенных средств. Сон спасает больше людских жизней, чем искусственное дыхание, только об этом мало кто знает. Когда через неделю мы его разбудили — он начал яростно богохульничать, что является довольно распространенным явлением для тех, кто выходит из так называемого состояния минимального сознания, а через несколько дней случилось то самое чудо. Этот Хорхе Джустино сразу после пробуждения ругался по-португальски — и вдруг заговорил по-французски. С грубыми ошибками — но только и исключительно по-французски. Вот так у него в его поврежденном мозгу вдруг щелкнуло. Но почему он вспомнил именно французский, который учил еще в молодости в школе, до сегодняшнего дня объяснить никто не может. Английский он тоже учил. И по английскому у него оценки были даже лучше. Что интересно — последний раз он пользовался французским языком лет за тридцать до несчастного случая. По-научному это называется «компульсивный синдром иностранного языка». Но он не только язык Франции себе выбрал — он вообще выбрал себе все французское. Он стал как одержимый придерживаться французского образа жизни с чтением исключительно французских газет и просмотром исключительно французского телевидения. На завтрак он заказывал себе чаще всего французские багеты. И при этом все остальные функции мозга у него оказались в порядке. Правда, со сном были проблемы, а еще из памяти напрочь выветрились воспоминания о последних трех годах жизни. Он не помнил, что с ним происходило за эти три года. Не помнил, например, как он покупал своего огненного скакуна, свой «Харлей», который и стал причиной всех его бед. Это его патологическая франкофилия, назовем это так, сочеталась у него с маниакальным, безграничным восторгом по отношению к франкоязычной культуре. По коридорам клиники он ходил с томиком «Цветов зла» Бодлера — даже в туалет. Хотя до аварии поэзии вообще не выносил. Никакой. Как сам признавался. Никто не знает, читал ли он вообще — но книгу носил с собой везде. И еще кое-что. Как любой настоящий француз, пусть и не по происхождению, он стал очень не любить англичан.

— Я вам рассказываю эту историю, — сказал дальше Маккорник, — чтобы немножко развлечь и в то же время поддержать. Только представьте себе, что и у вас вдруг приключился бы синдром, например, русского языка — причем вы в этот момент были бы в своей родной Польше? Ваша компульсивная русофилия против извечной русофобии поляков, а? Пока вы спали, у меня было достаточно времени, чтобы почитать о вашей стране и ее истории. И у меня сложилось стойкое ощущение, что с этой русофилией вы бы нажили себе много проблем и еще больше врагов. Так что, по моему скромному мнению, нам повезло, что у вас просто небольшая дисфазия.

С этими словами Маккорник поднялся с краю Его кровати, отошел и через короткий промежуток времени вернулся со стаканом чая в руке.

— Я, однако, уверяю вас, — спокойно продолжил он, — что все пройдет. У вас в мозгу все отрастет заново — как отрастают ногти. Или даже еще быстрее. Вы сами сможете ускорить этот процесс — если захотите. Ваша Сесилька во время одного из своих приездов в Амстердам купила, или, скорее, привезла из Австралии, чтобы не платить лишних налогов, компьютер и каким-то загадочным для меня образом убедила нашего главврача, что этот компьютер может помочь в лечении ее отца, то есть вас. Такого в этой клинике, по крайней мере за все то время, что я здесь работаю, не случалось, — добавил он, поднося стакан к губам.

Затем он отошел от постели и направился к высокой металлической стойке, на которой стоял закрепленный на деревянной полке компьютер. Притянув стойку к постели, он тыкнул пальцем в экран и сказал:

— Мы включаем этот компьютер каждое утро, чтобы Сесилия могла с вами по «Скайпу» поздороваться и пожелать вам спокойной ночи. Иногда она разговаривала с вами так, как будто вы и не спали вовсе. Сама себе отвечала на вопросы, которые вам задавала. Из-за этого «Скайпа» вам придется заплатить за несколько месяцев неограниченного доступа к интернету, который в этой больнице едва ли не самый дорогой в Голландии, если не на всем свете. Капиталисты отлично понимают, где можно неплохо набить карманы за счет обезумевших от несчастья и страха за близких людей. С интернетом в этом смысле дело обстоит ничуть не лучше, чем с лекарствами.

Я вам на следующей неделе установлю на этом компьютере C–VIC[1]. Это на сегодняшний день лучшая программа, которая помогает в лечении дисфазии. Коммерческая, конечно, к сожалению, но я совершенно уверен, что ваша фирма в Берлине, которая узнала от меня несколько часов назад о вашем пробуждении с превеликой радостью, с удовольствием оплатит лицензию для вас. А может быть, и для всей нашей клиники. Я их попрошу об этом. Вы развлечетесь немножко с компьютером, напомните себе, как вы замечательно читали лекции, я несколько ваших лекций посмотрел и послушал на «Ютьюбе», а в промежутках напишете несколько важных писем, которые за эти несколько месяцев кое-кому задолжали. Так я думаю.

…Маккорник поставил стакан на прикроватный столик, протер очки и отодвинул стойку с компьютером к двери палаты. И снова присел на край постели.

— Вам и так очень повезло. Несказанно. По шкале комы Глазго — это такая у нас есть линейка измерения сознания пациентов — вы находились в коме, которая оценивается на уровне между сильными шестью и слабыми восемью. По моему мнению — скорее шесть, чем восемь. Поэтому мы не стали вас интубировать. Я с самого начала был против. И выяснилось, что правильно — вы, к счастью, дышали самостоятельно, но вам чуть-чуть помогали вот эти трубочки в ноздрях, присоединенные к кислородному баллону. И за это вы, если в Бога верите, должны от души Бога благодарить. Вы были не в состоянии принимать пищу, поэтому мы кормили вас через зонд. Должен признать, что вы похудели — но по моей оценке для вас это никакой особой угрозы не представляет, ибо на момент впадения в кому вы были, как бы это помягче… довольно упитанный. Однако под этим слоем жира у вас сохранились неплохие мышцы, что довольно удивительно для ученого, ведущего сидячий образ жизни несколько десятилетий. За эти полгода большую часть мышечной массы вы потеряли. Так что несколько месяцев вы не сможете пользоваться своим телом так свободно, как привыкли. Если кратко — то я очень прошу вас пока даже не пробовать вставать самостоятельно с постели, если вдруг такая идиотская и самоубийственная идея придет вам в голову. Благодаря вашему институту вам проводилась великолепная физиотерапия — у вас регулярно бывают на протяжении пяти месяцев массажисты, а порой приходят специалисты по реабилитационной физкультуре. Вам делали профессиональный массаж, пока вы спали себе в свое удовольствие. Кроме того, вам регулярно делала массаж наша прекрасная Лоренция Добрая Душа, как мы ее тут все называем, она очень о вас заботилась. У сеньориты Лоренции просто волшебные руки, неисчерпаемое терпение и огромное, золотое сердце. И по какой-то загадочной причине, которую вы, возможно, когда-нибудь сможете выяснить сами, большую часть своего сердца эта женщина отдала «своему Полонезу», то есть вам.

Он вдруг услышал шепот и шумок чуть поодаль: посмотрев через щель в повязке на глазах, увидел, что вокруг стоит группа людей в халатах. Маккорник сделал несколько глотков из стакана и стал говорить дальше:

— Мы вставили вам катетер. Это, конечно, неприятно, особенно для мужчины, но и более безопасно, чем пичкать вас бесконечно диуретиками, которые из вас вымыли бы все электролиты. При таком долгосрочном кормлении через зонд их вам нужно очень много. Нельзя исключить, что теперь, когда вы пришли в себя, у вас появится неконтролируемая или, чего я желаю вам от всего сердца, контролируемая эрекция. Для вашего возраста это явление совершенно нормальное, — улыбнулся он, — особенно после столь долгого невольного воздержания. Возбуждение пениса с иголкой внутри для самого пениса может быть небезопасным, а для вас — очень болезненным, от чего, мне кажется, все возможное удовольствие пойдет насмарку, — добавил он с деликатным смешком. — Поэтому завтра мы уберем катетер и дадим вам сильные мочегонные. Еще какое-то время вы будете делать все, не вставая с постели. Для любого взрослого человека это неприятно и унизительно, потому что лишает его чувства собственного достоинства и как бы опускает до уровня ребенка, но другого выбора у нас нет, — объяснял он спокойно. — Кроме того, останется подключен монитор кардиографа, — продолжал Маккорник, показывая на монитор над постелью. — Около десяти недель вы выдаете нам образцовые кардиограммы, — Маккорник снова стал быстро рыться в своей папке с оранжевой обложкой. — Никаких мерцаний предсердия, никакой тахикардии. Как будто это прямо не ваше сердце — потому что ведь ваш берлинский врач прислал нам все ваши электрокардиограммы за последние десять лет. Сегодняшнее ваше сердце рисует прекрасные синусоиды. И к тому же давление ваше, как систолическое, так и диастолическое, нормализовалось и стабильно держится сейчас в районе 120 на 80 миллиметров ртутного столба. Это, как я думаю, для вас очень важная информация, потому что вообще-то приступ ваш, скорей всего, был вызван разрывом сосудов и последовавшим за ним инсультом, хотя у нас нет твердой уверенности, что это произошло именно из-за повышенного давления. Что касается разрыва сосудов — вот тут мы уверены на все сто процентов.

— Несколько, — Маккорник снова порылся в папке, — а если точнее — восемнадцать раз за шесть месяцев мы совали вашу голову в томограф и сканировали мозг, чтобы убедиться в своих предположениях. Немножко мы вас, конечно, облучили, не спрашивая вашего согласия, но мы полагали, что это требуется, чтобы правильно вас лечить. Мало кто за всю историю нашей больницы так часто проходил процедуру томографии. На этом настаивала ваша фирма в Берлине. Они и платили. И за все остальное, кроме стандартной терапии, за все исследования платили. А это, вы уж меня простите, огромные деньги. И ни одна страховка немецкая вам бы все эти расходы не покрыла. Ваш мозг для вашей фирмы, судя по всему, крайне важен и ценен. Правда, нам так и не удалось выяснить, почему же вы все-таки впали в кому и по какой причине дважды за это время пережили клиническую смерть. Но с другой стороны — вы дважды из этого состояния вернулись. И этого я тоже не могу объяснить. Но, впрочем, на сегодня достаточно. Я подозреваю, что после шести месяцев полной отключки вам нелегко переварить сразу столько информации. Но я как врач обязан был все это вам рассказать. Это моя обязанность, а ваше право — узнать.

Маккорник прервался на секунду, захлопнул папку и передал ее стоящей рядом с ним Лоренции.

— А теперь — еще одно, и все, обещаю, что уже оставлю вас в покое, — сказал врач, встав перед ним и сунув руку в карман своего халата. Вытащив оттуда стопку небольших белых карточек, он снова уселся на край постели, достал из пачки одну карточку и приблизил ее к Его лицу, говоря:

— Если вы узнаете того, кто на фото, пожалуйста, скажите. Только коротко, одним предложением, кто изображен на фото. Если не узнаете — просто покачайте головой. Хорошо?

Он совершенно не понимал, что еще за представление начинается. Ему все это казалось очень странным и смешным, но Он подумал, что ни о каких шутках и речи быть не может, когда за дело берется такой зануда, как этот Маккорник. Поэтому Он посмотрел на фотографию. С нее смотрела какая-то улыбающаяся молодая девушка, с зелеными глазами, веснушчатая, с копной растрепанных рыжих волос.

— Я ее не знаю, — коротко сообщил Он, глядя в глаза Маккорнику, и с тревогой уточнил: — А должен?

Маккорник взглянул на Него с явным выражением неудовольствия и, подсовывая Ему следующую фотографию, заметил:

— Пожалуйста, несколько минут ни о чем не спрашивайте, а только отвечайте. Ни о чем! Можете?

— Ну разумеется. Извините.

— Кто изображен на этой фотографии? Вы узнаете этого человека? — спросил Маккорник, показывая пальцем на лицо Сесильки на фото. Улыбающаяся, с красивыми, более светлыми, чем обычно, волосами, распущенными, падающими свободно на плечи. На носу несколько веснушек, губы раскрыты, язык высунула… Радостная и счастливая. На фоне лазурной водной глади и пляжа.

Он хотел было ответить, но не смог выдавить из себя ни слова. Губы у Него вдруг задрожали, а глаза наполнились слезами. Он начал глубоко и часто дышать, от чего пластиковые трубочку у Него в ноздрях зашевелись и сдвинулись. Лоренция наклонилась над Ним, чтобы снова запихать их обратно Ему в нос.

— Это Сесилька, моя дочка, — произнес Он наконец, справившись с волнением.

Маккорник, сидя неподвижно на краю постели, смотрел Ему в глаза. Затем вытащил следующую фотографию.

— Это Эва, моя… не моя женщина. Я ее люблю.

— …Милена, мы как-то провели друг с другом несколько месяцев…

В этот момент Маккорник вдруг прервался и стал перебирать фотографии, а потом вытащил из середины одну. Она была пожелтевшая, в нескольких местах порванная, когда-то черно-белая, а сейчас приобретшая эффект сепии. На ней Он, хоть уже и совсем большой мальчик, почти мужик, сидит на коленях у маленькой старушки, которая высовывает смеющееся лицо у Него из-за плеча.

— Это Марта, моя бабушка Марта, — ответил Он, улыбаясь, и потянулся за фотографией. Маккорник поспешно убрал руку и достал другую фотографию.

— Минуточку! Да. Это Дарья, моя бывшая студентка. Я ее знал чуть ближе, чем остальных. Поэтому и помню лучше…

— …Наталья, математик, философ, а на самом деле — художница. Живет теперь в Италии, на Сицилии…

— …Не совсем уверен, кажется мне знакомой. Но нет. Эту женщину я не узнаю, — сказал Он, всматриваясь в лицо элегантно причесанной и одетой брюнетки в претенциозных очках.

— …Это Юстина, когда-то мы с ней были близки. Даже жили вместе одно время. После моего развода…

— …Патриция, моя бывшая жена.

В этот момент Маккорник встал, положил пачку фотографий на конверт на прикроватном столике и сказал:

— Я оставлю вам все. Чтобы вы могли посмотреть еще раз, если будет желание. Спокойно.

— А откуда у вас эти фотографии? И зачем вы мне их показывали? Чего хотели добиться? — Он попытался приподняться на постели.

Маккорник, прежде чем ответить, взял папку у Лоренции и что-то поспешно стал в нее записывать. Не глядя на Него, заговорил, как будто сам с собой:

— Это рутинный тест. У вас серьезные повреждения сосудов и интенсивное кровоизлияние в районе веретенообразной извилины. Это могло спровоцировать прозопагнозию — довольно частое расстройство, которое вызывает неспособность распознавать лица знакомых или виденных когда-то людей. Но у вас этого не случилось. И это отличная новость. Для вас. И для нас тоже.

Прозопа… что? Как там он сказал? Какое-то веретено извилистое… Ему не удалось запомнить все целиком. «Боже милостивый, — подумал Он, — да даже если бы я и запомнил — мне же это все равно ни о чем не говорит».

Все эти выводы Маккорника, которые тот излагал с таким глубокомысленным видом и с такой уверенностью, что знает все о мозге и о том, как он устроен, и что расстройства мозга можно как-то объяснить, напомнили Ему вдруг, что еще несколько лет назад Он бывал очень на него похож. Но это было очень давно. В те мрачные и бессмысленные времена, как Он теперь понимал, когда он мог переспать с двумя разными женщинами за двадцать четыре часа. И при этом не любить ни одну из них. Дарья, та самая его бывшая студентка с фотографии, како-то раз шепнула ему ночью, когда они курили травку после секса, отдыхая перед следующим заходом, едва умещаясь на узкой постели в общежитии:

— Понимаешь, ты рассказываешь об этих своих пространствах Гильберта и транспозициях тензоров так, как будто это изучают подготовишки в спецшколах, но ведь этого не изучают, представь себе, даже там, и тебя бы еще больше любили все эти влюбленные и без того восторженные барышни, если бы ты объяснил им все доступно, по-мужски, так, может быть, начнешь с меня?

Он помнил, что фактически Он и начал с нее. Немедленно. Правда, Ему так и не удалось — Дарья слишком занимала его собой до определенного момента — закончить объяснение гениального замысла Гильберта относительно пространств, про тензоры Он даже не упомянул, ни словом не обмолвился, но одно той горячей июльской ночью, почти утром, понял очень отчетливо и запомнил навсегда: науку, особенно сложную, нужно объяснять так, как будто ты пытаешься растолковать теорию вероятности своей бабушке, окончившей начальную школу. Избегать, особенно вначале, всяких мудреных терминов, которые ученого от обычного смертного отличают, а иногда и вовсе изолируют. Вся эта терминология подходит только ученым, которые считают, что изъясняться непонятным шифром — это значит подчеркивать свою значимость и исключительность. Ну, типа расшифровать то, что они говорят, смогут только такие выдающиеся умы, как они сами. Обычные же люди ничего не поймут, но рты от восторга или изумления пооткрывают так, что у них челюсти на пол упадут. И вот все эти шифры и коды так и сыплются из уст таких ученых, а еще иероглифы на досках в аудиториях или на листах бумаги — без всего этого в большинстве случаев вполне можно обойтись. Но некоторым это кажется не соответствующим их положению. Ведь на латыни все звучит как восхитительная мудрость, что ни скажи. Вот услышишь какое-нибудь значительное cavum in culus — а потом оказывается, что это означает всего-навсего «дырка в заднице».

Он старался с тех пор преподавать и читать лекции интересно и прежде всего — понятно, чтобы все можно было понять без всех этих латинских премудростей. Конечно, чтобы добиться этого, ему пришлось потратить немало времени, потребовалось менять привычки и снова засесть за книги.

Математика по своей природе содержит в себе целое множество абстракций, она является метафорой реальности, требует огромного воображения, описывает мир логически, конкретно и опирается на лапидарную, очень сжатую запись мысли. Короткие предложения, а иногда — и вовсе одни символы. Математика — к такому выводу Он пришел однажды вечером, читая размышления Фейнмана[2], в этом смысле очень похожа на… поэзию. И на музыку. Восхищение Фейнмана своеобразным танцем элементарных частиц — верхних и низких, удивительных, прекрасных и чарующих, восторг его перед объектами микромира, которые можно увидеть при помощи насквозь математизированной теоретической физики, открыли Ему глаза на совершенно новое значение того, чем Он занимается каждый день. Очень прав был тот, кто сказал, что математик, которому недостает воображения, становится от отчаяния поэтом. Он переформулировал свои лекции. Теперь в них было больше рассказа о математике, чем собственно чистой математики. Ее Он вплетал в ткань повествования так, чтобы оставался некий налет тайны, которую студенты сами захотели бы разгадать. При этом учась. И часто — сами того не замечая — невольно.

Это было сумасбродное, совершенно безумное время в их с Патрицией жизни, когда в пятницу вечером после работы в институте Он садился в машину и из Берлина мчался в Познань. В субботу и воскресенье Он читал лекции для заочников, с понедельника по пятницу — для очников. И так каждую третью неделю. В течение одного, всегда летнего, семестра. Только на это Ему хватало берлинского отпуска — дополнительная работа их сотрудника в Польше Берлин совершенно не интересовала, а восемь дней Он оставлял на летний отдых с Патрицией и Сесилькой. Это кочевание и Его отсутствие дома продолжалось долгих семь лет. Мудрости и терпения Патриции хватило только на два…

Его приглашали преподавать и в родной Гданьск, но пригласили и в Познань. И Он выбрал Познань, исключительно с точки зрения географического положения, хотя, положа руку на сердце, Гданьск был Ему больше по душе. Он хотел собрать необходимые для профессуры пункты, потому что Ему же не просто так деньги платили в Познани. А они хотели иметь «западного» специалиста по «математическим моделям в макроэкономическом применении». Тогда Польша вообще очень смотрела в сторону Европы, и эту потребность почувствовали вузы и немедленно отправились на «охоту» за поляками, которые что-то в чем-то понимали. Оказалось, что эта Его математика моделирования химических макростуктур и симуляция химических реакций вполне применима, в небольших дозах, для эконометрического моделирования. Ему, правда, пришлось немало позаниматься экономикой — от чего Он сильно страдал, но справился. Очень быстро разнесся слух, что в Познани в институте какой-то «польский гость из Германии преподает на факультете экономики так, что понимают самые тупые, и иногда даже включает во время лекции хип-хоп». Это было правдой: действительно, иногда он во время лекций включал на компьютере отрывки из хип-хоп-композиций как иллюстрацию преобразований Фурье — для визуализации анализа звуковых волн и чтобы продемонстрировать, как можно использовать преобразования Фурье для МР3. А так как аббревиатуру МР3 знает каждый молодой человек, который слушает музыку, то в конечном итоге все понимали, о чем идет речь. А Он как раз и планировал, что в конце концов каждый все поймет. По сути, это было всего-навсего предисловие к объяснению метода анализа «периодических колебаний конъюнктуры». И преобразования Фурье очень хорошо для этого подходили. А хип-хоп нужен был, чтобы заинтересовать. Сначала они начинали проявлять интерес к хип-хопу, а потом даже те, кто слыхом не слыхивал пока о «периодических колебаниях конъюнктуры», но зато отлично разбирался в хип-хопе, невольно въезжали в тему. Кроме того, Он строил модели из пластилина, рисовал графики трендов и симуляций, которые были вообще-то большим секретом и которые по знакомству «сливал» для него аналитик, работающий в берлинском отделе «Дойче Банка». Нирав, гениальный статистик и блестящий аналитик. «Выписанный» из Индии, по-настоящему светлая голова. А на самый конец семестра Он оставлял самое вкусное — этакую вишенку на торте: их — его и Нирава — совместную многочасовую лекцию, во время которой при помощи специальной, запатентованной компьютерной программы, к тому же интерактивной, на большом экране они симулировали работу ипотечного банка с его «дутыми» кредитными спекуляциями. Хотя тут Он был мало полезен — это уже Нирав поражал и покорял всех своими знаниями, энтузиазмом, а студенток в аудитории — и своей внешностью. Студентка или студент, которые «надували» — данными из программы — банк так, что тот в конце концов лопался, получали в награду сто евро. Так они с Ниравом решили как-то холодным зимним вечером в одном из берлинских ресторанов после третьей бутылки вина. Он выплачивал эти сто евро, а Нирав брал отпуск за свой счет, чтобы приехать в Познань, тоже за свои деньги. Это был 2006 год. За два года до экономического кризиса 2008 года, во время которого вот так и лопались огромные банки. До сих Он не знал, придумал ли Нирав, главный аналитик одного из крупнейших и серьезнейших банков мира, этот эксперимент для студентов, допуская, что что-то подобное может в ближайшее время произойти, или точно знал, что это произойдет. И склонен был думать, что скорее — второе.

В каком-то смысле Дарья была права. Он не знал, стали ли Его «еще больше любить все эти барышни», но понимал, что на Его лекции стали ходить просто толпы людей — и не только студенты экономического факультета. Неожиданно для Него это скоро вызвало зависть и ревность у некоторых Его «коллег-преподавателей», которые не только злобно сплетничали у него за спиной, но и — те, кого особенно задевала Его популярность, — регулярно писали доносы ректору, называя Его «странные и вредные немецкие методики насмешкой над наукой», обвиняя Его в самолюбовании и в том, что Он, «не считаясь ни с чем, порочит честь науки и других сотрудников нашего института». Чаще всего подобные анонимки были подписаны «Студенты», а иногда — «Недовольные студенты».

Он почувствовал, как кто-то тронул Его руку, и услышал голос Маккорника:

— Пожалуйста, не спите пока. Я скоро дам вам отдохнуть от всей этой навалившейся на вас информации.

— Я не сплю. Просто задумался об этой вашей прозакопаранойи или как там ее…

— Прозопагнозии, — поправил Его Маккорник, явно сдерживая смех.

— Что касается фотографий, — сказал он, — то тут красивая история. Или даже несколько красивых историй сразу. Наша Лоренция вам потом их расскажет. Фотографию вашей бабушки Марты нам дала Сесилия. Она вынула ее из какого-то семейного альбома и прилетела с ней в Амстердам. Вместе с фотографией своей мамы, вашей жены, Патриции. А две женщины, которых вы не узнали на фотографиях… одна из них — та, которая с рыжими волосами и веснушками, это моя дочь, а вторая — местная знаменитость, звезда голландского телевидения, ведущая программы «Брошенки», ее сфотографировала Лоренция. Естественно, с ее согласия.

Маккорник помолчал и добавил тихо, глядя Ему прямо в глаза:

— Они все, за исключением вашей жены, были здесь. Все эти женщины были здесь, в этой палате, у вашей постели. Некоторые — неоднократно. Некоторые прибыли в Амстердам издалека. Просто чтобы побыть с вами рядом немножко…

Он помнит, что именно в этот момент почувствовал нарастающую пульсацию в голове, грудную клетку Ему сильно сдавило, и Он как будто стал задыхаться. Одновременно с этим начал пищать, все громче и громче, монитор, висящий над Его постелью. Пики на зеленой прямой, бегущей по экрану, стали очень частыми и близкими друг к другу, из-за чего сразу зазвучал тревожный сигнал, что пульс слишком участился. Лоренция склонилась над ним проверить и поправить пластиковые трубочки в ноздрях и, нежно поглаживая его по щеке, произнесла:

— Ноу стресс, Полонез. Наш доктор правду говорит. Лоренция тебе все расскажет, как на исповеди. И ты Лоренции можешь все рассказывать. Потому что выговориться — помогает порой лучше всяких пилюлек, оно и сердцу, и голове легче станет. Не волнуйся… ноу стресс.

Маккорник только улыбнулся и сказал:

— Ну, думаю, на этом все. На сегодня. И так слишком много. Вы уж простите мне эту ковровую информационную бомбардировку — но такова процедура, мы ведь не знаем, когда вы снова, чего я вам, конечно, ни в коем случае не желаю, можете впасть в кому. И как надолго, — добавил он с улыбкой. — Вы пробудете тут с нами, я думаю, еще месяца три минимум, максимум — пять, так что у нас будет еще много времени, чтобы поговорить о том, что я, может быть, забыл или чего я не знаю, а знают мои сотрудники. Сегодня около полудня, скорей всего, снова запихнем вашу голову в томограф, а потом сделаем электроэнцефалограмму, чтобы посмотреть, что там у вас интересненького в мозгу после пробуждения появилось. Сравним результаты с предыдущими.

Маккорник замолчал, но с места не двигался. Так и сидел на краю постели и молча смотрел в стакан, который держал в руке. А потом произошло нечто не совсем обычное. Маккорник поставил стакан на край прикроватного столика, наклонился над Его головой и вдруг, обхватив ее руками, притянул к себе, крепко прижал и тихонько прошептал Ему на ухо:

— Вы ведь даже представить не можете, как я рад…

Они пробыли в таком странном положении несколько минут. Он помнит, что, когда прошло изумление, вызванное столь неожиданным проявлением эмоций, Он почувствовал волну благодарности и тепла. Он медленно поднял руку, лежащую на одеяле, и обнял доктора в ответ. Потому что в объятиях этого еще совсем недавно абсолютно чужого человека ощутил то, что вообще-то должен был ощутить сразу: сумасшедшую радость. Он жив! Он видит! Слышит! Он обнимет Сесильку! До этого момента физической близости Он слушал рассказ Маккорника так, как слушают интересную лекцию или доклад, и не мог, никак не мог отнести это все к себе. Все было так, как будто Маккорник рассказывал Ему историю пробуждения от долгой комы какого-то постороннего страдальца, выбранного из множества других, тех, чьи случаи не были такими интересными. До Него с трудом доходило, и то не все время, что речь идет о Нем самом. Моментами доходило, а потом Он терял ощущение своей причастности ко всему этому. До этой самой минуты…

— Я скажу еще только, что вначале не слишком верил, что вы когда-нибудь очнетесь, — сказал Маккорник, беря Его за руку. — Эти два случая клинической смерти указывали на потенциальные серьезные нарушения работы вашего мозга, ведь это были не короткие эпизоды, оба продолжались достаточно долго. Но у меня были и поводы для надежды. Графики сначала NMR[3], а потом и PET[4] отчетливо демонстрировали, что ваш мозг, как дикий голодный зверь, пожирает энергетическую глюкозу. Мало кто со мной в клинике согласится, но, по моему мнению, высокая и долговременная абсорбция глюкозы мозгом — это очень хороший и обнадеживающий признак, хороший прогноз на пробуждение. Ваш мозг эту глюкозу прямо-таки пожирал. Точно так же, как мой. А после разговоров с вашей дочерью я стал еще с большим нетерпением ожидать вашего пробуждения. Госпожа Сесилия задумчиво сказала мне, что ее «папс» работает над какими-то страшно важными для всего мира вещами. Что это вроде бы только математика, но в конце концов из нее получаются сначала какие-то структуры, а потом — инструкции для разработки лекарств. Очень важных и нужных человечеству. Признаю, как врач я не знаю никаких ваших лекарств, но это ни о чем не говорит. Разве что о моей необразованности. В фармакологии на слуху имена только пиарщиков — да и те чаще всего ненастоящие. Впрочем, мы отклонились от темы. Вы только представьте себе — пять дней назад во время нашего разговора госпожа Сесилия рассказала мне, что купила для вас какую-то очень важную книгу. И что вы обязательно должны ее прочитать. Она была совершенно уверена, что вы ее прочитаете, потому что вы читаете все книги, которые она вам покупает. Даже самые глупые. И такого еще не случалось, чтобы вы какую-нибудь ее книжку не прочитали. Вот и эту новую скоро прочитаете. Так она мне сказала. Ваша дочь, Сесилия, отгоняла от вас смерть и приближала ваше пробуждение всеми возможными способами. Даже такими детскими и мистическими. И она прислала мне эту книжку из Сиднея каким-то невероятным трансокеанским экспрессом DHL. Позавчера на почте в Апельдорне — кстати, она всего в одном квартале от того железнодорожного вокзала, где вы последний раз были! — я получил маленькую посылочку, высланную через «Амазон». И оставил ее у себя на столе. А сегодня… сегодня вы проснулись. Мало кому выпадает счастье родиться дважды. Потому что обычные роды — это не счастье, это тяжелое и болезненное протискивание по узкому туннелю, это самое первое испытание и страдание для человека, его первое несчастье. И это не говоря о рожающей матери. А вы это несчастье пережили второй раз. Сегодня, позволю себе некую патетику, ваш второй день рождения. На этот раз — и возможно, это не случайно — в Амстердаме. Сесилия рассказывала мне, что ваша жизнь уже один раз резко изменилась в Амстердаме. Я прошу вас хорошенько запомнить сегодняшнее число. Сегодня понедельник, двадцать второе сентября. Примерно четырнадцать часов пятнадцать минут.

Сказав это, Маккорник поднялся с постели и пошел к людям в белых халатах. И они все вместе вышли из палаты.

Он чувствовал, как пересохли у Него губы, и очень хотел пить. Он видел очертания фигуры Лоренции, которая присела рядом с Ним, как только Маккорник вышел из палаты. Влажной мягкой салфеткой она вытерла выступивший у Него на лбу пот, а потом смочила Ему губы и сунула Ему соломинку, которая торчала из мешочка, наполненного питьем. Когда Он начинал давиться, Лоренция сразу же вынимала соломинку изо рта, поднимала Его голову с подушки и деликатно постукивала ладонью по Его плечам, приговаривая:

— Спокойно, Полонез, ноу стресс. Ты меня так сегодня напугал, что я аж описалась от неожиданности. Но старая Лоренция с самого начала знала, что ты не умрешь и проснешься. С самой первой ночи. Как тебя тогда ночью-то в эту палату на носилках привезли — я первым делом переставила твою койку. А потому что она ногами к двери стояла, а это примета плохая — к смерти. Береженого Бог бережет, подумала я тогда, — добавила она тихонечко и взяла его за руки. — Я так рада, Полонез! Так сильно рада! Когда домой вернусь — внучке расскажу. Потому что писается в трусики от страха, да и от того, что маленькая, а потом плачет. Вот я ей и расскажу, что бабушка Лоренция, хоть она уже и совсем большая и старая даже, тоже сегодня чуть в трусы себе не напрудила. А скоро я тебе спою, потому что обещала твоей Сесильке, что как только ты проснешься — так я наварю лучшего грога на свете, обрежу волосы и устрою тебе прямо тут, в больнице, концерт, как наша Босоногая Дива[5] делала. Она моя землячка, из Минделу на Сан-Висенте. Я ведь родилась на той же самой грязной улице, что и она! Ноу стресс, Полонез. Потому что я ведь как наша Сезушка из Кабо-Верде, хотя и перебралась в Голландию вот. Отцу пришлось сбежать за хлебом из рая, хи-хи-хи. Попал в Голландию, а мы с мамой уже за ним. Я маленькая была. Совсем крошка. Отец прямо пешком пришел. Хотя лучше бы, конечно, найти ему было работу там, где солнца побольше. Хорошо еще, тут хоть море есть. Зеленое, правда, и холодное даже летом, но есть.

— Мало кто знает, где Бог мое Кабо-Верде сотворил и на землю поместил. Я этим неучам географическим из Европы говорю, что это такие зеленые островки в океане, рядом с Испанией, а неучам из Америки — что оно рядом с Бразилией, хи-хи-хи… — добавила она со смехом.

— Но теперь шутки в сторону. А Сесилия твоя — это твоя кровь. И к тому же очень красивая сеньора. А какая умница! Известно — дочка ж. Но и совсем другие сеньориты здесь бывали. Ой, бывали, бывали. Такие уж аппетитные, что прям пальчики оближешь, ну или разве что песни грустные петь. А ты, сеньор Полонез, ничего. Спал себе наилучшим образом — как медведь в своей берлоге. А одна сеньоритка, скажу тебе по секрету, уж такая бесстыдница оказалась, что помилуй ее Бог! В постель к тебе хотела залезть, прямо тут, в больнице! Но я ей запретила. Честное слово. Три дня приходила. Под вечер заявлялась и до самой ночи около твоей постели крутилась. Вот как я сейчас, только с другой стороны. Руки тебе все гладила, в ухо шептала, губ пальцами, смоченными водой, касалась. Какие-то письма из отпуска, что ли, тебе шепотом читала. И как какие-то читала — так у нее слезы-то, слезы, как горох, по лицу катились. Оставила эти письма здесь, ленточкой перевязанные. Лоренция все старательно убрала и спрятала в шкафчик, чтобы не пропали. И когда время придет — ты их найдешь. Ноу стресс, Полонез…

— Ноу стресс, — повторила она еще раз шепотом, нежно касаясь его лба. — Она меня тут тихонечко все убеждала, на ушко, что если она к тебе голышком прижмется — ты сразу проснешься, потому что раньше, мол, всегда просыпался, хи-хи-хи. Я тебе, Полонез, честно скажу, что потом я немножко, а затем и сильно жалела, что ей запретила. А может, это и правда была, что она говорила? Я однажды сама себе даже вслух это сказала на дежурстве: а может быть, эта бесстыдница его бы разбудила? Потому что ты ведь нормальный парень и все, что нужно, у тебя на месте, я ж сама видала — больница ж. И трогала даже. А она красивая, такая, что дух захватывало, и не одному мужику наверняка голову вскружила. Двум врачам как минимум тут. Одному бородатому красавчику из ортопедии и тому старому, лысому развратнику из урологии, у которого слюни текут при виде любой бабы моложе его дочери. Они все эти три дня по вечерам тут по коридорчикам нашего отделения шастали, как коты мартовские. Этот обезлый старикашка на ее задницу пялился так, как будто оттуда луч света бил. Правда, было на что посмотреть, потому что я такого чуда даже у девчонок в Верде не видела, но разве ж можно так, при людях? И во время дежурства?! Но ноу стресс, быстро я тогда подумала. А может быть, и правда — если бы она к тебе своим голым, свежим, ядреным, как только что сорванная ягодка, телом-то прижалась, то, может, тебе бы что-нибудь хорошее вспомнилось, что-то знакомое, сознательно или подсознательно, ну в общем, так или иначе, а может, кровь твоя, Полонез, из мозга отхлынула бы вниз, хи-хи-хи. И так бы и правда мозг у тебя испытал облегчение, а давление стало бы хорошее там, где надо, чтобы оно было… и может быть, ты и проснулся бы? И вернулся бы на свет божий? Но вот только поздновато мне эти мысли в голову уже пришли — а жаль. Очень жаль. Слишком поздно, потому что на четвертый день уже эта сеньоритка не пришла около твоей кровати-то сидеть. Старая Лоренция тебе все расскажет. Как только захочешь, Полонез. Ноу стресс…

Он изо всех сил старался ее слушать. Не отвечал, иногда только кивал головой и улыбался. В какой-то момент слова Лоренции стали как бы расплываться, размазываться, растягиваться, как пейзаж за окном идущего поезда.

«Сесилька прислала мне книгу. Дочка. Любимая. Хорошая. Моя…» — подумал Он с умилением. И через минуту уснул.

Разбудил Его звук, очень похожий на писк Его кота, когда навалишься на него слишком сильно в кровати. Он даже пробормотал что-то, извиняясь.

Он всегда извиняется перед своим котом. С какого-то момента стал извиняться за то, что поздно возвращается с работы домой. Его Шрёдингер к такому долгому ожиданию и одиночеству в общем-то привык. Хотя это не то что даже обычное ожидание. Скорее, это можно назвать… тоской. Он, кстати, не считает, что эта тоска объясняется исключительно инстинктами или является некоей формой благодарности за корм, воду в миске, чистый лоток и теплое местечко для сна, причем где угодно, включая Его подушку, клавиатуру компьютера или раковину в ванной. Наверно, даже у котов можно просканировать мозг и найти там именно тоску, отличную от инстинктов. Может быть, это абсурдно, но Он определяет настроение Шрёдингера по глазам. Это вранье, что коты либо только мурлычут, либо смотрят на тебя широко открытыми глазами без всякого выражения. Его Шрёди, как Он его ласково называл, точно другой. У него взгляд бывает грустный, радостный, расстроенный, лукавый, задумчивый, мрачный, а также — просящий. Вот самый просящий взгляд у него был тогда, когда Он нашел его на пустой стоянке около автострады, грязного и никому не нужного.

Четыре года назад, весной, Он возвращался на машине с какой-то конференции в Гамбурге и остановился покурить. И вдруг услышал какой-то странный звук — как будто тихое скуление, которое исходило с газона, у которого стоял переполненный отбросами и мусором черный мусорный контейнер. Он пригляделся: сначала увидел движущуюся маленькую тень, потом теней стало две, а потом ни одной. Но скуление, однако, не прекращалось. Он подошел поближе. Какие-то выродки без совести и жалости привязали к контейнеру маленького черного котенка, который пытался выбраться из опутывающей его задние лапки петли, но только сильнее запутывался. Он попробовал освободить котенка, распутав веревку, — не получилось. Тогда Он побежал к машине и вытащил из чемодана косметичку. Маленькими ножничками перерезал веревку. И именно тогда Шрёдингер, кажется, и взглянул на него впервые своим просящим взглядом. Котенок не убежал, а доверчиво поставил свои маленькие лапки Ему на ладонь, не переставая мяукать. Поначалу Он не знал, что делать: иметь кота в доме вовсе не входило в Его планы. Иногда, конечно, такая мысль приходила Ему в голову — когда Он был ребенком, у них всегда были коты; когда они жили с Патрицией и Сесилией — тоже… но Он быстро прогонял эти мысли. Учитывая, что большую часть жизни Он проводил на работе и часто уезжал в командировки, взять живое существо, чтобы оставлять его на долгие часы в тесной клетке Его квартиры, казалось Ему эгоистичным. С другой стороны — бросить вот так совсем маленького, неопытного и беззащитного котенка на парковке у автострады тоже казалось Ему жестоким и безжалостным поступком. Он взял котенка на руки и отнес в машину. И пятьдесят километров, глядя на маленький, черный, дрожащий комочек, лежащий на переднем сиденье, раздумывал, как назвать это недоразумение. И тут ему вспомнился эксперимент с так называемым «котом Шрёдингера»[6]. Ведь действительно: когда Он впервые узнал о существовании котенка, там, около контейнера, то кот как бы был — и его как бы не было, то есть он был в двух ипостасях одновременно. Правда, Шрёдингер в описании своего эксперимента не указывал, что кот был именно черный — такой, как этот крошечный кудлатый клубочек, который лежал рядом. Когда Он въезжал в Берлин, то думал о Шрёди уже как о своем коте…

Вначале, пока Шрёдингер рос, Он старался проводить с ним побольше времени. Стал в какие-то дни работать дома, не позволял себе поездки дольше, чем на два дня, никогда не уезжал на выходные, а когда знал, что никого на работе не будет, кроме Него самого, — брал кота с собой на работу. Потом реальность взяла свое, новые проекты, старые привычки — все вернулось на привычные рельсы, и жизнь потекла обычным чередом. Шрёди все чаще оставался один и все дольше Его ждал. Как только становилось настолько тепло, что можно было открывать балкон, Шрёди целыми вечерами терпеливо лежал или сидел между перилами балюстрады и не отводил взгляда с улицы и парковки перед домом, не уходя внутрь даже во время дождя. Кот безошибочно распознавал Его машину или скутер — и немедленно бежал к дверям встречать Его у порога, изображая что-то вроде танца радости, терся об Его ноги и мебель, сопровождая свои действия громким жалостным мяуканьем. И Ему казалось, что чем позже Он возвращается, чем дольше длится Его отсутствие, тем жалостнее мяуканье Шрёди. Однажды Он вернулся с работы почти утром, уже после трех часов ночи, взял кота на руки, прижал к себе и впервые прошептал ему на ухо извинения. По части извинений Он был большим мастером — Ему много раз приходилось проделывать то же самое с Патрицией. Шрёди прижал ухо к Его губам — и вдруг замолчал и стал своим теплым, маленьким, розовым язычком лизать Ему руку. С того дня, возвращаясь домой слишком поздно, Он всегда извинялся. Может быть, именно поэтому кот пока и не сбежал от Него. У Патриции Он вот так же шепотом в ухо просил прощения — но у нее, видимо, оказалось терпения меньше, чем у Шрёдингера. И она быстро узнала о том, что он обманщик…

Разбудил Его страшный сон. Он поднес правую руку к губам и с силой впился в нее зубами. И вздохнул с облегчением. Медленно открыл глаза — повязки на них уже не было. В палате было сумрачно, окна целиком были закрыты металлическими жалюзи, которые не пропускали снаружи ни одного лучика света. Он не мог понять, ночь сейчас или уже день. Единственным источником света была лампочка в больничном коридоре, этот свет просачивался через приоткрытую дверь и падал на черный плоский экран компьютера, стоящего на деревянной полке высокой стойки.

Через какое-то время Он услышал этот странный писк снова. Повернув голову, Он заметил мигание желтой лампочки около кнопки вызова медсестры над своей головой. Капельница была пустая и сообщала об этом своим писком. Ну да, Он же был подключен ко всяким этим помпам, приборам, трубкам, мониторам и машинкам, через которые в Него вливали, прямо в вены, все лекарства и химикаты, благодаря которым Он пока еще был жив.

Он задумался, как долго спал. Но не смог посчитать. Шесть часов? Шесть минут? А может быть, снова шесть месяцев? «Нет! — подумал Он. — Точно нет! Боже, только не это. Это же просто невозможно». Этот разговорчивый чудотворец Маккорник был тут совсем недавно, а Лоренция буквально минуту назад рассказывала Ему о своем острове «рядом с Бразилией»… Это было точно совсем недавно. Или, может быть, давно? Сон и забытье — это небезопасное состояние, а погружение в сон — акт огромного мужества. Мы ложимся спать в абсолютной увернности, что проснемся через несколько часов, что закончим все незаконченное, что все в нашей жизни начнется, когда мы откроем глаза, с того самого места, где мы были несколько часов назад, когда засыпали, что мир окажется в той же самой точке, где был. А ведь на самом деле никто нам этого не гарантирует. Мы просто в этом уверены. Ставим себе будильники, принимаем душ, чистим зубы или кладем вставную челюсть в стакан, оставляем недописанное наполовину предложение на экране компьютера, а рядом — стакан с недопитым чаем, укладываемся под бочок близкого человека, часто с ним поссорившись, думаем, что надо бы попросить прощения, потому что вдруг до нас доходит, что это мы его обидели, унизили, оскорбили, может быть, даже ранили. Решаем попросить прощения — но только завтра уже, утром. И не просыпаемся среди ночи, чтобы сказать: «Прости меня, пожалуйста». Потому что это ведь всего несколько часов…

И Он тоже так жил и так же прерывал жизнь на минутку, оставлял предложение прерванным на середине — и засыпал много раз без извинений и примирений. Потому что был уверен, что утром проснется. А вот сегодня ночью вдруг понял, что может проснуться гораздо позже следующего утра, а может быть — и совсем в другом мире. Или вообще никогда не проснуться…

Он лежал без движения, всматриваясь в зеленую прерывистую синусоиду на оливковом экране электрокардиографа. Он видел сон! Настоящий сон! И Он его помнил, этот сон. В нем Он бегал, как очумелый, по бесконечному лабиринту коридоров и залов какого-то монструозно огромного аэропорта, не в силах найти нужный Ему выход к самолету, на котором Он должен был куда-то лететь. На серых стенах из обшарпанного и потрескавшегося бетона висели гигантских размеров картины с библейскими мотивами — они были прямо приклеены к стенам, как есть, без рам и напоминали ему сцены с мрачных полотен Караваджо. Он пробегал мимо женщин. Все быстрее и быстрее Он протискивался сквозь растущую толпу женщин. В тюрбанах, в деловых костюмах, медвежьих шкурах, в вечерних платьях, плащах и кожаных ремнях, в монашеских одеяниях и в купальниках, в военной форме всех возможных цветов… как в каком-нибудь сюрреалистическом фильме. Только женщины, исключительно. Морщинистые и древние, как мир — и девственно юные, высокие и низкие, изможденно худые и безобразно толстые… Он не видел в этой толпе ни одного мужчины. Когда Он останавливался и пытался узнать дорогу — все женщины смотрели на него подозрительно и враждебно. Они не отвечали и отворачивались, поспешно убегая от Него. Когда Он, уже доведенный до крайности, резко схватил одну из них за плечо — она тут же замерла и превратилась в камень, а Его рука увязла в этом камне, и Он не мог ее вытащить. Он начал кричать — сначала от злости, а потом и от боли. И вдруг вокруг Него никого не осталось, Он стоял, онемев, посреди огромного опустевшего зала аэропорта с рукой, завязшей в каменном плече замеревшей женщины, отвернувшейся от него. Проснулся Он, когда все-таки вытащил свою руку из каменного плена и стал с ужасом разглядывать культю на месте ладони. При этом Он не чувствовал боли и крови тоже не было ни капли…

Это было очень странно. Чрезвычайно странно. Не сон сам по себе — потому что сны по своей сути являются неким видом кратковременного безумия, это Он уже давно понял, и вовсе не благодаря Фрейду. Странным и удивительным было то, что Он так детально, так выпукло и очень точно запомнил то, что Ему приснилось. Ведь Ему уже много лет ничего не снилось. Не видел снов очень давно — хотя не только эти с каждым разом все более замудренные мозгоправы, но и Его врач и одновременно добрый приятель из Берлина утверждали, что это невозможно. А Он не видел снов — и все тут. С очень давних пор.

Он тогда спал исключительно с Патрицией. Потрясающе, как мерзко может звучать слово «исключительно» по отношению к женщине, на которой ты недавно, причем по любви, женился, и, казалось бы, оно здесь как нельзя более кстати, это слово, и полностью соответствует Его убеждениям в тот период жизни. Он был вполне искренен, когда произносил, глядя в глаза Патриции, в тех учреждениях, которые для этого и созданы, разного рода клятвы и обещания, в том числе обещание хранить супружескую верность, но в то же время как-то не воспринимал эти официальные заявления как нечто, что обязывает Его отныне спать исключительно с ней и касаться исключительно ее. Тогда, в ЗАГСе Гданьска, до него не дошло и не испугало, что отныне и до конца жизни Он обречен на «вечные кандалы», как когда-то выразился с ужасом и дрожью в голосе один из Его коллег, Томаш, с которым в свое время, еще в Гданьске, они регулярно, раз в неделю, играли в сквош. Нота бене: ныне этот Его коллега, выдающийся специалист по физике элементарных частиц, живет в Швейцарии, недалеко от ЦЕРНа, со своей очередной, четвертой по счету женой. И это значит, что по каким-то причинам, граничащим с мазохизмом, он с радостью дает себя заковывать во все новые «кандалы». По крайней мере — на какое-то время. Фамилия Томаша — Негодяев, и это выглядит весьма органично, ибо в высшей степени соответствует его природе. Ни одна из его жен не захотела после свадьбы взять его фамилию и стать Негодяевой. Они все оставили себе свои девичьи фамилии. Только третья жена, известная и популярная в Гданьске радиожурналистка, добавила к своей девичьей фамилии его фамилию и называлась, хотя и всего девять месяцев, Мальвиной Татарской-Негодяевой. Он помнит, что это часто становилось поводом для шуток, что ее совершенно не смущало, ибо фамилию Татарская мало кто запоминал, а вот Татарскую-Негодяеву не запомнить было невозможно.

Он хранил верность своей Патриции вовсе не из-за этих публичных обещаний и клятв. Причина была совершенно в другом. Он находился тогда в том состояния любовной одержимости, когда все остальные женщины были для него совершенно «прозрачными». Это довольно короткий, как Он подозревал, этап в жизни влюбленного мужчины, когда он желает только одну женщину и просто не видит других, словно слепой. Именно в то время Он любил будить ее поцелуями и ласково расспрашивать с плохо скрываемым любопытством, что ей снилось, когда Он ее разбудил. Его жена Патриция проживала необыкновенно насыщенную вторую, а может, и третью жизнь в своих цветных, сюрреалистичных, полных волшебства снах. Ей удавалось, если, конечно, допустить, что этому можно научиться, видеть продолжение одной и той же истории на протяжении двух, трех или даже четырех ночей подряд! Со временем она разгадала Его хитрость с этим ее пробуждением и расспросами о сне, поняла подтекст и перестала отвечать. Просто молча прижималась к нему, а потом стягивала ночную рубашку, они занимались любовью, а потом снова засыпали. Она возвращалась в свой прерванный сон, в свои яркие фантазии, а Он погружался в тяжелое забытье, глухое и темное, которое не оставляло в его памяти ни малейшего следа. Со временем это превратилось для них в своего рода спонтанный эротический ритуал, который они повторяли и в своей спальне, и в гостиничном номере, а иной раз — и в машине, во время длительных переездов, когда Он был за рулем, а она спокойно засыпала на пассажирском сиденье. Он будил ее прикосновением и спрашивал про сон, а она тут же прижималась к Нему, отвечала ласками, прикосновениями, деликатностью и нежностью поначалу, которые к концу превращались в дикость и ненасытность. Иногда в машине, охваченные неистовым желанием, они не могли дотерпеть до ближайшего паркинга и останавливались на обочине или заезжали в глубину лесной чащи. Он гасил фары, она расстегивала ремень на Его брюках, стаскивала их резким движением вниз и торопливо опускала голову между Его бедер. Порой — Он очень хорошо это помнит — места в автомобиле им не хватало, и тогда они вываливались наружу, Пати опускалась перед ним на колени — на мокрую траву, на твердую проселочную дорогу, иногда — на влажный асфальт, а случалось, что и на снег. Потом, когда Он еще мог собой владеть, Он хватал ее за руки, поднимал вверх, она вставала с колен, упиралась ладонями в машину, Он задирал ей юбку и не сводил глаз с ее ягодиц, шепча ей до самого конца что-то о наслаждении… Помнит Он и их долгий перелет в Австралию. Из Куала-Лумпура в Мельбурн они летели ночью и сидели прямо в середине предпоследнего ряда. Свет был приглушен. Она тогда сунула голову Ему под плед, а правой рукой закрывала ему рот…

Она сама никогда не будила его и не спрашивала про сны. Он и сейчас не мог бы сказать с полной уверенностью, была ли это ее женская мудрость или она просто знала, что Ему не снятся сны. Наверно, все-таки первое. Его жена Патриция, несмотря на свой, назовем это так, темперамент и неуемную сексуальную фантазию, которые Он очень любил в ней и которые доставляли Ему множество неожиданных, но весьма приятных переживаний, несмотря на свои крайние феминистские убеждения, парадоксальным образом считала, что «в этой загадочной игре инициатива всегда должна принадлежать мужчине». Один-единственный раз — в эротическом смысле — она все-таки его разбудила. Правда, сделала это ненарочно. Они ехали в автобусе. Это было во время их единственной и по многим причинам незабываемой поездки по Турции. По дороге из Антальи в Каппадокию. Патриция, как только поздним вечером они сели в автобус, не отрываясь, читала взятый с собой из Берлина путеводитель по Турции. Он же после жаркого дня на пляже и бутылочки вина, которую они выпили за ужином, пытался заснуть. Пати всегда старалась как можно лучше изучить страну, по которой они путешествовали. Вникнуть в ее историю, литературу, музыку, политику, обычаи и особенности. Она хотела не только все узнать — но и все это понять. Желательно изнутри. Когда они путешествовали по Калифорнии, она, кроме путеводителей, читала Стейнбека, когда пересекали Южную Африку, даже во время сафари не расставалась с книгой Кутзее. В Турцию она взяла с собой «Музей невинности» турецкого лауреата Нобелевской премии Орхана Памука. Ему это все очень нравилось. Пати была самым лучшим переводчиком и гидом из всех женщин, которые встречались Ему на жизненном пути.

В какой-то момент Он почувствовал, как что-то трется об его плечо. Открыл глаза. Свет лампочки над сиденьем Патриции падал на обложку разложенной на ее бедрах книги Памука. А ее локоть, тесно прижатый к Его руке, ритмично опускался и поднимался. Он наклонился к ней и шепотом спросил:

— Что такое, Пати? Ты что делаешь?

— Я делаю это сама себе…

— Здесь? В автобусе?! Но зачем? — прошипел Он ей прямо в ухо.

— Потому что очень хочу. Я прочитала кое-что — и мне нужно. Прямо сейчас…

Он поспешно протянул руку к выключателю. Нашел ее влажную ладонь под муслиновой юбкой, внизу живота, между бедрами. И через мгновение там осталась только Его рука. Патриция же целовала Его шею и волосы, все теснее прижимаясь к ним губами и все чаще и все более прерывисто дыша, сдерживая рвущиеся наружу стоны…

Он помнит, что утром попросил, чтобы она дала ему свою книгу на обратном пути из Каппадокии в Анталью. Долго искать это «кое-что» Ему не пришлось. Уж на пятой странице Памук начинает свой эпический рассказ чувственным, деликатным описанием страстного соития восемнадцатилетней Фюсун и ее любовника, тридцатилетнего Кемаля. В этом коротком, занимающем один абзац описании нет ничего особенного, ничего такого, о чем Патриция не знала бы из множества других книг — она впитывала их в себя, как сухая губка впитывает воду. И все же именно этот абзац вызвал у нее прилив сексуального возбуждения, настолько сильного, что она забыла на несколько минут, что находится в автобусе, полном людей. Он помнит, что отложил тогда все «важные и обязательные к прочтению» научные статьи и документацию, которые прилетели с ним в Анталью, и несколько следующих дней на пляже провел в обнимку с томиком «Музея невинности» Памука. Сначала Ему хотелось просто найти в этой книге объяснение поведению Патриции, потом это стало не очень важно, а затем и вовсе потеряло всякое значение. Его увлекла таинственная история любви, которая не имела права на существование. Первый раз в жизни Он тогда задал себе вопрос: что же такое на самом деле любовь? Он помнит, как с сожалением отложил в сторону прочитанную книгу, закурил и попытался представить себе жизнь без Патриции. И не смог — у Него просто не получилось тогда. Он и сегодня помнит, как любил ее. Однажды, уже много лет спустя, уже после их развода, она как-то спросила Его по-дружески, без всякой злости, агрессии, претензии и жалости, любил ли Он ее когда-нибудь. И Он тогда помолчал немного, а потом ответил:

— Не знаю, заметила ли ты это вообще, но однажды на пляже в Антальи, очень давно, я как-то разбудил тебя, целуя твои плечи. Ты отряхнулась от моих губ и моей нежности — как пес отряхивается, когда мокрый вылезает из озера, и сообщила мне, что у меня на губах песок и чтобы я «немедленно, черт меня дери, перестал!», потому что делаю тебе больно, дотрагиваясь до, снова процитирую, «твоих облезлых от солнца плеч». Никогда раньше я не любил тебя так, как тогда, в тот самый момент, там, в Турции, склонившись над твоими плечами, с ранящими тебя песчинками на своих губах. Я очень хотел тебе тогда об этом сказать, но вдруг мне показалось, что ты мне ответишь, что все это какие-то старомодные чертовы глупости. Так что да, я тебя любил. И не только из-за Памука…

Этих прерванных снов и пробуждений Патриции Он никогда не забудет. По очень разным — крайне разным — причинам.

Он снова взглянул на зеленый монитор над головой. В левом нижнем углу экрана мигала нечеткая надпись: 22 September. Двадцать второе сентября. Первый день осени. Маккорник говорил, что у Него в мозгу что-то лопнуло восемнадцатого марта. Вот же мать твою за ногу! Он проспал всю весну, все лето и проснулся именно осенью. Как какой-то запутавшийся суслик, который впал в зимнюю спячку совсем не тогда, когда должен был. Он гнил в этой идиотской спячке лучшее время года! «Как же можно было так бессмысленно потратить столько времени?!» — думал Он со злостью, закусывая крепко сжатые губы. Почему, ну почему не могло у Него лопнуть в мозгу хотя бы в третьей декаде августа? В августе Он же должен быть провести неделю с Эвой на Мадейре. Все было уже забронировано. С приятным и разумным гинекологом, который мог дать Эве бюллетень, уже тоже все было обговорено. В мае Он должен был лететь на конгресс в Брисбен — конгресс такой же дурацкий, как гипотетический симпозиум лесников Подлесья по вопросу геодезического программирования методов поиска залежей торфа, не имеющий никакой научной ценности и сродни рыбному рынку, только вместо рыбы программное обеспечение и много-много покупателей-китайцев, но зато в Брисбене, а значит — недалеко от Сиднея и Сесильки. Поэтому Он в фирме сообщил, что поедет «поторговать», но не меньше, чем на десять дней. Летом у Эвы каникулы, а значит — можно было их разделить между Его Берлином, ее Познанью и поездкой, первый раз с ее мальчиками, на Кипр.

И все это Он проспал. Все, мать его, все! Двадцать второе сентября минус восемнадцатое марта… Получается, что Его не было сто восемьдесят семь ночей и дней. Он как какой-то идиот, который в марте вышел из дома около полудня в тапках за сигаретами — и вернулся четверть второго домой. Только в сентябре. Это же целых полгода от года! Вырвали у Него из жизни такой кусок. В Его возрасте каждый год короче предыдущего, а уместить в него надо все больше или хотя бы столько же, сколько умещалось в него, когда тебе было двадцать. Тогда год — это была целая длинная жизнь, в двадцать-то лет. А сейчас год — это коротенькая одна шестидесятая. Поэтому с какого-то момента — Он сам заметил это после сорок пятого дня рождения — человеку кажется: вот только что был декабрь, а уже снова начали звучать рождественские гимны в супермаркетах. И потом с каждым годом и с каждым декабрем эти гимны звучат все чаще, а перерывы между ними все меньше…

Вчера и сто восемьдесят шесть дней до вчера Он не помнит совсем — а что Он может помнить, если Он не слышал, не видел и не чувствовал ничего! Не ощущал прикосновений, не чувствовал тепла, холода, влажности, боли, печали, радости, возбуждения и желания, не чувствовал ни к кому жалости, не тосковал ни о ком и ни о чем, не чувствовал ни восторга, ни разочарования. Он не чувствовал злости, гордости, презрения и отвращения. Ничего не чувствовал. Хотя Его мозг, как утверждает Маккорник, работал на полных оборотах — это явствует из снимков томографии. Вырабатывал энергию, пожирая глюкозу. Но, несмотря на это, Его функционирующий вроде бы мозг не генерировал в теле ни единой эмоции. Очевидно, без помощи тела мы не можем чувствовать эмоции и весь этот наш многоуважаемый мозг может смело отправляться в задницу. Потому что зачем жить без эмоций?! Мозг работал, но не посылал видимых сигналов телу. Хотя каналы трансмиссии между мозгом и телом не были закрыты или порваны. Ведь никаких нарушений кровообращения у Него не зафиксировано. По крайней мере Маккорник ничего об этом не говорил. Его спинной мозг должен был посылать сигналы от головного мозга к рукам, ногам или, например, к члену — и получать ответ. То есть мозг сам по себе если что-то и может, то весьма мало. А ведь Он в последнее время, правду сказать, о теле совсем не заботился, если не считать совсем уж очевидных вещей типа чистки зубов утром и вечером — только о своем мозге.

Он помнит, как когда-то, пытаясь разобраться в своих сплетенных в гордиев узел эмоциях, Он начал читать все, что попадалось Ему под руку на эту тему. Хотел понять, почему Он чувствует то, что чувствует, а не то, что хотел бы чувствовать. Психотерапия и беседы с каким-нибудь знатоком человеческих душ за огромные деньги Его совсем не привлекали. Это был очень непростой период в Его жизни. Патриция совсем переставала Его понимать, а Сесилька росла и, понимая все больше, не могла понять их обоих. И вынуждена была в свои десять лет страдать и становиться свидетелем все более частых их диких ссор, скандалов, продолжающихся неделями «тихих дней», наполненных раздражением и ожиданием, кто же первый сдастся и попросит прощения. Когда во время их очередной вечерней ссоры Патриция порвала на мелкие кусочки их свидетельство о браке и демонстративно спустила эти кусочки в унитаз, Он перестал спать с ней в одной постели. Постелил себе в гостиной, принеся туда из кладовки матрас, и в ту ночь впервые задумался о разводе. Ко всему прочему, именно тогда, как будто подтверждая поговорку: «Пришла беда — отворяй ворота», вдруг Ему стала скучна математика, проекты в институте оказывались ниже уровня его возможностей, работа над диссертацией застопорилась, как тачка, доверху набитая камнями, попавшая в яму колесом, а Он не мог и, откровенно говоря, особо и не хотел ее из этой ямы вытаскивать. Теперь, ложась отдельно от Патриции, Он не мог спать совсем. Читал до рассвета, впадал в полудрему на два-три часа, просыпался и, измученный, разбитый, обычно без завтрака, шел в институт, где сидел до позднего вечера. В какой-то момент Он заметил, что задремать удается лучше и чаще, когда выпиваешь. Теперь Он мог в течение дня в институте выпить пару бутылок вина, а третью открыть, когда, лежа на матрасе в своей гостиной дома, читал книгу. Не веря в психотерапию, которая Ему казалась какой-то ерундой, ловкой выдумкой шаманов от психиатрии, жаждущих легкой наживы, Он, однако, верил в рациональную науку, например, в биологию и медицину, которые мозг трактовали именно так, как должно: как огромную нейронную сеть сообщающихся между собой объектов. Хотя Он и не понимал, как эта сеть создает, регистрирует, записывает, перерабатывает информацию и передает ее человеку — причем целиком, от кончиков пальцев на ногах до волосяных луковиц на голове, — что, например, он любит, ненавидит, расстраивается, тоскует, боится, испытывает сочувствие или кипит от неконтролируемой ярости. И именно это Он и хотел понять в итоге, для этого и читал все, что как-нибудь могло ему в этом помочь. С полуночи и до рассвета, лежа на своем матрасе в гостиной и допивая третью бутылку вина. Часто уже и без стакана — прямо из горла. Иногда Он вставал, шел на цыпочках в комнату Сесильки и, усевшись на ковре около ее постели, размышлял о возможных оправданиях для себя. Все, что Он мог придумать, оказывалось изначально глупым и несостоятельным. Зациклившись на себе, Он забросил дочь. Он проводил с ней слишком мало времени. А ведь детство бывает только раз в жизни. Он в детстве своей собственной дочери присутствовал весьма эпизодически. И тут Патриция, несомненно, была права. Совершенно права. Сесилька была слишком маленькая, чтобы самой бороться за свои права. Иногда Он плакал там, у ее постели…

Потом возвращался на свой матрас и читал — главным образом о мозге и эмоциях. И о том, что первично: сигнал, идущий от тела к мозгу, о боли, например, или сигнал, идущий от мозга к телу, который велит эту боль почувствовать. Где начинается эмоция. Об этом начали спорить — к Его удивлению — еще в девятнадцатом веке, задолго до рождения Его дедушки Бруно. В своих изысканиях Он добрался в библиотеках Берлина до давнишних дебатов «Джеймс versus Кэннон». Википедия тогда только начиналась, поэтому это был настоящий такой, тяжелый и кропотливый поиск информации, какой Он помнил еще со студенческих времен. Этот спор для современных нейробиологов стал как бы точкой отсчета в их научных исследованиях об ощущениях и эмоциях. Хотя в девятнадцатом веке такие понятия, как «ощущение» и «эмоция», считались слишком тривиальными и не заслуживали, следовательно, особого внимания, чтобы быть упомянутыми в научной работе. Максимум, что могло там появиться, — это многозначное слово «настроение». И Джеймс, участник этого спора, своей публикацией это радикально изменил. В названии его статьи появилось слово, на тот момент удивительное, новое и неожиданное: «Эмоция». Нейробиологов, кстати, в девятнадцатом веке тоже не было. Приставка «нейро−» просто еще не существовала.

Он читал статьи об этом споре, написанные на напыщенном викторианском английском, — прочитал их все. Они и сейчас где-то лежат между какими-то шпаргалками и записями в коробке, в забитой до потолка такими же коробками кладовке в Берлине. Спор этот касался первоначального источника зарождения эмоции. Действительно ли она начинается с тела и только потом, уже существуя, регистрируется головным мозгом, который придумывает какую-то историю, чтобы ее объяснить. Так считал в 1884 году профессор философии Гарвардского университета Уильям Джеймс. Теория профессора Джеймса просуществовала много лет, пока не выступил с другой точкой зрения оппонент Джеймса в этом споре, Уолтер Кэннон — кстати, ученик Джеймса. Кэннон, в свою очередь, утверждал, уже много лет спустя, что эмоция берет свое начало в головном мозге и только потом опускается к телу, которое на нее реагирует соответствующим образом. То есть мы начинаем испытывать страх сначала в мозгу, а уже от мозга поступает информация в мышцы, чтобы они напрягались, и в другие органы, чтобы вся кровь, например, из кишечника прилила к нуждающимся в энергии и силе мускулам без промедления. Чтобы организм подготовился к сражению или спасению бегством. Если Джеймс был типичным книжным червем и даже не думал о том, чтобы покинуть свой кабинет и поработать в лаборатории, то Кэннон был практикующим физиологом, который из лаборатории выходил только для того, чтобы засесть в кабинете и написать статью по результатам своих исследований. Спустя годы оказалось, что ни один из них не был до конца прав. В том, что касается эмоций, мозг и тело взаимодействуют между собой. И без этого взаимодействия эмоция родиться не может. И то, что происходило с Ним самим на протяжении последних шести месяцев, было тому наилучшим доказательством. Его тело получало все это время множество сигналов, если верить Лоренции, Его мозг работал, что не раз подчеркнул Маккорник, и при этом Он не мог вспомнить, чтобы испытывал какую-нибудь эмоцию.

Он также не помнил ни одного сна — ни одного за все эти ночи и дни, хотя проспал Он больше полугода. А ведь чтобы видеть сны — тело вообще вроде бы не нужно! То есть Его не было совсем. Как будто он умер, был мертвецом с бьющимся сердцем и мозгом, который генерировал все эти альфа-, бета-, гамма- и какие там еще волны, чье отсутствие необходимо для констатации врачом чьей-либо смерти. Как его бедный дедушка Бруно под конец своего жалкого и долгого вегетативного умирания…

А вот тот день, восемнадцатое марта, Он, однако, помнил во всех подробностях — последний день Его жизни перед этой как бы смертью. С мельчайшими деталями. Все картинки, звуки, запахи, свои мысли, услышанные и сказанные Им самим слова, настроение, причины печали, тембр голоса диктора, который читал новости по радио… Он помнил и те новости, которые тот читал. Хотя раньше с Ним такого никогда не случалось — Он частенько не мог вспомнить даже, что ел на обед вчера и как был одет. Он не старался запомнить неважные, с его точки зрения, события, не обращал на них внимания и каким-то удивительным незаметным образом просто удалял их из памяти. Это был, кстати, еще один пункт, который всегда упоминался в их скандалах с Патрицией. Она полагала, что в список «неважных для Него вещей» входит и она тоже, а еще Сесилька и «все, что не связано с Его институтом, карьерой и Его долбаными проектами»! А вот в тот день этот механизм почему-то не сработал. Как будто кто-то заранее планировал, что Он впадет в небытие, но унесет с собой детальное воспоминание о последнем дне своего существования.

Восемнадцатого марта его разбудило ощущение давления вокруг левой руки. И странный звук. Он потянулся слегка онемевшей рукой к прикроватному столику и услышал звук разбивающегоя стекла. Тогда Он вскочил и побежал на кухню. За все эти годы со своим шалящим сердцем Он уже хорошо знал процедуру, понимал, что нужно делать. Действовал как по инструкции. Ледяная вода струей в пищевод, так, чтобы почувствовать холод в груди. И сильно массировать глазные яблоки! Он прижал палец к артерии — все, кажется, хорошо. Да хорошо же! Бьется быстро, но регулярно, никакой аритмии. Обычная тахикардия. Он вздохнул с облегчением. В свете лампочки из холодильника взглянул на привязанный к руке тонометр — старая манжета сильно сдавила Ему руку. Наверно, во сне Он случайно нажал на какую-нибудь кнопочку и включил надув. Правда, манжета должна была сдуться сама собой — но не сдулась. Он торопливо вырвал резиновый шланг. Для верности без остановки кашлял — так Ему советовал Лоренцо: кашель якобы приводит в действие диафрагму, которая растягивается и начинает давить на сердце, примерно так же, как ладони врача при искусственном дыхании. «Если вдруг что — не хочу тебя пугать, но на всякий случай — сделай глубокий вдох и начинай кашлять, не останавливаясь», — напоминал Лоренцо Ему при каждом визите. Ощущение сдавленности в плече и боль в левом боку стали отступать. Он сел на пол, прижавшись спиной к краю холодных полок открытого холодильника, и стал глубоко и медленно дышать. Заметил капли крови на паркете — наверно, когда тянулся к ночнику, разбил тонометром лампочку и наступил на осколки. Хотя никакой боли при ходьбе Он не испытывал. Он стал потихоньку вытаскивать крохотные кусочки стекла из левой пятки. Через минуту, ступая бесшумно, явился неведомо откуда Шрёди и начал тереться об Его колено, мурлыча и поднимая кверху свой пушистый хвост. Кот не спал с ним, обычно он любил лежать где-нибудь около открытого окна или балкона и прислушивался, следуя инстинкту, к мартовским воплям других котов и кошек по соседству. Он вытянул руку, чтобы погладить кота.

— Шрёди, — сказал Он, почесывая коту за ухом, — у меня для тебя две новости — хорошая и плохая. Ты останешься один на некоторое время. Но всего на три дня и две ночи. Я должен поехать в Амстердам. Справишься? А хорошая новость — я купил тебе самый что ни на есть наилучший корм. Только с рыбой. Такой, какой ты больше всего любишь. Я поставлю тебе самую большую миску с водой и добавлю еще один лоток в ванную. Ты справишься, правда ведь? Последишь за домом, как всегда, да?

Кот замурчал и стал лизать Его ладонь своим шершавым маленьким мокрым язычком. А через минуту отправился снова на свое лежбище на балкон и высунул нос в приоткрытую дверь. Похоже, это «мартовское кошачье безумие» занимало его куда больше, чем монолог хозяина.

В этот раз в Амстердам Он ехал утренним поездом. Вечером у Него была назначена встреча в отеле с руководителем нового проекта, который должен был курировать кто-то из Нью-Йорка. Какой-то большой начальник специально должен был прилететь на эту встречу на следующий день. А в субботу планировался официальный запуск проекта, процедура, во время которой Он должен был быть назначен руководителем берлинской группы. А потом они все должны были закрыться на несколько часов в каком-нибудь кабинете и все спланировать. В воскресенье утром, сразу после завтрака, Его фирма должна была на своей интернет-страничке провести kick-off[7], а днем Он должен был сесть в поезд на Центральном вокзале Амстердама и вернуться в Берлин. Так что в тот раз Он не сказал Шрёди ни словечка неправды.

Он вытащил пинцетом все стеклянные осколки из обеих стоп, подмел пол в спальне, вкрутил новую лампочку в ночник и встал на балконе с большой кружкой крепкого кофе в одной руке и сигаретой в другой. В окнах дома, стоящего напротив, начали зажигаться светом первые окна — было уже почти шесть часов.

Kick-off в Амстердаме, к сожалению, предполагался «торжественный», и Его это не радовало. Много бла-бла-бла, болтовни о том, какие они «современные» и как «создают новое будущее», рассказы о «работниках, которые являются нашей самой большой ценностью», и при этом слушать всю эту белиберду надо в костюме. У Него костюмов было два: один свадебный, из которого Он «вырос» так, что рукава пиджака заканчивались где-то у локтей, и один рабочий. Он купил этот костюм очень давно, на всякий случай — на размер больше, темно-синего цвета, чтобы по цвету подходил к любому случаю — вот для таких случаев, как в Амстердаме, а также для свадеб, крестин и похорон. Он включил радио и стал гладить рубашку. Задумался, что надо взять с собой две: одну на сегодняшний вечер, для большого босса — американцы, начиная с определенного уровня доходов, обращают очень большое внимание на внешность, а вторую — на понедельничный завтрак. Стоило Ему расставить гладильную доску, как Шрёди тут же подбежал к Нему и начал жалобно мяукать — видимо, только сейчас до кота дошло, что его ожидает. Раз гладят рубашки — значит, здравствуй, одиночество. Он аккуратно сложил рубашки и поместил их на дно чемодана, а потом прижал их сверху фанеркой — Он самолично когда-то выпилил эту фанерку ножовкой по металлу. Эта фанерка отделяла рубашки от остальных вещей, которые могли их помять. Наверняка кто-то уже давно запатентовал этот метод для сохранения рубашек в чемодане и продает такие штуки по пятьсот евро. А вот Он имеет и любит свою собственную фанерку — она, кстати, стоила два евро. И благодаря ей Он отправится на ужин с большим боссом в идеально отглаженной рубашке. И к тому же белоснежной.

Потом Он сел на велосипед и поехал плавать. Его врач Лоренцо доказывал, что в Его случае сердцу необходимо попеременно то ускоряться, то замедляться. Для этого лучше всего подходят «частые влюбленности или, если не получается влюбиться, хотя бы частый секс и еще плавание». «Тогда ты быстро привыкнешь к аритмии — говорил он, — приспособишься к ней и не будешь сбиваться с ритма, и лучше всего плавать с разной скоростью». И Он поверил Лоренцо. Он плавал с девяти лет. Каждое утро — перед тем, как на целый день отправиться на работу. С разной скоростью, как, по словам Лоренцо, было полезно Его сердцу. Каждое утро Он вставал, пил кофе, курил, чистил зубы и на велосипеде ехал в бассейн. Если бы Ему удалось бросить курить — Он мог бы писать блог о здоровом образе жизни и зарабатывать на этом. Сейчас ведь можно зарабатывать даже на создании блога о покупках. Нужно только делать это регулярно — писать — и соблюдать этот сраный медийный церемониал. До бассейна пять километров езды, Он специально выбрал тот, что подальше, там Он проплывал один километр, возвращался домой на велосипеде — снова пять километров. Вбегал по лестнице на пятый этаж, обнимал Шрёди, бежал по лестнице вниз — и уже на машине отправлялся на работу. Там поднимался по лестнице — на этот раз на седьмой этаж, а потом уже спускался на лифте вниз. Чтобы покурить. Такой вот триатлон курильщика. С котом на заднем фоне.

И восемнадцатого марта Он тоже поехал на велоспеде в бассейн. Приехал Он туда около восьми. Все Его знакомые пловчихи и пловцы — пенсионеры, которых Он неоднократно мог лицезреть под душем голыми, уже давно плавали: бассейн открывался в семь, а они не могли спать уже с четырех.

А вот «ее» восемнадцатого марта не было. И это странно — потому что до этого она приходила в бассейн каждое утро. Все пенсионеры во время задушевных бесед под душем называли ее просто «она» — и все понимали, о ком идет речь. Брюнетка, около тридцати лет, в тесном бикини и черных очках для плавания. Она никогда их не снимала. Возбужденные пенсионерки рассказывали пенсионерам, что она и под душем в них моется. Хотя бикини обычно снимает, поведали они пенсионерам, которые, в свою очередь, возбудились. Брюнетка, глаз которой никто никогда не видел, не только плавала в берлинском бассейне: каждое утро она стояла на голове на краю этого самого бассейна минимум двадцать минут! Она выходила из воды — мокрый купальник натягивался на ее пышной груди, оттопыривался на упругих круглых ягодицах — и вставала на голову, выпрямив ноги. И так продолжалось довольно долго. Он наблюдал за ней, разглядывал ее, как и все остальные в бассейне, высунув голову из воды. Было в ней что-то загадочное, манящее. И дело было совсем не в йоге. Она была похожа на похудевшую Венеру Милосскую, стоящую на голове, излучала молодость, красоту, эротику и все то, что символизирует сексуальную женственность. Ее недоступность — она ни с кем ни разу не обменялась ни единым словом — только усиливала всеобщее любопытство и то восхищение, которое испытывали все пенсионеры — включая и Его — при ее появлении. Он иногда выходил из бассейны, садился в нескольких метрах от нее и с трудом делал вид, что не смотрит на нее.

Эта брюнетка появилась в бассейне, когда Он уже был с Эвой. Он любит ее — и тогда любил. У них полноценная, хотя из-за расстояния не совсем регулярная, сексуальная жизнь. И вся остальная жизнь с Эвой у них полноценная и регулярная. Когда случаются перерывы между «реальными периодами» — они разговаривают на Фейсбуке и на других виртуальных «платформах», как теперь модно выражаться. Если собрать воедино все ее электронные письма и издать — получился бы толстый том. А ведь в отношениях разговоры и полноценное общение — это самое главное. И только отчасти — секс сам по себе. И то не слишком часто. В Его возрасте Он уже может об этом много рассказать. Массовая мифологизация секса началась с герра Зигмунда Фрейда, который, сам того не ведая, сделал бесценный подарок всем будущим отраслям медиа, включая интернет. Последний превратил фрейдовский секс с эдиповым и массой других комплексов в Зевса, Нарцисса и даже в ящик Пандоры. Это ящик не дает людям покоя, потому что он таинственный и каждому открывает разное. В последнее время секс слишком часто ставится выше рассудка. А ведь секс для любви важен — но он не самый и не единственно важный. Такие благоглупости пишут либо произносят глубокими голосами на «Ютьюбе» гордые своей мудростью так называемые «эксперты». Извечная очевидная истина, которую превратили в эпохальное открытие. Статус эксперта теперь может получить кто угодно — нужно только убедить окружение, что «секс должен только естественным и непосредственным образом вплетаться в любовь». Конец цитаты.

Эва так красиво вплетает. Так непосредственно. Она ждет Его в машине на лесной дороге где-нибудь в нескольких километрах от Познани, и на ней только длинная, до земли, черная, шерстяная юбка, а под юбкой ничего. И опускается перед Ним на колени на черном асфальте сразу после первого же поцелуя и поспешно расстегивает Ему ширинку, после чего в определенный момент встает и расставляет ноги, упираясь руками в машину, а Он торопливо помогает ей эту самую юбку задрать. И это тогда и прекрасная Пандора, и ее шкатулка, которую Он закрывает, а вовсе не открывает. А в другой раз она вплетает секс в любовь и сплетает их воедино под душем в ванной своего дома, а потом они, совершенно мокрые, засыпают, прижавшись друг к другу…

Кроме воспоминаний об этих наслаждениях, которые у Него в памяти навсегда, есть ведь — и тоже сексуальные — интересные брюнетки, глаза которых всегда скрыты за черными стеклами плавательных очков, стоящие на краю берлинского бассейна на голове двадцать минут. Официально — если говорить о так называемой верности — конечно, думать Он о ней не должен. Когда Он был с Патрицией, Он всегда чувствовал свою невосприимчивость к «излучениям» других женщин. В том числе ментальную. Ну, разумеется, это было тогда, когда Он Патрицию еще любил. Теперь Он тоже любит другую женщину, но вот этого эффекта «плотного колпака» не чувствует. И любит Он теперь не так, как тогда. Не сильнее и не слабее — если вообще существует какая-то шкала, по которой можно изменить интенсивность эмоции, носящей название «любовь». По Его мнению, у любви есть только два состояния: фаза сумасшедшей влюбленности, когда доминируют романтическое влечение и интенсивное желание, и фаза глубокой привязанности в сочетании с эротикой и сохранением верности, что уже порой бывает довольно трудно и мучительно. Если на смену первой фазе приходят исключительно пустота и скука — значит, любви нет и не было. Ни слабой, ни сильной. Никакой не было и нет.

Он бы действительно не стал ничего предпринимать, чтобы выяснить, нравится ли Он сам брюнетке, даже если бы подобный сценарий у Него в мыслях нарисовался. Может быть, это эффект зрелого возраста и опыта, а может, в памяти у Него засело то Его переживание после неожиданного признания Эвы, когда она прошептала Ему в ухо как-то ночью: «Ты можешь желать другую женщину, но только тогда позови ее в нашу постель, я бы тоже с этого хотела что-нибудь поиметь». Он сначала решил, что это такая игра, провокация, но когда начал выпытывать — оказалось, что она «имела в виду именно то, что сказала». Она, правда, была не совсем уверена, но эта фантазия снова начала приходить ей в голову. Снова — то есть она не то чтобы вдруг ниоткуда появилась, а уже бывала раньше. И не фантазия это была, а вполне себе конкретное воспоминание: Эва, как около тридцати семи процентов женщин в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет, по статистике пресловутого Института Кинси[8], имела в прошлом гомосексуальный эпизод или эпизоды с женщиной. Интенсивный, короткий и незабываемый эпизод. Гетеросексуальные бисексуалки, если верить исследованиям все того же института, могут забыть большинство своих сексуальных партнеров, но партнерш — никогда. А еще двадцать процентов оставшихся женщин, не имеющих такого опыта в прошлом, признавались, что подумывали или фантазировали о подобном переживании.

У Эвы это происходило наряду с гетеросексуальной многолетней связью с «ее парнем», который позже стал ее мужем. Во время учебы, на узкой койке общежития у нее было несколько таких — «прекрасных», как она Ему призналась, эпизодов. С «соседкой по комнате», которую утешала однажды ночью после расставания с «любовью всей ее жизни». Эта «любовь» оказалась довольно несимпатичной студенткой факультета биологии и почвоведения. Первый раз случился как-то сам по себе, «так естественно». После нескольких бутылок пива с малиновым соком и долгих утешительных объятий и слез брошеной девицы они уснули в одной постели. Около полуночи «она вдруг начала меня целовать в губы, прижиматься ко мне, ласкать мои соски, а потом сделала мне своим языком нечто чудесное — то, что может сделать только женщина, которая знает все потаенные местечки и то, как именно надо работать языком там, внизу». Потом уже никто никого не утешал. Они просто договаривались «поговорить» — и немедленно отправлялись в узкую койку. Та девица Эву обнимала, а Эва тут же начинала ее хотеть. И начинался разговор губ подруги и других губ Эвы. «И это было мега», — как призналась Ему Эва. Вообще такие «разговоры» могут происходить только между женщинами. Длилось все это недолго — всего три месяца, в течение которых Эва спала также со своим парнем, ее, между прочим, будущим мужем. Не так часто, как ему бы этого хотелось, и больше по обязанности, но все-таки спала.

Сам факт того, что Его женщина в своей биографии имела опыт не только гомосексуальный, но и бисексуальный, Его совершенно не шокировал и не показался чем-то из ряда вон. Но, разумеется, возбудил в Нем огромное любопытство. Ему хотелось бы послушать более подробный рассказ о том, что чувствуешь, как реагируешь, о чем думаешь в момент перехода этого своеобразного, может быть, самого загадочного и таинственного, сексуального Рубикона. Кроме того, Ему хотелось бы — хотя это и было вряд ли осуществимо, — чтобы, опираясь на собственный опыт, она дала Ему несколько подсказок — и Он смог бы тоже делать то, что она называла и сегодня «было мега». Брюнетку из бассейна, которая во время занятий йогой стояла на голове, Он с удовольствием пригласил бы в их с Эвой постель. И не только для Эвы…

Он вернулся домой, попрощался с Шрёди, пихнул чемодан в деревянную коробку, прикрепленную к багажнику велосипеда, и поехал на берлинскую вокзальную станцию «Зоопарк». Приковал велосипед стальной цепью к ограде на площади вокзала — там, где было побольше камер наблюдения, — и отправился на перрон. Когда Он вошел в свой вагон — там еще никого не было. Он вообще любит путешествовать на поезде: можно читать, можно слушать разговоры других людей, можно сходить в вагон-ресторан и, потягивая вино, читать дальше. Вот только курить нельзя — поэтому Он обычно прислушивается к объявлениям следующих станций, выскакивает на перрон и поспешно затягивается сигаретой.

Вслед за Ним в купе вошел мужчина с огромным чемоданом, обклеенным самыми разными авиаэтикетками. Загорелый, высокий, более-менее Его возраста, с удивительно густыми, седыми, волнистыми волосами и трехдневной щетиной. Мужчина повесил свой пиджак — один в один с Его пиджаком — и сел на место у окна, прямо напротив. Некоторое время смотрел в свой билет, а потом поднял на него из-под кустистых бровей сверлящий взгляд и спросил по-немецки, с выраженным австрийским акцентом: «Не ошибся ли часом господин местом, потому что на моем билете написано, что я оплатил то место, на котором господин изволит сидеть?» Он помнит, как немедленно поднялся, проверил свой билет и, извинившись, подтвердил, что фактически так и есть. Мужчина настаивал, чтобы они, «во исполнение правил и избежание неприятностей с немецкой железной дорогой», поменялись местами. А сидел этот седовласый любитель порядка лицом в направлении движения, то есть на данный момент место у него было лучше, с чем согласилось бы абсолютное большинство нормальных людей. Разумеется, Он незамедлительно согласился. Подумал только про себя, что соблюдение правил до мелочей, даже вот в таких глупых ситуациях, видимо, объясняется каким-то причудливо мутировавшим геном у немцев, который в силу географической близости и исторического соседства перенесся и закрепился также в геноме австрияков.

Через несколько минут купе начало потихонечку заполняться. Рядом с Ним села худая девочка-подросток с прыщавым лицом. Вежливо поздоровалась и продемонстрировала в улыбке стальные брекеты на зубах. Едва усевшись, вытащила из кармана дырявых джинсов мобильный телефон и начала непрерывно стучать пальцами по экрану, до самого конца пути не произнеся больше ни слова. Вслед за ней в купе, громко сопя, ввалились толстая, замотанная в тряпки с ног до головы мусульманка и ее еще более толстый бородатый муж. Своими габаритами они заняли сразу три места, а сумками — больше половины металлической полки для багажа. Как только поезд тронулся, мусульманка непостижимым образом засунула под свою чадру, похожую на черное накрахмаленное забрало, очки и начала читать книгу, но в какой-то момент — Он незаметно наблюдал за ней время от времени — перестала переворачивать страницы, наверно, заснула. Последним в купе вскочил запыхавшийся рыжий парень в коротких, прожженных и порванных штанах, когда-то явно белых, а теперь приобретших ровный серый цвет, драных кедах и застиранной дырявой кофте от спортивного костюма. Эти кеды, а еще больше короткие штаны удивительно не соответствовали времени года. Из ушей его свисали белые провода наушников. Багажа у парня с собой не было никакого, и в целом он выглядел так, словно возвращался домой после футбольного матча или тренировки. В данном случае — из Берлина в Амстердам. Он сел очень близко к толстой мусульманке, которая немедленно прижалась к своему бородатому мужу, словно испугавшись, но муж, однако, никак на это не отреагировал. Рыжий поглядывал на всех и каждому доброжелательно улыбался. Когда выехали из Берлина и в купе первый раз появился кондуктор, выяснилось, что у рыжего нет ни билета, ни, что еще хуже, денег. И документов в карманах коротких штанов тоже не оказалось. То есть у него вообще не было никаких оснований находиться в этом поезде. Австрияк был так шокирован этим обстоятельством, что поднял голову от газеты, надел очки и с нескрываемым отвращением уставился на рыжего, мусульманка явно не понимала, что происходит, а прыщавая девчонка продолжала невозмутимо тыкать пальцами в экран своего смартфона, не обращая ни малейшего внимания ни на рыжего, ни на разгневанного кондуктора. Он помнит, что предложил кондуктору оплатить рыжему билет от Берлина до ближайшей станции, но кондуктор в ответ на его предложение стал относиться к Нему как к соучастнику какого-то чудовищного преступления. Кондуктор по телефону вызвал другого кондуктора, и они вместе выпроводили беднягу рыжего из купе. Седовласый австрияк оказался прав: лучше не иметь неприятностей с немецкой железной дорогой. На место рыжего на следующей станции тот же самый кондуктор провел торжественно, словно во дворец, длинноногую блондинку в юбке, которая больше напоминала шейный платочек. Она была красива славянской красотой, на каждом пальчике у нее поблескивало колечко или перстенек, а на левом запястье красовался жемчужный браслет. Она внимательно оглядела купе и, улыбнувшись разрумянившемуся кондуктору, села на место рыжего, демонстрируя всем свои бедра, а также трусы. Через сто километров пути, разочарованная отсутствием внимания, так как никто на нее не смотрел — хотя Он-то с удовольствием поглядывал, стараясь делать это как можно незаметнее, — она встала и положила свою сумку на багажную полку. Стоя на пальчиках, в своих туфельках на гигантской шпильке, она очень старательно отклячивала ягодицы. Седовласый снова поднял голову от газеты. Еще через сто километров она начала поправлять макияж — и поправляла его километров пятьдесят, а потом молча вышла из купе. Он встретил ее еще через сто километров в вагоне-ресторане: она сидела за соседним столиком в компании какого-то краснолицего толстяка, огромный живот которого упирался в край стола…

Он заказал тогда у официантки два стаканчика вина — одним бы и Шрёди не напился. Через минуту объявили следующую остановку: Апельдорн. Он вскочил, заверил официантку, что вернется очень скоро, и побежал в купе — за сигаретами. Седовласый не поднял головы от газеты, закутанная мусульманка в очередной раз прижалась к своему спящему мужу, а прыщавая девчонка продолжала тыкать пальцами в экран телефона. Он накинул пиджак, из пачки «Мальборо», лежащей на полочке у окна, выудил сигарету и поспешил к двери вагона. Остановки были очень короткие — буквально на полсигареты. Когда поезд затормозил, Он торопливо открыл дверь вагона и выскочил на перрон. Глубоко затянулся, втягивая дым сигареты и заполняя им легкие. У Него закружилась голова. Он оглядел пустой перрон: в нескольких метрах от Него целовалась пара. Девушка с закрытыми глазами, на ресницах — слезы, черные размазанные следы от туши на щеках… Длинноволосый парень, гораздо ниже ее ростом, стоял спиной к Нему, на спине у него болтался небольшой зеленый рюкзак. Он прижимал девушку к себе крепко-крепко. «Как красиво», — подумал Он, глубоко затягиваясь сигаретой еще раз.

Такие картинки всегда привлекали Его внимание. Всегда и везде. С того самого момента, как отец в первый раз взял его с собой в поездку на поезде и Он впервые оказался на вокзале. Ему тогда было семь или восемь лет. Отец купил билеты, крепко взял Его за руку, и они побежали на перрон. Тогда Он и заметил первый раз прижавшихся друг к другу, отчаянно целующихся людей. Так публично — и при этом так искренне. Именно в тот день впервые испытал Он этот трепет. Прощания любящих друг друга людей на вокзалах, в аэропортах, в портах, заметил Он, удивительно прекрасны и олицетворяют собой любовь и близость. А еще они знаменуют собой начало тоски. И в этом прощании всегда есть привкус горечи, человеческой трагедии. В том смысле, что ведь это, может быть, последняя их близость, последний разговор, признания, сказанные и услышанные в последний раз. Хрупкость и неустойчивость человеческого существования в этих прощаниях проявляются очень наглядно. Он это заметил — но у Него таких прощаний не было многие десятки лет. И только теперь — с Эвой — он прощается со своей женщиной так, как всегда хотел…

Патриция Его никогда ни на какой перрон не провожала. Ни на какой вокзал. Даже в Польше. И Он ее не обнимал — хотя Ему всегда очень хотелось — в аэропорту. В Берлине Он уже в основном летал самолетами. Патриция принципиально считала, что прощание — это нечто очень интимное и, следовательно, прощаться надо наедине, без свидетелей. Его в этом ей убедить так и не удалось, но прощались они именно так. Коротким поцелуем. Смущенным — от нехватки слов. Скорее приятельским, чем страстным. А вот Эва — совсем наоборот, считает короткий поцелуй элементом скорее встречи, чем прощания. Короткий поцелуй можно повторить, а вот в том, что поцелуй на прощание не станет последним, уверенности быть никогда не может. Так всегда считала и считает Эва. И Он тоже. Глядя на целующуюся пару на перроне вокзала в голландском Апельдорне, он прикусывал фильтр сигареты и вспоминал, как они с Эвой в последний раз прощались. В аэропорту, в польском Жешуве. Он делал какой-то доклад в Жешуве в университете, а она, проехав три четверти Польши, приехала «на Дальний Восток», как она сама это называла, на машине из Познани. Он же на следующий день «с Дальнего Востока» возвращался самолетом в Берлин. Она выехала ближе к вечеру, после работы. Прямо с парковки у школы. И прибыла в Его гостиницу в Жешуве под утро. Вымотанная, голодная и… улыбающаяся, когда входила в Его номер на четвертом этаже.

Он заранее заказал ее любимые суши. Сходил в магазин и купил мятные конфетки — ее любимые. И Его, кстати, тоже — она их Ему и открыла, до Эвы он признавал только «коровки» и леденцы. Лучше всего — такие чуть поломанные, в банке, которые высыпаются в сумку. Лед, сладость мятной конфетки на ее языке… и их прощание. Невероятное сочетание калориметрии, эвкалипта и орального секса. До Эвы Ему такие сочетания были неведомы. И Он никогда не спрашивал ее, откуда она о них знает. Для уверенности заглянул в холодильник и проверил, есть ли лед — льда не было. И Он спустился в ресторан отеля и принес целый пакет свеженамороженных кубиков льда.

Она вошла в номер и сразу поцеловала Его. Прямо на пороге. И Он почувствовал на губах вкус мятной конфетки, которую она сосала. Выражение «мятный привкус» с момента их знакомства с Эвой приобрело для него вполне реальное и недвусмысленное значение… Потом они «поздоровались» — как обычно, до кровати не дотерпев.

Разговаривали до рассвета. О ее буднях, о книгах, которые она «пожирала» и «проглатывала» в любую свободную минуту. Он не помнит, чтобы она когда-нибудь какую-то книгу просто прочитала, как обычные люди делают, — всегда «глотала». О Его проектах, планах, о печалях, а еще о том, как же им быть, раз она в Познани, а Он в Берлине… Он ее при этом кормил суши. Обнимал, целовал, трогал и клал ей в рот сначала кусочки тунца, завернутого в рис, а потом свой палец. Они уснули беспокойным сном и спали, пока не зазвонил будильник, установленный в ее телефоне на шесть тридцать. Эва всегда встает в шесть тридцать. Готовит завтрак для своих сыновей, раскладывает на стульях около их постелей одежду, воюет, чтобы они съели завтрак, отвозит их в две разные школы, а потом гонит через всю Познань в свою. Там часами с энтузиазмом рассказывает о Норвиде, Прусе, своем любимом Словацком или Милоше молодым людям, которые, погрузившись с головой в свои смартфоны, в гробу все это видали. Любящая, невыразимо добрая мать и прекрасная учительница, верящая в свою миссию, которой Он был увлечен, но которую до конца не понимал.

Они прощались посреди зала отлета аэропорта в Жешуве. Он обнимал ее, целовал, прижимал к себе, понимая, что увидятся они не раньше чем через две недели, которые она уже назвала «бесконечностью», впивался ногтями в ее плечи. Гладил ее и случайно, хотя нет, не случайно, дотронулся до низа ее живота. Она вдруг взглянула на часы и прошептала:

— Слушай, у нас еще целых двадцать минут. Может быть, даже двадцать пять. Они же не улетят без тебя, как ты думаешь?

Там, на своей последней станции Апельдорн, Он не мог припомнить, о чем именно думал в этот момент — наверно, ни о чем не думал. Но точно помнил, что потом Эва оглянулась по сторонам и, схавтив Его за руку, потащила за собой. Он бежал за ней, толкаясь и спотыкаясь о чемоданы и ноги пассажиров и бесконечно извиняясь. Она затащила Его в туалет для инвалидов, закрыла замок, заблокировала ручку двери Его сумкой и первым делом скинула с себя обувь. Потом торопливо стянула узкие джинсы вместе с трусиками и, через голову сняв блузку, повернулась к нему спиной, а потом поднесла Его руку к застежке лифчика…

Они действительно без Него не улетели, хотя могли бы, потому что Он своим опозданием задержал вылет на целых десять минут. В Жешуве, «на Дальнем Востоке», в отличие от Его «западного» Берлина, наверно, дают больше времени на раздумья. Его фамилию выкликали через громкоговорители несколько раз — Он слышал это и в туалете для инвалидов. В конце концов Он, задыхаясь, вбежал в стеклянные двери, за которыми стоял самолет до Берлина. Садясь на свое место, Он все еще чувствовал, как все Его тело трепещет от того, что происходило в туалете для инвалидов. А Эва была голая и тогда, когда выпихивала Его из туалета и целовала на прощание прямо на пороге.

Девушка на перроне вдруг широко открыла глаза, резко оттолкнула парня и побежала к Нему. Внезапно, совершенно неожиданно Он заметил на небе перистые облака и в ту же самую секунду ощутил сильную острую боль в затылке. Почти сразу раздался крик — кричала женщина. На долю секунды девичье лицо заслонило Ему небо с облаками, а потом все вдруг стихло, расплылось, стало серым, ватным — и в конце концов исчезло. Попросту перестало существовать. За один короткий момент. Как будто кто-то выключил свет в абсолютно темном коридоре.

И вот оказывается, что это все только для Него не существовало. И так до сегодняшнего дня — целых сто восемьдесят семь дней и ночей, до двадцать второго сентября, когда совершенно неожиданно в четверть второго ночи Он, по непонятной никому причине, вдруг снова вернулся на этот свет. К жизни, которая никого никогда не ждет и бежит, как сумасшедшая, все вперед и вперед. И вот теперь Он лежит, не двигаясь, на койке в какой-то больнице в Амстердаме, опутанный проводами, трубками, шлангами, подключенный к куче приборов, капельниц, помп и пластиковых мешков, и пытается сообразить, как же так могло произойти, и боится до одури, что, может быть, опять прошло целых шесть месяцев — а Он в очередной раз этого не заметил.

Он вглядывался в щелку незакрытой двери, ведущей в коридор, прислушиваясь. Одно из окон было неплотно прикрыто жалюзи — и Он заметил, что на улице стало светлее, и услышал птичий гомон. Стал вспоминать, во сколько примерно начинает светать ранней осенью. В Берлине Его часто будили птицы. Если Он не проспал очередные полгода — значит, сейчас, по Его подсчетам, должно быть около пяти тридцати. Совсем скоро должна закипеть жизнь. Из-за проблем с сердцем Ему часто приходилось бывать в больницах — и не только в Берлине. И всегда около шести часов утра начинались в больнице шум и гам. Покрикивания и смех в коридорах, постукивание колесиков каталок, на которых санитарки развозили завтрак, звуки телевизора. И Он всегда удивлялся — почему день в больнице не может начинаться хотя бы часов в десять. Ведь здесь никому не надо торопиться на работу! Никому не надо вести ребенка в школу или в садик, никто не опаздывает на поезд, в метро, самолет или автобус. Никому не надо никуда спешить. Скорее — наоборот. И каждый, кто находится здесь, очень хотел бы оказаться на месте тех, кому нужно все время торопиться. Ведь для всех этих исследований, анализов, диагнозов и консультаций есть целый длинный-длинный день впереди. И все-таки день в больницах начинается так же, как день рабочего или служащего в старой доброй Польше, — в шесть часов, чтобы успеть на фабрику к первой смене и отстоять ее, эту смену, до трех часов, и как можно скорее освободиться. Все больницы мира похожи на фабрику в Польше советского периода: ровно до трех часов дня — и потом никого. После трех часов в больницах никого не лечат. После трех часов начинается ожидание следующего дня. Если бы Он был директором больницы — завтрак начинался бы не раньше десяти часов утра…

Он потянулся к выключателю лампочки, находящейся над изголовьем Его кровати. Почувствовал боль в глазных яблоках и тут же зажмурился. Вспомнил, как Маккорник напал на бедную Лоренцию, которая неосторожно включила свет и чуть было Его не ослепила. На ощупь нашел на прикроватной тумбочке повязку на глаза, натянул резинку на голову, оставив только узенькую щелочку, через которую проникал свет. И внимательно оглядел палату. На ночном столике не было книг, на двух полочках под белой металлической каталкой на колесиках тоже не было. На прикрытом белой салфеткой столе, стоящем у окна, — тоже нет. Что ж, это логично, признал Он: пациент в коме не читает книг. И вслух Ему тоже нет смысла читать. Сразу после этого Он подумал, что нужно что-то в первую очередь сделать с Его глазами и этой слепотой — это даже важнее, чем вытащить трубочки из Его пениса! Он сдуреет тут за пять месяцев без книг, а ведь именно про пять месяцев говорил Маккорник. На хрен Ему вообще глаза, если Он не может читать?!

Он услышал шум и шаги в коридоре. Дверь в Его палату медленно открылась и на пороге показалась коренастая, коротенькая женская фигура. Лоренция. Она уронила свою сумку и подбежала к Его постели с криком:

— Боже всемогущий, Полонез! Ты совсем с ума спятил или что?! Что ж ты этим рефлектором себе глаза выжигаешь? Не жалко тебе? Маккорник если бы увидал — он бы со старой Лоренции шкуру бы спустил или на разговор бы меня вызвал, а это еще хуже! Вот ведь на минутку тебя оставишь без присмотра — и ты уже тут как тут!

Она выключила лампочку и нежно коснулась пальцами Его лица. Нащупав повязку на Его глазах, вздохнула с облегчением и произнесла:

— Вот это ты хорошо сделал, Полонез, что глаза-то прикрыл. Ой хорошо. Наш врач прав ведь — свет может тебя ослепить. А глаза человеку нужны, может быть даже больше нужны, чем руки и даже ноги. Потому что без ног-то можно — протезы себе поставишь, а ежели нет — так добрые люди найдутся, будут тебя на колясочке катать куда надо. А вот без глаз тебе что в коляске, что без коляски — темно. Как в аду каком. До самого конца света.

— А чего ж ты на кнопочку-то не нажал, Полонез? — воскликнула она испуганно, заметив мигание желтой лампочки над его постелью. — Тут же пусто, как в моем кошельке, и пищит оно, как голодная канарейка! Надо ж было красную кнопку посильнее нажать! Джоана бы тебе сразу новую капельницу поставила. Джоана, как и ты, родом из Польши, землячка твоя, стало быть. Чрезвычайно хорошая женщина, опытная — в нашей больнице из медсестер, наверно, лучше всех наученная. Да, она бы многому могла научить этих молодых наших докторишек, что по коридору больничному бегают, если бы они только захотели. Но где там. Не хотят, они ж самые умные. Не будет их какая-то подавальщица суден медицине учить! А Джоана и не лезет никогда. Тихая, воспитанная, говорит мало, и такая немного всегда грустная вроде — как будто ей в жизни пришлось над собственной могилой постоять. Лоренция хорошо знает, что если женщина с утра до ночи по свету грустная ходит — то ее либо одиночество, либо тоска, либо и то и другое одновременно пожирают, как голодные червяки корни дерева точат. Джоана дает им себя пожирать, потому что о мужчинах совсем ничего не знает и до сих пор у нее даже и времени-то не было о них что-нибудь узнать. Она из-за мужчины давным-давно из Польши уехала, все и всех там оставила, потому что он ее обещаниями-то заманил. Особенно одним обещанием, самым главным: что любить будет вечно. А тут выпихнул ее на работу, чтобы самому не работать, а в постели до полудня валяться. А под конец так бил, что она в больницу приходила в очках солнечных даже в дождь. Но никому не говорила — только вот с Лоренцией иногда шепотом делилась в уголочке. Как женщина с женщиной. Но что может сделать Лоренция — только утешать да советовать. Джоана плакала, отчаивалась, за плечи себя обнимала, но надежды на то, что судьба ее изменится, все не теряла и все этого дармоеда и голодранца продолжала любить. Любовь ведь у человека не только разум и способность видеть отнимает, но и чувство собственного достоинства. Так же, а может, даже сильнее, чем страх.

— Ой да, Полонез, ой да, — вздохнула она задумчиво и, поднявшись со стула, стоящего около Его постели, вышла из палаты, опустив голову и громко шаркая ногами.

И не возвращалась. Он ждал ее, всматриваясь из-под черной повязки в свет, льющийся из коридора. Ждал нетерпеливо. Как никогда никого не ждал. Он не хотел быть один. Боялся быть один. Никогда ранее в жизни Он не боялся этого так, как сейчас. Разве что только той ночью, когда умер дедушка Бруно, и Он знал, что его прикрытое белой простыней тело лежит на твердом столе за стеной. Вот тогда Он тоже очень боялся быть один. А сейчас, здесь, во время тревожного ожидания Лоренции, которая Его вдруг оставила одного без предупреждения и причины, Он вдруг почувствовал, первый раз в жизни, удушающее, парализующее одиночество. Никогда раньше Он не чувствовал себя одиноким настолько, чтобы реагировать таким не свойственным Ему способом: страхом, чувством абсолютной брошенности, безнадежной и почти осязаемой тоской, почти отчаянием. Через несколько минут этого внезапного паралича с оттенком изумления, потом неловкости, а в конце и стыда Он напомнил себе, как Он сам относился к близким людям, страдающим по Его вине от одиночества, к людям, которых Он бросал, оставлял, обманывал, исчезал на долгое время или даже навсегда из их жизни. Часто — вот так же внезапно, без объяснений, без предупреждения. Вот как Лоренция только что.

Разве Он не оставил отца, не прошло и четырех месяцев после смерти матери, когда пришло приглашение и деньги от шведского фонда для Его стажировки в знаменитом Каролинском институте в Стокгольме?!

Его тогда распирала гордость, что именно Он, математик, а не какой-нибудь биолог, химик или врач, получил это вожделенное место, которое Каролинский институт, этот пантеон лауреатов Нобелевской премии, выделил их университету. Он тешил собственные амбиции, рисуя мысленно ослепительные картины своего блестящего будущего, Он ослеп и оглох от этой гордости — и совершенно утратил способность к эмпатии. И бросил его, твою мать! Оставил отца одного в пустой квартире, в которой каждый уголок был заполнен воспоминаниями о матери. Оставил в чернейшем отчаянии, в которое не дотягивался ни единый лучик надежды. Да еще утешал себя тем, что выполняет просьбу самого отца, которую не должен был слушать: «Ты поезжай, сынок, поезжай. Мама бы очень этого хотела. Это же твой шанс! Твоя жизнь. Поезжай, сынок. А я тут на кладбище похожу, письмо напишу. Книжки буду читать. Ты поезжай, сынок…» И Он оставил его совершенно одного, наедине с бесконечной и беспросветной тоской, с болью, не дающей дышать, с небольшим холмиком, еще не осевшим на свежей могиле. С фотографиями на стенах и в альбомах, с ее платьями в шкафу, ее ночной рубашкой под подушкой в их маленькой двуспальной кровати… Оставил его одного. Как последний эгоистичный долбаный мудак. Оставил своего отца, когда тому сильнее всего требовалось Его присутствие рядом. По его же просьбе. И что с того, что Он платил соседке за то, чтобы та за отцом приглядывала, в магазин ходила и пять минут в день с ним разговаривала? Что, мать его, с того, что писал ему каждые три, максимум пять дней? Что с того, что отец клялся, что сможет о себе позаботиться, что справляется, что ждет Его и гордится Им? Его родной отец умер от одиночества. И Он это знает. Прекрасно знает. Точно знает. А инфаркт — это как бы счастливый случай был, очень кстати пришелся, просто помог отцу перебраться с этого света на тот. А рак желудка? Если бы не вскрытие, которое делали в обязательном порядке, потому как «смерть наступила внезапно и в результате невыясненных причин», так никто бы и не узнал о том, что Его отец носит в себе этот злосчастный рак! Никто — включая, твою мать, Его! Первого и единственного, любимого сыночка, мать его!

Получив известие по телефону от соседки, Он прилетел из Стокгольма, чтобы организовать похороны. Прямо в аэропорту купил черный костюм и белую рубашку. После похорон, во время которых Он принимал соболезнования от людей, большинство которых знать не знал и которых никогда до этого в глаза не видал, Он поехал на такси в их квартиру. Полная пепельница окурков на ночном столике у кровати со скрипящими пружинами. Недопитая бутылка дешевой водки на покрытом дырявой от старости, когда-то цветастой скатертью столе, рядом с бутылкой — опрокинутая рюмка, краешком касающаяся раскрытой книжки, и очки с обмотанными черной изолентой дужками. Грязная чайная ложка в покрывшейся сине-зеленой плесенью чашке с остатками кофе. Вырванный из тетрадки листочек в клеточку с неоконченным письмом на деревянном подоконнике. С темными пятнами там, куда падал пепел с сигареты. На полочке за стеклом серванта — стопка сине-голубых конвертов с наклеенными марками и Его шведским адресом. На прислоненном к кровати убогом расхлябанном кресле между пузырьками лекарств и коробочками таблеток — Его фотография, захватанная пальцами. А рядом — фотография матери, улыбающейся, прижимающейся к плечу отца, на какой-то лесной полянке.

Он сидел на кровати, на которой умер Его отец, и в ушах у Него эхом отдавалось отцовское «поезжай, сынок, поезжай…», которого Он так нетерпеливо жаждал. Мерзавцем Он оказался. Последним мерзавцем.

Разве не бросил Он свою жену, когда их Сесилька пошла в первый класс в Берлине, а Он, так Его, спокойно в тишине и покое пять месяцев, как какой-то вольный студентик, в Видно осуществлял «проект всей своей жизни»?! Очередной проект всей жизни. Потому что Ему каждый проект таким казался и каждый его пленял — а потом разочаровывал, по пути надоедал, потом начинал раздражать, а в конце высасывал из Него все соки, чтобы в самом конце превратиться в кусок дерьма, с которого корпорация получала все возможные прибыли и выгоды, а Он — только геморрой. Очередной «проект всей жизни», ну да! Он как будто был каким-то героем дурацкой компьютерной игры, в которой у каждого по нескольку жизней. И не замечал, что у Патриции-то жизнь одна. Как у Него самого. И что у нее есть свои чувства и желания, что она хочет делить эту свою единственную жизнь с Ним. Она загибалась в городе, которого не понимала, в стране, которую не любила, вынужденная иметь дело с берлинскими чиновниками, предубежденными против поляков и Польши, она заполняла все эти жуткие, дико сложные документы, написанные языком, который она тогда только учила, со словарем в руке. Причем словарь не сильно помогал, потому что и сами-то немцы этого бюрократического языка почти не понимали — он был только для посвященных. А она пыталась — чтобы записать их дочку в самую главную школу в жизни ребенка. Их единственного ребенка, между прочим! Его ребенка! Вот это и есть «проект всей жизни». А Он в это время сидел себе спокойненько целыми днями и ночами в тесном кабинетике, и когда у Него что-то не получалось, для релаксации слушал Моцарта и попивал вино, а когда даже Моцарт и вино не помогали — выходил себе на прогулочку на площадь Святого Штепана, садился на одну из отполированных до блеска туристами лавочек и наслаждался летним теплом и тишиной летней ночи. Берлин? Дом? Его дочка идет в первый класс в чужой стране? И в Его отсутствие все падает на плечи Патриции? Все это было где-то далеко-далеко, как будто в другой реальности, Его никак не касаясь. А Он находился в реальности другой. Он бросил ее, черт возьми! Оставил ее одну в параллельной вселенной. А Сесильку — тем более.

А Дарья? Разве Он не вычеркнул ее из своей жизни таким коротким росчерком пера, зачеркнув ставший ненужным номер телефона в записной книжке? Как мы делаем с теми, кто умер или стал нам не нужен и не интересен?

Без объяснений и комментариев. Влюбленную в Него студентку, юную и безнадежную любовь которой до этого спокойно принимал и пользовался ею? Не сопротивлялся — наоборот. Подогревал свое мужское эго, тешил свою мужскую гордость ее молодостью, ее трепетом, ее нескрываемым желанием, которое постоянно в ней разжигал. Как лев-самец, который в апогее своего кризиса среднего возраста летит кубарем вверх ногами и отчаянно жаждет подтверждения, что все-таки еще сможет когда-нибудь встать на ноги и снова править прайдом. И привлекать самых молодых и красивых львиц.

Дарья…

Наивная, одурманенная влюбленностью, тонкая и хрупкая девочка с огромными, серо-голубыми, блестящими глазами и необычайно густыми, пышными, волнистыми, золотисто-бронзовыми волосами, достающими почти до самых выпуклых ягодиц. На год моложе Его дочери! Увлеченная с первой лекции «этим всегда грустным, загадочным профессором из Берлина», она обменивалась с Ним мимолетными улыбками в коридорах во время перерывов между лекциями, подсаживалась к Его столику во время обеда в студенческой столовой и развлекала Его долгими беседами, а потом наконец дождалась приглашения в кино, и на обратном пути из кино в общежитие Он неосторожно коснулся ее руки, когда они шли по пустынной аллее темного безлюдного парка под тихий шепот листьев, которые шевелил легкий ветер. Она Его ладонь схватила так, как будто только этого и ждала все время, и впилась ногтями Ему в кожу с недюжинной силой.

Жили они оба в общежитии: она — в обычной студенческой комнате на четыре человека на третьем этаже, а Он — в так называемом «профессорском», в отдельной секции на первом. На самом деле комната точно такая же, отвратительная, а отличается только тем, что кровать одна, а еще есть маленький утробно рычащий холодильник и душ один на две комнаты, а не на четыре. Он не хотел жить в гостинице, хотя Ему неоднократно предлагали как «особому гостю». Но Он не видел ни одной убедительной причины, чтобы тратить время на поездку утром по пробкам Познани. Через грязное окно своей комнаты в общежитии Он видел окна аудитории, в которой читал лекции — прямо напротив, и эта близость давала Ему утром спокойствие и минимум полтора часа дополнительного сна.

Он спросил ее, не хочет ли она погреться чайком в Его комнате. Она внимательно осмотрелась по сторонам и, заметив подозрительный, сверлящий взгляд старухи-консьержки, сидящей в деревянной будке, похожей на газетный киоск, быстро вырвала свою руку из Его руки. Лицо ее вспыхнуло, и, не глядя Ему в глаза, она тихо ответила, что «вообще не замерзла, даже наоборот», и что ей надо пойти наверх, к себе, и сказать девочкам, что ее не будет всю ночь, чтобы не нервничали, но что чай она очень любит и с удовольствием выпьет, так что пусть он ждет, она скоро постучит к Нему в дверь. И быстро побежала к лестнице. Он включил чайник, в две чашки положил чайные пакетики и стал ждать, читая книгу. Ее долго не было — и Он решил лечь спать. Разбудил Его стук в дверь и какое-то нервное дерганье дверной ручки. Не включая свет, Он подошел к двери и повернул ключ. Она бесшумно скользнула внутрь комнаты, на цыпочках подбежала к ночному столику и включила лампу. Босая, в шелковом узком черном платье до пола, с мокрыми волосами, забранными резинкой в конский хвост. Он стоял перед ней, не до конца проснувшийся, совершенно голый и молча смотрел в ее широко распахнутые глаза. Она подошла к Нему, взяла Его за руки и прижала их с силой к губам, а потом, глядя Ему прямо в глаза, дотронулась до Его губ. На мгновение отошла, погисала лампу, стянула через голову платье, распустила волосы, встала на цыпочки и начала целовать и кусать Его губы, прижимаясь к Нему всем телом. Коснулась медленно Его лица, шеи, плеч, рук, ягодиц — и снова губ. На несколько секунд опускала руку Ему в пах и замирала, словно ожидая Его реакции. Он слышал ее учащенное громкое дыхание, которое иногда прерывалось тихим, возбужденным стоном. Через несколько минут она высвободилась из Его объятий и подошла к постели. Наклонилась, опершись ладонями о край постели, и встала на четвереньки…

И вот такая вот беззащитная пискля ждет Его, хочет Его, засыпает, обнаженная, прижавшись к Нему на узкой постели общежития, и приходит в эту постель и на следующий вечер тоже. А Он и не заметил, что с ней творится. Пропускал ее вопросы или притворялся, что не понимает их, чтобы не отвечать, потому что иначе пришлось бы врать. Игнорировал ее слезы, когда она провожала Его из Познани в Берлин. Позволил ей впустить Его в ее мир, ездил с ней в ее родную деревню на Дравском поозерье, встречался с ее старшей сестрой, которая жила со своей семьей в далекой Хайнувке на окраине Польши, держал ее за руку в присутствии ее задумчивых подружек, которые завистливо шептались у нее за спиной о «икарном „Мерседесе“ и старом немце, которого Даруся нашла себе в общежитии в Познани». И хотя с Его стороны никогда не было никаких обещаний и признаний, Дарья явно и однозначно рассчитывала, что у них будет свадьба или по крайней мере длительные отношения, в то время как Он воспринимал это только как некий «курортный роман», только не мимолетный, а затянувшийся на несколько недель во время Его приездов в Познань. Он не собирался пользоваться ее детской наивностью, которая так привлекает пожилых мужчин, но не сделал ничего, чтобы эти детские надежды как-то остудить.

Он жил тогда в съемной однокомнатной квартире, достаточно большой, чтобы там помещались солидная постель, Его матрас у стены, на котором Он спал, когда приезжала Сесилька, небольшой белый шкаф из «Икеи» и купленный в польском антикварном магазине огромный, с круглыми следами сучков дубовый стол, на котором стоял Его двадцатичетырехдюймовый «Мак», погрузившись своей серебряной ножкой в кучу бумаг, записочек, книг, рваных пустых конвертов, упаковок от сладостей, окруженный со всех сторон чашками с недопитым кофе. Он снял эту квартиру совершенно новую, Он был первым ее обитателем! — прежде всего из-за близости к институту. Тот факт, что в комплект входила также небольшая кухня со встроенным холодильником, шкафчиками на стенах и раковиной, тоже Его устраивал. У Него не было ни времени, ни тем более желания «обустраиваться». Ему нужна была прописка, крыша над головой и над Его матрасом, кухня с холодильником, ванная с туалетом, место для компьютера и стены, на которые можно было бы прибить полки и поставить на них книги. И это должна была быть только квартира — никаких домов.

Критерий «рядом с институтом» не ускользнул от внимания Патриции. Она спросила, разумеется, с привычным уже сарказмом в голосе, почему бы Ему не поселиться, «например, поближе к своей дочери, Сесильке». Этот вопрос был таким неожиданным, что Он даже не смог придумать сколько-нибудь убедительного вранья в ответ. В том районе, из которого Он уехал, когда Его выгнала Патриция, было полно свободных квартир. И не только однокомнатных. Причем за гораздо более низкую цену. Так что Патриция в очередной раз была абсолютно права. Он снова думал только о себе. После мучительного расставания, после всех этих гражданских судов, после бесконечного перечисления взаимных обид и прегрешений и Его решений вернуться в семью — Он таки оказался эгоцентричным мудаком. Он даже не подумал, что мог бы поселиться на соседней улице и ходить, например, гулять с Сесилькой и их лабрадором хоть каждый вечер! А так вот вози теперь Сесильку к себе, а потом обратно к Патриции с одного конца Берлина на другой, стой в двухчасовых пробках…

В один морозный январский вечер Он ушел пораньше из института и поехал в ближайший торговый центр. Там Он купил матрас, два комплекта постельного белья, два одеяла и одно пуховое для Сесильки, четыре подушки, несколько полотенец, чашки и тарелки, четыре ножа, четыре вилки, четыре ложки, две кастрюли, одну сковородку, кофеварку — и на следующий день забрал ключи у маклера. Почти на две недели раньше официального, установленного в договоре срока «заселения объекта». Маклер — молодой, заикающийся, веснушчатый блондин из Магдебурга, бывшая ГДР, оказался исключительно сговорчивым — особенно для немца и особенно для немца с Востока. Они поехали в закрытую на четыре оборота ключа квартиру, поднялись на пятый этаж пешком — лифт еще не включили — и открыли тяжелую огнеупорную дверь, сразу почувствовав характерный запах новостройки с невыразимо гладкими и белыми стенами и сверкающим паркетом. Он пообещал клятвенно, что не будет включать нигде свет, даже в коридоре, что не будет принимать гостей, что ни на миллиметр не откроет окно и вообще будет ходить тихо-тихо, на цыпочках, от входных дверей до матраса, практически летать. Успокоенный маклер охотно принял в качестве знака благодарности сто евро и уже в знак своей признательности помог Ему занести в квартиру матрас. Вечером же Он вернулся в доживающий последние дни пансионат на берегу озера Вайсер, недалеко от Берлина. Там Он жил, а лучше сказать — ночевал вот уже около двух месяцев, в маленькой комнатке, переделанной из чердака. Когда Патриция однажды вечером во время очередного истеричного скандала закричала, чтобы Он убирался из их квартиры, Он без слов собрал небольшой чемодан, в сумку пихнул ноутбук и несколько книг — и поехал в институт. Неделю он закрывал на ночь свой кабинет и укладывался на пол, укрываясь зимним пальто, которое нашел в шкафу. В конце недели Его вызвал к себе шеф и спросил, не знает ли Он, кто так чудовищно храпит в Его кабинете, потому что охранники, мол, жалуются, а перепуганные уборщицы, которые приходят под утро со своими швабрами наперевес, уже написали донос куда требуется. Ему не надо было ничего объяснять — вопрос шефа был риторический, ответа тот от Него не ждал и просто давал Ему шанс быстренько все изменить. Все прекрасно знали, что ночевки в офисе нарушают сразу несколько правил и чреваты минимум выговором с занесением в личное дело, так что выбора у Него не было. Шеф, по природе своей ненавидевший выговоры, добродушный, полный сочувствия и понимания, уважения и восхищения, был вообще-то венгром по национальности, но он так долго жил в Берлине, что понимал: с немецкими правилами, лежащими в основе работы немецкого концерна, а также с немецкими уборщицами лучше не связываться. Вот и решил Его предостеречь на всякий случай. Тогда Он и вспомнил об этом пансионате на берегу озера. Большинство ученых из Польши, которые работали по вызову в их институте, экономили не только на еде, но и прежде всего на дорогих берлинских отелях. О том, что можно не только сэкономить, если снять номер в пансионате, но и каждое утро или вечер плавать в озере, Он узнал как раз от них. Он не представлял, как долго будет там жить, но поскольку речь шла не о нескольких днях, а, скорее, о месяцах, удалось договориться с хозяйкой об относительно выгодной арендной плате за два месяца вперед. И вот так Он и стал засыпать в тесной, но уютной комнатке на чердаке с видом на водную гладь берлинского озера Вайсер, в котором, однако, за два месяца ни разу так и не искупался.

В то время Он постоянно расковыривал гноящиеся раны после расставания с Патрицией, себя как мужчину и отца оценивал крайне низко, поэтому внимание, восхищение, а потом любовь и желание молодой, привлекательной, исключительно умной девушки заново строили рухнувшее здание Его уверенности в себе, полируя при этом Его изрядно заляпанное эго. Он не чувствовал одиночества, у Него не было на это времени, кроме Сесильки, ни по кому не скучал, не искал приятельства ни с кем — и уж тем более не было у Него времени на дружбу, но при этом отдавал себе отчет, что находится в каком-то странном временном состоянии. Жизнь без женщины, которая бы Его ждала… Он сам как-то раз, докуривая сигарету на балконе, отметил дерзость этой формулировки: действительно, все Его женщины Его постоянно ждали. Но вот теперь такая жизнь казалась Ему неким существованием в ожидании новой жизни. Он искренне радовался своей абсолютной свободе, Он возвращался с работы под утро или выходил из кабинета поздним вечером, уезжал, когда хотел и куда хотел, Ему не нужно было никого обманывать — вплоть до того самого дня, когда появился Шрёди, но все-таки случались такие моменты, когда Он просыпался, испуганный, посреди ночи, машинально тянулся к сигаретам и, гонимый страхом, выходил на балкон, где, вглядываясь в мигающие огоньки спящего города, ощущал космическую пустоту мертвой пучины, окружающей Его со всех сторон, и Его пронзала поразительная, неожиданная, прямо-таки вселенская печаль. Телефонные разговоры с Сесилькой, единственным человеком, которого Он действительно безгранично любил, и встречи с ней по выходным в какой-то момент перестали помогать. И вот тогда, как раз между такими приступами эмоциональной эпилепсии, появилась Дарья. Как психотропное средство, рецепт на которое выписала Ему сама жизнь. Или как антибиотик, который надо принимать на протяжении определенного времени, чтобы в результате температуры, лихорадки и кашля не случилось опасных осложнений. Чаще всего в области сердца. Когда эти осложнения проходят — обычно все рекомендации врача тут же забываются, недопитая пачка таблеток отправляется в корзинку — или, как у Него, в специальную коробочку для лекарств. Крышка с этой коробочки снимается крайне редко — обычно когда снова продрогнешь, или когда привычный кашель замучает, или живот болит, горло, или когда вдруг разволнуешься. И только изредка случается что-то серьезное. Тогда ты смотришь на срок годности, выбитый на задней части упаковки таблеток или напечатанный на обороте облатки. Те, у которых срок годности истек, из осторожности выбрасываешь, а на остальные смотришь с подозрением и мучительно пытаешься вспомнить, когда и от какой болезни ты их покупал. Так всегда делается с обычными таблетками от болей в животе, внезапно налетевшей мигрени, запора, от беспокоящего желчного пузыря, от всяких постыдных вздутий и надоедливого поноса. Антибиотики рассматриваешь все-таки чуть более внимательно, а брошенные когда-то в коробочку «таблетки для мозга» вызывают у тебя волну очень четких и чаще всего драматических воспоминаний: о радости и легкости, которые ты испытывал несколько лет назад. Он снял эту крышку с коробки через три с лишним года. Да даже не Он сам — это Дарья сняла, сама того не зная.

Однажды Он наткнулся в «Фейсбуке» на фотографию женщины, склонившейся над бумажным листком. С тюрбаном из полотенца на голове, в белом махровом халате, без следов косметики и с дымящейся сигаретой в пухлых губах. Характерный контур этих губ можно было узнать сразу, хотя на первом плане фото было вовсе не лицо женщины. На первый план фотограф поместил изображение каких-то каракулей на помятом листе бумаги, лежащем на коленях у женщины. И Он узнал свой почерк! И вспомнил субботний весенний вечер в общежитии, когда объяснял сидящей у Него на коленях Дарье причины и последствия искривлений времени и пространства. Он обхватил руками ее торс, чтобы дотянуться до листка бумаги, лежащего на столе, и написать несколько уравнений, нарисовать несколько парабол, без которых невозможно было объяснить ничего про гравитацию и искривления. Дарья Ему все время мешала, совершенно неубедительно делала вид, что ей интересно то, что Он говорит и пишет на листочке. Это именно тогда, в тот вечер, сидя у Него на коленях к Нему спиной, она вдруг замерла в Его объятиях, посерьезнела и тихо сказала:

— Я люблю тебя, ты знаешь? Я очень тебя люблю…

Он не ответил. Не прокомментировал это неожиданное признание ни единым словечком. Просто не нашел подходящих слов. Как в каком-то внезапном припадке афазии, о которой так красочно рассказывал Маккорник. Хотя тогда, в тот вечер, надо было найти в себе смелость и определить четко для нее, а прежде всего для себя, границы этой безнадежной и прямой дорогой ведущей к катастрофе связи. Но что Он мог ей сказать? Что эта любовь не должна была с ней случиться? Что она не взаимна, эта любовь, и никогда взаимной не будет? Что их не ждет счастливое будущее, даже короткое, что она, Дарья, для Него всего лишь действенное, но быстродействующее лекарство — лекарство для Его души, опаленной пожаром, который вызвала тоже не она? Что Он греется у костра ее молодости, что вытирает ее влюбленностью свои слезы, что Он очень виноват перед ней и еще больше не виноват? А в конце Он должен был сказать самое важное: ты мне близка, но я не люблю тебя. Я только трачу твое время, которое ты могла бы подарить другому мужчине, мы никогда не будем вместе. В тот вечер Он не отважился это сказать. И никогда потом не отважился. Дарья, испуганная, наверно, Его долгим молчанием, быстро сменила тему. А еще Он помнит, что она вынула из Его руки ручку и под уравнениями и рисунками написала дату. И вот спустя больше трех лет после этого вечера Он эту дату вспомнил, разглядывая фотографию, случайно найденную в интернете. Всматривался в цифры — и снова слышал ее голос, когда, прижимаясь к Нему, сидя на Его коленях, расслабленная этой их близостью, она, нежась в Его объятиях, говорила: «Я люблю тебя, ты знаешь? Я тебя очень люблю…» И, оставив ее без надлежащего объяснения, Он лишил эту девочку сразу двух мужчин. Он забрал у нее себя — как любимого, с которым, как она считала, у нее отношения, и отчасти — как будто ее отца, которого она, воспитанная матерью, никогда в жизни не видела, потому что он смылся, как только она родилась. Тот факт, что ее увлечение Им возникло в том числе в результате тоски по фигуре отца, в силу Его возраста, для Него с самого начала был очевиден. И, несмотря на эту очевидность, Он привязывал к себе эту девочку, которая была младше Его дочери всего на год, все сильнее и сильнее.

Эта фотография — как фото профиля — на страничке Дарьи в «Фейсбуке» стояла с самого начала ее там пребывания. И Он снова не нашел в себе смелости написать ей, хотя бы извиниться за свое поведение — мерзкое, самцовое, заслуживающее презрения, которое Он на протяжении всех этих лет тем не менее оправдывал безвкусно-патетическим «тяжелейшим ожогом души».

Этот самый «ожог» у Него стал проходить через два года поездок в Познань, когда, нетерпеливо ожидая багаж в подземном зале исключительно мрачного аэропорта Шенефельд в бывшем Восточном Берлине, Он споткнулся о небольшой алюминиевый чемоданчик и чуть не упал на резиновую карусель, на которую как раз выплывал из черной пасти туннеля Его чемодан. Еще меньше размерами, чем тот, о который Он споткнулся. Обычный, из потертого в нескольких местах черного пластика, потрепанный, больше похожий на ручную кладь. Он взял его в Лиссабоне только потому, что хотел привезти в Берлин две темно-зеленые пол-литровые бутылки масла, выжатого из оливок, выросших в окружении буйных виноградников на монастырских угодьях в окрестностях городка Синтра в сорока километрах от исторической Алфамы в Лиссабоне. В маленькой келье этого монастыря проводил остаток своей жизни доктор математических наук и теологии, незрячий от рождения монах, наделенный даром, при помощи которого в своей слепоте мог видеть то, что недоступно было зрячим.

Однажды в интернете среди математиков разнеслась неслыханная весть: португальский монах-иезуит, отец Уно из Синтры, как его все называли, помогал своими знаниями и консультациями Роджеру Пенроузу[9] в формулировании теории конформной циклической космологии! Даже если это была утка — она была одной из самых прекрасных уток. Пенроуза Он читал в страшном волнении, щеки Его горели, Он восхищался и поражался удивительным познаниям в сочетании с еще более грандиозным воображением. Математическая модель циклической Вселенной, предложенная Пенроузом, была не только совершенна — она прежде всего восхищала красотой своей простоты. Пенроузу несколькими уравнениями удалось рассказать в ней историю скакалки, которая крутится от одного Большого взрыва, начинающего существование Вселенной, до другого взрыва. Совершив круг на орбите сначала расширяющегося, а потом миллиарды лет скукоживающегося обратно мира, эта скакалка возвращается обратно к изначальной точке существования — и так повторяется в бесконечном цикле Вселенной. И все это объяснялось уравнениями. Он тут же написал отцу Уно, приложив к письму свои публикации по теории конформного пространства. Без особой надежды на ответ. Через несколько дней отец Уно ответил Ему сердечным письмом, написанным традиционно, на бумаге, в самом начале которого упомянул о Его национальности и о том, что очень уважает «Польского Папу Войтылу» и «польского гения математики Сефана Банаха»[10], а дальше высказал большую заинтересованность Его работами. В заключение письма совершенно неожиданно спрашивал, не потратит ли Он свое время, чтобы приехать к нему в гости. Приглашал к себе, в Синтру! Когда Он объявил в институте, что берет неделю — в Германии раз в два года каждому сотруднику официально это полагается — полностью оплаченного научного отпуска и едет в Португалию, чтобы там спрятаться за толстыми стенами иезуитского монастыря, на Него стали коситься как на не совсем нормального. Он как-то до этого не проявлял симптомов выгорания, был, конечно, поляком, но исключительно малорелигиозным, и в последнее время ничто не предвещало возвращения Его депрессии. С тем же успехом Он мог бы поехать медитировать в какой-нибудь ашрам в Индии, или буддийский храм в Камбодже, либо в экстремальную экспедицию на велосипедах в горах Непала, или даже учить китайский язык в Шанхай. Он никому не сказал, зачем Он едет именно туда и с кем там будет встречаться. Патриции и Сесильке тоже не сказал…

Поселился Он в аскетичной келье в монастыре. Деревянные нары, покрытые тонкой простыней, грубое одеяло, скатанное в рулон, эмалированный белый таз с водой, которая в этом антураже, как Ему казалось, должна быть святой, длинная нитка четок с отшлифованными до гладкости вулканическими кусочками лавы сицилийской Этны, свисающая, как только что казненный висельник, с ржавого крюка, вбитого в стену прямо над белой фрамугой двери. Выбитая в стене книжная полка, толстые, пахнущие свежим воском свечи в металлической корзинке, несколько коробок спичек, две железные кружки рядом с двумя керамическими горшками, стоящими на краю квадратного стола. В одном горшке была вода, в другом — терпкое красное вино из монастырских погребов.

Двумя этажами ниже была точно такая же келья отца Уно. Утром, после «сытного» завтрака, который состоял из миски жидкой каши и двух кусочков ржаного хлеба, смоченного оливковым маслом, и подавался в темной столовой для светских гостей, отец Уно, помолившись в часовне, встречался с Ним, чтобы поговорить, а точнее — чтобы устроить диспут на поляне, в тени раскидистого эвкалипта. С блокнотами в руках они интегрировали, вычитали, записывали градиенты, тензоры и ставили восклицательные знаки или знаки вопроса около доказанных или вызывающих сомнения утверждений. На пергаментно-тонких листах формата А4 с водным знаком, изображающим распятие Иисуса Христа. Иногда Он с трудом мог поверить, что сидит напротив человека, который не видит с рождения. Ряды уравнений и строчки текста на листочках Уно были ровнее, чем у Него самого! Около полудня Уно возвращался на три часа сиесты в свою келью, а ровно в три часа пополудни они шли в сад и собирали оливки с деревьев в большие и вместительные торбы, которые на кожаных ремнях вешали себе через плечо. Непостижимый Уно каждый раз собирал больше оливок, чем Он. В перерывах, когда они отдыхали под оливковыми деревьями, отец Уно рассказывал Ему о математике то, что еще долго нельзя было прочитать нигде, ни в одном из научных изданий. И удивительно редко в таких разговорах в оливковой роще касался вопросов Бога. Главным образом тогда, когда говорил о своем восхищении красотой и совершенством математики. Не склонял Его к религии, утверждал, что никто не обязан принимать факт существования Бога как факт. Но что можно считать его приглашением, поощрением или интересной возможностью. Будучи сам очень набожным, считал, что среди людей больше всего зла приносят именно верующие. Страдал от того, что в религии, особенно в католицизме и атеизме, полно таких вот «религиозных» всезнаек.

Они возвращались в монастырь сразу после захода солнца и расходились по своим кельям. Перед сном Он зажигал свечу и, сидя на каменном полу, тщательно записывал, сначала в тетрадь, а потом в компьютер (пока хватало батареи) драгоценные истории, услышанные от отца Уно. И утренние, рассказанные под эвкалипттом, и дневные, поведанные во время разговоров между оливковыми деревцами в роще. Всю ту неделю в Синтре Он испытывал некоторое интеллектуальное возбуждение, граничащее с восхищением, вперемешку с фазами полнейшего внутреннего опустошения, незамутненного покоя и гармонии, которой никогда не знал раньше. Именно там, за высокими стенами иезуитского монастыря, первый раз в жизни Он совершенно забыл о проектах, сроках, отчетах и обо всей той выматывающей рутинной гонке, усталость от которой стала уже символом определенного статуса. Если ты устал — значит, ты важен, ты нужен, ты добился успеха. Все это здесь, в монастыре, стало вдруг казаться какой-то абсурдной иллюзией. Кроме того, Он заметил, что Его начинают интересовать и радовать вещи и события, которые не привлекали Его внимания много лет до этого, которые Он считал несущественными и только отнимающими время. Он вдруг начал слышать радостный смех детей, возвращающихся из школы по узким улочкам Синтры, замечать и распознавать голоса птиц, поющих на деревьях, нюхать цветы и растения в монастырском саду, трогать резьбу барельефов в часовне. Во время поездок на велосипеде в Синтру, пока отец Уно устраивал себе молитвенную сиесту, Он наслаждался сказочно живописным, упоминаемым и Байроном, и Христианом Андерсеном парком, прилегающим к дворцу Пена. Наблюдал за гуляющими там людьми, которые лениво лежали на траве, спали, играли в шахматы, готовились к учебе, читали книжки или газеты, целовались, ссорились и мирились… Он был очарован этой наиобычнейшей простотой нормальности жизни и старался вспомнить, когда же сам Он гулял вот так в каком-нибудь парке по собственной воле. Старался — да не вспомнил…

Он тогда много думал о Сесильке, но в этих думах не было так хорошо знакомой Ему болезненной острой тоски, не было мучительных сомнений, которые в Нем с такой легкостью всегда пробуждала Патриция. Каждый вечер Он садился за стол в своей келье и при свечах писал ей радостные, полные рисунков письма, чтобы на следующий день в полдень поехать на велосипеде на почту. Однажды ночью Он написал длинное, многостраничное письмо Патриции, в котором собрал все свои воспоминания о самых прекрасных мгновениях, пережитых Им во время их супружества. Заснул под утро, взволнованный, заплаканный и пьяный от вина из горшка, который в ту ночь Он опустошил. Патриция никогда об этом письме не говорила — как будто и не получала его. Или не читала. Что, кстати, не было исключено. После их расставания психотерапевт Патриции — она Ему сама говорила об этом — советовал ей ограничить общение с Ним исключительно вопросами, касающимися Сесильки. Рекомендовал ей таким вот одним хирургическим ударом наотмашь отрезать то, что связывало ее с Ним как с бывшим мужем, бывшим партнером, бывшим любовником и, что для Него было самым болезненным, бывшим другом. Патриция была первой женщиной в Его жизни, с которой Он дружил. Сочетание дружбы и любви ведь на самом деле не так уж очевидно. А вот с Патрицией, как Он считал, у них это было. Но оказалось, что Он очень ошибался. Патриция решительно и с типичным для нее упорством выполняла рекомендации своего психотерапевта, так что Его к ней самое важное письмо из когда-либо Им написанных вполне могло быть даже не распечатано или, что еще более вероятно, в сердцах порвано на мелкие кусочки и выброшено в мусорное ведро. Как-то раз, уже много лет спустя, когда, как Ему казалось, эмоции уже давно должны были улечься и утратить свою остроту, Он спросил Патрицию, не могут ли они снова стать друзьями. Хотя бы ради Сесильки и ради их общего прошлого. Она посмотрела на Него холодно и процедила:

— Нельзя договориться о дружбе. Она либо есть, либо нет…

В предпоследний день они с отцом Уно больше говорили о Боге, чем о математике, сидя на травке на небольшой полянке около обелиска на мысе Рока. Уно в своей бронзовой сутане сидел напротив Него, на траве рядом с ним лежали четки. Мыс Рока — одна из самых известных достопримечательностей в окрестностях Синтры и Лиссабона. Это самая западная точка континента Европы — западнее некуда. Они на разбитом грузовичке выехали из монастыря ранним утром, около пяти часов. Было еще темно. По дороге останавливались в нескольких местах, помогая разгружать мешки с оливками. Отец Уно хотел устроить для Него туристический аттракцион и организовал эту поездку на грузовичке. Кабо да Рока — популярное у туристов развлечение. Люди по каким-то неясным, глубинным, атавистическим причинам хотят побывать как можно дальше на востоке, как можно дальше на севере, как можно дальше на юге, в самой низкой, в самой глубокой или в самой высокой точке чего-либо. Об атавизме и эволюции они с отцом Уно долго беседовали на мысе Рока, но сначала тот попросил Его как можно подробнее описать цвет океана, высоту волн, облака, свет солнца и окраску скал. Математика, сказал Уно, это только попытка, хотя и самая удачная, записи философии, науки о мудрости, а эволюция — это второй, самый удачный фокус Бога, доказывающий и фиксирующий его существование во веки веков. Сразу после осмысления понятия времени, которое, по вине некоего слишком любопытного Эйнштейна, утратило свою божественную природу и погрязло в релятивизме. А атавизм? Это только доказательство того, что организмы, в том числе люди, не поспевают за планом Бога. Он помнит, что впервые в жизни, сидя около обрыва на мысе Рока, жалел, что Ему недоступен дар веры настолько сильной, чтобы соединить слова отца Уно с Богом. После обеда они вернулись в монастырь и собирали до заката солнца оливки…

В последнюю ночь в монастыре Он снова выпил много терпкого вина из глиняного горшка и, может быть, поэтому, лежа на деревянных нарах в темноте и тишине своей кельи в иезуитском монастыре, плакал.

Когда через неделю, утром, Он уезжал из Синтры в аэропорт Лиссабона, отец Уно повел Его под ручку провожать на автобусную остановку, сколоченную из нескольких листов фанеры, и там подарил ему Библию в кожаном переплете, на польском языке, и папку с черными тесемками, в которой были все его публикации. И еще вручил Ему две бутылки масла, выжатого из оливок, которые Он самолично собирал. Из огромного количества зеленых шариков, которые Он собирал семь дней, получилось всего две маленькие бутылочки золотистой маслянистой жидкости! Ничего удивительного, что когда-то этот волшебный сок, выдавливаемый прессом из оливок, ценился выше золота и даже выше трюфелей.

Поэтому Ему надо было положить эти бутылочки в чемодан, старательно обложить со всех сторон вещами — пиджаком, рубашками, штанами, трусами и носками — и потом сдать в багаж в аэропорту в Лиссабоне и нетерпеливо ждать чемодан в Берлине. И когда в конце концов чемодан появился на ленте — Он бросился к нему и, не глядя под ноги, споткнулся о тот алюминиевый чемоданчик, лежащий непонятно почему на полу около багажной карусели. Падая, Он ударился головой о металлический край конвейера, по которому двигалась лента. В глазах у Него потемнело, на губах появился вкус крови, Он услышал, как хрустнули очки, висевшие на шнурке на шее. Тут же около Него возникла какая-то испуганная женщина и подала Ему руку, помогая встать. Она вытащила из сумочки упаковку одноразовых салфеток и начала вытирать кровь, текущую у Него из носа. Рядом с женщиной переступала с ноги на ногу заплаканная девочка лет десяти, явно испуганная тем, что происходит. Женщина вынула из упаковки очередную салфетку и спросила по-немецки:

— Может быть, вызвать врача? Вы сильно побледнели. Может быть, было бы лучше вызвать. Вы ударились головой о металлический поручень. У вас болит голова? Не кружится? Не тошнит? Если да — то ведь в аэропорту должен быть врач! Пожалуйста, никуда не уходите! Я пойду спрошу у полицейского у выхода из зала…

Она повернула голову к девочке и строго, приказным тоном бросила:

— Доминика, не двигайся с места! Ни шагу отсюда! Слышишь, что я сказала?! Стой тут, рядом с этим господином, пока я не вернусь! Ты поняла?

Она уже побежала было в сторону выхода, но Он успел схватить ее за руку и закричал:

— Бога ради, не надо этого делать! Ничего со мной страшного нет. Просто чуть-чуть кровь из носа. Я просто упал. Такое бывает.

— Правда, мне интересно, какой дурак безмозглый поставил свой чемодан на дороге к карусели, — добавил Он со злостью в голосе, прижимая салфетку к все еще кровоточащему носу.

Женщина взглянула на Него и, помедлив, тихим, грустным голосом призналась:

— Это я и есть та самая безмозглая дура. Это об мой чемодан вы споткнулись и разбили голову. Я вдруг потеряла из виду в толпе свою дочку и запаниковала. Бросила чемодан и побежала ее искать. Просто не подумала — в тот момент не до того было. Я прямо разум потеряла, когда она исчезла, и все остальное мне было… до задницы. Простите мне эту вульгарность. И временную потерю соображения тоже простите.

Она посмотрела на него умоляюще и через секунду отвернулась, взяла за руку все еще всхлипывающую девочку и сказала строго по-польски:

— А ты, Доминика, успокойся уже! А то пан про тебя подумает, что ты маленькая плакса.

— Разумеется, я покрою все ваши убытки, — снова повернулась она к Нему. — Вы лишились очков. — Она протянула Ему ладонь, на которой лежали поломанные очки и несколько осколков стекла. — Это все, что мне удалось собрать с пола.

— И ваша белая рубашка с этими пятнами крови выглядит довольно кошмарно. И пиджак тоже… — добавила она, оглядев Его с ног до головы.

Он смотрел на нее, вспоминая, как однажды во время первой весенней прогулки по многолюдному Кудамму[11] около фонтана Сесилька вдруг исчезла. Этот жуткий момент, когда они с Патрицией заметили, что ее нет, Он и сегодня помнит во всех подробностях. Патриция начала истерически кричать, а Он бросился на поиски, расталкивая локтями толпу и снова и снова обегая фонтан кругом. Он был готов снести каждого, кто вставал у Него на пути. И тоже ни о чем, кроме как о поисках дочки, Он тогда не думал. И точно так же все и всё Ему были в тот момент до задницы, как выразилась только что эта женщина. И если бы надо было, к примеру, чтобы найти Сесильку, перегородить своей машиной улицу — он бы, не задумываясь, это сделал.

— Прошу прощения за «дурака», — ответил Он, смутившись, застегнул пиджак, чтобы спрятать пятна крови на рубашке. — Я очень невежливо выразился… не имея… не имея всей полноты информации, — добавил Он через мгновение. — Я сам в свое время пережил нечто подобное, хотя и в другом месте. С моей дочерью, — сказал Он тихо и улыбнулся. — А очки — это ерунда. Они мне с самого начала не нравились.

— Оказывается, вы говорите по-польски…

Из багажного отделения они вышли вместе. Он зашел в первый попавшийся туалет и холодной водой тщательно умыл лицо. В зеркале внимательно разглядел слегка припухший нос, разбитую верхнюю губу и несколько царапин под левым глазом. Белая рубашка с пятнами подсыхающей крови выглядела на самом деле пугающе. Женщина с прижавшейся к ней девочкой ждали Его снаружи. Он не спешил домой — помимо всего прочего, Он помнил, что если не считать половины бутылки белого вина, в холодильнике у Него совершенно пусто. И кофе Он забыл купить перед отъездом. Он неуверенно спросил женщину, не выпьет ли она с Ним кофе, она взглянула на Него со смущением и удивлением, но охотно согласилась. За столиком в кофейне Он узнал ее имя.

— На самом деле бабушка назвала меня Изабеллой, но все знают меня только под вторым именем, Юстина. Это претенциозное «Белла» мне никогда не нравилось.

Стоя в очереди за кофе, Он украдкой ее разглядывал. Невысокая, худенькая брюнетка, короткие, слегка волнистые с боков волосы, маленький, чуть курносый нос, глубокие круглые глаза, поразительно белые зубы, аппетитные пухлые губы, длинная шея. Около тридцати с чем-то лет. Одета в желтое воздушное муслиновое платье с декольте и широким кожаным ремнем, подчеркивающим ее узкую талию. Высокие сапожки с бахромой цвета натуральной кожи, длинные загорелые ноги.

Когда Он вернулся к столику с двумя чашечками кофе и мороженым для Доминики, они начали разговаривать. Она прилетела с дочерью из Варшавы. Навещали бабушку Доминики, живущую в Дрогичине на Подлесье, мать ее бывшего мужа. Погода все время была отвратительная, каждый день лил дождь, они, кроме ежедневных походов в костел, из дому почти не выбирались. Доминика постоянно капризничала, а она сама на бабушкиных харчах поправилась на три килограмма. Живет она в Берлине с девяти лет, работает в отделе маркетинга автомобильного производителя из Азии и давным-давно ненавидит свою работу. В свободное время фотографирует и проектирует мебель. Некоторые проекты даже удается иногда продать — доброму коллеге, «гениальному художнику-столяру» из Хойнице. Голос у нее был слегка хрипловатый, глаза блестящие, со слезой, и нежные, узкие ладони, которые она непрерывно то сплетала, то расплетала.

На выходе из аэропорта Он спросил, где она живет. Оказалось, что очень близко от Него, в соседнем квартале. Молодой таксист гнал как сумасшедший, но в какой-то момент рядом с Берлинской филармонией и парком Тиргартен резко сбросил скорость.

— Тут надо осторожно, — пояснил водитель, — тут часто посреди дороги лебедь стоит.

— Лебедь? — переспросила удивленно Юстина. — Я думала, в Берлине, как пишут в газетах, по улицам бегают только дикие лисы и зайцы, — с улыбкой сказала она.

Водитель взглянул в зеркало заднего вида и произнес с серьезным видом:

— Он тут потерял свою пару. Ее какая-то машина переехала. И вот с того времени он постоянно топчется на этом месте…

Он вдруг почувствовал, как Юстина нежно дотронулась до Его ладони и положила голову Ему на плечо.

Он вышел из машины около своего дома и заплатил таксисту за всю дорогу. Она поехала дальше. И только уже дома Он начал жалеть, что не осмелился попросить у нее номер телефона. Хотя очень хотел. С одной стороны, такая просьба могла бы означать, что Он вроде как рассчитывает действительно получить от нее возмещения финансовых потерь, что было совершенно немыслимо и абсурдно, а с другой — что Он пользуется ситуацией и ведет себя как престарелый кобель.

Через три дня поздним вечером Он услышал звонок в домофон. Сильно удивился и немного встревожился: сколько там жил — домофон срабатывал у Него только тогда, когда почтальон приносил Ему выписанные журналы. Но почтальон приходил обычно около девяти часов утра.

Он взглянул на часы — было уже хорошо за полночь. Он нажал на кнопку домофона — никто не отвечал. Он решил, что, наверно, кто-то ошибся, и вернулся к столу с компьютером. Но через минуту послышался тихий стук в дверь. Она стояла на лестничной площадке — испуганная и смущенная.

— Меня впустил какой-то ваш сосед, менее подозрительный, чем вы. Я вам купила рубашку. Голубую. Она больше подходит к цвету ваших глаз, — робко сказала она. — Это я! Та дура с чемоданом! Ну, из аэропорта, — добавила она с улыбкой, когда Он слишком долго молчал, уставившись на нее в совершенном обалдении от ее неожиданного визита. — Я надела на всякий случай то же самое платье — чтобы вы вспомнили. Помните меня? — Она крутанулась вокруг своей оси. — Вы уж меня извините, что я, как девушка по вызову, к вам ночью явилась, но ведь по утрам вас дома не бывает, вечером тоже. Только ночью вот. Я уже успела это заметить. — Она осторожно и неуверенно вошла в Его кухню.

Когда с той недопитой бутылкой белого вина было покончено, они пили ее любимый зеленый чай и беседовали. Вышли из квартиры вместе — под утро. Он поехал на своем скутере на работу, а она — домой, чтобы до работы еще забросить в школу Доминику. Через несколько дней она Ему позвонила. Он вернулся домой пораньше — ради нее. Первый раз за несколько месяцев прибрался. Вечером она стояла в его кухне и разогревала привезенные с собой в эмалированном тазике Его любимые пироги с капустой и грибами. Она начала у Него бывать, но только тогда, когда Он ее к себе приглашал. И никогда не появлялась у Него в доме без предупреждения. Однажды утром в постели, после их первой ночи, она прижалась к Нему и прошептала:

— Знаешь, мы вчера поехали с Доминикой к филармонии, ну помнишь, где парк… так этот лебедь там действительно топтался. И совершенно не боялся машин.

Спустя три месяца Он начал оставаться ночевать у нее. Ставил будильник, что утром, до того как проснется Доминика, на цыпочках выйти из ее спальни. Один раз батарея в Его телефоне разрядилась и будильник не зазвонил. И к ним в постель влезла Доминика. Точно не получится вспомнить, когда именно Он стал жить у Юстины постоянно. И все-таки Он старался время от времени бывать у себя в квартире. Иногда проводил там всего несколько часов в неделю. Но никогда не пропускал платежей, все счета оплачивал каждый месяц. Наличие этой квартиры давало Ему уверенность, что в любой момент Он может туда вернуться от Юстины. Это было некрасиво и неэтично с любой точки зрения, но все-таки Он держал этот запасной вариант всегда. И через несколько лет им воспользовался. Кроме того, это место давало Ему ощущение некоей свободы, несмотря на существующую связь с Юстиной. Этой свободой, несмотря на многочисленные возможности, Он никогда не пользовался, когда был с Патрицией, а вот с Юстиной, с которой с самого начала у Него был самый разнообразный и очень качественный секс, пользовался при любом удобном случае и без всяких угрызений совести.

Как-то Он долго разговаривал об этом — не в кабинете, а в одном из отличных берлинских ресторанчиков в Шарлоттенбурге — со своим доктором Лоренцо, который за пределами своего кабинета становился очень душевным собеседником. До того как стать врачом по всем болезням, Лоренцо несколько лет был психиатром и практикующим психотерапевтом. И тем периодом своей биографии Лоренцо страшно гордился и хвастался. Как будто врачевание тела было для него каким-то гораздо менее важным, даже в какой-то степени постыдным, но очень доходным занятием, которым он занимается, исключительно чтобы зарабатывать на жизнь. По словам Лоренцо, большинство мужчин изменяют своим вторым и даже третьим женам, мстя таким образом, пусть и с опозданием, первым женам. По Юнгу[12] — Лоренцо, как и Он, не разделял всеобщего восторга по поводу Фрейда, венского рядового, но невероятно знаменитого невролога, — так вот, по Юнгу, только первая жена и никакая другая является символичным объектом, возбуждающим в мужчине героическое решение отказаться от своей сексуальной свободы. Это для нее самец, чаще всего молодой и неопытный, первый раз в жизни сам, по собственной воле заковывает себя в кандалы крайне неестественной для всех без исключения млекопитающих моногамии. И если этот самец в неволе в какой-то момент почувствует себя в своей моногамии недооцененным и униженным — то, как утверждает Юнг, а вслед за ним и Лоренцо, которому вино развязало язык, он затаивает в душе желание отомстить. Той женщине, ради которой первый раз сам запер себя в тюрьме. А все остальные, будь то жены или партнерши, в мужчине уже не вызывают этой нерушимой готовности хранить верность. Само их существование — как раз и есть доказательство того, что пожизненная моногамия мужчины, с немногочисленными исключениями, которые лишь подтверждают правило, — это лишь неосуществимая мечта, и призрачнее нее является разве что целибат, который, при всем своем католическом воспитании, Лоренцо парадоксальным образом трактовал как «единственное и наибольшее извращение». И после этого приводил данные какого-то живущего в США польского ученого, «непроизносимой фамилии которого не помнит», говорящие, что только сто пятьдесят из тысячи двухсот исследованных культур на Земле признают моногамию единственной и обязательной моделью супружества. «А это меньше каких-то ничтожных тринадцати процентов населения!» — вскричал Лоренцо и заказал у стоящей неподалеку молоденькой привлекательной официантки еще одну бутылку вина. И когда она, стоя перед Лоренцо с приклеенной на лице официальной улыбкой, показывала ему принесенную бутылку итальянского вина — того же самого, что и предыдущие три, а потом с усилием открывала ее электрическим штопором, Его добрый доктор, никогда не упускающий подобных случаев, не смотрел ни на ее лицо, ни на бутылку, а не отрывал взгляда от длинных, почти не прикрытых слишком короткой юбкой ног девушки…

Его личный врач Лоренцо при этом жил в первом и единственном браке со своей школьной любовью. Как потомок эмигрантов, которые в начале шестидесятых годов приехали в Германию из консервативнейшей в этом смысле, ультракатолической Сицилии, он воспринимал супружество как нечто сакраментальное, вечное, освященное и неразрывное. Заканчивающееся, может быть, со смертью. Это, однако, совершенно не мешало ему регулярно вырываться из «тесной клетки моногамии», как он это патетично называл. Он утверждал, что это оказывает очень полезное влияние на его сексуальную жизнь, а вследствие этого и на его общее самочувствие. Заявлял, что выигрывает от этого не только он, но и его близкие, включая жену (sic!). Он часто это повторял, причем не только после нескольких порций спиртного. И подтверждал свою очень удобно сконструированную теорию даже… эволюцией. По его теории у моногамных видов секс случается редко. Это объясняется с точки зрения эволюции очевидными и естественными причинами: зачем тратить ценную энергию на секс, если можно сделать ЭТО раз в два месяца — и будет потомство. Лоренцо распространял эту по-своему правильную и научно подтвержденную теорию на моногамных самцов рода «гомо сапиенс». Моногамный мужчина, даже не отдавая себе в этом отчета, если речь не идет о сексе для продолжени рода, является жертвой закрепившейся ошибки этого атавистического взгляда на поведение. Разумеется, с точки зрения Лоренцо. Или другого мужчины, который моногамным не является. Его эта ошибка тоже касается, но по-другому. Учитывая большое количество самок, ему естественным образом приходится расходовать эту энергию многократно. В тех же целях продолжения рода и по обязанности, потому что именно полигамность заставляет его обслуживать большее количество самок, что ведет к большому количеству проблем. Но несмотря на это, полигамный мужчина, благодаря «мудрости природы», более активен с сексуальной точки зрения, то есть чувствет себя лучше и обладает лучшим здоровьем. И тут подкованный в данном вопросе Лоренцо приводил данные о том, что секс позитивно коррелирует с уменьшением риска таких заболеваний, как ангина, язва желудка, инфаркт, инсульт, инфекционные болезни, новообразования, аллергии, артрит, алкоголизм, аутоимунные заболевания и даже туберкулез. Именно поэтому он своим пациентам, а особенно пациенткам всегда рекомендует как можно более частый секс, которого, по мнению Лоренцо, много не бывает. А если откровенно, то «дорогой господин доктор, народ в последнее время слишком мало трахается». Конец цитаты.

Здесь Лоренцо развеивал перед Ним мифы, которыми в последнее время активно пичкают доверчивых людей обманщики-медиа. «Образ сексуальности, — говорил он, — созданный медиа, радикально отличается от того, что на самом деле происходит в спальнях. Если читать газеты и смотреть телевизор, то может создаться впечатление, что все вокруг только и делают, что занимаются любовью, как Бонобо, без перерыва, разве что для того, чтобы сменить партнера. А правда ведь выглядит совсем иначе». И Лоренцо приводил данные статистических исследований из его любимой книжки[13], авторами которой были некая симпатичная женщина и два лобастых американских социолога с диссертациями, которые опрашивали на тему секса людей по всему миру. Они разумно исключили из своей статистики тех, кто находился в самом начале отношений и, следовательно, своим почти наркотическим опьянением и влюбленностью всю общую картину нарушал. И после их исключения оказалось, что почти восемьдесят процентов опрошенных признались, что занимаются любовью едва ли несколько раз в месяц!

Для Лоренцо одной из главных причин этой «печальной статистики» является то, что он поэтично называл «невыносимыми тяготами целибата одного тела». И потом констатировал, что этот «нездоровый» груз моногамии не под силу ни человеку, ни тем более более мудрым в этом смысле животным, которые «по врачам не ходят». «Моногамии не существует, — утверждал он. — И все эти волшебно-прекрасные, но лживые байки о несказанно верных журавлях или лебедях можно выкинуть на помойку. Существует только одно создание на земле, которое — и не по своей вине, — добавлял он, — абсолютно моногамно. Это определенный паразит пресноводных рыб, главным образом карпа. У него трудно выговариваемое латинское название Diplozoon paradoxum. Самец этого паразита, чтобы оплодотворить самку, должен с ней срастись. И он с ней срастается. На всю жизнь. И это действительно парадокс».

И поэтому в его клинике, совсем не парадоксальным образом, всегда работала какая-нибудь женщина — администратор или медсестра, обычно итальянка, обычно лет на двадцать младше его и никогда не старше сорока. Это был секрет Полишинеля, горячая тема сплетен для других, менее привлекательных администраторш или медсестер, что отношения Лоренцо с этими женщинами не ограничиваются чисто профессиональными интересами. Что интересно, Джованна, жена Лоренцо, известная и высоко ценимая в Берлине дантистка, делала вид, что ничего не знает. Лоренцо поэтому никогда не имел никаких причин для мести…

Он слушал эти достаточно причудливые выводы с интересом, как и все, что говорил Лоренцо, но не мог припомнить, чтобы чувствовал желание мстить Патриции или какой-нибудь другой женщине, когда бывал в постели с Миленой, Дарьей или Юстиной. Он точно тогда испытывал что-то другое…

Он не поехал следующей весной в Познань. Попросил дружественного декана, чтобы Его лекции по «важным рабочим обстоятельствам в Берлине» были перенесены на осенний семестр. Он знал, что осенью в Познани Дарьи быть уже не должно: она закончила учебу в июне. Он просто вычеркнул ее из своей жизни. Написал однажды ей лаконичный имейл о «серьезных проблемах в Берлине» и о том, что весну перенесли на осень. Официальное, холодное письмо с конкретным враньем. Она испуганно расспрашивала о Его здоровье, только между прочим упоминая о своей тоске по Нему. Уверяла, что ждет Его. Еще несколько месяцев писала о своем упорном ожидании. Каждый день. А потом в какой-то момент — Он упорно молчал в ответ — перестала писать. И когда через несколько месяцев Он отправил ей поздравление с днем рождения, о котором напомнил Ему календарь Гугла, скорее из вежливости, чем по доброй воле, письмо вернулось непрочитанным с сухой пометкой о несуществующем адресе.

Да! Он вычеркнул — как какой-нибудь декан студентку — Дарью из своей жизни. Так же, как несколько лет спустя Юстину и бог в чем виноватую Доминику, которая постепенно начинала Его любить. Как последний трусливый сукин сын, прячущийся в крысиной норе…

Из задумчивости Его вывел шум в коридоре. Он быстро вытер слезы одеялом.

— Почему ты меня бросила вот так? — спросил Он тихо, когда Лоренция села на стул рядом с Его постелью и громко вздохнула.

— Полонез, ну что ты такое говоришь? Я вон капельницы тебе принесла, сразу две. Чуть-чуть поболтала с Джоаной. Она сегодня придет к тебе. Ты с ней в языке польском поупражняешься. Она мне сказала, что купит для тебя польские газеты. Женщины вообще долго разговаривают, а с Джоаной приходится разговаривать еще больше, потому что она в этом очень нуждается. Что ты такое говоришь, Полонез? Старая Лоренция никогда никого не бросает! Ты что-то закручинился, да? А это очень нехорошо, ты же радоваться должен. Потому что утро вон какое хорошее! А ты утра-то давно не видал.

Она встала со стула, поменяла мешок с капельницей и, убедившись, что лекарство потекло в Его вены, села рядом с Его постелью и начала массировать Его левую ладонь, приговаривая:

— Вот я тебя сейчас покормлю, Полонез. Потому что сейчас время завтрака. Пока что этой дрянью из мешка, но это уж недолго — скоро Лоренция приготовит такое caldo di pesce[14], что твой желудок будет благодарен до конца жизни, сразу и на ноги встанешь, и сил наберешься. Я своих детей моим caldo от всех болезней вылечивала. И внучку тоже. Хотя здесь, в этой Голландии, она болеет по-другому, не так, как в нашем Кабо-Верде. Вирусы тут другие, потому что солнца мало и все спешат вечно. А у нас солнце и ноу стресс. Когда люди уж очень торопятся за богатством — им вирусы горло, легкие и кишечник поражают. Но чаще всего — мозги и сердце.

Он услышал первые отзвуки утренней суеты, долетающие из коридора. Постепенно начинался больничный день. Лоренция массировала Его ладонь и говорила:

— Джоана сказала, что мне короткие волосы очень идут. Потому что я ведь, как себе и Сесилии обещала, соседку с ножницами позвала. Она удивилась, что прямо так рано утром, но я уж ее уговорила, объяснила, что это в честь твоего пробуждения, тогда она только закричала от радости и начала стричь. Она же тоже с Верде, силу и важность обетов понимает.

— А ты как думаешь, Полонез? Идет мне? Может, даже красиво? — спросила она кокетливо и встала в ногах Его постели, чтобы Он мог ее рассмотреть из-под повязки на глазах.

Он смотрел на нее — и не мог увидеть разницы. Он просто не помнил, какие у нее были волосы несколько часов назад. Ничего не помнил, кроме того, что они были черные, с седыми прядками на висках. В какой-то момент в памяти у Него всплыли слова Патриции: «Даже если бы я стояла перед тобой совершенно лысая — ты бы этого не заметил!»

— Очень идет. И молодит… — соврал Он, с силой закусывая губу.

— Вот и Джоана так теперь хочет сделать. Чтобы измениться. Женщинам же надо меняться. Иначе они будут как старая мебель в еще более старой комнате. Как у тебя бывала та Дарья, эта молодая твоя ученица, вот у нее такие длинные, красивые, золотистые волосы. Совсем другие, чем на старых фотографиях, которые она мне показывала. На тех, где она с тобой. Я ее спросила, можно ли ее сфотографировать, чтобы тебе показать, если вдруг проснешься, так она на следующий день пришла прямо от парикмахера. С падающими на плечи косами, заплетенными по три. Такими, какие ты любил ей расплетать и потом целовать ее волосы. Так она мне рассказывала. Очень она изменилась. И в последний день что-то долго тебе рассказывала. Иногда улыбалась, иногда плакала, а иногда поправляла тебе подушку и дотрагивалась пальцами до твоих губ. И рисовала какие-то странные иероглифы на бумаге, а потом рвала листок на кусочки, выкидывала в мусорник и шла на улицу покурить. Она была грустнее грусти самых грустных песен фаду[15], какие старая Лоренция в жизни слышала.

Она бросила взгляд на часы, нервно вскочила со стула и поспешила к двери палаты, закрывая ее на ключ. Подвезла стойку с компьютером к Его постели, из шкафа вытащила кабель и, встав на цыпочки, нажала кнопку.

— Пресвятая Богородица, какая же я растяпа! Уже же восьмой час, вот уже десять минут как, а в Сиднее пятый час дня. Боже милостивый, Сесилия же там ждет! И есть чего! — Она нервно забегала по палате. — Да где же эта клавиатура?! Была же всегда в шкафу. А, вот она! Наконец-то. И мышка здесь!

С помощью рычага она подняла изголовье Его постели. Наклонилась над ним и надела Ему наушники. Чуть придвинула постель. Подбежала к окну и установила жалюзи так, чтобы свет из него падал только Ему на лицо. Спустила повязку с глаз на шею. Он смотрел на экран компьютера, а задыхающаяся Лоренция нервно кликала по иконке на экране. Через мгновение Он услышал звук гонга — и вот на Него смотрела Сесилька. Лоренция с силой сжала Его ладонь, прислонилась к Нему, поцеловала Его в лоб и выбежала из палаты, закрыв дверь на ключ снаружи.

— Эй, папс. Что слышно? — спросила дочь тихо и помахала рукой.

Она всегда начинала их разговор именно так. По щекам ее текли слезы — и она их не вытирала. Губы ее дрожали. Он видел, как она нервно закуривает сигарету и глубоко затягивается.

— Дуглас позвонил мне вчера из больницы. Ты им там устроил неплохой сюрприз, — сказала она, выпуская большое облако дыма.

— Ты же мне обещала, что не будешь курить, забыла? — выдавил Он из себя, приподнимаясь на постели.

— Помню. Но ты ведь тоже мне это обещал сто пятьдесят раз. Помнишь, когда в последний раз?

— Я тебя люблю…

Она начала плакать. Оперлась подбородком на левую руку и разглядывала Его, медленно куря сигарету. Молчала и плакала.

— Ты хоть выспался за эти шесть месяцев? — спросила она тихо. Вытерла слезы рукой и улыбнулась Ему.

Он не успел ответить. Она исчезла с экрана. Он слышал только невнятные звуки, доходящие откуда-то издалека. Через минуту она появилась снова. Теперь она отошла от камеры подальше. Вытянула руку, поднося к камере висящего и орущего черного кота.

— Шрёди! — крикнул Он, поднимаясь и приближая лицо к экрану.

— Да. Это твой кот-приятель Шрёди. Его Величество Кот, — ответила она, улыбаясь. — Ты мне, пап, должен триста двадцать евро за его билет из Амстердама до Сиднея. И еще пятьдесят за клетку. А еще сто долларов за его двухнедельный карантин в Мэскоте[16] я уж тебе дарю, так и быть. И стоимость всех его прививок тоже, — говорила она, поднося морду кота ближе к камере.

Наконец Шрёди сел на стол и начал тереться об экран компьютера, громко мурлыкая.

— Он тебя узнал! Я знала, что он тебя узнает! Это самый умный кот, которого я только встречала. В это трудно поверить, но он тебя, кажется, просто любит… — сказала она, поглаживая Шрёди по спине.

— В марте, ну, тогда, когда у тебя случился этот приступ в Амстердаме, я ждала тебя во вторник в том ресторане в Тегеле. Помнишь? Мы с тобой должны были пообедать, и я собиралась рассказать тебе о своей новой работе и парне Роберте. Но ты в Тегеле не появился. Мне это было немного странно, потому что я ведь ради этой нашей с тобой встречи отменила полет из Сиднея в Варшаву, к маме. Пересадку во Франкфурте я изменила на пересадку в Берлине. Тебя не было, но я подумала, что просто у тебя произошло что-то более важное. Ведь так часто бывало, что что-то более важное тебя отвлекало — и я это не только от мамы знаю. Ты не брал трубку, что тоже с тобой бывало уже раньше. Но когда через неделю ты по-прежнему не отвечал, я начала уже по-настоящему волноваться. Но совсем встревожило меня то, что ты не отвечал на мейлы, что не появлялся на «Фейсе», а ведь там ты обычно бываешь каждый день.

Она закурила очередную сигарету, прижала к себе Шрёди и продолжила говорить спокойным голосом:

— И знаешь что? Когда я, испуганная, думала, что плохое могло с тобой случиться, то вдруг до меня дошло, что я, твоя дочь, ведь могу об этом и не узнать. Потому что неоткуда и не от кого. Я не знаю твоих друзей, если они у тебя вообще есть, не знаю твоей женщины, хотя и знаю, что она для тебя очень важна, не знаю ни единого телефона близкого тебе человека, которому могла бы позвонить и о тебе спросить. Я, папс, действительно не знаю ни кусочка твоего мира. Ты меня в него впускал только на порог. И когда мы бывали в нем вместе — то всегда только вдвоем, ты и я. И больше никогда и никого другого. Ну, кроме твоего кота в последнее время. Ну, скажи, разве это не правда? Когда мы бывали вместе — это было для тебя святое время. Ты не хотел меня делить ни с кем другим. И это для дочери очень трогательно и волнительно, но это не нормально. Понимаешь, папс? Я хочу знать, кто еще, кроме меня, тебе близок, кто имеет для тебя значение. И кому я могу позвонить, чтобы о тебе спросить. У тебя несколько телефонных номеров, несколько почтовых ящиков, но ты не отвечал ни по одному. Ты вроде всегда такой доступный, но на самом деле тебя на этом свете нет, когда ты не хочешь отвечать. Я понятия не имела, где тебя искать, с чего начинать. И тогда мне позвонили из твоего института. Какой-то твой шеф. Так он представился. И спросил меня, представь себе, нет ли тебя случайно в Сиднее! Я его прежде всего спросила, откуда он знает мой номер телефона, и он ответил, что это по работе, что он его узнал из твоего личного дела. Что я там указана как человек, которого следует незамедлительно уведомить о «несчастных случаях и катастрофах», так он сказал. Ты так написал и указал там мой номер телефона. По словам шефа выходило, что все указывало на Сидней, потому что за неделю до своего отъезда в Амстердам во время какого-то там совещания ты, говорят, сообщил, я процитирую твоего шефа, что «если тебя еще раз достанут — то ты уедешь в Сидней и пусть они тут мудохаются сами со своими проектами и со своей долбаной корпорацией». И поскольку ты не вернулся из Амстердама и не давал о себе знать, то он и решил, что ты правда на них всех обиделся и полетел в Сидней. И поэтому он и позвонил.

— Должна признаться, папс, что когда я это услышала — то была в очередной раз очень, очень тобой горда. Моя кровь! Твое здоровье! — добавила она с улыбкой и подняла вверх бокал с вином.

— И тут появляется, — продолжила она, — в этой истории твой Шрёди. И вот тут я правда испугалась. В один прекрасный день перед зданием института, поведал мне твой шеф, появился черный, худой и очень нервный кот. Это правда. Шрёди имел полное право быть нервным. Твоя коллега по работе, некая Людмила с Украины, его узнала, потому что как-то раз помогала тебе найти для него ветеринара в Берлине. И поскольку, по словам Людмилы, ты его иногда берешь с собой на работу, то кот знал, где ты работаешь. О тебе неделю не было ни слуху ни духу, и тут твой кот появляется и целыми днями и ночами бродит перед институтом. Не нужно быть лейтенантом Коломбо, чтобы одно с другим увязать. Мы сразу сообщили в полицию, которая вскрыла дверь в твою квартиру. Тогда на твоем этаже нарисовался Вольфганг, этот жилец из квартиры под тобой. Он рассказал полицейским, что на их балконе несколько дней назад появился Шрёди. Уезжая в Амстердам, ты, видимо, оставил окно открытым. Шрёди выпил всю воду, съел весь корм и засрал полностью оба лотка — и тогда нашел в окне подходящую щелочку и вылез на балкон. С твоего балкона он перескочил на балкон ниже этажом — в квартиру Вольфганга и Алекса, этих двоих твоих очаровательных соседей-геев, с которыми мы как-то вместе незабываемо ужинали. Шрёди задержался у них минут на пять, так рассказал Вольфганг, и как только они открыли входную дверь — сразу ломанулся в нее. Как потом оказалось, он решил бродить перед твоим институтом. Ведь это не очень далеко от твоего дома. Даже твой кот понимал, где ты можешь быть, если тебя нет дома. Даже кот…

Она замолкла на мгновение. Погладила Шрёди, прижимая его морду к своему лицу. Налила в бокал еще вина.

— Через две недели, — ровным голосом продолжила она, — твоему шефу позвонили из полиции, а твой шеф позвонил мне. Ты нашелся в клинике в Амстердаме. Только шеф не знал точно, в какой именно. Ему не сказали, где ты лежишь, чтобы не разглашать личную информацию. Все-таки эти немцы долбанутые, признай, да? Хорошо, что я там уже не живу…

— Я обзвонила все клиники и медицинские учреждения. Даже самые маленькие. В Амстердаме и его окрестностях. И вот ночью к телефону подошел некий доктор Дуглас Маккорник, я рассказала ему, что ищу своего отца и что мой отец поляк, что родился он тогда-то и там-то, что у него на лбу характерный шрам в несколько сантиметров, над левым веком, что его ноготь на левом мизинце немного темнее, чем остальные ногти, он наконец подтвердил, что ты у них. И добавил, что ты в коме. Прислал мне фото твоего шрама на лбу — для уверенности. Я сразу позвонила маме. На следующий день позвонила твоему шефу. Мама еще ночью каким-то шальным экспрессом перевела мне на счет деньги — кажется, все ее сбережения. Я только тебя очень прошу, если вы встретитесь — не говори ей об этом. Она меня очень просила. Пожалуйста! Для меня это важно. Обещаешь?! — воскликнула она.

Он только кивнул в ответ. Он не мог выдавить из себя ни слова. Дрожащей рукой потянулся к стакану с водой. Стакан перевернулся и, упав на пол, с грохотом разбился.

— На следующий день я вылетела в Амстердам. Прилетела ночью. Ты был в больнице. Спал в этой своей коме. Не просыпался, когда я тебя теребила. Не проснулся, когда я тебя обняла. Не проснулся, когда я на тебя кричала. Но ты был живой. Все мониторы около твоей постели это показывали. И это было для меня самое важное. В Амстердаме я пробыла неделю. Лоренция, женщина, доброты которой нынешний мир недостоин, организовала мне койку в больничной гостинице для матерей. Рядом с педиатрией. Каждое утро она приходила меня будить. Чтобы мне сообщить, что ты еще не проснулся. Я из клиники не выходила. Изучила внимательно твой профиль в «Фейсбуке», добралась до Эвы. Она знала про твой шрам на лбу и про ноготь на мизинце. Только она могла быть твоей женщиной. Хоть ты про нее никогда не упоминал. И ей твой шеф не звонил. А потому что — как? Она тебя искала, испуганная и отчаявшаяся, по всему свету. Представляю, что я чувствовала бы, если бы парень перестал бы мне отвечать. И так день за днем. Мы с ней договорились встретиться в Берлине. Я приехала туда из Амстердама на поезде, она — на своей этой побитой машине из Познани. Мы вместе зашли в твою квартиру. С полицейским, который сорвал печать, приклеенную на фрамугу и дверь. Как твоя законная дочь я получила от властей официальное предписание нести «ответственность» за твою квартиру «в соответствии с правилами, установленными органами правопорядка». На счастье, уезжая в Амстердам, ты не запер дверь на ключ. Только захлопнул. Очень типично для тебя. Но таким образом ты, папас, прилично сэкономил. Тебе не надо менять замки. Полицейский, наверно, в прошлом какой-нибудь грабитель, открыл твою дверь просто при помощи моей кредитной карты — и даже лом не понадобился.

Всюду висели и стояли в рамках мои фотографии. Некоторые я видела первый раз. Я там порычала, как старый бобр. Знаешь, вот никогда ты мне не объяснял, почему в Польше сильнее всего плачут именно бобры. Ведь в других странах бобры не плачут…

Одну фотографию я у тебя украла, это чтобы ты знал…

Ту, где мы с тобой едем на велосипеде на Борнхольме. Я сижу на раме, а мама, испуганная, с поднятыми вверх руками, бежит за нами. Больше ни на одной фотографии мама не получалась такой красивой, а ты — таким счастливым…

А знаешь — я ведь никогда не спрашивала тебя, счастлив ли ты. Дети вообще обычно об этом не спрашивают своих родителей. Но тебя спрошу. Когда встретимся. Чтобы глядя в глаза…

…Она исчезла с экрана. Он видел только прогуливающегося по столу туда-сюда Шрёди. Дочь вернулась с новой бутылкой вина.

— Я люблю хорошее вино. Это у меня от тебя. Вообще не удивляюсь, что Шрёди из твоей квартиры эвакуировался, — улыбнулась она. — Там воняло, как в старом подвале, где сдохла целая куча крыс. Ну, как-то справились мы — Эва даже окна помыла и постирала занавески. Было так странно подглядывать за твоей жизнью в этой квартире. Я у тебя украла «Братьев Карамазовых» на английском. С того белого стеллажа около дивана. Там на первой странице было посвящение — мне. Когда я его читала — тоже порычала немного. Если бы ты говорил нам, маме и мне, о том, что чувствуешь, посвящениями в книжках, то…

Но я тоже покупаю для тебя книжки. Я любила, когда ты мне читал вслух. До сих пор помню, как ждала вечера, чтобы ты мне почитал, а тебя все не было…

…Она снова начала плакать.

— С Эвой тебе повезло. Она чудесная. Правда. Классная была бы из нее мачеха. Мы с ней уснули на твоем диване и утром вдвоем пошли к твоему шефу. Его не было, но была Людмила. И Шрёди тоже там был. Кружил вокруг урны. Точно знал, где тебя искать. Знал, что ты куришь. Он стал культовым котом для всего вашего института. Его все кормили. Он из-за этого страшно растолстел. Так утверждала эта украинка Людмила. И я тогда подумала: заберу-ка я его в Австралию. Ведь это твой кот — а значит, немножко и мой. Наш кот. Эва тихонечко зашла сзади, я спереди. Мы его поймали и посадили в такую специальную сумку-переноску. В Берлине я купила для него клетку и вернулась с ним поездом в Амстердам. А на следующий день вечером он со мной отправился в Сидней. Бедняга. Сначала полдня в поезде, а сразу потом — столько часов в самолете. Да, Шрёди немало пришлось пережить.

В Амстердаме я полдня проговорила с Дугласом. Он мне рассказал о твоих двух возвращениях с того света, показывал мне снимки твоего черепа. Он был уверен, что худшее позади и что ты сможешь выкарабкаться. Этот Дуглас Маккорник своеобразный. Хорошо, что ты к нему попал. После обеда я позвонила маме и все ей рассказала. Это она мне посоветовала купить «Эппл», поставить его в твою палату и установить «Скайп». Дуглас был за, но не сомневался, что их главврач никогда на это не даст разрешения. Я помчалась к главврачу. И знаешь что? Он разрешил. Оказалось, что мы с его дочерью вместе учились на одном курсе в Петербурге, когда был обмен с Россией! Видишь, как хорошо, что ты меня тогда туда отправил?!

Компьютер я купила в Сиднее и привезла с собой в клинику через три недели. Завела Лоренции счет в «Скайпе» и научила ее всему.

Так что, папс, таким образом ты у меня был на глазах все время! Никогда раньше, даже когда я была маленькая, я не видела тебя каждый день на протяжении целых шести месяцев, — добавила она с улыбкой.

Я много с тобой разговаривала, о многом спрашивала. Даже о том, о чем ты ни за что не стал бы с дочерью разговаривать. И о чем я тебя больше никогда не спрошу. Но когда ты спал — я вот набралась смелости и спросила. Но эти важные вопросы уже в прошлом. Мне это очень помогло.

…Она помолчала, потянулась за сигаретой, но не прикурила.

— К «Скайпу» Лоренции я подключила Эву. Надеюсь, что таким образом ничего плохого не сделала. Мы с ней дважды встречались у твоей постели в Амстердаме. Эта женщина любит тебя искренне, по-настоящему. Она тоскует по тебе, как какая-то неуравновешенная гимназистка. Может быть, дочь от другой женщины не имеет права тебе этого говорить, но я говорю тебе как взрослая женщина: не потеряй эту любовь! Не просри ее.

В этот момент половину экрана заслонил собой Шрёди, который вырвался из рук Сесилии и стал лениво потягиваться на столе.

— Он, наверно, по тебе очень скучает. Знаешь что? Я заметила, что он реагирует, только когда с ним по-польски разговариваешь. Патриот, видимо, — тихо произнесла она.

— Мне час назад позвонил Дуглас. Сказал о каких-то тестах и твоих временных проблемах с речью. Но он считает, что ты прекрасно со всем справишься. Зная тебя, я думаю, что ты долго теперь будешь думать, прежде чем что-то произнести. Это все твой дурацкий перфекционизм, это твое долбаное болезненное желание во всем и всегда быть лучшим!

Я помню, хотя это и было уже давно, но я отлично это помню, потому что тебя ведь никогда не было дома, когда ты писал эту никому не нужную диссертацию. Я ни утром не видела тебя, ни вечером, когда ложилась спать, тебя не было. Папс, сорри, что я тебе это говорю, но я все-таки скажу. Ты тогда был просто в каком-то безумии.

— Ты хотел, мать его, сделать из своей диссертации какой-то бестселлер! — воскликнула она. — А это и было и есть невозможно, потому что то, о чем ты писал в ней, понимают на всем свете человек пятьдесят! Или даже меньше.

Папс, жизнь — это ведь не проект для какой-то фирмы. Я тебе так скажу, как сказала бы после нескольких бокалов вина подруге или другу: посылай ты в жопу эту афазию или какую там еще азию. Говори как можно больше и как можно чаще. Даже если скажешь вместо шиповника шимпанзе. Те, кто правда хочет тебя услышать, — спросят, а на тех, кому не особо-то и надо, просто плюнь. Если хочешь — мы можем с тобой разговаривать по-английски или по-немецки, хотя я знаю — не хочешь ты. Я ведь из-за вашей с мамой немыслимой упертости до сих пор говорю по-польски. Когда-то воспринимала это как ужасное мучение, а теперь вот вам за это безгранично благодарна.

И еще одно тебе скажу, папс. У тебя эта твоя афазия уже много раз была. И гораздо раньше, чем случилось у тебя это кровоизлияние в мозг на вокзале под Амстердамом. Только ты сам этого не замечал. И во время этих приступов афазии мы, сначала мама, а потом и я, когда подросла, тебя всегда очень внимательно слушали и понимали, о чем идет речь. Ты не мог очень многие вещи называть так, как на самом деле было. Смелости не хватало? Или из вежливости? Или по доброте душевной? Или ради выгоды? Я не знаю. Но ты использовал совсем другие слова, чтобы назвать то, что называлось совсем иначе. Об этом я тебя тоже спрашивала, пока ты спал…

— Шрёди, ну-ка иди отсюда! — воскликнула она вдруг, прогоняя кота со стола.

— Я знала, папс, что ты проснешься, — произнесла она тихо через мгновение и снова начала плакать. — Ты так всегда: исчезаешь из моей жизни, а потом снова появляешься. Теперь уж будешь. Я знаю.

Пойду я спать. В Сиднее уже очень поздно. Да и у тебя еще долгий трудный день впереди. Дуглас мне рассказал, что сегодня тебя ждет. А я к тебе забегу вечером, как каждый день. А вечером — твоим вечером — хочет с тобой связаться Эва. Она от меня знает, что ты к нам вернулся. Я тебе описать не могу ее реакцию на это известие! Я такого проявления радости, выкричанной и выплаканной по телефону, никогда раньше не встречала. Она хотела тебе немедленно звонить, но у тебя же нет телефона, и Дуглас мне сказал, что у тебя его долго еще не будет. И очень хорошо! Иначе эти твои стервятники из института прилетели бы или забросали тебя смсками с описаниями очередного долбаного проекта и подключили бы тебя к своим ежедневным долбаным видеоконференциям. Ведь как же так — ты лежишь в постели, у тебя куча времени и никакой работы! А они ведь знают твою преданность. Ты для них образец профессиональной этики. Я правду говорю. Потому что ты именно таким образцом и был, папс. Только вот для нас у тебя была другая этика. Для них ты на голову надевал одну шляпу — а для нас другую. Забывая, что голова-то одна и та же…

Папс, я тебя очень прошу — ты не давай себя никогда больше ни во что подобное втянуть. Никогда больше! Они твою жизнь один раз уже разрушили. И мою отчасти тоже. И мамину. Перед тобой сейчас — самый важный проект в твоей жизни.

— Самый важный! Слышишь? — крикнула она, приближая свое лицо к экрану.

Замолчав, она смотрела на него с нежностью, держа в одной руке сигарету, а другой гладя прижавшегося к ней Шрёди.

— Я тебя люблю, папс, — проговорила она наконец. — Не было в моей жизни минуты, когда бы было по-другому. — Она проглотила слезы. — Когда ты был рядом — и когда тебя не было. Когда вечерами я ждала тебя в своей комнате, лежа в постели, ждала твоих шагов в коридоре, ждала звука твоего голоса и засыпала, не дождавшись, — я тебя любила. Ты был и есть самый главный мужчина в моей жизни. И таким ты очень долго был для мамы. И я знаю, что и она для тебя была самой главной женщиной. Я парадоксальным образом выросла в доме любящих друг друга родителей, но только так получилось, что с какого-то момента стало две отдельных любви, которые не могли друг с другом встретиться и пересечься. Я теперь уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что так бывает.

— Я тебя очень люблю, папочка… — Она сложила руки.

Картинка на экране стала расплываться, а через мгновение неожиданно пропала.

Дрожащими руками Он спустил ноги на край постели. Резко вырвал все трубки и стопами коснулся холодного пола. Изо всех сил ухватился руками за металлические поручни под стойкой, на которой стоял компьютер, и попытался подняться, чтобы дотянуться до экрана.

И упал…

Пробуждение

Он повернул голову в сторону двери. С огромным усилием приподнялся на руках и тут же снова упал. Почувствовал острую боль в паху — мешок с Его мочой отсоединился от иглы катетера и лежал рядом, а его содержимое разливалось по полу. Он снова попробовал встать, опираясь на руки. Ноги скользили по полу, залитому мочой. Он на локтях пополз к двери, стараясь держать пах повыше: при каждом соприкосновении пениса с полом Он чувствовал укол иглы. Схватился рукой за стоящий на дороге стул, с грохотом его перевернул, стул ударился о металлическую стойку, на которой стоял монитор. И в этот момент Он услышал звук открывающегося замка двери и сразу вслед за этим увидел белые сандалии на бронзовых ногах Лоренции.

— Полонез, Pai nosso![17]

Она подбежала к Нему, перевернула Его на спину, а потом потащила к постели.

— Все будет хорошо, — повторяла она, как мантру. — Ноу стресс, Полонез. Все будет хорошо. Совсем не нужно плакать. Сейчас повернись-ка, крепко хватайся за поручень. Вот так. Сильно! Изо всех сил. Вот так. Молодец, Полонез!

Она перебежала на другую сторону постели и, положив Его поперек, с силой схватила за запястья. Втянула на постель, надела Ему на глаза повязку и подняла жалюзи.

Затем она укрыла Его одеялом и подала бутылку с водой. Через минуту, когда Он закончил жадно пить, откинула одеяло, стянула с Него пижамные штаны и сунула под ягодицы два сложенных вдвое махровых полотенца. Наклонилась над Его пахом и одним резким движением выхватила иглу катетера из Его пениса. Он почувствовал пронизывающую боль, а потом на бедрах — тепло выливающейся мочи. Она подождала немного и вытащила из-под Него оба полотенца, бросив их в пластиковое ведро для мусора.

— Ну вот и хорошо, — сказала она, вытирая пот с Его лба. — Не сломал ты себе пенис, Полонез. Он, конечно, малость опух, но зато целый и красивый. Ноу стресс. Я тебе сделаю женьшеневую маску с пчелиным воском — и будет как новенький! Опухлость эта быстро пройдет, и твоя сеньорита ни о чем даже не догадается.

Он вдруг начал громко смеяться. Поднял руки и обхватил голову Лоренции, притянул ее к себе поближе и, гладя ее по волосам, сказал:

— Я разговаривал с Сесилькой — и вдруг она исчезла. Я подумал, что это система зависла, хотел перезагрузить компьютер. И упал. Когда что-то исчезает из моей жизни внезапно — я всегда падаю. Вот сегодня упал буквально. Валялся на полу и вспоминал об этом. И знаешь что? Меня радует, что ты так заботишься о моем пенисе. Даже если это только ради моей сеньориты. Ты меня этим так насмешила. — Он прижал медсестру к себе.

Лоренция захихикала и поспешно отстранилась от Него. Начала суетиться, подключая провода электрокардиографа к датчикам, приклеенным к Его груди пластырем.

— Пенис сеньора для сеньориты важен, — сказала она.

— Но сердце сеньора — важнее, — добавила она строгим голосом после паузы. — Давай-ка я подключу тебе сердце, пока не включилась эта дикая сирена и не собралось вокруг тебя полбольницы.

— О, ну вот и заработало, — удовлетворенно заметила она, когда монитор с писком начал вырисовывать синусоиды.

— Раздевайся. Быстренько. Я тебе переодену пижаму. Сегодня ты должен быть элегантным, Полонез, — проговорила она.

Она внимательно поглядывала на экран, вставляя Ему пластиковые трубки в нос, а потом подняла Его руку и, нащупав пульс, вслух стала считать.

— Не врет электроника, — с довольным видом констатировала она. — Никаких следов стресса. Сердце твое спокойно, Полонез, и с головой у тебя тоже все в порядке будет. Надо только подождать чуть-чуть. Всего, что для человека важно, надо ждать.

— Разве что смерть иногда не ждешь, — добавила она тихо.

— Маккорник ведь тебе говорил, чтобы ты сам не вставал — я собственными ушами слышала. И ты слышал! Ноги у тебя слишком слабые — мышцы атрофировались, хотя, пока ты спал, к тебе тут всякие тренера ходили и так тебя тренировали, что аж кости трещали, да и старая Лоренция начинала с массажа твоих ног.

Но ты же не слушаешь никого, Полонез. И терпения в тебе нет. Это я от Сесилии знаю. Надо же было кнопочку нажать — Лоренция бы прибежала и привела бы в порядок компьютер. Твоя Сесилия же мне такую лекцию прочитала о компьютере и о «Скайпе», что я могу теперь других обучать. И обучаю! Например, вот соседку мою, ту, которая парикмахерша. И домой я себе купила компьютер, не такой, конечно, красивый, как у тебя, у двоюродного брата купила, и как только мне он дома интернет провел — я сразу написала семье в Верде письмо про «Скайп». И теперь мы иногда болтаем, и смеемся, и плачем, глядя друг другу в глаза.

— А сейчас Лоренция тебя на минуточку оставит одного. Но только ты уж больше не пугайся! — объявила она, взглянув на часы.

— Нужно пол в порядок привести, потому что скоро ведь обход начинается. А сегодня сюда небось к тебе вся больница прибежит — поздороваться или хотя бы просто поглазеть. Джоана говорит, что только о тебе сегодня в коридорах и болтают.

— Не вставай с постели, Полонез! — строго добавила она.

— Иначе в следующий раз мне тебя придется привязать к койке ремнями, как некоторых буйных в психиатрии.

Она захихикала и вышла, оставив дверь палаты открытой.

Он уставился на темный экран компьютера, мыслями возвращаясь к разговору с Сесилькой.

В ушах у Него звучало ее «у тебя афазия была уже много раз». А ведь это чистая правда. Болезненная, неприятная, но в самую точку. Одним коротким предложением она описала то, что Он много лет практиковал, когда они были все вместе, втроем: Патриция, Сесилька и Он. И когда перестали быть вместе — тоже ничего не изменилось. Он ничему не научился. Только перенес эту свою афазию в отношения с другими женщинами. А если оглянуться назад, то отчетливо видно, что у Него эта афазия была и гораздо раньше. Разве не является примером такой острой афазии выражение «короткий период, который пройдет, пап, не успеешь ты и глазом моргнуть», когда речь в разговорах с одиноким после смерти матери отцом, живущим как отшельник в пустыне, идет о девяти месяцах Его отсутствия и отъезда в Стокгольм, из которого Он вернулся уже только на отцовские похороны? Или когда Он не писал отцу иногда по три недели, при этом каждый день получая голубой конверт с письмом от отца, и называл это «коротким перерывом в переписке»? Да, диагноз «афазия» Ему можно было бы поставить давным-давно. Это точно. И вовсе не по причине перелома основания черепа или инсульта, а только по причине опухоли души, наполненной гноем Его эгоизма и бездушности.

Апогей Его афазии, однако, пришелся на более позднее время, в Берлине, когда начинала сначала качаться, а потом и рушиться Его семейная жизнь. Трехчасовое опоздание на ужин в честь дня рождения Патриции Он назвал «неожиданным перенесением видеоконференции со Штатами» — а ведь Он просто об этом ужине забыл, хотя видеоконференция действительно началась на три часа позже, чем планировалось. Так что это даже не было враньем. И Он не постеснялся назвать четыре дня сплава на байдарках с Патрицией и Сесилькой как-то летом «нашим семейным отпуском». И таких примеров можно было бы привести целую кучу. И не только повторяющихся, как приступы мигрени, случаев «афазии супружеско-отцовской», если можно так выразиться. Если брать отношения с Юстиной — тоже несколько случаев из памяти можно выудить. Как, например, тот, когда Он вернулся вечером с работы и в постели отталкивал руки Юстины, называя отсутствие сексуального интереса у себя «желанием, для разнообразия, только деликатной нежности», а ведь на самом деле Он должен был бы тогда сказать так: «Послушай, от меня сегодня мало толку. После работы мы с этой украинкой Людмилой пошли в мою квартиру, и там она мне отсосала два раза, причем так, что у меня теперь болит пораненный ею член, потому что у нее на зубах стоят металлические брекеты». И в общем-то, Он ведь и в ту ночь не врал — потому что действительно Ему хотелось тогда от Юстины исключительно деликатной нежности. Чтобы, во-первых, немножко утихомирить угрызения совести по поводу собственного блядства, которое Он допустил, а во-вторых — убедиться, что с Людмилой у Него «чистый секс», а настоящие чувства здесь, сейчас, в постели с прижимающейся к нему Юстиной. И ведь были эти чувства настоящими. Но все-таки наступил такой день, вернее — ночь, когда он хотел от нее исключительно нежности и никакого секса. И лежа рядом с Юстиной, Он испытывал печальную рефлексию, с которой в душе долгое время спорил и которой еще дольше сопротивлялся. Патетичную, как та фраза на второй странице какой-то книжки: «Одиночество начинается не с того, что никто не ждет тебя дома. Одиночество начинается тогда, когда ты первый раз чувствуешь желание, чтобы там тебя ждал кто-то совсем другой». Он не почувствовал в ней никакой патетики, когда записывал ее на листочке календаря, лежащего рядом с Его компьютером. А когда Его начало тяготить это «одиночество вдвоем» — Он стал проводить все чаще ночи в своей квартире, от котрой никогда не отказывался. И в остром приступе очередной афазии во время разговоров с Юстиной называл свое отсутсвтие «попыткой найти прежнего себя в наших отношениях». Он и правда хотел себя найти, только без отношений с ней. И через несколько месяецв Он действительно нашел себя прежнего. В постели гостиничного номера с Миленой. В Исландии…

Во время отношений с Дарьей, а потом с Миленой приступы афазии случались у Него регулярно. Обе отвечали Ему порой тем же самым. Особенно часто — Милена. А вот у Его жены Патриции афазии никогда не бывало. Дочь упрямого шахтера из Нового Сонча, такая же, как ее отец — прямой, справедливый, добрый человек, которого Он очень уважал и дружбу с которым очень ценил, — она всегда называла вещи своими именами, всегда давала явлениям, событиям, своему поведению, своим эмоциям или их отсутствию именно то название, которое им соответствовало. И эта ее прямота была палкой о двух концах. Но ее это не волновало. Патриция была образцом скептика в самом глубоком философском смысле этого слова. Потому что скептицизм ведь не имеет ничего общего со словами «пессимизм» или «депрессивность», с которыми его часто объединяют. Скептицизм — это прежде всего любопытство, любознательность, желание разобраться. Патриция никогда ничего не отрицала. Она искала ответы и бесцеремонно спорила всегда, когда у нее хватало терпения. Он скептицизм в таком экстремальном варианте исповедовал только в математике, а она — во всех мало-мальски важных вопросах. Патриция была живым доказательством того, что хронический недостаток афазии иногда бывает даже более разрушительным, чем ее наличие.

Он никогда не забудет, как она приехала однажды поздно вечером в Его пансионат на берегу озера Вайсер. Это было спустя примерно полгода после того, как Он собрал вещи и ушел, изгнанный ею из их общей квартиры, и с одним чемоданом явился на порог этого пансионата. Она в то время Ему писала, звонила, просила, чтобы «они попробовали еще раз, потому что любовь ведь большая, она не кончается вот так, дурацким, обескураживающим фарсом, который они разыграли». Захваченный ощущением своей внезапной свободы, пытаясь забыть обо всех этих скандалах, ссорах, злобных выкриках, слезах и упреках, Он уже не хотел — тогда — ничего пробовать. Спрятался в самом дальнем углу своего офиса, как в крысиной норе, и отгородился от всего мира. Не отвечал на письма, не брал трубку телефона, не утруждал себя размышлениями о глубоком смысле того, что пыталась сказать Ему жена. Просто зализывал свои раны, жалея себя. Он же такой, мать его, хороший, Он же все делал на благо семьи, Он, мать его, пахал как вол, все время давал ей повод для гордости, а она такая неблагодарная оказалась! Она еще пожалеет, ох пожалеет!

Так Он тогда думал. Именно так. Все в своей жизни организовал так, чтобы времени на одиночество не оставалось. В Его случае это было совсем не трудно — корпорация Ему очень в этом помогала и была от этого на седьмом небе. Он, правда, очень скучал по Сесильке, но воспринимал это как данность, как нечто, что нужно терпеть, раз уж оно входит в сценарий. Он выдержит, вытерпит, переплачет. Для ее же блага. А тем временем мамочка ее гордая поймет свою вину, усмирит свой слишком прямой, шахтерский гонор и наконец-то позволит Ему себя укротить. Как непослушную норовистую кобылку.

Но Он ошибся. И сильно. Патриция однажды вечером ворвалась совершенно неожиданно в Его номер в пансионате у Вайсера, сбросила на пол компьютер, перед которым Он сидел, и процедила презрительно сквозь зубы:

— Я тебя не люблю! И ты мне даже уже не снишься…

И вышла, хлопнув на прощание дверью так, что со стола упал бокал с вином, а в коридор повыскакивали из своих комнат испуганные постояльцы. Когда она это говорила, в ее голосе был такой ледяной холод, что скажи она это в аду — ад бы замерз. На ее месте Он бы эту однозначную новость облек бы в велеречивую красивую афазийную форму, оставил бы впечатление, что дверь остается открытой, что есть какой-то шанс, надежда на возвращение. Но Патриция была другой. Она всегда называла вещи своими именами. И точка. Разве она не предупреждала Его, честно и откровенно, что изменится? Что в какой-то степени уже меняется? Она Ему сказала однажды задолго до того памятного вечера в пансионате: «Семья — это система, если в семье меняется один человек, то другой тоже изменится. Ты уже давно изменился, а теперь стоишь на одном месте. Придет время и мне меняться. Вот увидишь!» Вот и пришло время. В тот вечер. И без стука ворвалось в Его номер в пансионате у Вайсера…

Он услышал шаги. Через щелочку под повязкой на глазах Он разглядел силуэт худого, костистого мужчины в темном халате. Мужчина с грохотом втащил в палату тележку с торчащей из брезентового мешка рукояткой швабры и оглядел палату. Потом взглянул на Него, подошел к Его постели и хриплым голосом произнес по-голландски:

— Добрый день.

Он продолжал лежать без движения и не отвечал, поглядывая на татуированные руки мужчины.

— Я «добрый день» сказал, мужик! Ты глухой или что, мать твою? — возвысил голос худой мужчина, теперь он говорил по-польски, вернее, почти кричал.

— Еще один овощ выращивают на мои деньги на этой голландской даче, — добавил он, с презрением качая головой.

Вернувшись к своей тележке, надел на руки резиновые перчатки и бросил на пол несколько белых бумажных полотенец, оторвав их от рулона.

— Эти черномазые все наглее и наглее становятся, — бормотал он себе под нос со злобой. — Эта старая черная сука сама могла бы стекло пособирать и говно это вытереть, но нет! Она же у нас медсестра, она до этого не снизойдет, где уж. Что за долбаное время настало! Вот Гитлер все-таки правильно говорил про этих черномазых…

Он щипцами собрал бумагу с пола и выкинул в ведро, после чего налил на пол какой-то раствор из пластиковой бутылки и, продолжая ругаться себе под нос, стал возить по полу шваброй. По палате разнесся запах лаванды. Уборщик сунул швабру обратно в мешок и потащил свою тележку к двери, с грохотом стукая ее обо все углы.

Приподнявшись на постели, Он собрал все свои силы и крикнул вслед уборщику по-польски:

— Ты конченый расистский ублюдок! Я о тебе все узнаю, когда сюда придет главный врач. Можешь быть уверен! А твоя татуировка — этот спасательный круг на руке — очень похож на очко общественного туалета — и по этой татухе я тебя точно найду в этой больнице! И набью тебе морду. Ты долбаный сволочной урод! Убирайся отсюда! Пошел вон! Немедленно!

Уборщик встал как вкопанный, повернул голову в Его сторону и несколько секунд смотрел на Него ошалело. Потом подхватил свою тележку и выскочил из палаты в коридор.

Он почувствовал полное опустошение. Упал безвольно на подушку, тяжело и часто дыша. Пульс у Него сильно участился, губы пересохли, в голове зашумело. «Это просто приступ злости, это сейчас пройдет», — думал Он, стараясь сдержать дрожь в руках. И через несколько минут — заснул.

— Ты чего это, Полонез? — разбудил Его голос Лоренции. — Полгода спал и не выспался? — Она радостно улыбалась Ему. — Сегодня спать не будешь. У тебя на сегодня большая программа, без остановок. До самого вечера. Больница же это тебе не отпуск. А вечером, вечером, Полонез, радуйся — у меня для тебя такой сюрприз! Если бы только знал, какой!

Он смотрел на ее широкую улыбку, черные глаза с красными прожилками — и вдруг неожиданно Его захлестнула волна умиления и благодарности. Он почувствовал, что не может сдержать слез.

— Как хорошо, что ты есть, — прошептал Он, сжимая ее руку. — Ты так добра ко мне, а ведь совсем меня не знаешь…

— Полонез, да что случилось? — испуганно спросила она, вытаскивая из кармана белого халата салфетку. — Плакать-то нужно, но уж точно не из-за старой Лоренции. Ноу стресс, Полонез, я же тебе говорю, ноу стресс, — добавила он, вытирая слезы сначала Ему, а потом и себе.

Налив воды в стакан и подавая Ему, она сказала:

— А что ты, Полонез, можешь знать о том, знаю я тебя или нет? Я такие нюансы о тебе знаю, каких ты сам не знаешь. И может, не узнаешь никогда. Тут к твоей больничной койке с разных сторон света приходили разные женщины. Из далеких стран. И когда мы сидели вместе и смотрли на тебя, то иногда я спрашивала — чего они тут со мной сидят, почему. Так, знаешь, спрашивала — как женщина женщину. Сесилия — это отдельная история, это дочка, твоя кровь, ей положено. А вот те другие, что тут были, — это совсем другое дело. Некоторым этим своим сеньоритам ты, Полонез, жизнь поломал, но то время, когда ты с ними был, они все вспоминают с таким добром, что готовы были вот все бросить и бежать к твоей постели в Амстердаме. И они рассказывали мне о тех временах с тобой и после тебя.

— Так что я много о тебе знаю, Полонез, — добавила она после недолгой паузы, вставая со стула.

Он посмотрел на нее и спросил:

— А кто тот человек, который тут убирался только что?

— Тот худой, как моя зарплата? Это Йоханнес. Ленивый, как старый кот из Верде. Упрямый как осел. Он тут уборщиком, но ему все кажется, что он директор.

— Он из Польши, я это от Джоаны знаю, хотя он всем говорит, что из алеманов, хотя по-немецки говорит хуже, чем я после двух стаканов грога, — улыбнулась она иронически.

— Он все время ходит по коридорам и бормочет себе под нос, — продолжила она, — и однажды Джоана подслушала, что он по-польски бормочет-то. Он людей не любит и никогда не улыбается. Может, у него печаль какая или обиду в себе носит большую. Иногда я сажусь с ним рядом в столовой, потому что он такой одинокий, и, может, скучно ему или плохо. Он же человек. Но он никогда на меня даже не смотрит.

— А почему ты спрашиваешь, Полонез? Он с тобой разговаривал? — спросила она с любопытством.

— Разговаривал. По-польски, а потом по-польски сам с собой разговаривал, — ответил Он. — Я из любопытства спрашиваю. Ничего важного… — добавил Он после паузы.

— Ну а теперь закрой-ка глаза, да покрепче! — скомандовала Лоренция.

Она наклонилась над Ним и сняла повязку с Его глаз. Осторожно приподняла Ему голову и аккуратно надела очки, потом усадила на постель, поправила пижаму, причесала Его и произнесла с гордостью в голосе:

— Ну только посмотри, Полонез! Разве не красавчик?!

Он увидел отражение своего лица в большом овальном зеркале в деревянной раме, которое держала перед Ним Лоренция. Поблескивающие солнечные очки с резиновыми присосками на широких черных дужках. Свет не проникал сквозь их толстые стекла, но в то же время эти магические стеклышки позволяли Ему видеть все вокруг — пусть и чуть затемненно, но вполне отчетливо.

— Теперь-то уж Маккорник не будет тут умничать, что я тебя без глаз оставлю, — сказала Лоренция, потирая удовлетворенно руки.

— Джоана на своего этого лентяя работает дополнительно, еще и как ассистентка окулиста, и когда я ей утром рассказала, что тебе нельзя на свет смотреть, то она и вспомнила о таких вот очках. Съездила туда и по знакомству их одолжила. Хорошая она девушка…

На самом деле Он в этих очках выглядел как альпинист, взобравшийся в пижаме на Эверест, не хватало только загара, красного носа и снега под этим красным носом, но вообще идея была гениальная. Стекла очков мягко приглушали свет, снимали напряжение с глаз. Он отчетливо видел очертание всех предметов. Во всех мельчайших подробностях. Он когда-то читал об этом в «Природе». Но тогда, два года назад, это была публикация о «новой технологии будущего в терапии больных, к которым вернулось зрение», а теперь — вот, пожалуйста, уже в магазине продается. А ведь часто бывает совсем по-другому. Дорога изобретения от статьи в «Природе» к артикулу на прилавке бывает крутой, долгой и часто вообще не приводит к магазину. Часто бывает так, что на изобретения, главным образом из-за денег, не хватает времени и они отправляются в долгий ящик. «Может быть, поэтому в мире так мало математиков», — подумал он.

— Я тебя хотел бы прежде всего поблагодарить. За все. А потом — заплатить. Это очень дорогая штука, даже если ее напрокат брать…

— А ты помнишь тот день? — задумчиво спросил Он. — Ну, тот, когда у меня в голове на перроне в Апельдорне что-то взорвалось? У меня тогда с собой были деньги в кошельке? Меня привезли к вам сюда на вертолете с портфелем и кошельком?

— Помню, ой, помню, — ответила она изумленно. — Это пятница была, под вечер уже. Но светло еще. Я, как услышала, что вертолет подлетает, сразу поняла, что до ночи останусь в больнице. А было как раз восемнадцатое марта, день рождения моей внучки, так что я, конечно, хотела поскорей домой убраться.

Я с тобой была с самой первой минуты, Полонез. Маккорник тебя забрал с крыши у пилотов и собственноручно все документы подписал. И ты прямиком поехал в реанимацию. Только маску с кислородом тебе надели на лицо и обложили голову пакетами со льдом. В реанимации мы тебя раздели и начали проводочками опутывать. И уже с этими проводочками ты поехал на томографию. Я твои вещи просматривала — надо же было все в карточку записать. В кармане пиджака лежал билет на поезд, такой листочек бумажный. Такой современный, напечатанный, а не как раньше. И больше ничего. На этом билете было написано, что ты ехал из Берлина в Амстердам, на Центральный, и тебя зовут Бьорн Скерстапп. Вот мы тебя и зарегистрировали как Бьорна. А портфеля при тебе никакого не было, Полонез. И кошелька не было. Лоренция все твои карманы проверила по четыре раза. Только две зажигалки в штанах нашла, какой-то маленький ключик, помятую салфетку из ресторана, на которой записана математика какая-то, и записку «Шрёдингер, купить жрать» или что-то в этом роде. И все это старая Лоренция отдала на склад под ключ, в больнице. Все сразу. По описи. Со своей, ну то есть с моей, подписью в конце.

…В эту минуту в коридоре раздался топот многих ног и громкие голоса. Лоренция торопливо поднялась со стула и отошла от Его постели к окну. Через мгновение в палату ввалилась группа людей. Все в белых халатах, некоторые — с блокнотами в руках. Его небольшая палата еле вместила эту толпу, они обступили Его кровать со всех сторон. Впереди, рядом с улыбающимся Маккорником, держащим под мышкой оранжевую папку, стоял высокий, крепкий мужчина с совершенно седыми волосами. Слишком маленький халат топорщился на его коричневом вельветовом пиджаке. Завязанный под шею довольно большой платок, желтый, в мелкий черный горошек, на фоне его темно-синей рубашки выглядел, с одной стороны, смешным диссонансом рядом с белоснежным врачебным халатом, а с другой — окружал его аурой некоей классической элегантности, оригинальности, силы и небанальности. Мужчина приблизился к Нему, склонил голову и, улыбаясь, произнес:

— У вас весьма элегантные очки. Действительно исключительно оригинально…

Потом, не сводя с Него глаз, схватил Его за руку и крепко пожал:

— Меня зовут Эрик Мария Энгстром, я имею честь руководить этой клиникой вот уже пятнадцать лет. Очень рад, что могу наконец с вами познакомиться. Мы все, вся наша клиника, ждали этого момента очень долго.

Дуглас, то есть доктор Маккорник, рассказал мне во время нашего телефонного разговора сегодня ночью о вашем долгожданном пробуждении. То, что вы очнулись, — для меня чудом не является. Для меня чудом является тот факт, что ваш мозг находится в таком порядке после шести месяцев комы. Если бы ваша сома успевала бы за вашей психо, вы бы могли уже сегодня встать и нас покинуть. Если бы захотели, конечно. За пятнадцать лет моей работы здесь это первый и единственный такой случай. Мы его очень подробно опишем как можно скорее. Для наших коллег в других клиниках мира, для науки. Разумеется, не указывая личных сведений о вас. Дуглас, я знаю, объяснил вам более-менее, что вас в ближайшем будущем ожидает. Мы полагаем, что около пяти месяцев вам придется еще побыть с нами, в Амстердаме.

…Он вытянул из-под мышки Маккорника папку, из кармана пиджака достал очки и начал медленно перелистывать листочки, на некоторых задерживаясь подольше.

— А может быть, даже немного дольше, — сказал он, снова взглядывая на Него. — Ваша дисфазия, по моему мнению, это минимальная проблема. Тот, кто смог выучить русский язык, справится с этим без особых хлопот. Я это от дочери знаю. Вы только представьте — она ведь с вами встречалась в Санкт-Петербурге, когда приезжала Сесилия. Вы ведь русский знаете прекрасно. Но это так, к слову.

Нам сейчас главное — это на данный момент основная задача вашего лечения — довести вас до того, чтобы вы как можно быстрее стали, если можно так выразиться, мобильны. А это, конечно, довольно много времени займет. Мозг ведь регенерирует гораздо быстрее, чем, например, triceps surae[18]. Не говоря уже о печени хронических алкоголиков. Мозг вот легко избавится от последствий присутствия этанола, а для печени частенько уже бывает поздно.

— Кстати, о вашем дальнейшем у нас пребывании. — Он потянулся к карману пиджака. — Я разговаривал час назад по телефону с генеральным директором вашей корпорации в Берлине. Необыкновенно милый, понимающий человек. Дуглас их уведомил, после консультации со мной, о вашем текущем состоянии здоровья мейлом сразу после разговора с вами. Сегодня рано утром. Он, конечно, нарушил немного тем самым врачебную тайну, но их заинтересованность вами и их вклад в вашу реабилитацию вам известны. Поэтому я не усматриваю в этом проявления нелояльности по отношению к вам. Как вы считаете?

Не ожидая Его ответа, он развернул листок бумаги и, поглядывая на него, сказал:

— Меня просил сам шеф вашей корпорации, чтобы от его имени я предложил вам перевезти вас вертолетом в берлинский «Шарите»[19]. Он прислал мне копию письма из госпиталя «Шарите», подтверждающего готовность вас принять. Мы, конечно, никоим образом не можем сравниться с «Шарите» — это для нас слишком высокий уровень. Наша бухгалтерия выяснила, что, к сожалению, ваша страховка не может покрыть расходы на такой переезд в Берлин. Что в общем-то рационально, потому что один раз за вашу транспортировку вертолетом уже заплатили, а сейчас такой необходимости и показаний для этого с медицинской точки зрения нет. Хотя для вас лично они, конечно, есть. Присутствие близких людей, мы это знаем по опыту, часто очень способствует в таких случаях выздоровлению. Вашего директора детали вашей страховки не интересовали, он, по правде говоря, даже не понял, о чем именно и для чего я говорю. Для него было очевидно, что корпорация возьмет на себя все транспортные расходы. До единого цента. Мы тут в Амстердаме должны только организовать логистику и выслать им счет. Для нас это абсолютно не проблема. Это для вашей информации.

— Так что будем делать? Вы хотите вернуться в Берлин? — спросил он после минутного молчания.

— Нет! — крикнул Он. — Ни в коем случае! Я хочу остаться здесь, если можно, — добавил Он, приподнимаясь и протягивая руку к стакану с водой.

В комнате воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только писком осциллографа.

— Разумеется, можно. Что за вопрос. Это не подлежит ни малейшему сомнению, — ответил главврач, глядя на Него внимательно. — Признаюсь, я никогда раньше не слышал такого лестного и искреннего отзыва о нашей клинике. И это ведь спустя всего несколько часов пребывания у нас. Предыдущие полгода не в счет, — добавил он, пряча листок в кармане пиджака.

— Я передам ваше решение в Берлин как можно скорее, — произнес он, улыбаясь и подавая Ему стакан воды. Снова открыл папку и стал перелистывать страницы.

— Ну, собственно, — остановился он на одной странице. — У вас было два задокументированных нами эпизода так называемой клинической смерти. Эта тема для меня очень животрепещущая и, признаюсь, волнующая. Больше с метафизической, чем с медицинской точки зрения. Я об этом спрашиваю всех наших пациентов, которые имели счастье — или несчастье — перейти эту границу. У вас в памяти сохранились какие-нибудь образы, картинки или другие следы этого события? Вы как-то этот переход заметили? Может быть, перед вами открывался, как некоторые описывают, свет в конце длинного темного туннеля? Или вы падали, погружаясь в живую ласковую темноту? А может быть, вы возносились и летали над своим телом или что-то в этом роде?

Он отставил пустой стакан на тумбочку, откинулся на подушки, двумя руками вцепился в одеяло и, сосредоточиваясь, с большим усилием подбирая слова, заговорил:

— Нет. Я не помню. Я ничего не помню из своего сна, поэтому не могу сказать даже, было ли мне там хорошо или плохо. И этих своих двух смертей я тоже не помню. Совершенно…

— Наверно, у меня в мозгу на тот момент было слишком мало крови. Как вы, я абсолютно уверен, знаете, — медленно, с усилием говорил Он, — в мозгу существует область, которую называют височно-теменным отделом. Для него имеется какая-то английская аббревиатура, которую я сейчас вспомнить не могу. В этом отделе скапливается информация от всех органов чувств: от зрения, обоняния, слуха, осязания, равновесия. Чтобы собрать в одно целое все наше тело и, что еще важнее, показать нам его расположение. Благодаря этому мы знаем, кто мы и где находимся. И если это пространство повреждается — или на него оказывает воздействие электрический ток или химическое вещество, то людям может казаться, что они поднимаются над собственным телом и смотрят на него сверху. Или они могут увидеть копию себя, которая ходит, словно тень, рядом с ними. Такие галлюцинации не раз вызывали ваши коллеги-врачи у пациентов, вводя им электроды в мозг и пропуская через него ток. Еще в начале двадцатого столетия. О чем вы наверняка читали и знаете больше, чем я. Люди в состоянии клинической смерти чаще всего находятся под действием сильнейших галлюциногенов или обезболивающих средств и почти всегда имеют трагический дефицит кислорода в мозгу. А острый дефицит кислорода в мозгу может вызывать всякие самые что ни на есть волшебные и сюрреалистичные видения. Можно, например, испытать ощущение нахождения в двух черных дырах одновременно или увидеть одновременно три горящих сигнала светофора на пешеходном переходе. Причем все три зеленые или все три красные. При недостатке кислорода в мозгу многие ощущения экстремальные, некоторые — реалистичны, а некоторые — чисто трансцендентальные. К реалистичным, например, относятся неестественно интенсивные ощущения удовольствия при оргазме. Слишком искушенные и поэтому заскучавшие в этом смысле мужчины имеют тенденцию подобные ощущения искать. В погоне за лучшим оргазмом на свете они идут на риск и экстремальное сексуальное поведение. Секс или мастурбация при одновременном удушении себя при помощи, например, веревки, чтобы сократить приток кислорода в мозг, дает эффект, очень похожий на эффект одурманивания наркотиками, особенно весьма афродизиакальным ЛСД.

— Я знаю, что для этого есть какой-то сексологический термин[20], но он вылетел у меня из головы. Однако я прекрасно помню, что одного очень любимого мною австралийского поэта и певца[21] обнаружили в отеле в Сиднее. Голого и привязанного к ручке двери. Правда, официальная версия была, что это самоубийство, но нужно быть полным идиотом, чтобы повеситься на сезалевой веревке, примотав ее к ручке двери в полутора метрах над полом. Да еще перед этим раздевшись догола, — добавил Он и, помолчав, продолжил:

— Мне также известно, что долгие эпизоды дефицита кислорода бывают у альпинистов, которые взбираются на высокие горы. У них иногда поисходят необратимые нарушения некоторых функций мозга. Чаше всего страдает центр речи в левом полушарии. У них начинаются проблемы с речью, похожие на те, что имеют страдающие болезнью Паркинсона. Но не только. Я читал как-то в «Нешнл джиографик» интервью с шерпами, которые за деньги ведут альпинистов в горы в качестве проводников. Они рассказывали об удивительных ощущениях своих клиентов, которые вели себя так, словно находились под действием сильнейших наркотиков. Тут же завистники, которые по горам ездят исключительно на машинах, начали кричать, что вот, никакого «зова гор» на самом деле не существует, а гонит на вершину альпинистов именно поиск этих дурманящих ощущений.

— Вызванных недостатком кислорода, — добавил Он после паузы. И продолжил: — Но это я помню, а своих клинических смертей в вашей клинике не помню совсем. Хотя помню, как однажды летал над своим телом здесь, в Амстердаме. Это было много лет назад, в каком-то кофе-шопе в Де Валлене[22]. А на следующий день я был действительно в каком-то наичернейшем из наичернейших туннелей и уходил по нему в черную, как смоль, темноту по спирали вниз. До того момента, пока не ведающая моих мучений горничная в моем гостиничном номере не подняла шторы. И тогда действительно я увидел этот ослепительный сияющий свет. Но это, можете поверить мне на слово, совершенно точно не имело ничего общего с пересечением границ рая…

Седовласый главврач, как и все остальные вокруг, не смог удержаться от смеха. Сунув оранжевую папку обратно в руки развеселившегося Маккорника, он сказал:

— Эта забытая вами аббревиатура — TPJ, по-английски это звучит как temporoparietal junction. Височно-теменной узел.

Потом, повернувшись к Маккорнику, он улыбнулся, нервно поправил свой желтый платок под шеей и спросил:

— А вы уверены, дорогой коллега, что у нашего пациента действительно афазия? Я вот, откровенно говоря, после всего того, что только что здесь услышал, совсем в этом диагнозе не уверен…

Он поднял руку вверх и, обращаясь к присутствующим, громко спросил:

— Может быть, кто-то еще из уважаемых коллег хочет о чем-нибудь спросить нашего пациента? Или побеседовать? Например, на тему кислородного голодания в Гималаях или про множественные оргазмы?

Он переждал, пока все отсмеются, и произнес:

— Если вопросов нет, то, коллеги, прошу вас продолжить обход.

И когда все остальные вышли из палаты, незаметно отделился от группы, вернулся к Его постели и, склонившись к Нему, прошептал:

— А вы помните, что курили? Ну, тогда, на Де Валлен?

— Это исключительно научный интерес, — сообщил он, смеясь. — Шутка! Но не совсем — строго между нами.

— Я очень рад, что вы поговорили с Сесилией. У вас необыкновенная дочь… — добавил он, идя к выходу.

Примерно через час вернулась Лоренция. С ее помощью Он перекатился с койки на каталку. И почувствовал странное неопределенное возбуждение, когда каталка, толкаемая Лоренцией, выехала за пределы палаты и Он увидел белый потолок больничного коридора. Совершенно нерационально и необъяснимо, но Он чувствовал еще нечто вроде радости возвращения в мир после выхода из какой-то запертой клетки. А ведь для Него этих шести месяцев не было. У Него не осталось о них ни малейшего воспоминания. Его «вчера» было тогда, когда Он упал на перроне вокзала в Апельдорне, а «сегодня» началось в два часа ночи. Между этим «вчера» и «сегодня» для Него ровным счетом ничего не происходило. Хотя вокруг Него — происходило очень многое. Поэтому, если рассуждать логически, Он совсем не должен был бы ощущать свое отсутствие в том мире, который начинался за пределами Его палаты. Не должен был бы эти свои радость и возбуждение сравнивать с ощущениями пленника, который отсидел свой срок и первый раз за шесть месяцев вышел на улицу за ворота тюрьмы. И все-таки именно так, вопреки логике, Он и чувствовал себя в этот момент. Логика сама по себе — как математик уж Он-то должен был бы это знать! — не является залогом какой-либо правды в какой-либо форме. Логическое объяснение можно найти для любого, самого вероломного обмана и для маленького вранья. Достаточно начать с одного фальшивого аргумента, чтобы логично доказать самую бессмысленную хрень. Он часто использовал такую логику в своей жизни. Только Патриция очень быстро в этом разобралась…

Во всех этих рассказах Сесильки, Лоренции, Маккорника, главврача, даже того расиста-уборщика Его отсутствие не было полным. Он все-таки в большей или меньшей степени как бы существовал в жизни других людей. Только сам этого не замечал. И это было единственное, что отличало Его от того узника, стоящего первый раз после полугодового заключения около тюремных ворот.

Ему в голову вдруг пришла парализующая мысль. Ведь у Него не только приступы афазии случались до коллапса в Апельдорне! Ведь у Него бывали и периоды комы — чуть более долгие и чуть более короткие! В это время ничего, кроме Его самого, точно так же, как во время этой, настоящей, неврологической комы, не существовало. Он ничего вокруг не замечал. Ничего, что не касалось Его проектов, Его планов, Его времени, Его амбиций, Его мечтаний, Его достижений, Его поражений, Его радости, Его печали, Его слез, Его страхов, Его тоски, Его страданий, Его либидо. Его, мать твою, всего! Так, словно вокруг никого и ничего больше не было! Он запирал себя в своих палатах уже много раз. Иногда сам, иногда не по собственной воле переступал потом их порог и удивленно осматривался вокруг по коридорам, в которые попадал. Так, словно видел все это в первый раз в жизни. Как вот сейчас…

— Что такое, Полонез? Ноу стресс. Это же не больно. Просто магнитным резонансом залезут в твою умную голову. Ты когда во время обхода нашему боссу все эти премудрости рассказывал, старая Лоренция от гордости готова была лопнуть, но сначала тебя расцеловать. Ведь ты же говорил почти без запинки, Полонез! Ты поверь Лоренции, она ведь только правду говорит, хотя, конечно, не святая. Я вообще думаю, что эта твоя афазия — это выдумка Маккорника. Я вот тоже иногда со сна часто невесть что болтаю, мой бывший мне об этом сто раз говорил. Он не слишком умный был, а я была еще глупее, что вышла за него. Но тут он прав был, потому что я ведь утром как глаза открывала — так и начинала всякую чушь молоть. Слишком рано Маккорник тебя, как школьника, экзаменовать начал. Мог бы с этим своим тестом хотя бы до вечера подождать. Но он у нас нетерпеливый такой. Если в голову себе что-нибудь втемяшит — так оттуда и вилами это уже не вытащишь, из его головы-то.

— Ой да. Уж такой он у нас… — вздохнула она.

— Мы сейчас с тобой съездим в резонанс и глянем быстренько, что у тебя там в черепушке делается. Небось с ночи-то много чего делается, да?

— А может, и какую-нибудь сеньориту увидим, — добавила она с таким громким смехом, что проходящие мимо люди обернулись на них.

Он с любопытством осматривался по сторонам коридора. Вглядывался пристально в лица проходящих людей, вылавливал обрывки их разговоров, втягивал носом запахи, поглядывал в проезжающие мимо окна, на все еще зеленый сад перед больницей. Лоренция, должно быть, это заметила. В какой-то момент она остановила каталку, поплотнее прижала резинки очков к Его лицу, подвинула каталку как можно ближе к краю узкого гранитного подоконника, Открыла нараспашку окно и, слегка приподняв изголовье каталки, с довольным видом сказала:

— А ты посмотри, Полонез, на зеленое. И подыши поглубже свежим воздухом. Ты же долго нормального мира не видел. А они там с резонансом подождут. Ноу стресс…

Он разглядывал сад перед больницей. При этом у Него не было ощущения, что Он «долго не видел нормального мира». Ему казалось, что Он не далее как вчера или, может быть, позавчера проходил по саду, очень похожему на этот. По тому, с живой изгородью, около здания бассейна в Берлине. Только ранней весной. Он помнил свежую, сочную зелень молодой травы, цветущие облака пурпурной магнолии на еще голых, безлистных ветках, помнил маленькие, еще клейкие листочки на других деревьях, с почками, но еще без цветов. Магнолии Он, однако, помнил лучше всего. Перед зданием Его университета в Гданьске росли такие же. Только повыше и более раскидистые, а цветы у них были больше похожи на тюльпаны. Гданьские магнолии тоже цвели пурпурным, хотя и чуть позже, чем берлинские, уже почти в начале апреля.

Еще студентом Он любил сидеть в их тени на траве и читать. Потом, когда уже работал в этом здании ассистентом, иногда туда приезжала Патриция и ждала Его под этими магнолиями, стоя рядом с синей коляской, в которой лежала маленькая Сесилька. В руках она держала сколотые в нескольких местах эмалированные кастрюльки, три вместе, в которых привозила приготовленный для Него обед. Когда было солнечно, они садились на траву под деревом, Он ел этот вкуснейший в мире обед, а она смотрела на него с нежностью. Сцена прямо как с рекламного плаката какого-нибудь советского художника-соцреалиста. Заботливая жена, радостный муж, коляска с их младенцем, весеннее солнце, зеленая трава и цветущие магнолии. Может быть, даже и не советского совсем. Больше похоже на соцреализм Северной Кореи. Там магнолия считается народным цветком и стоит в одном ряду с флагом, гербом и гимном в честь бессмертного и безгрешного вождя. Хотя для полноты картины этого рекламного счастья не хватало красного платочка на голове жены и красной гвоздики в нагрудном кармане мужа…

Его же собственному счастью под теми магнолиями всего хватало — оно было полным. После обеда на траве — по своей композиции такого же прекрасного, как завтрак на траве совсем другого художника совсем другой эпохи, — Он вставал и, если Сесилька не спала, вынимал ее из коляски. Ложился на спину в траву и поднимал ее на вытянутых руках, иногда слегка подбрасывая вверх. Она улыбалась Ему своими огромными голубыми глазами и что-то лопотала на своем невыразимо сладком младенческом языке. Патриция, вытянув руки, испуганно стояла рядом и кричала, чтобы Он перестал. Над Ним и глядящей на Него Сесилькой цвела своим пурпурным цветом весенняя магнолия. И поэтому всегда, когда магнолии цветут, пышно, но не долго, Он возвращается мысленно в то время, к тем обедам в эмалированных кастрюльках на траве.

У Него в Берлине есть такие кастрюльки, почти идентичные, в Его квартире. И напоминают они Ему о былом счастье чаще, чем цветущие деревья магнолии. Они стоят на кухонной полке, не используемые годами. Как-то раз Он с берлинским директором летел на какую-то ямарку в Лондон. Пересадка была во Франкфурте-на-Майне. Именно в тот день, когда «Люфтганза», а за ней все остальные немецкие авиалинии без предупреждения закрыли все аэропорты и отменили рейсы в связи с извержением какого-то вулкана в Исландии. Во время их вылета из Берлина им, естественно, об этом ничего не сказали. Они приехали в аэропорт во Франкфурте с надеждой, что эта паранойя скоро закончится. Но она не кончалась. Набирала темп. Аэропорт во Франкфурте стал скоро напоминать смердящий рыбный рынок в Бомбее — столько людей приходилось на каждый квадратный метр. Они приземлились в четверг, в пятницу Его шеф заявил, что с него довольно, и вернулся поездом в Берлин. А Он остался во Франкфурте до воскресенья. В записной книжке — тогда еще Он использовал обычную, бумажную записную книжку, что сейчас трудно даже представить! — Он нашел номер телефона своего коллеги, проектирующего алгоритмы и программы для химии, который там жил много лет, эмигрировав в Германию примерно в то же время, что и Он сам. Они были знакомы еще с Польши. Коллега работал во Франкфурте на научную корпорацию из Голландии. Он пригласил Его к себе домой и шутя пригрозил, что обидится смертельно, если Он осмелится поселиться в отеле. Маленькая однушка на пятом этаже в покрашенном белой краской доме рядом с автострадой. Точь-в-точь такая же, как Его квартира в Берлине. Коллега жил один после развода, потому что «жене надоела его любовь к работе, а он и думать не хотел о другой». Слушая рассказы коллеги, Он чувствовал себя моментами как в какой-то матрице, в которой огромный Берлин наложился каким-то образом на маленький Франкфурт-на-Майне, математика стала химией, а Он много лет живет жизнью какого-то своего клона…

И так из-за извержения небольшого вулкана, название которого, Эйяфьядлайёкюдль, невыговариваемое для нормального человека, долгое время было на устах у всех, на другом конце света, в маленькой Исландии, совершенно незапланированно Он провел выходные во Франкфурте, оказавшемся, вопреки Его представлениям, маленькой деревенькой рядом с огромным аэропортом. В субботу утром, после ночи, полной вина и ностальгических воспоминаний, они пошли гулять по Мэну, который тоже был очень узким и совсем не столичным, как Ему когда-то казалось. На бетонной набережной как раз развернулся блошиный рынок. Люди принесли сюда свое старье и пытались его сбагрить. В какой-то момент Он заметил чернокожего мужчину с прической растамана, сидящего на низком разложенном туристическом стульчике рядом со столиком из тонкой фанеры. Около него стояли те самые кастрюльки — три, одна на другой. Точь-в-точь такие, в каких Патриция, толкая перед собой коляску с Сесилькой, приносила Ему в Гданьске приготовленный собственноручно обед. И даже облупились они в тех же самых местах. И узор на желтой эмали был тот же! Когда Он подошел поближе, мужчина тут же попытался всучить Ему поддельные часы, лежащие рядами на погнутом столике. На них не было марки, что не мешало продавцу громко объявить их «лучшими во Франкфурте, Германии и всей Европе оригинальными подделками из Дубая». Сначала растаман долго не мог понять, а потом еще дольше не скрывал своего изумления, когда понял, что Он хочет купить его кастрюльки, а не часы. Потом тут же предложил Ему свои «сто процентов оригинальные, подарок от моих сестер и братьев с Ямайки, ручная работа» обеденные кастрюльки даром при условии, что в придачу к ним Он купит новейшие «золотые швейцарские часы „Патек Филипп Калатрава“, обычная цена которых составляет восемнадцать тысяч евро плюс налоги, а у него — почти даром, за сто евро и без налогов».

Сошлись, однако, после долгой торговли, которая явно доставляла растаману удовольствие, на том, что Он станет обладателем кастрюлек и знаменитых часов, заплатив пятнадцать евро. Дальше Он торговаться не стал только потому, что Ему очень уж нужны были эти кастрюльки и Он боялся, что предложение о десяти евро растаман воспримет как оскорбление и вообще передумает иметь с Ним дело. Когда чернокожий продавец пересыпал солидный запас швейцарских эксклюзивных часов из кастрюлек, в которых они хранились, к себе в рюкзак, он бормотал себе под нос обиженно: «Польский, вери биг лос бандитос».

Кастюльки набережной во Франкфурте-на-Майне, с «ручной росписью» от сестер и братьев с Ямайки, много лет стоят на полке у Него в кухне. В самой верхней из них лежат себе спокойненько китайские часы культовой швейцарской марки «Патек Филипп», которые перестали ходить еще до того, как Он успел доехать до Берлина на поезде. Как и положено «самым лучшим в Европе оригинальным подделкам из Дубая». Но благодаря этим часам Он всегда знает, когда именно вулкан Эйяфьядлайёкюдль последний раз извергнулся в Исландии, потому что календарь на этих прекрасных часах остановился и упрямо показывает и поныне 17 апреля 2010 года. Он вспоминает об этом, когда смотрит на культовые для Него кастрюльки. В последнее время даже чаще, чем раньше, потому что Его кот Шрёди выбрал для себя это место на полке, рядом с кастрюльками, близко к запахам, которые идут от стоящих на плите кастрюль, и лениво валяется там, поглядывая на Него с высоты своими прищуренными глазами. Радостными и ласковыми…

В то мартовское утро в саду около здания бассейна в Берлине у Него перед глазами на мгновение встала картина этих обедов на траве с Патрицией и Сесилькой, а потом Его накрыло мощной волной ностальгии. Его обожгло и как будто ослепило на мгновение воспоминание о былом абсолютном счастье, которое Он знал под такими же цветущими магнолиями. Может быть, так и должно было быть в то утро. Может быть, это был какой-то предвестник того, что случится с Ним через несколько часов на перроне в Апельдорне, какой-то тайный магический знак, последнее предупреждение, пропущенный символ, непонятое предостережение? Может быть…

А сегодня, лежа на каталке, из окна коридора больницы, даже адреса которой Он не знал, шесть месяцев спустя, Он смотрит на другой сад. Раннеосенний, потому что вид летних садов в этом году Он пропустил.

Зелень травы на клумбах была уже не такой сочной, вдоль каменных тропинок заросли вереска создавали широкий пурпурно-фиолетовый ковер, на скамейках под деревьями лежали одинокие желтые листья, на зеленом покрывале плюща, увивающего стену стоящего напротив здания, в некоторых местах пламенели темно-оранжевые пятна. Осень медленно, исподволь, незаметно окрашивала все вокруг в свои цвета, сообщая о своем наступлении.

Не сводя глаз с этого великолепия, одурманенный свежестью воздуха, которым дышал, Он представлял себе, как на собственных ногах дойдет когда-нибудь до одной из этих скамеек и сядет на нее, закурив сигарету.

— Ты когда-нибудь видела, как цветут магнолии? — спросил Он неожиданно, оборачиваясь к стоящей у Него за спиной Лоренции.

И услышал громкий смех, чувствуя, как дрожит каталка, сотрясаемая животом смеющейся Лоренции.

— Ну ты что, Полонез? Ты о чем спрашиваешь старую Лоренцию? Как цветут магнолии — видел каждый, а кто не видел — тот пусть жалеет! — воскликнула она удивленно. — Во дворе моей школы, в Минделу, росли только магнолии, потому что там был когда-то сад, который принадлежал какому-то богачу, пока его не отняли после деколонизации. А наша Сезушка на своих концертах по весне втыкала в волосы цветы магнолии. И пела о них. И я тоже втыкала — для красоты. Когда мы с моим бывшим венчались, у меня на голове под фатой были вплетены в волосы магнолии. А он, мой бывший, чтобы соответствовать, вставил цветок магнолии себе в нагрудный карман. Не то чтобы он сам сообразил так сделать — это его мать, женщина уважаемая и чуткая, ему посоветовала. Он-то сам по себе о магнолиях и не слышал никогда. Цветы не любил и мне в жизни цветов не дарил. Может, и на похороны мои без цветов припрется…

— Уже тогда я могла бы догадаться, какого беру в мужья недоделка, — добавила она после паузы.

— А с чего ты вдруг осенью спрашиваешь про магнолии-то? В нашем саду у больницы ты их не увидишь. Не посадили их. А я магнолии, Полонез, очень люблю. У меня с ними связаны хорошие воспоминания.

— И у меня… — отозвался Он.

На лифте они спустились на первый этаж. В полутемной комнате без окон, разделенной зеленой стеклянной стеной на две половины, Ему пустили по вене контрастную жидкость, а через несколько минут сунули Его голову в широкое отверстие чего-то, напоминающего лежащую на земле огромную воронку. Он лежал в полной темноте и слушал самые разные звуки — от воя пожарной сирены до стука молотков по металлу. Когда Его наконец вытащили из этой воронки, Маккорник сидел в другой половине комнаты и сосредоточенно всматривался в экраны нескольких мониторов, стоящих рядом на поверхности огромного стола. Через несколько минут, улыбаясь, Маккорник прижал к стеклу вырванный из принтера листок бумаги с картинкой, которая напомнила Ему почти не читаемую цветную карту из школьного атласа. На этой карте Его обведенный тонкой линией черепа мозг был похож на внутренности разломанного надвое грецкого ореха. Стена, разделяющая комнату пополам, была такой толстой и прочной, что Он совершенно не слышал того, что говорил Ему Маккорник, но Он видел его обрадованное лицо и понимал однозначную жестикуляцию. В какой-то момент Маккорник несколько раз постучал пальцем по своим часам на запястье, а потом нарисовал круг в воздухе.

За дверями зала, из которого Его вывез неразговорчивый, угрюмый ассистент Маккорника, находилась небольшая приемная с несколькими креслами и невысокой лавочкой, на которой в беспорядке лежали газеты и цветные журналы. Лоренция, повернувшись спиной к Нему, стояла у инвалидной коляски, на которой сидел мускулистый молодой мужчина. Его ампутированные ноги в зашитых на концах пижамных штанах совсем чуть-чуть выходили за пределы сиденья коляски. Пижамная куртка у него была задрана вверх, и улыбающаяся Лоренция массировала ему шею, спину и плечи, что-то без остановки приговаривая по-португальски и вставляя то там, то здесь свое «ноу стресс». Мужчина молчал и только иногда закрывал глаза и поднимал руку, чтобы нежно коснуться или погладить ладонь Лоренции. Наконец она похлопала мужчину по плечу, опустила верх его пижамы, поцеловала его в лоб и, повернувшись, произнесла:

— Ну, а мы, Полонез, поехали на шестой этаж. Нелегко тебе сегодня придется. Отдохнешь теперь только вечером. Лоренция уже туда позвонила, они там тебя ждут с пилоткой. Такой беленькой, с серебряными штучками наверху. Они тебе ее на голову наденут, подключат тебя к проводам через эти штучки и будут искать волны в твоем мозгу.

Тебе там понравится, Полонез, потому что они там очень интересуются головами и немножко похоже на какой-нибудь университет…

…Толкая Его каталку по длинному узкому коридору, она говорила:

— Так я обрадовалась, когда там в приемной резонанса увидела Антонио. Я ж его три недели не видела. Или даже дольше. Да чего я вру?! Последний раз еще летом это было! Антонио родился в Лиссабоне, хотел стать инженером. Ему его отчим в Амстердаме нашел курс в Политехническом и все оплатил. И дорогу, и крышу над головой, и за книжки, и за автобусы. Даже компьютер ему купил. Хороший человек у него отчим. Лоренция с ним часто об Антонио говорила. Парень-то через год влюбился в красивую девушку. А она в него еще сильнее влюбилась. Ее звали Гюльсерен. И жила она в многоэтажке в Коленките[23]. А там нормальным людям ходить-то опасно. Особенно темными вечерами и ночами. В двухкомнатной квартире они жили. Она, мать ее больная, отец и двое братьев. Она родилась уже в Амстердаме, тут и в школу ходила. Нормальная девушка, как все. Родители ее приехали из Турции и открыли тут овощной магазин, в Коленките. Она им там иногда помогала, и там ее Антонио и встретил первый раз, когда покупал клубнику. Гюльсерен не хотела уже жить как ее мать, ее двоюродные сестры, тетки, а главное — не хотела жить так, как указывали ей ее отец и братья. И когда ее любовь к Антонио стала очевидной и она не захотела от нее отказаться — отец приказал братьям наказать сестру. И защитить честь всей семьи, потому что Гюльсерен ведь покрыла позором всю семью. И тех, кто здесь, в Коленките, и тех, кто в Турции остался. И своим поведением, и своим упрямством она опорочила имя пророка Магомета. И вот однажды на автобусной остановке, среди белого дня, зимой это было, братья облили Гюльсерен кислотой. В лицо ей плеснули. И ее лицо превратилось в один огромный страшный шрам. И зрение она потеряла. Отец, так мне рассказывал отчим Антонио, им за это подарил в благодарность золотые часы. Через несколько месяецв после этого девочка в больнице открыла окно и выбросилась на бетонный тротуар. А еще через два месяца Антонио решил сделать то же самое. И сделал — но выжил, потому что пьян был в стельку. Хотя ноги и возможность ходить, как ты сам видел, потерял.

— Я ему иногда хожу делать массаж. И мы с ним по-португальски разговариваем, — вздохнула она.

— Он постепенно приходит в себя. В последнее время полюбил, когда ему приносят клубнику, поэтому я ему часто свежую на рынке покупаю. А раньше, когда я ему клубнику приносила, он плакал, как ребенок. А сейчас потихонечку приходит в себя. Это я уж по клубнике понимаю…

Кабинет на шестом этаже вовсе не был похож на место, связанное с больницей. Небольшая светлая комната с узкой, твердой кушеткой посередине, сбоку соединенный с кушеткой металлический, выкрашенный белым овальный стол, на котором стоял небольшой прямоугольный шкафчик, похожий на пульт телефонистки. Из расположенных рядами отверстий в дверцах шкафчика свисали длинные разноцветные провода. Шкафчик был соединен с плоским экраном, рядом с которым находился огромных размером принтер — типа тех, что используют архитекторы. За столом под стеной, на нескольких столиках стоял ряд стационарных компьютеров, подключенных к приборам, серые ящички со светящимимся разными цветами лампочками, большие и маленькие клавиатуры со странными значками, консоли, джойстики и принтеры. Он вдруг ощутил себя так, словно оказался в мастерской электроники, которую помнил еще со студенческих времен, только здесь она была больше похожа на лабораторию из научно-фантастического фильма. Он переместился с каталки на кушетку, Лоренция удобно устроилась в кожаном кресле, стоящем у окна, и сказала довольным голосом:

— Я же тебе говорила, Полонез. Ну что, нравится тебе здесь, да?

Молодая девушка в белом тесном халатике наклонилась к нему, демонстрируя в разрезе халата большую часть своей груди. На одной из них, прямо над самым соском, он заметил маленькую татуировку. И не сводил с нее глаз, пока она натягивала Ему на голову что-то похожее на резиновую шапочку для купания. Потом она к этой шапочке присоединила несколько цветных проводков и села за пульт. Он услышал шум работающего электроэнцефалографа. Через несколько минут девушка оторвала кусок бумаги, быстренько его подписала маркером и подошла с ним к Лоренции. Когда она снимала с Его головы шапочку, рядом с ней возник косоглазый, маленького роста мужчина в очках. Одет он был в черную застиранную футболку и потертые джинсы. Он представился по имени и фамилии и начал по-английски рассказывать о проекте, над которым работает совместно с клиникой. Лоренция поднялась с кресла, подошла к ним и, прервав мужчину, нетерпеливо произнесла:

— Вот вы не вовремя, мистер! Пациенту надо сначала поесть, мистер. Он ничего не ел с самого завтрака. И по больнице мы с ним гоняем на голодный желудок. А эти свои штучки вы можете и на завтра оставить. Человек же с голоду ослабнет — и что тогда будете делать с его мозговыми волнами?

Мужчина не сдавался и вежливо, но решительно и упрямо повторял свое. Этот упрямец напомнил Ему Его же в этом возрасте: тогда Он в принципе не умел отступать. И этот такой же. Точно такой же упертый.

— Мы, то есть моя фирма, работаем над нейрофидбеком, — сказал он, не обращая ни малейшего внимания на протесты Лоренции. — Вот уже несколько месяцев мы разрабатываем приложение для смартфонов. Мы хотим, чтобы вы могли узнать частоту своих мозговых волн в любую минуту. Дома на диване, на работе перед важной встречей, в постели перед сном. А не только в кабинете ЭЭГ. Если вы будете это знать, то сможете менять их частоту путем концентрации, релаксации или трансформации мысли. То есть вы просто будете понимать, когда надо это сделать. И в конце концов научитесь своими мозговыми волнами управлять. И после такого тренинга, даже уже не зная показателей, вы сможете перестать бояться, сможете уснуть или лучше сконцентрироваться, когда вам это будет нужно.

— Это займет пятнадцать минут, не больше. — Он умоляюще посмотрел на Него.

— Я вам надену на голову что-то вроде наушников с одним электродом и покажу, пока, правда, на планшете, а не на смартфоне, кривую ваших мозговых волн. И одновременно с этим на другом планшете буду показывать вам серию картинок, вызывающих у большинства людей либо страх, либо возбуждение, либо печаль. Если у вас возникнут страх, возбуждение или печаль — я вас попрошу изменить ход ваших мыслей. А сам буду регистрировать все изменения частоты ваших волн. Пожалуйста, это очень важно, смотрите попеременно на оба планшета. Сможете? — спросил он с надеждой.

Лоренция махнула рукой и решительно вернулась в свое кресло, бурча себе что-то недовольно под нос.

— Могу, конечно. Можете меня спокойно и сколько угодно пугать и волновать, — ответил Он с улыбкой.

Парень радостно хлопнул в ладоши и подал Ему пластиковый ободок, похожий на венок. В одном месте к нему был приделан заостренный электрод. Парень помог Ему закрепить ободок на голове, а электрод прижал под волосами к коже на затылке. В одну руку он сунул Ему планшет поменьше, а в другую — побольше. Затем повернулся к компьютеру и спросил:

— Вы гей?

Лоренция начала громко хохотать, ухватившись обеими руками за подлокотники своего кресла.

— Ну, на какой-то небольшой процент, как и каждый мужчина, я гомосексуален, но в целом — нет, — ответил Он, забавляясь. — Я гетеро. Но какое это имеет для вас значение? — поинтересовался Он с любопытством.

Вскоре стало понятно, что это имеет значение. Причем решающее. Очень скоро на экране меньшего планшета появилась то поднимающаяся, то опускающаяся линия, похожая на ту, которую рисует сейсмограф во время землетрясения. Почти в ту же самую минуту на экране большого планшета Он увидел изображение обнимающейся и целующейся парочки. На следующем фото женщина снимала через голову блузку, а потом появилось фото мужских пальцев, расстегивающих крючки лифчика, потом — женская рука, вытягивающая из расстегнутых штанов мужчины кончик кожаного ремня, потом — растрепанные волосы мужчины, голову которого сжимает своими бедрами жещина. Ни разу, совсем, ни единого разу Он не посмотрел на ту кривую землетрясения на маленьком планшете, Его не волновали сейчас рушащиеся, как карточные домики, здания. Его все это вообще сейчас не интересовало. Это не продуманный эксперимент, пронеслось у Него в голове. Разве кого-то волнует землетрясение в такие моменты? И мыслей о возбуждении Он тоже от себя не отгонял. Скорее — наоборот. Он думал о брошенном на пол машины лифчике Эвы, о своей голове, с силой сжатой ее бедрами, о ее вкусе на своих губах и языке и о своем кожаном ремне, которым Он связал ей руки. Это там, в той тесной машине, был нейрофидбек в самом что ни на есть чистом виде. Правда, к счастью, без всяких веночков вокруг Его головы…

Когда эксперимент закончился, парень осторожно отогнул электрод и снял пластиковый венок с Его головы. Поблагодарил Его, не комментируя результаты ни единым словом. Улыбающаяся веселая Лоренция вывозила Его каталку из небольшой лаборатории, Он вспомнил слова Маккорника: «Нельзя исключить, что теперь, когда вы пришли в сознание, у вас будет возникать неконтролируемая или, чего я вам от всего сердца желаю, контролируемая эрекция».

Они вернулись в палату. Лоренция вставила иглу в венфлон, опустила жалюзи и сняла с Его глаз очки. Поправила подушку под Его головой и подала Ему стакан с водой, после чего придвинула к кровати стойку с компьютером, включила какую-то тихую музыку и, сев около Него, стала тихонько напевать. Он почувствовал, как Его тело постепенно окутывает расслабленная нега. И вскоре уснул.

Когда Он открыл глаза, Лоренции не было. Он не шевелился. Дверь в палату была закрыта, на подоконнике горела лампа. Рядом с ней, с книжкой на коленях, сидел Маккорник. Он тихо высвободил руку из-под одеяла и потянулся к стакану с водой. Маккорник заметил тень на стене, слез с подоконника и подошел к Нему.

— У вас сегодня был насыщенный день, — сказал Маккорник, присаживаясь на стул. — Это очень хорошо. Ваш мозг нуждается сейчас в большом количестве впечатлений.

Он взял оранжевую папку, лежащую на стойке, и начал ее просматривать.

— Итак, МРТ у вас отличная, как я и думал. Завтра сделаем PET. Так, на всякий случай, для успокоения совести. Но я ничего другого не ожидаю. Лоренция принесла мне описание ЭЭГ — абсолютно нормальные графики. И амплитуда, и частота. Если бы ваше тело не отставало от мозга — вы бы уже завтра могли вернуться в Берлин. Причем не в клинику «Шарите», а сразу домой. Случай пробуждения вашего мозга — и тут наш главврач, доктор Эрик Энгстром, совершенно прав, — разумеется, нужно описать очень подробно, причем открыв доступ к нашей документации. В результате сегодняшних исследований у меня складывается удивительное впечатление, что этой полугодовой комы ваш мозг как бы просто не заметил. Он хорошо выспался, очнулся — и как ни в чем не бывало пошел себе дальше своей дорогой. Я работаю в этой клинике с такими пациентами, как вы, уже добрых десять лет, но такого случая у нас еще никогда не было.

— Кстати, о «Шарите», — добавил он. — То, что вы туда не захотели отправиться, очень расстрогало Эрика. Я его знаю слишком хорошо, чтобы это заметить. Когда вы высказали свое решительное «нет», Эрик немедленно схватился за свой бант на шее и начал его поправлять — а он так делает, когда сильно волнуется или нервничает. Он тогда сосредоточивается исключительно на этом действии и отключается от внешнего мира. Это такой защитный механизм, чтобы не показывать того, что он на самом деле чувствует в данный момент. Его поэтому в клинике считают человеком без чувств и эмоций. Кто-то его боится, другие удивляются, третьи воспринимают как опасного и непредсказуемого чудака, но все это неправда. Я не знаю более справедливого и доброго человека.

Эрик в молодости работал в «Шарите». Там и докторскую защитил. И с женой там познакомился, она была врачом из советского Владивостока, которая решила, что родит в «Шарите» ему дочку. И родила. Так что он этим местом в Берлине отмечен. Оно у него в сердце и голове навсегда. Одновременно объект восхищения и огромной зависти.

…Маккорник взглянул Ему прямо в глаза, поднял с колен книгу и приблизил к Его лицу.

— Эту книгу прислала Сесилия. Я вам о ней сегодня ночью говорил. Я позволил себе утащить ее из посылки. Великолепная вещь. Читаешь и прямо чувствуешь, как становишься умнее. Не думал я, что Зюскинд может так глубоко философствовать. До сих пор он у меня ассоциировался исключительно с «Парфюмером». С моей точки зрения, кстати, достаточно отвратительным.

Он сразу узнал характерную обложку немецкого издательства. Он читал это — в польском переводе — недавно вслух Эве в машине, когда они после совместного уик-энда возвращались из Сопота в Познань. Ему нравились такие их «литературные» поездки. Только с Эвой Он готов был не садиться за руль и оставаться пассажиром. Он по секрету от нее покупал какую-нибудь книгу и, когда на дороге становилось спокойно, начинал читать ей вслух, не показывая обложку. И чувствовал нечто вроде гордости и радости победы, когда Ему удавалось выбрать то, что она еще не читала. С пожирающей книги полонисткой это было не так-то просто. Читала она книгу или нет, становилось понятно обычно довольно скоро. И Ему очень нравились ее очаровательные рассказы об авторе, об историческом фоне, о связи с эпохой, трендах, о господствующем стиле. Чаще всего говорила она, а Он молчал, потому что Ему особо не о чем было рассказывать. Когда Он слушал эти ее минилекции, Его математика со своим высокомерным абстракционизмом и совершенной оторванностью от настоящей жизни начинала Ему казаться чем-то незначительным, необязательным и даже жалким. Никто никогда не жег учебники математики, а вот книги о любви — еще как. Как небезопасные для хода истории, особенно истории диктатур. Когда Он спросил Эву, какие именно книги жгли нацисты той памятной ночью в мае тридцать третьего года в Берлине, она ответила. Перечислила авторов: Манн, Ремарк, Фрейд, Кафка, Тухольский… знала их название и содержание. Иногда Он чувствовал себя рядом с ней неучем, образованным ослом с математическими шорами на глазах. Но первый раз при этом — именно с ней, с Эвой — не было стыда по этому поводу. Она не играла роли учительницы. И чем больше Он ее узнавал — тем большему хотел у нее научиться. Она никогда не показывала ни жестом, ни взглядом удивления типа: «Ты что, этого не знаешь?!» Не считала, что находится на «более высокой ступени» только потому, что ее знаниями можно похвалиться, в то время как Его вызывают обычно всеобщее непонимание, подозрительное удивление, а иногда так и просто насмешку. Как можно быть таким эксцентриком, чтобы столько времени тратить на нечто столь непрактичное, как математика? Он мог бы вспомнить много ситуаций, еще со студенческих своих времен, когда в общежитии за столом или в лагере у костра смотрели с презрением на того, кто случайно признавался, что не знает, кто, например, является автором «Ста лет одиночества», и в то же время выражали полную солидарность и поддержку тому, кто спокойно и громко сообщал, что с математикой «покончил сразу после кривых, которые и сейчас ненавижу!», причем сообщал с гордостью. Сегодня все то же самое — если дело касается математики. Хотя вот незнанием Маркеса сегодня уже никого не удивишь, а тем более не опозоришься. У Него все чаще складывается впечатление, что в большой степени Его окружают люди, которые мало того что ничего не понимают в простейших параболах и гиперболах, но и не читают ничего. Кроме постов друзей в «Фейсбуке».

У Эвы, когда Он с ней познакомился, математика ассоциировалась с усатой учительницей, которая ее унижала в лицее, а также с ее первым парнем, который выиграл компьютер, участвуя в олимпиаде по математике, после чего Эву сразу же бросил и стал «ходить» с ее лучшей подругой. Она математики боялась, но в то же время относилась к людям, которые ее понимают, как к гениальным виртуозам, которых Бог поцеловал в темечко, а тех, кто ею занимается, и вовсе как к шаманам от науки. Он помнит, что довольно долго скрывал от нее, чем именно занимается в Берлине. И когда наконец правда все-таки всплыла и выяснилось, что Он математик, да еще с диссертацией и степенью, произошло нечто неслыханное. Эва вошла в фазу очарования математикой. Она вела себя как от рождения хромой человек, который вдруг решил для себя, что со дня на день будет танцевать в балете. Она читала биографии математиков, приволокла из кладовки свои замурзанные школьные учебники, сама устраивала для себя уроки, ходила слушать открытые лекции в университет в Познани, регулярно просматривала ролики с лекциями математиков на «Ютьюбе». Однажды ночью она взяла свой ноутбук в постель. Она иногда так уже делала раньше, и они вместе смотрели порно, хотя им никогда не удавалось досмотреть ни один фильм до конца. А в ту ночь она прошептала Ему в ухо: «Сегодня никакого „Редтьюб“, любимый, сегодня будет „Ютьюб“, я чуть было не лопнула от гордости, когда случайно на это в Сети наткнулась!» А потом включила Его же лекцию, о которой Он давным-давно позабыл. Когда-то в австралийской Аделаиде, в актовом зале, забитом так, что яблоку некуда было упасть, двадцать минут рассказывал в рамках TED[24] о пространствах Минковского. И этот ролик они тоже до конца не досмотрели.

На следующее утро во время завтрака она начала настаивать, чтобы Он написал книгу о современной математике для «таких вот последних математических дураков, как я». Она говорила об этом с таким энтузиазмом, как будто это для нее было самым важным на свете. И с такой уверенностью, что Он это сделает, как будто уже видела эту книгу на полках книжных магазинов. Ночью, возвращаясь ночным рейсом в Берлин, Он еще из аэропорта позвонил Нираву. Разбуженный среди ночи, Нирав Его сначала послал, а потом — скорей всего, чтобы ему дали поспать! — согласился. Они встречались более-менее регулярно в Его квартире, работали вместе над лекциями в рамках TED с участием двух человек, один из которых является лектором, наговаривали это — для уверенности — на диктофоны и потом отправили все эти записи в какое-то издательство. Нирав иногда приводил с собой свою младшую сестру Сатвари, которая не имела ни малейшего представления о математике, и заставлял ее слушать эти лекции, а потом задавал ей вопросы, чтобы выяснить, что она поняла. И если бедная сестренка не понимала и не могла повторить услышанное — лекцию упрощали и повторяли снова. Иногда, когда Эва приезжала в Берлин, она исполняла роль Сатвари, что было для нее поистине трудной задачей, потому что ей приходилось напрягаться не только для понимания математики, но и для понимания английского языка. А в случае индусской версии английского у Нирава это было вдвойне трудно, даже если бы Нирав говорил о литературе, а не о единичной системе счисления. Он и сам частенько не понимал Нирава. Индусский английский понимают часто только индусы — и то только в том случае, если относятся к той же касте.

Эта совместная работа над «теоретической математикой для чайников» сблизила их. Первый раз с момента эмиграции из Польши в Берлин Он мог сказать: у меня есть настоящий друг. И это было новым для Него ощущением. До этого Ему не удавалось долго находиться в дружеских отношениях. И виноват в этом был Он сам. Он просто не мог себе позволить подарить кому-то достаточное количество своего времени, своего внимания, своего интереса. И поскольку не получалось, то Ему вроде как и не надо было друзей. Все Его дружбы in spe[25] очень скоро чахли и в конце концов возвращались к статусу доброго знакомства, подкрепленного редкими случайными встречами. Так было в свое время с Его врачом Лоренцо. А вот с Себастианом, немецком мужем лучшей берлинской подруги Патриции, было иначе. Не получая ничего взамен своему долгому и терпеливому стремлению к более близкой дружбе, Себастиан, чувствительный информатик, пишущий стихи в стол, разорвал с Ним все отношения и демонстративно отказался от визитов в их дом, не приветствуя Его визитов в свой дом. Это тогда расстроенная и разозленная Патриция кричала Ему в очередной раз, что Он «эгоцентричный и заумный придурок, унижающий людей, у которых, кроме сраного института, хватает времени на нормальную жизнь и которые во всем готовы идти на уступки, только бы заручиться дружбой якобы гениального математика». Он любил Себастиана, Ему необычайно импонировала способность того существовать одновременно в двух, на Его взгляд, взаимоисключающих ипостасях, но это не значило, что Он готов дарить ему свое время так часто, как Себастиан бы этого хотел. А кроме того, была еще одна важная причина, по которой Он не стремился к близкой дружбе с Себастианом. Но этого Он Патриции говорить не хотел. Его доктор Лоренцо в свое время понял это без каких-либо проблем, а поэт Себастиан не понял и несказанно и смертельно обиделся. В случае с Ниравом все было по-другому. В их отношениях никто никому не должен был уделять время. Их дружба родилась из совместного проекта. Из общей цели. И еще они оба хотели и не хотели одного и того же. А для Него это и было самым точным определением дружбы.

С женщинами дружить Ему было трудно. С теми, которые не являлись для Него потенциальными сексуальными объектами, Он не сближался больше, чем требовалось, а те, с которыми сближался, в результате оказывались в Его постели. Видимо, не случайно, что когда Он перестал спать с Патрицией, Ему очень важно было, чтобы они остались друзьями. Ему не важно было, чтобы она верила Ему — важнее всего было, чтобы она Его понимала. Оказалось, что она и не верила, и не понимала…

— Да. «О любви и смерти» — потрясающий роман, — ответил Он после долгого молчания, взглянув на Маккорника, который, не прерывая Его внезапной продолжительной задумчивости, спокойно читал книгу.

— Гениальный по замыслу философский эксперимент Зюскинда, — сказал Он, старательно подбирая слова. — Любовь как сила. Одновременно божественная и адски жгучая. Уничтожающая и в то же время спасающая. Отсюда и это неочевидное, на первый взгляд, сопоставление: любовь и смерть как две неразлучные сестры, постоянно соревнующиеся между собой. Это старо как мир. Я не слишком верующий человек, но меня всегда восхищала Библия. Больше с точки зрения философии, а не теологии. Уж не помню, кто и по какому случаю сказал, но цитату помню очень хорошо: «Ибо крепка, как смерть, любовь»[26]. А уже значительно позже любовь и смерть связял в своих произведениях другой немец, Рихард Вагнер — это уже не в литературе, это уже в своих монументальных операх он сделал. А если вы знакомы с биографией Клейста[27], то понимаете, о чем я говорю. И любовь побеждает. Даже тогда, когда находит в смерти свое наивысшее и самое прекрасное отражение. А у Клейста даже в большей степени. Хотя любовь так страшно глупа. Даже глупее, чем Орфей…

Маккорник посмотрел на Него внимательно и, сжимая книгу в руках, спросил с явственным оттенком недоверия в голосе:

— Вы так действительно думаете? Что любовь заключает в себе глупость или даже целиком состоит из нее?

— Знаете что? — добавил он после долгого размышления. — Сегодня ночью, после вашего пробуждения, я позволил себе огромную слабость. Никогда раньше со мной ничего подобного не происходило. Вот та история про мою бывшую жену, к которой я вернулся после ее звонка по вашему вопросу, — эту историю никто никогда не должен был слышать. Тем более в больнице. Это непрофессионально и не должно было произойти. О любви можно рассказывать только тому, кого она касается. И только в момент наивысшей убежденности, к которому приходишь в тишине одиночества, а не под влиянием, например, неосуществленного или осуществленного желания или тоски. И также не должно было иметь места мое волнение по поводу вашего пробуждения. Я имел право его чувствовать, но ни в коем случае не должен был выражать его публично. Однако выразил. Импульсивно. Не смог с этим импульсом справиться. Вам это может показаться странным, но с самого начала вас все эти шесть месяцев окружала какая-то удивительная атмосфера любви. Ваша дочь, словно ангел, следила за вами каждый день по «Скайпу», все эти женщины, которые приезжали к вашей постели с разных концов света, эта ваша фирма, которая вопреки всему, что я знаю о капитализме и его логике, так беспокоится о вашей судьбе, наша Лоренция, которая пела вам свои песни, эти букеты цветов, которые приносили посыльные… Если любовь, по вашему мнению, это глупость, то что тогда в жизни человека НЕ глупость?

Подав Ему стакан с водой и придвинув свой стул к постели, он произнес:

— Я вас спрашиваю чисто теоретически, больше от беспомощности, чем из желания услышать ваш ответ. Признаюсь вам абсолютно честно — биографии господина Клейста я не знаю. Что еще хуже — я даже никогда не слышал об этом господине. Первый раз слышу эту фамилию от вас, а ведь вы математик.

— Хм, вы меня озадачиваете. Все больше, — добавил он.

— А можно, я отдам вам книгу через несколько дней? Если, конечно, вы не возражаете, — спросил он.

— Разумеется. Конечно. Я эту книгу уже читал два раза. Некоторые фрагменты — на польском — знаю наизусть. Так что отдадите, когда сочтете нужным. Я ее хочу иметь у себя только потому, что это книга от Сесилии.

— А что касается Клейста, — добавил Он, — то я в вашем возрасте и еще много лет потом тоже понятия не имел о его существовании. И узнал о нем исключительно благодаря одной жещине. Вы, возможно, ее встречали, потому что ее фотографию мне тоже тут демонстрировали. Это… Эва. Если вы помните. Она, кстати, Клейстом особо не увлекается, не любит его. Но знает — в силу своей профессии. Из романтиков она предпочитает Вертера Гёте, который тоже умер от любви. Чистой и настоящей. Посвятив себя своей любви. Всего себя. Клейст же, по ее мнению, всю жизнь был увлечен, вплоть до одержимости, идеей совместного самоубийства как последнего проявления единения и верности. И будучи психопатом — в конце концов этого добился, но только в этом действии не было никакого романтизма. А только ужасная развязность по отношению к смерти. Клейст относился к смерти из-за любви легко и без страха. Видел в ней единственный способ освобождения от невыносимого страдания, вызванного невозможностью достижения полного единения. Клейст был уверен, что наивысшее наслаждение должно заканчиваться небытием. А иначе должно существовать еще большее и еще высшее наслаждение.

— Для романтиков, — продолжал Он, — это довольно типично. Однако вплетение в это «умирание» объекта любви с романтической любовью ничего общего не имеет. Так считает Эва. По ее мнению, если вкратце, Генриха фон Клейста нужно было отправить в дурдом. И там запереть. Но я с ней не согласен. Мне кажется, Генрих фон Клейст ждал от двойного самоубийства со своей возлюбленной Генриеттой Фогель определенного эротического переживания. Он так сильно любил свою Генриетту, что хотел это доказать. Причем вместе с ней. И по-моему, это самое романтичное во всем романтизме, но женщины этого не понимают. Эротика у них не складывается в пазл с романтизмом. Это, конечно, невозможно доказать, но, на мой взгляд, Клейст в то мгновение уже после убийства своей возлюбленной, но за секунду до собственного самоубийства, когда холодное дуло пистолета уже было у него во рту, вполне мог испытывать кислородное голодание. Мы утром об этом говорили, если вы помните, с доктором Энгстромом. Страх смерти всегда так влияет на человека. У висельников во время казни, вы наверняка знаете, помимо того, что обычно расслабляются сфинктеры, часто в момент смерти бывает эрекция.

Маккорник молчал и не сводил взгляда с книги, которую держал в руках.

— Я знаю, каким бывает страх смерти, но не думал об этом до сих пор в этом контексте. Уверяю вас, что обязательно прочитаю все об этом интереснейшем случае господина Клейста, — произнес он после паузы.

Заметив, что Маккорник поглядывает на часы и поднимается со стула, Он спросил:

— А можете уделить мне еще несколько минут, пожалуйста? Можете рассказать мне, как так получилось, что вы смогли сообщить Сесилии, что я — это я, а не тот таинственный Скерстапп, и именно я угодил в вашу клинику?

— А Лоренция вам еще не рассказала? Это потрясающе интересно. Она очень любит подобные истории. Обычно рассказывает их по нескольку раз и с каждым разом — все более красочную версию, — ответил с некоторым удивлением Маккорник, улыбаясь.

— Она начала было, но не закончила. Я только знаю, что она нашла в кармане моего пиджака билет на поезд на имя Скерстаппа.

— Так и было, хотя, как потом выяснилось, пиджак был вовсе не ваш. Это самая загадочная часть истории, — ответил Маккорник, поудобнее устраиваясь на стуле.

— Когда мы уже констатировали у вас кому и состояние ваше после двух эпизодов клинической смерти стабилизировалось, необходимо было уведомить вашу семью о том, что вы находитесь у нас. Не то чтобы это было обязательное формальное требование, но в нашей клинике это принято. Для нас всех было странно, что вас никто не искал, что никто вас не хватился, никто по вам не скучал, — говорил он.

— Кроме этого билета, у нас не было ничего. Мы разослали полициям Голландии, Бельгии, Люксембурга, Германии, Италии, Австрии и Швейцарии стандартную форму с вашей фотографией. Неделю искали пропавшего внезапно человека по имени Бьорн Скерстапп. Но никто такого не терял. По крайней мере никто официально не заявлял о его пропаже. Мне это казалось мало правдоподобным. Вы совсем не были похожи на брошенного всеми бездомного. И тогда моя жена подсказала мне мысль, до которой я должен был додуматься самостоятельно. Если этот Скерстапп вышел в Апельдорне, а ехал в Амстердам, где заканчивал свой путь поезд из Берлина, то кто-то должен был обнаружить его багаж в пустом купе. Например, кондуктор, который делает обход вагона после окончания поездки, или работники голландской железной дороги, которые убирали в вагоне, если кондуктор попался невнимательный. Ну, естественно, при условии, что багаж у вас был. Но все, однако, указывало на то, что он таки у вас имелся. Никто не поедет из Берлина в другую страну, даже сейчас, когда внутри Европы нет границ, не взяв с собой абсолютно никаких документов, а у вас при себе документов не было. И телефона мобильного не было, что в наше время, согласитесь, является крайне экстравагантным. Моя любопытная и по натуре своей очень упрямая жена в тот же день поехала на Центральный вокзал, и в бюро находок ей показали небольшой чемоданчик, найденный в день вашей поездки и в вагоне, указанном в найденном билете. В тот день нашли только этот один-единственный чемодан, а значит, он точно мог принадлежать только вам! Правда, это нам особо не помогло. Кроме двух рубашек, пары штанов и двух комплектов белья, прижатых досочкой из фанеры, а также небольшой косметички, в чемодане ничего не было — ничего, что позволило бы вас как-то идентифицировать.

К счастью, работница этого бюро вспомнила, что в тот же день к ним принесли кошелек и телефон, оставленные на стойке в вагоне-ресторане. Из рапорта официантки следовало, что они принадлежали пассажиру, который вышел из вагона непосредственно перед станцией Апельдорн, не заплатив по счету за два бокала вина, и не вернулся. Моя жена вытащила из вашего кошелька немецкий паспорт и по телефону описывала лицо на фотографии. Бинго! Это были вы! Я немедленно отправился на вокзал с запросом на то, чтобы все эти вещи получить на хранение.

— Мне их, разумеется, выдали. Но только после того — вот же скупые голландцы! — как я заплатил за вино. Если кто-нибудь когда-нибудь будет говорить, что шотландцы скупые — это будет означать только то, что он никогда не жил в Голландии. Настоящий голландец даже с автоматом на парковке стал бы торговаться, если бы мог, — добавил Маккорник, громко смеясь.

— Я проверил, уж вы простите, ваш кошелек. Нашел там помятую фотографию маленькой девочки в белом платьице и фотографию рыжей, очень красивой, гораздо моложе вас женщины. Значит, без сомнения, в вашей жизни были люди, которых следовало уведомить о вашем местонахождении. Никто не носит в кошельке фотографии людей, на которых ему плевать. Я немедленно сообщил в полицию в Берлине. И у них все сошлось. Вы уже числились среди пропавших. Они получили эту информацию о вашем внезапном исчезновении благодаря какому-то бешеному коту. Потом посреди ночи мне позвонила на дежурство Сесилия. А через два дня она появилась в клинике. И всех тут очаровала: Лоренцию, которая, если бы можно было, ее удочерила бы, Эрика, который нарушил все правила и позволил поставить компьютер в вашу палату, и в конце концов — и меня. Я никогда не вступаю с семьями пациентов в более близкие отношения, чем официальные консультации в клинике, а вот ей дал свой личный номер телефона. Что-то в ней есть такое, что она своей уверенностью может пробить любую стену. А через два дня приехала в Амстердам и та молодая, рыжеволосая женщина с фотографии в кошельке. Никогда в жизни я не видел, чтобы кто-нибудь плакал такими огромными слезами…

Маккорник замолчал и какое-то время перекладывал книгу из руки в руку.

— Но это еще не вся история, — произнес он наконец.

— В ней появился и определенный криминальный оттенок. А как же. Около четырех недель спустя с клиникой связался настоящий Бьорн Скерстапп. Он позвонил из Осло. Исключительно грубый и невежливый человек. Он желал с вами поговорить. Не хотел считаться с тем, что люди в коме вообще обычно не разговаривают. Он нашел в своем пиджаке чек из магазина в Берлине. Вы расплатились за корм для кота своей кредитной карточкой. Вот таким образом он и выяснил, что пиджак-то у него чужой. Ибо он не то что кота не имеет — он котов ненавидит и в Берлине не покупал ничего, кроме билета на поезд до Амстердама. К тому же ваш пиджак, хоть размер и совпадал, жал ему в плечах и, вообще, был, по его мнению, какой-то дешевой подделкой из Китая. Поэтому он хотел получить обратно свой пиджак, который вы, якобы воспользовавшись ситуацией, подменили в купе этого самого поезда в Амстердам. По его словам, вы ему сразу показались подозрительным, еще когда сели в купе на его место и, цитирую, «выразили невербально свое неудовольствие, когда вынуждены были это место очистить!». А я по номеру вашей кредитной карты, что не совсем законно, нашел ваш адрес в Берлине. Пока вы спали, ни на что не реагируя, Скерстапп, который является гражданином Швейцарии, обратился за помощью к своему адвокату в Лозанне. Тот состряпал официальное письмо в полицию Германии с обвинением вас в краже. И прислал его на адрес нашей клиники — временный адрес и на ваш также. Я пригласил этого Скерстаппа вместе с его адвокатом в Амстердам. Он должен был приехать с вашим пиджаком. Никак не хотел смириться с тем, что мы не вышлем ему ничего без вашего согласия. А это согласие вы дать никак не могли. Этого он тоже не хотел понимать. Так же, как его адвокат. С моей стороны это был продуманный шаг вперед, потому что было весьма маловероятно, что вы очнетесь от комы только для того, чтобы полюбоваться на какого-то конченого идиота и неисправимого зануду из Осло. Скерстапп не появился в Амстердаме до сих пор, но переписка с его адвокатом продолжалась еще довольно долго — почти два месяца. Мы вам потом покажем эту коллекцию писем вместе с вещами, которые находились в том несчастном пиджаке. В подходящий момент. Потому что сейчас у вас есть дела поважнее.

Послышался звук открываемой двери, в палату, напевая что-то себе под нос, вошла Лоренция.

— Полонез, мой дорогой Полонез! — воскликнула она радостно, хватаясь за металлический поручень стойки, на которой стоял компьютер.

Повернувшись к Нему спиной, она потянула к постели стойку.

— А вот сейчас будет твой сюрприз, Полонез. Как я тебе утром обещала. А старая Лоренция никогда не бросает слов на ветер. О нет! Сейчас только провода подключу. Только сначала нужно клавиатуру и мышь найти, но это я уже тоже нашла. Только ноу стресс… — добавила быстро, больше для себя, чем для Него.

Она повернула к Нему голову и вдруг, заметив сидящего у постели Маккорника, встала как вкопанная.

— Господин доктор здесь? А что случилось, Полонез? Что-то плохое? — спросила она, испуганно глядя на них.

— Ну почему же обязательно плохое? — спокойно возразил Маккорник.

— Потому что вы, господин доктор, с этими сложенными молитвенно руками как будто принимаете у нашего Полонеза последнюю исповедь!

— Да что вы такое говорите, Лоренция! — засмеялся Маккорник. — Мы просто разговариваем как мужчина с мужчиной. О важных вещах. С нашим пациентом все в полном порядке, сестра Лоренция. Я бы никогда не подумал, что за такое короткое время после пробуждния могут произойти такие гигантские изменения.

— К лучшему, разумеется, — добавил он поспешно.

Лоренция громко засмеялась и начала подключать провода к компьютеру.

— А вот Лоренция могла подумать. Потому что наш Полонез же в рубашке родился. И в чепчике. Только этот чепчик у него иногда спадает — когда он перестает заботиться о своей мудрой голове.

Она подошла к шкафу, вынула из него клавиатуру и положила перед Ним на одеяло.

— А вам, господин доктор, сейчас нужно не с мужчиной разговаривать, а с собственной женой в собственном доме, — заявила она. — Потому как ваше дежурство закончилось уже два часа назад.

— Муж после работы должен сначала идти домой, к жене, а уж только потом в пивную, — захихикала она.

— Уже два часа прошло? — Маккорник вскочил со стула, похлопал рукой по Его одеялу и сказал: — Я зайду к вам завтра днем. Утром у вас PET мозга, а потом вас будет мучить наш физиотерапевт Натан. Это довольно своеобразный человек, но вы его полюбите.

— А сейчас мне нужно бежать, потому что я, по мнению Лоренции, мало того что плохой муж, так еще и парень, который шляется по пивным, — добавил он, со значением взглянув на медсестру.

Лоренция села на стул, положила клавиатуру себе на колени, коврик для мыши — на одеяло и, постукивая нервно пальцами, стала ждать, пока загрузится компьютер.

— Мне надо было Маккорника поскорее прогнать, — объяснила она тихо. — Потому что он тут сейчас совершенно не нужен. Он же сам говорил, что у тебя с головой все хорошо, лучше не бывает. А вот сюрприз мне своим тут присутствием он мог испортить. И потом — после работы мужу надо идти домой к жене и детям. Потому как, если муж часто с работы домой не торопится, у жены в голове помутиться может от долгого ожидания. Я уж знаю, что говорю: сама своего бывшего ждала, как голодный кот ждет еды. Хотя он был лентяй и поздно возвращался с работы только из-за какой-нибудь своей же прихоти. Да еще и на бровях обычно. И вот когда мне надоело его все время ждать — я его выгнала из своей постели. А потом поменяла замки в дверях.

Она посмотрела на мигающий экран компьютера и, поудобнее устраиваясь на стуле, продолжила говорить:

— Пока этот компьютер включается, я тебе вот что, Полонез, скажу. Так, от сердца, как женщина о женщине. Среди всех этих сеньорит, которые тут к тебе ходили, одна притворялась, что твердая, как вековая скала. Такая рыжая, фотографию которой ты в кошельке носишь. Рядом с фото дочери. А ведь она хрупкая. Такая тонкая и хрупкая, как чашечка из тончайшего фарфора, что стояла у моей бабушки на Верде в серванте. Она два раза за эти шесть месяцев сидела у твоей постели. Неразговорчивая, задумчивая и терпеливая. Сидела на маленьком стульчике у стены, как будто боялась, что ее кто-нибудь из палаты сейчас выгонит. Как будто хотела занимать как можно меньше места. Днем, когда было светло, читала книжки. Иногда вставала со стула и ходила около твоей постели, читая вслух. А вечерами и ночью придвигала стул к твоей постели и разговаривала с тобой. Прямо без перерыва. Однажды я ее спросила, что она тебе там тарахтит все время, как шарманка, она мне ответила: «Так, всякие глупости». А я спросила — какие, потому что женщина обычно называет глупостями как раз самые мудрые речи. Оказывается: она постирала твои штаны — и те пятна сошли, кот Титус вернулся через два дня с поцарапанной мордой и хромая, в Лидле есть оливки, те с анчоусами, которые ты любишь, в котельной теперь как в шахте, потому что там дырки в нагревателе. Я это запомнила, потому что тоже воюю с пятнами, люблю эти рыбные оливки из Лидла, у меня тоже есть кот, который дерется, и нагреватель у меня в котельной в подвале нашего дома вот уже год тоже как коптит. Когда женщина рассказывает мужчине такие вещи ночью — для старой Лоренции ясно, как белый день на Верде, что это не просто какая-то там влюбленность. Это что-то гораздо больше, Полонез. Говорю тебе.

Она подняла голову и посмотрела на экран. Помогла Ему сесть в постели, за спину сунула подушку, причесала волосы и положила перед Ним на одеяло клавиатуру, а рядом — на шершавом виниловом коврике — компьютерную мышку.

— Я буду стоять за дверью. Никуда не отойду. Буду ждать, когда ты меня позовешь. И если ты снова с постели слезешь — я тебе устрою такой скандал, что ты на всю жизнь запомнишь! — прошептала она, грозя Ему пальцем.

Кликнула на иконку на экране и торопливо вышла из палаты.

Он обеими руками вцепился в край одеяла, когда на экране показалось изображение стола ее кухни.

— Ну и как там? — спросила она спокойным голосом, глядя Ему прямо в глаза.

Она всегда начинала с ним так разговор. Не важно, сколько они не разговаривали — час или три недели. Он смотрел на нее, кусая губы. Она очень похудела, лицо осунулось. Глаза под запавшими веками показались Ему сейчас еще более огромными, чем обычно. Он заметил, как резко обозначились у нее под кожей скулы. Она была одета в черное шерстяное длинное платье с открытыми плечами. Он очень хорошо помнил это платье…

— Добрый вечер. Все хорошо, — выдавил Он из себя, силясь улыбнуться.

Он всегда так отвечал. Даже когда ничего хорошего в Его жизни не было. Однажды в Берлине ночью у Него случился приступ аритмии, и, чтобы ее не пугать, Он торопливо пошел в ванную. Она проснулась с Его именем на устах. И Он помнит, как ответил ей: «Все хорошо, дорогая, спи». А поскольку Он долго не возвращался, она пришла в ванную. И обнаружила Его там, бледного, с мокрыми от пота лбом и волосами. Высунувшись из окна, Он втягивал в себя воздух, стараясь преодолеть ощущение удушения. И вот тогда она и сказала Ему с упреком: «Ты и за минуту до собственной смерти мне скажешь это свое долбаное „все хорошо“!»

Она улыбнулась Ему и сразу вслед за этим начала громко плакать. Он шептал ее имя и повторял, как мантру:

— Эва, все уже хорошо, все уже хорошо, любимая…

Она вдруг исчезла с экрана. Вернулась, успокоившись, с бокалом и упаковкой салфеток.

— Слушай, я сегодня разговаривала с Галиной. Она возьмет мальчишек на праздники. Я наготовлю вкусностей, уложу все это в машину, и мы проведем сочельник в Амстердаме. Что думаешь? Я хорошо придумала, правда? — спросила она ненатуральным голосом.

— Как там Титус? Все еще хромает? — спросил Он.

— В конце апреля мы с ним были у ветеринара. У него, оказывается, лапа была сломана. Ему наложили гипс. Так он даже с этим гипсом на два дня сбежал из дома. Но сейчас уже в порядке. Скажешь об этом Лоренции?

Они оба изо всех сил, скрывая напряжение, волнение и беспокойство, разыгрывали друг перед другом, словно на сцене театра, несуществующую нормальность. Так, словно той катастрофы и травмы последних шести месяцев никогда не было и они просто решили поговорить об обычной жизни — обычный разговор. На следующий день после последнего, такого же обычного, нормального разговора. Бывают такие моменты в жизни, когда люди начинают вести себя именно так — на первый взгляд странно. Ведь они добрались наконец до долгожданного момента встречи! Спустя месяцы тревоги, печали, жгучей тоски, парализующей потери надежды и мучительного обретения ее вновь, спустя месяцы давящего одиночества, ощущения пустоты и брошенности. Когда казалось, что у этой муки нет конца и ее невозможно вынести. Они представляют себе этот момент, планируют и режиссируют его мысленно, наполняют радостью и волнением… а когда эта минута наконец наступает — вдруг понимают, что не хотят снимать с этого горшочка крышку, чтобы из него не выплеснулся невзначай пафос, чрезмерная эмоциональность или мелодраматизм, голливудская экзальтация. И тогда лучше всего помогает сконцентрироваться на чем-то общем, хотя в этот момент совершенно не важном. Если бы они хотя бы бежали друг другу навстречу на каком-нибудь вокзале или в аэропорту — там они могли бы просто упасть друг другу в объятия. Обнимаясь, говорить не обязательно. Достаточно прижаться к другому и плакать. Но их встреча была не такой. В интернете важней всего именно слова или их отсутствие…

— Я этой минуты ждала полгода. А когда он наступил — я сижу и болтаю всякие глупости, — сказала Эва, как бы прочитав Его мысли. — Но и ты тоже, любимый.

— Слушай, — заговорила она медленно. — Когда мне под утро позвонила Сесилия, то я хотела в чем есть, прямо в ночной рубашке, бежать на улицу и там кричать, как пьяная, от радости. Дома не хотела — потому что мальчики спали, а они достаточно наслушались уже криков дома. Потом я хотела напиться, но не было у меня вина. В этом доме вино бывает только тогда, когда ты приезжаешь. Потом я соообразила, что и так бы не смогла напиться, потому что утром же надо мальчишек по школам развозить и потом ехать в свою. Но спать я даже не пыталась, в постель не вернулась. Я сначала стала разглядывать наши фотографии, а потом стирала твои рубашки. У меня с каждой связано свое воспоминание. Утром я надела твое любимое платье — то, другое. Первое твое любимое — с нашей лесной стоянки — сейчас на мне. А надела я то кремовое в зеленый горошек, помнишь? Оно на мне было, когда я первый раз позволила тебе меня раздеть. Разбудила мальчишек — они на меня смотрели с подозрением. Я же шесть месяцев одевалась только в черное. Не пользовалась косметикой, не красила ногти, волосы зачесывала все время в конский хвост. Мне не хотелось никому нравиться. Особенно этим похотливым мужикам, которые крутятся вокруг, как мотыльки вокруг лампочки, надеясь на ни к чему не обязывающий романчик с разведенкой, они быстренько заметили, что перед нашим домом давно уже не останавливается твое «Вольво» и на прогулку я хожу исключительно с сыновьями. За завтраком я мальчикам сказала, что ты проснулся. Бартек хотел немедленно к тебе ехать, а Крис встал из-за стола, пошел в свою комнату и стал собирать свои учебники и тетрадки в рюкзак, который ты ему купил на день рождения. Только Аня все сразу поняла. Она меня понимает даже тогда, когда я сама себя до конца не понимаю. Если бы Аня была мужчиной — я бы за нее замуж вышла. Ее дружба — это какой-то дар небес. Она спросила только, когда ей забрать мальчиков, чтобы я могла после занятий сразу ехать в Амстердам. Но Сесилька мне отсоветовала. Она сказала, что тебе надо побыть несколько дней одному и заново познать этот мир. Так она сказала. Она каждый день звонит какому-то доктору в клинике, так что знает больше, чем я. Днем в школу приехала Галина. Я сначала подумала, что что-то плохое случилось с отцом, но нет. Она привезла мне бутерброды, представляешь? Моя мать ведь никогда не бывала ни в одной моей школе! Даже когда я была ребенком, на родительских собраниях не была. Так что ты своим пробуждением все в моей жизни изменил! Она спросила, возьму ли я с собой голубцы, которые ты так любишь и которые она вечером приготовит. И не могла никак уразуметь, что я не еду к тебе сразу же. Ее на старости лет не только ревматизм одолел, но и романтизм. В школе, когда я во время большой перемены вошла в учительскую, все разговоры вдруг разом стихли. Все уставились на меня, как будто я там появилась в бальном платье. Та завистливая немка этак презрительно спросила меня, глядя на мое платье: «Уж не пропустила ли она чего и не перенесли ли школьные каникулы на осень?» А потом этот вульгарный физрук встал перед всеми и объявил, что «наша полонистка с сегодняшнего дня снова на выданье!». Но абсолютно ничто не могло испортить мне настроения. Я не обратила никакого внимания на этого облезлого мизагиниста, который считает себя лучше других только потому, что родился с пенисом между ног. После обеда я все ждала, когда же Лоренция подаст мне знак, в какое время ты сможешь выйти в «Скайп». Мы с ней так по секрету от тебя договорились. Но у тебя там целый день какие-то исследования, важные анализы. Лоренция мне сказала, что «с твоей умной головушкой все в порядке, причем не только на картинках».

— Лоренция, — произнесла Эва, беря бокал со стола, — это одетый в белый халат твой ангел-хранитель в Амстердаме. Любящая, ласковая и умная.

Мы с ней сидели вместе около твоей постели, когда я приезжала. Две короткие встречи — а поняла она и узнала обо мне больще, чем моя родная мать и все мои сестры. Я от нее увидела столько доброты, бескорыстной помощи и ласковой заботы! И о любви я от нее столько узнала! Причем такие вещи, о которых ни в каких книжках не прочитаешь. А ты знаешь, я же читаю много и все подряд. Единственная музыка, которую я была в состоянии слушать — что в машине, что перед сном все эти долгие шесть месяцев твоей летаргии, была Сезария Эвора, женщина с островов, как называла ее Лоренция. Надо нам, когда ты выздоровеешь, обязательно поехать на те острова. Эта ее печаль в голосе очень с моей печалью гармонировала. И теперь, после рассказа Лоренции о Сезушке, когда я слушала ее баллады, мне казалось, что я нахожусь рядом с тобой в твоей палате в Амстердаме, что я сижу около твоей постели и держу тебя за руку…

— В перерыве, — она украдкой вытерла слезы, — я поехала в «Лидл» и купила упаковку вина, но не открыла пока ни одной бутылки. Я же хотела тебя встретить, не одурманенная ничем, кроме своей тоски. А пить буду только в пятницу вечером, после того, как мальчиков заберет к себе их отец.

Она неожиданно приблизила лицо к самому экрану и тихо прошептала:

— Ты хоть немного скучал по мне эти полгода? У тебя были какие-нибудь сны? Я хоть раз появилась в этих твоих снах во время этой твоей спячки? Ты хоть на минутку подумал обо мне после пробуждения? Если нет, то, может быть, ты хоть теперь начнешь по мне скучать? Кто я для тебя сейчас? Столько времени прошло… Для тебя-то этого времени не было, я это понимаю, но все-таки хочу знать…

Он подхватил клавиатуру, которая вдруг начала падать на пол. Услышал писк зеленого монитора.

— Мне не снились сны о тебе во время комы, — сказал Он. — Мне ни о ком сны не снились. У меня нет ни единого воспоминания об этом времени. Но у меня так было и раньше. Не было у меня тебя в памяти эти шесть месяцев. У меня их вообще не было. Твои эти полгода — их нет, потому что для меня время закончилось на том вокзале.

Кто ты для меня теперь? Если бы мой врач Маккорник спросил меня час назад, что я почувствовал сразу после пробуждения, я бы ответил, что прежде всего — благодарность. За данный мне шанс вернуться — и даже не на этот свет вообще, а к двум людям, которых я люблю: к Сесилии и к тебе. А теперь я чувствую эту благодарность даже еще сильнее.

— Мой любимый… единственный мой… — прошептала она, расчувствовавшись, касаясь пальцем экрана совего компьютера.

— Мальчики в своих комнатах, — сказала она, — они знают, что я очень ждала этой минуты. Сидят тихо, как мышь под метлой. Целый день меня обходили за три версты. Когда ты исчез — они тоже ждали. Весь первый месяц все время о тебе спрашивали. Приходили ко мне в постель и обнимали меня. Я старалась не плакать тогда. Они не любят же, когда я плачу. Однажды ночью Бартек спросил, не бросил ли ты нас. Не спросил, «не бросил ли ты меня», а именно — «нас». У меня случилась истерика. Я позвонила Лоренции, у нее было ночное дежурство. Попросила ее включить компьютер. Рассказала Бартеку, что люди иногда впадают в очень долгий сон, после того как у них в мозгу что-то лопнет. Но если хорошо за ними ухаживать, могут проснуться и все будет как прежде. Он смотрел на тебя, спящего. До него доходило, что это не кино о больнице или о врачах и пациентах, что это не артисты роли играют. Что дело касается кого-то близкого, кого-то, кто еще недавно играл с ним в футбол на детской площадке. Утром за завтраком он рассказал все это Крису. Я очень хотела это пережить, справиться. Каждый день звонила Сесильке, или она мне. Иногда — Лоренции. Сесилька давала мне знать каждый раз, когда была в «Скайпе». Из-за разницы во времени между Сиднеем и Познанью я решила брать компьютер с собой в школу. Выходила с занятий на улицу, включала компьютер — и смотрела на тебя. Она из Сиднея, а я из Познани. Ты спал так же, как у меня в постели. Я часто просыпалась ночью и смотрела на тебя, так что я уж знаю. Но тогда я понимала, что утром ты проснешься и меня поцелуешь, разбудишь своим этим радостным немецко-польским: «Гутен морген, добрые люди!» — весь дом и приготовишь нам завтрак. И когда ты храпел там в Амстердаме — то почти ничем это не отличалось. Хотя ты в Амстердаме не храпел — это мне сначала показалось. А потом я пригляделась и заметила, что ты спишь неподвижно. Ты — второй самый важный мужчина в моей жизни, потому что мои сыновья — это мои сыновья и с ними по важности никто не может сравниться. И я тебя люблю. Со вчерашней ночи я это чувствую еще сильнее, чем раньше. Я так скучала по тебе. Так сильно скучала. Как ненормальная…

Она помолчала. Потом, вдруг взглянув на часы, с беспокойством сказала:

— Боже, ну я и разболталась! Слушай, я знаю, что в коридоре за дверью ждет Лоренция. Мы с тобой все обсудим завтра. Не знаю, зачем надо ждать, но, наверно, есть причина, и важная. И потом ты такой путь проделал от вчера до сегодня, что у тебя в голове, наверно, каша. Лоренция говорила, хотя мне это и удивительно, что после этой долгой спячки с марта по сентябрь тебе нужно будет опять много спать. Так что нам нужно сейчас уже заканчивать. Я приеду через три дня. Этот твой доктор говорит, что нельзя тебе слишком много посетителей сразу после пробуждения. Он, конечно, прав, но для меня эти три дня будут мучением. Я спрошу у Лоренции, когда у тебя будет для меня время. А теперь я пойду к мальчикам. Я знаю, что они очень ждут о тебе известий. Спокойной ночи, любимый…

Она придвинула голову к компьютеру и высунула язык:

— Когда ты вернешься — мы с тобой совершим все грехи. Все до одного. А потом я тебя так приласкаю, что ты обалдеешь…

Она отключилась. Он долго сидел неподвижно, вглядываясь в темный экран.

— Ты что, не мог меня позвать, Полонез? Ну что с тобой? Неужели надо твоей сеньорите из Польши мне звонить, чтобы сообщить, что ваше свидание окончено? — услышал Он вдруг голос Лоренции.

Она проверила, подключен ли электрокардиограф, сменила капельницу на полную, поправила ему постель, открыла окно, опустила жалюзи, выключила компьютер и перетащила стойку с ним в угол палаты. Ставя полную бутылку минералки на тумбочку, она сказала Ему:

— А завтра, Полонез, я тебе спою Сезушку. Как и обещала. А теперь — спи. Спокойной ночи. Старой Лоренции пора идти. Дом прибрать, голодных накормить и внучку спать уложить.

Когда она была уже на пороге, Он резко поднялся и, сев в постели, крикнул ей вслед:

— Что нужно пережить и как надо жить, чтобы стать таким хорошим человеком, как ты? Ты мне расскажешь когда-нибудь?

«Наверно, не услышала», — подумал он, когда звуки ее шагов в коридоре совсем затихли. Больница засыпала. Кроме легких шагов медсестер, пробегающих иногда по светлому коридору, больше ничего слышно не было — воцарились тишина и покой.

Он даже не пытался заснуть. Лежал с закрытыми глазами, стараясь привести в порядок мысли и впечатления сегодняшнего дня. Разговор с Сесилией, потом — соединение с Эвой. «Почти ничего», — думал Он. За один обычный день в институте Он успевал поучаствовать в восьми разных встречах, нескольких видеоконференциях, поговорить с несколькими десятками людей, а в перерывах проектировать, программировать, разговаривать по телефону и даже в туалете читать какую-нибудь серьезную статью. С другой стороны — очень много. Если принимать во внимание, что Он меньше суток тому назад пробудился от многомесячной спячки и пережил два эпизода клинической смерти.

«Мир меня не забыл, — думал Он, — я не перестал иметь значение для тех, кто для меня важнее всего». Парадоксальным образом Его внезапное драматическое исчезновение и отсутствие показали Ему, как много значит для них Его присутствие и как много места Он занимает в их жизни. Он единственный, кто этого не замечал раньше, не понимал, не обращал внимание, игнорировал, занятый собой и своими делами. Вряд ли Сесилька сказала бы Ему то, что Он сегодня от нее услышал. Разве случился бы у них такой разговор, как сегодня, если бы не произошло то, что произошло? Он знал, что важен для нее, и она тоже знала, что Он ее безусловно любит, но Он не мог вспомнить, когда они в последний раз разговаривали вот так свободно, просто, глядя друг другу в глаза. Так, как они говорили сегодня по «Скайпу». Он ей не говорил этого. Считал, что это лишнее. Она сама ведь должна была знать, что всегда может на Него положиться, что Он все бросит и все сделает, чтобы ей помочь, если потребуется Его помощь. И сегодня утром Он убедился, что Сесилька это действительно знает, но помимо этого ей хотелось, чтобы Он иногда, даже будучи занятым этими своими «долбаными проектами в этом своем долбаном институте!», находил несколько минут и говорил ей: «Я люблю тебя, доченька». А он давным-давно ей этого не говорил. Очень давно. И когда она была маленькая — тоже редко говорил. Но тогда Он выражал это иначе. Брал ее на колени, обнимал, водил за ручку, носил на плечах, гладил по голове, целовал. И ей этого хватало — вместо невысказанного «люблю тебя». Когда же она выросла — этой близости и нежности прикосновений, естественно, не стало, а Он забывал восполнять этот недостаток словами. А должен был — вдвойне должен был, ведь она страдала от травмы, связанной с жизнью в разбитой семье после Его разрыва, а потом развода с Патрицией.

Мучимый угрызениями совести и чувством вины, Он хотел откупиться деньгами, исполняя любые ее желания. Это же легче всего. Тем более у Него самого всегда времени не хватало на то, чтобы тратить заработанные деньги. Но прежде всего — у Него не хватало времени на нее. И сегодня она Ему это напомнила.

«Теперь все изменится, — подумал Он, сдерживая вскипающие под веками слезы и впиваясь ногтями в одеяло. — Как только будет реализован этот, как Сесилька его назвала, „самый важный проект“… Тут, в Амстердаме…»

Он не перестал быть важным и для тех людей, которых когда-то попросту выкинул из своей жизни. Или тех, кто, как Ему казалось до сегодняшнего дня, выкинул Его из своей. Дарья, Юстина, Наталья… Что руководило этими женщинами, когда они собирались заново разбередить свои раны и, оставив все свои дела, приезжали к Его постели в Амстердам? Что их сюда приводило? Неужели только чувство долга или желание проститься с Ним перед смертью? Но для подобных прощаний как раз и существуют похороны. Так Ему всегда казалось.

Каждой из них Он причинил боль, каждую разочаровал, каждую как-то унизил, каждой в большей или меньшей степени испортил жизнь, у каждой был повод чувствовать к Нему ненависть или жалость и желание вычеркнуть Его из своей жизни. И все-таки они этого не делали. Иначе их бы тут не было. Значит, Он должен был быть настолько значимым для них, что они не хотели отпускать Его без прощания. Даже если сам Он при этом ничего не понимал и оценить не мог. А может быть, дело вовсе не в прощании?

С каждой из них Он был счастлив, с каждой по-своему, с кем-то дольше, с кем-то более короткое кремя. И каждая с точки зрения вот этого счастья для Него была важна. Каждой Он дарил свое внимане, нежность, окружал заботой. Хотел, чтобы и они были с Ним счастливы. Но только тогда, когда они были близки. А потом Он уезжал или, как в случае с Юстиной, уходил на целые дни в мир своего рабочего кабинета, и все это внимание, нежность, забота почти немедленно исчезали. И как будто этого было мало — каждая из них существовала в Его жизни, обычно не зная об этом, одновременно с какой-то еще женщиной. Именно так все и было. А если говорить о сексе — то, как, например, с Юстиной — одновременно с двумя другими женщинами. Был у Него в жизни такой период, и не такой уж короткий, кстати, бывали такие дни, чаще всего пятницы, когда утром Он выходил из постели Юстины, после обеда занимался сексом с Людмилой, а вечером летел или ехал на машине в Познань и ложился спать в общежитии с Дарьей.

Само собой, сейчас, когда Он об этом думает, Ему это кажется ошеломительным. Даже если не брать в расчет эмоциональную составляющую и этическую сторону такого поведения, то поразителен и загадочен сам факт, что в течение нескольких часов Он мог быть настолько сексуально активен, чтобы трижды или даже четырежды иметь эрекцию и каждый раз эякулировать. И ведь возраст тоже надо учитывать — Он был всего на несколько лет моложе, чем сейчас, и вообще это было совершенно не в Его природе. В моногамных отношениях — а именно такие у Него были с Патрицией, а теперь вот больше года с Эвой, кроме любви, которая, по Его мнению, является сильнейшим — за исключением этанола, разумеется, — афродизиаком, такого с Ним не случалось. Это объяснимо с точки зрения биологии. И даже когда Он был молодой, Он не мог, если говорить простым языком, второй раз, пока не пройдет определенное время после первого раза. У Него это «определенное время» было, к сожалению, довольно долгим. Слушая рассказы своих однокашников-студентов, как они якобы со своими девушками за ночь или за один вечер могут несколько раз, Он всегда чувствовал себя неловко. Потому что Он — не мог. Потом Он выяснил, прочитав очень много по этому вопросу, что не является в данном случае исключением. Время рефракции, а именно так это называется по-научному, то есть то время, которое должно пройти от одной эякуляции до другой, у всех мужчин очень разное. С годами это время, разумеется, увеличивается, но и у молодых мужчин не существует абсолютно никаких правил и средних значений на этот счет. Если бы существовали — тогда можно было говорить о поводах для переживаний. Но в данном случае шкала, если она есть, похожа на шкалу цвета глаз, и все так же объясняется с точки зрения генетики. И касается чаще всего сексуальных контактов мужчины с одной и той же партнершей. Но и в данном случае объяснить все генетикой не удастся. Это время рефракции должно вроде бы удлиняться по мере продолжения отношений. И на радость женам и постоянным партнершам этот «второй раз» длится обычно дольше. А вот у Него это правило не срабатывало. Никогда. Ни в первую брачную ночь с Патрицией. Ни в первую ночь с Эвой. У Него это время всегда было одинаковое. Долгое. Так что, наверно, с этой точки зрения Он не был хорошим любовником…

Удивительно, но эта закономерность перестает работать в случае сексуальных контактов с разными женщинами в течение короткого времени. И это имеет свое объяснение с точки зрения эволюции. Мужчины, которые имеют такую возможность и ею пользуются, уподобляются самцам мартышек бонобо, которые испытывают сексуальное возбуждение рядом с любой готовой к соитию самкой в стаде. Бонобо — хороший пример в данном случае, потому что это вид мартышек, которые занимаются сексом весь год, как и люди, а не только в брачный период. Самцы бонобо хотят исполнить свое главное жизненное предназначение: покрыть как можно больше самок и распространить свои гены на самок, чей геном, возможно, сильно отличается от их собственного, что гарантирует рождение потомства с наивысшими шансами на выживание. Оставляя свое семя как можно в большем количестве самок, они увеличивают, как сказал бы математик, шансы на выживание и самого вида. И вот тут самцы бонобо сильно отличаются от самцов вида гомо сапиенс, для которых зачатие здорового потомства с любовницей — последнее, чего они бы хотели. Их интересует исключительно гедонистическое удовольствие, а вовсе не забота о сохранении вида. А сам эволюционный механизм остался прежним, к радости множества мужчин, и не меняется и поныне: снова хотеть и снова быть физиологически готовым к исполнению обязанностей самца при виде новой самки. Это получило, как и все, что повторяется, в науке давным-давно свое название, еще годах этак в пятидесятых, это так называемый «эффект Кулиджа»[28], или феномен высокой сексуальной активности мужчин, вызванной сменой сексуальной партнерши. Он, как миллионы неверных мужчин, этому эффекту в определенный момент своей жизни был подвержен.

Все эти обиженные Им женщины появились в Его жизни тогда, когда сохранение верности — во всех смыслах, не только в сексуальном, — одной женщине Он перестал считать фундаментом, на котором основываются отношения. Это время в Его жизни закончилось после зализывания ран, нанесенных Ему Патрицией. Толькой ей, до появления в Его жизни других женщин, Он был верен. Абсолютно верен. В течение долгих лет.

Он хранил ей верность с глубоким убеждением, по собственному выбору и добровольно отказываясь от часто выпадающих на Его долю соблазнов и так называемых «случаев». Для большинства мужчин, которых Он встречал, этот мучительный целибат в рамках одного-единственного женского тела казался невозможным, невыполнимым и бессмысленным. Его берлинский лекарь Лоренцо был самым наглядным примером этого. «Сицилийский мужчина без любовницы — это неудачник. В том числе и в глазах собственной жены», — Лоренцо часто повторял эту шутку в присутствии своей жены Джованны, которая, правда, не смеялась, когда Лоренцо провозглашал свои тезисы в форме анекдотов, но и не возмущалась и не протестовала ни единым словом. Следовательно, скорей всего принимала как факт и смирялась.

Когда Он думает о Лоренцо и Джованне в этом контексте, Ему кажется, что доктор и его жена осуществляли полиаморную связь. Тогда, конечно, никто такого слова, как «полиамория», не употреблял, это сейчас оно стало модно, особенно в последнее время. Его сейчас употребляют, пожалуй, даже слишком часто, но все-таки оно довольно точно и детально описывает правила существования в отношениях. Особенно для мужчин. Им было бы проще жить с такими правилами. Если спросить мужчину, склонного к полиамории, то он скажет, что, конечно, любит свою жену, но при этом имеет еще одну, двух, трех женщин в разных местах и каждую из них «любит» по-своему. С каждой ведет себя по-разному. Они в общем-то на такой расклад не соглашались. И бывает чаще всего так, что каждая из них ожидает и требует от этого мужчины верности. Мужчины гораздо реже смешивают понятия любви и секса — в отличие от женщин. Насколько легче было бы жить на свете, если бы женщины с таким раскладом согласились. Легче для обеих сторон. «Слушай, любимая, я иду налево и тебе тоже даю право сходить налево, но у нас тем не менее отношения». Такой подход — чисто и честно полиаморный.

Это дает мужчинам возможность не скрываться. Но женщинам, которые соглашаются на такую постановку вопроса, приходится очень трудно. Честность и искренность в любовных делах имеют весьма незначительные шансы на одобрение. Поэтому полиамория умрет так же быстро, как умерла очень похожая на нее по идее «свободная любовь», связанная с взрывом эмансипации в шестидесятые годы. Он настолько старый, что помнит это. Легендарный Вудсток был всего лишь образцом непродолжительной оргии этой свободной любви. Идея Вудстока очень скоро сдохла, как забытый бездомный пес. Осталась от всего этого только музыка. Музыка Дженис Джоплин, которая так искренне тосковала по любви, музыка единственная, на всю жизнь, музыка от Джими Хендрикса, который вечно убегал от несчастной любви в свои наркотические видения. Потому что в очередной раз выяснилось, что секс — это не только чистое удовольствие и развлечение. Секс вызволяет и выпускает на свободу множество огромных и дьявольски опасных эмоций. Мы можем сексом к себе кого-то привязать и сделать зависимым. Этот кто-то может испытывать ревность, страх и очень сильно от этого страдать. Можно себя разделить, раздвоиться, даже растроиться в сексуальном смысле можно, но эмоционально это очень трудно. Люди ведь все-таки не бонобо…

Он не строил отношений ни с одной из этих одновременно существующих в Его жизни женщин. По крайней мере — того, что они под этим словом подразумевали. Захлестнутый своей свободой, Он не хотел уступать никому ни малейшего ее кусочка. Быть с кем-то в отношениях — это всегда компромисс, всегда уступки, всегда — и это действительно так — в какой-то степени ущемление собственной свободы. Поэтому в то время, после Патриции, любовь которой Он потерял главным образом из-за недостатка Его готовности уступать, Он ни в каких долгих отношениях не только не нуждался, но даже и не искал их вообще. И только заводил, как это сам удобненько называл, связи.

Существовал в этих связях исключительно сегодняшний день. Насыщенный, полный переживаний. Но будущего у них не было. О своем будущем Он имел право не думать, но ведь об их будущем обязан был. И в этом было самое главное Его шовинистическое, самцовое, эгоистичное скотство. Они ведь оставались с Ним потому, что в какой-то момент начинали верить, что шанс на совместное будущее существует. И к тому же начинали Его любить. А Он этой любви в себе не чувствовал. Ни к кому из них. И все-таки в короткие периоды своего счастья своим поведением, добротой, заинтересованностью, заботливостью, которые они могли наивно ошибочно принять за любовь, Он подогревал в них надежды на существование этого шанса. Вместо того чтобы ясно, отчетливо и однозначно это прекратить. Они Его привлекали, Он чувствовал себя с ними хорошо, они исполняли Его сексуальные фантазии, Он любил с ними разговаривать, охотно и внимательно их слушал, но ни одну из них по-настоящему не любил. А кроме того, при Его работе, постоянных разъездах для них в графике Его жизни просто не было места. Если Он с трудом находил время для Сесильки — разве стал бы Он искать его для кого-то еще?

Он часто думал о них. Иногда даже скучал по ним. Особенно по воскресеньям, которых Он не выносил с тех пор, как Совет, под давлением неудачливых, неудовлетворенных и не способных ни к чему бездельников, запретил работать по воскресеньям. Вроде как «для блага не только работников, но и прежде всего — их семей». Этой назойливой «заботы» Совета Он совершенно не понимал, потому что институту как работодателю работа по воскресеньям никак не мешала, не напрягала, а наоборот, даже была полезна. В свои кабинеты в эти дни приходили только те, кто хотел сам. И кстати, по факту приходили по воскресеньям на работу, за единственным исключением, одни иностранцы. Вдруг выяснилось, что большинство проектов, реализованных ирландцем, двумя венграми, тремя белорусами, одним украинцем, четырьмя русскими, одной немкой из бывшей ГДР и одного поляка, приносят фирме не только наибольшую прибыль, но и наивысшую славу в Германии. Наверно, это и было главным мотивом для издания приказа о запрещении работать в воскресенье, а вовсе не мнимое идиотское и по сути своей лицемерное желание проявить заботу о семейной жизни своих сотрудников. На фоне немцев иностранцы — для большинства западных немцев «понаехавшие» и «дармоеды» — оказывается, были более работящими, более дисциплинированными, более передовыми и поэтому как бы более… немецкими. И из-за этого все более необходимыми фирме. Совет — кстати, чисто немецкий по своему составу! — надеялся, что, отобрав у них ключи от кабинетов, чтобы они не могли работать по воскресеньям, сможет как-то изменить это положение дел, выровнять некоторым образом «пропорциональность достижений», что с самого начала, конечно, было наивно и, как уже через полгода, во время вручения наград их американского головного офиса, выснилось — совершенно бессмысленно. Большинство премий получили именно эти «воскресные», включая и Его самого, иностранцы, которым было запрещено проводить выходной день на работе.

В один из понедельников Ему пришлось отдать ключ от кабинета и подписать бумагу о том, что Он не делал запасного ключа, и воскресенье стало для Него не первым днем творения, а, скорее, судным днем недели. Даже покупки, на которые у Него обычно не хватало времени в остальные дни, Он не мог сделать, потому что немецкие магазины по воскресеньям не работают. Поэтому Он если покупал вино, то всегда ящиками, чтобы не случилось вдруг так, что в воскресенье оно у Него закончилось. Если Он не был в дороге, то мучился от необходимости как-то это воскресенье пережить и перетерпеть. Спал до полудня, потом пил кофе и ехал на велосипеде плавать в бассейн. На обратной дороге заворачивал в маленький польский ресторанчик в Шарлоттенбурге, чтобы поесть свою любимую курицу в сметане с картошкой — только там ее готовили почти так же, как Он ел в Польше. А еще хозяин этого ресторана, рыжий, краснолицый, коренастый мужик, громогласный, как труба, пан Анджей, который двадцать восемь лет назад приехал в Берлин из Гдыни, обнаружил в Нем родственную душу «почти родственника из Трехградья» и сообщал Ему самые свежие «вести» из Польши. Пан Анджей, не только добросовестный слушатель, но и ортодоксально верный проводник идеологии «Радио Мария», сообщал новости, мягко говоря, специфические, которых Он, вращаясь совершенно в другом кругу и живя обычно в другом мире, конечно же, не ведал. Чаще всего это были какие-то сплетни, досужие вымыслы, высосанные из пальца теории заговора либо бульварные пасквили. Одно у них всегда было кое-что общее: они касались тех, кто по какому-то вопросу либо полностью, либо частично не разделял мировоззрение пана Анджея. По его мнению, люди на свете разделялись на три категории: католики из кашуб (пан Анджей родился и вырос в Карпатах), католики из других мест и «сволочи». При этом у пана Анджея было очень четкое, почти средневековое понятие «католиков» и исключительно растяжимое определение «сволочей». Круг этих последних, в зависимости от политической ситуации в Польше, в мире и в его собственной жизни, неуклонно расширялся и постоянно актуализировался. Постоянно в нем, этом кругу, присутствовали, согласно номенклатуре пана Анджея, «вся эта жидовня, Бальцерович, педики и лесби, Путин, коммуняки, абортивные девки-проститутки, девки-лаборантки, которые пипетками оплодотворяют, желтолицые и синяки, болельщики гданьского „Лехии“, четверть мозгов налогового управления в Берлине, а также этот поганый неонацист-кровопийца без капли милосердия», как называл пан Анджей хозяина дома, в котором арендовал сорок восемь метров площади для своего ресторанчика. Спорить с паном Анджеем по вопросу католицизма, а тем более сволочей было невозможно, поскольку хотя образования у него почти не было, по его мнению — оно было полным и достаточным, что он выражал своим любимым «я свое знаю и, мать твою, финито или энде». Зато его вера в себя и в Бога была незыблема. Споры о вере вообще никогда не приносят ничего хорошего и, как показывает история, а в последнее время — и очень драматичная современность, часто заканчиваются ужасными несчастьями. Вера — это действие, а знание — достижение. Так же как действием является, скажем, бросание мяча в корзину, а вот получение премии — это достижение. Пан Анджей, судя по всему, эти два понятия путал. Ему было куда удобнее верить, а не рассуждать и не искать знаний. Причем верить не только в Бога, но и во всякую хрень и ерунду, которую он слышал и которая утверждала его во мнении, что эти «сволочи, мать их, не заслуживают никакого милосердия», хотя это слово ему, как католику из кашуб и слушателю торуньского радио, должно было бы быть близко. Поэтому Он в разговорах с паном Анджеем никто эти вопросы не поднимал, Он действительно любил курицу в сметане и не считал, что «Радио Мария» того стоило, чтобы Его этой маленькой кулинарной радости лишать. Он молча выслушивал недельной давности новости с того света от пана Анджея, поддакивал ему как конформист, когда дело касалось болельщиков «Лехии» из Гданьска, а потом вытаскивал из сумки испещренные значками листы бумаги и начинал читать, ожидая своей тарелки с курицей. Он этим сразу отгораживался от пана Анджея и в каком-то смысле вызывал у того удивление. Следствием чего становилась двойная порция картошки и порезанные кусочками яблоки, которые добавлялись в сметану, помимо маринованного лука. Он раньше об этом не думал, но теперь, по горячим следам утреннего разговора с главным врачом, Ему в голову вдруг пришла мысль, что мировоззрение пана Анджея могло быть не результатом отсутствия высшего образования, что с гордостью всегда подчеркивал сам пан Анджей, а результатом серьезного и продолжительного кислородного голодания…

Из Шарлоттенбурга Он возвращался домой и, попивая вино, читал журнал «Шпигель», который покупал по дороге в киоске на вокзале. Под вечер с радостью начинал думать о завтрашнем дне — и садился за работу. Правда, это было не то же самое, что в кабинете. Слишком тихо, слишком спокойно и удручающе пусто. И вот тогда на Него и нападали эти небольшие приступы воскресной тоски и одиночества. Ему вдруг резко хотелось чьей-то близости. И чаще всего Он начинал думать о сексе. Что же еще, как не секс, быстрее всего и надежнее всего дает ощущение абсолютной близости? Ничего! Мало кто сейчас пишет или говорит, что «они стали близки». Это устаревшее, старомодное выражение, некоторым старичкам и старушкам Его возраста напоминающее времена коммунистической цензуры. Он сам не мог бы вспомнить, когда именно слово «сближение» в языке было заменено в этом контексте на слово «секс» и когда выражение «они стали близки» заменило выражение «они занялись сексом». Которое уже тоже звучит достаточно анахронично, если сравнивать с однозначным «он ее трахнул». Но если оставить в покое слова, то все-таки речь во всех этих случаях идет о близости. Даже когда просто «трахаются». Просто там близость другая — интенсивная и короткая. Она реализуется при помощи тела, но регистрируется мозгом. Это чувствуют детеныши бонобо — благодаря эволюции — и знают проститутки, которые вообще слово «эволюция» считают названием какой-то опасной аллергии или смертельной болезни. Проституция — это ведь не что иное, как тысячелетний бизнес, построенный на синдроме тоски по близости. Некоторые семьи — такой же бизнес, только узаконенный. Что страшно радует адвокатов по разводам, которые только и ждут, чтобы что-то в этом бизнесе пошло не так.

По воскресеньям Он вспоминал о существовании Дарьи, Натальи, а также Юстины — когда они еще не жили вместе — главным образом именно в этом эротическом контексте. Это была очевидная тоска по их присутствию, но в основном — как героинь Его сексуальных фантазий. Это была не та тоска, какую Он испытывал, когда надолго покидал Патрицию. Меланхолическая и грустная, связанная с ощущением трогательного экзистенциального одиночества, а иногда и натурального голода. Ему не хватало ее тела тоже, конечно, но все-таки главным образом Он страдал и тосковал по ее разговорам, смеху, волнению, которое она в Нем вызывала, по ее взгляду и той суматошной заботе, которой она Его окружала, стоило Ему появиться. Только тогда, когда она была рядом, Он чувствовал себя цельным и в полной безопасности. Все это было покрыто налетом легкого и почти незаметного романтизма, иногда даже сентиментального, а в момент кульминации толкало Его на поступки, на которые Он никогда не считал себя способным. Однажды в порыве такой тоски Он вдруг начал писать стихи. Для нее, о ней и своей любви. Писал также любовные письма, которые, правда, не всегда отсылал. К счастью. Любовь, а тем более влюбленность всегда связаны с серьезной степенью поглупения, самому влюбленному не заметного. Он помнит, как после разрыва с Патрицией нашел среди вещей, которые она Ему отослала, свои любовные письма к ней. Даже если отбросить в сторону их обескураживающий стиль и архибанальность, нельзя не увидеть, что они до краев наполнены высокомерием, надменностью, ослеплением в сочетании с неслыханно мелодраматичным обожанием, в котором Он признавался в этих письмах Патриции. Он и сегодня не мог забыть румянец стыда, который горел у Него на щеках, когда Он, по прошествии лет, читал эти письма. А хуже всего — Он ведь писал их, будучи уже далеко не ослепленным первой любовью подростком. Когда в Его жизни появилась Патриция, Он был уже взрослым человеком, магистром, а она — Его тоже взрослой студенткой. И все-таки Он утратил рассудок и дал себя одурманить этой любви, и Патриция ответила Ему тем же самым. Может быть, именно в этом и заключается волшебство этого чувства? Оно лишает нас сил к сопротивлению и заставляет погрузиться в какое-то коллективное безумие для двух людей, во время которого мы становимся способными на самые великие и потрясающие поступки. Но и на самые глупые — тоже. Как, например, писание любовных вирш математиком.

Вдобавок это ведь не такая болезнь, которой болеешь только раз в жизни, как свинкой в детстве. У нее случаются рецидивы, и возраст больного не играет здесь большой роли. Когда в последнее время Он тосковал по Эве, то точно так же впадал в меланхолию, печаль и чувствовал тот же самый голод по ее близости. И если бы не мучительно стыдные воспоминания о периоде своего карикатурного стихотворчества — наверняка и для нее начал бы писать поэмы. Любовные письма — писал. Такие старомодные — на бумаге, чем каждый раз ее очень сильно трогал за живое. Они доходили до нее, когда все важные новости уже устаревали, становились неактуальными, как позавчерашняя газета, когда их уже успевали обсудить и забыть в электронной почте или в «Фейсбуке». И все-таки Он испытывал в них потребность — чтобы прервать то, чем Он занимался, и написать ей, что Он любит ее, тоскует, желает, ждет, считает дни и часы и думает о ней.

Больше ни с кем, кроме Патриции и Эвы, Он такой потребности не испытывал. Никогда. Если и писал кому-то, то исключительно в Сети, чтобы получить немедленный ответ, да и писал-то главным образом о своих «внезапных желаниях», который хотел незамедлительно удовлетворить. Только интернет может обеспечить эту одновременность. Даже если не произносилось всуе слово «секс» — оно было очевидно для обоих, было понятно, что под Его «желаниями» скрывается в первую очередь желание сексуальное. Женщины сначала удивлялись и были тронуты Его внезапным вниманием, потом, расчувствовавшись, начинали рассказывать о том, как скучают сами, и в какой-то момент уже писали сами о своем желании…

Наталья переходила с ноутбуком в спальню, присылала Ему несколько фотографий, Он отсылал несколько своих — и оба мастурбировали, рассказывая друг другу, что чувствуют. В ее словах всегда были нежность и деликатность, даже порой преувеличенная и в какие то моменты высокопарная. Она никогда не называла влагалище влагалищем, а только «местом прикосновения твоего желания», а свои пальцы в вагине — «твоими поисками наслаждения». При этом Наталья никогда не кончала, а «достигала того предела, за которым одно безумие». Кончала она исключительно с Ним. Это Ему очень льстило, хотя Он и не был уверен, что это правда. Потом она некоторое время «развеивала Его тоску после оргазма», а когда Он начинал думать, что неплохо бы вернуться к работе над проектом, как будто прочитав Его мысли, быстренько прощалась и исчезала. Всегда в самый нужный момент. В реальном же сексе она была совсем другой. Дико страстная, неутомимая, неудержимая и свободная от всяких ограничений любовница. Наслаждающаяся каждым их сексом, как ребенок новой игрушкой. Похотливая развратница, не признающая запретов, без следа стыдливости, готовая к любым экспериментам. Реже всего они занимались любовью в постели.

Он помнит их страсть в машине на стоянке у Его дома. Всего в нескольких десятках шагов от Его квартиры. В конце тропически жаркого, нетипичного для Польши июльского дня она встречала Его в аэропорту, вечерний рейс из Познани в Ловицы. Ждала в зале прилетов. Босая, вспотевшая, в легком льняном платьице, приклеившемся к грудям. Пока Он шел к ней с чемоданом и заметил, как поглядывают на нее, облизываясь, мужчины. Она похудела с момента их последней встречи, и это еще больше подчеркивало ее грудь. По дороге из аэропорта Он ей это сказал. И о своей внезапной фантазии поведал тоже. Сдержать нахлынувшего на обоих желания они не смогли и не дотерпели в результате до Его квартиры. Хотя она и была совсем близко. На стоянке она остановила машину у трансформаторной будки и одним движением спустила верх платья себе на живот. И все произошло между ее грудями…

Он помнит их соития на ковре в гостиной рядом с подломанной ножкой шкафа, помнит кожаный диван, на котором она Его оседлала, помнит овальную ванну в ее ванной комнате, где дрожащими руками Он брил ей лобковые волосы, помнит балкон с деревянным полом, на котором она, обнаженная, опершись спиной на большой глиняный горшок с можжевельником, мастурбировала перед ним, потому что, как она сказала, она «не верит, что Он не хотел бы при этом присутствовать, с начала и до самого конца». Конечно, Он хотел! Хотя бы для того, чтобы научиться и запомнить, какие прикосновения доставляют ей наибольшее наслаждение…

Дарья была на десять лет моложе Натальи и в этом смысле совершенно другая. Если она оказывалась в комнате общежития не одна, то брала ноутбук, выходила и запиралась в туалете. Он точно знал, когда нужно было начать. Сначала несколько деликатных и трогательных предложений о том, как она скучает, а потом — очень конкретное: «Вдуй мне!», «возьми меня сзади», «вылижи меня, чтобы сухо стало», «кончи мне в рот». В нее вселялось как будто что-то бесовское, необузданное, временами смешанное с вульгарностью, она над этим была невластна, а может быть — специально это в себе не сдерживала, зная, что Его это заводит. В реале она никогда такой не была. А тут, в Сети, в ней присходила какая-то перемена. Когда это случилось впервые, Ему трудно было поверить, что та хрупкая, нежная, деликатная девочка с лицом задумчивого, беззащитного, невинного ангелочка, которую Он знал, во время их виртуального секса преображается и превращается в развязную, изощренную и развратную госпожу, охотно возбуждающую себя и Его с помощью dirty talk[29]. Видимо, так она реализовывала какие-то свои сексуальные фантазии. В конце, уже понимая, что удовлетворила Его «внезапное желание», она, не церемонясь, писала: «А теперь иди уже к своим важным-преважным делам» — и немедленно исчезала. Не прощаясь.

Юстина, в свою очередь, реагировала на все именно так, как Он ожидал. Когда она парковалась у Его дома, Он спускался вниз, и они целовались в машине. Потом, прижавшись друг к другу, ехали в лифте на пятый этаж и раздевали друг друга в ванной. Потом она разогревала Ему привезенный с собой в кастрюльке гороховый или огуречный суп и, когда Он ел, садилась напротив и, молча глядя на Него, слушала Его рассказы о проекте, над которым Он работает, о прошедшей неделе. Если Он не просил ее остаться и провести с Ним ночь, дипломатично выдумывала историю о ждущей ее Доминике или замоченном белье, которое ей нужно еще постирать, и возвращалась к себе домой.

Это был в Его жизни такой период, какой бывает в жизни любого стареющего мужчины, когда Он в некотором роде переоценил роль секса. Секс всегда был очень важен для Него. Он не представлял себе отношений с женщиной, которая не разделяла бы Его к этому отношения. Патриция с этой точки зрения была идеальной женой. Он не вспомнит ни единого случая, чтобы в то время, когда они еще не ссорились, она хоть раз уклонилась бы от секса. Даже наоборот. Это она чаще всего провоцировала, соблазняла, инициировала. Даже в конце своей беременности, почти до самой последней недели, она с ним спала.

И все это время она была единственной Его женщиной. Он даже представить себе не мог, как это — изменить ей. И принесенные клятвы о хранении верности не имели с этим ничего общего. Это не была также верность, если можно так выразиться, «пассивная» — Он знал множество таких «верных» мужей и еще больше таких «верных» жен, — возникающая из страха или зависимости от другого человека. Он хранил верность Патриции потому, что любил ее, Ему было достаточно и не требовалось никаких дополнений. Кроме того, Он даже не пытался вообразить себе, что такого Он мог бы пережить в постели с другой женщиной, чего не переживал с Патрицией. С этой точки зрения Его жена могла бы дать сто очков вперед самым изобретательным режиссерам и сценаристам порнофильмов.

Соответственно — навязчивые мысли об этом преследовали Его после разрыва с Патрицией — другой мужчина, который придет после Него в ее жизнь, получит женщину, которая обеспечит ему абсолютное сексуальное удовлетворение. Когда Он представлял себе, что в их постели кто-то другой будет продолжать творить волшебство, которое они творили там когда-то, в нем рождалась бешеная, раздирающая на части ревность. Ведь речь шла именно о волшебстве. О том, что кто-то еще узнает секреты, которые имеют такое большое значение для интимности. Как она дышит, когда и как ее надо касаться, как она открывает и закрывает глаза, что шепчет и когда громче всего кричит. Понимание, что все эти маленькие секреты узнает кто-то другой, вызывало в Нем жгучую ревность, и Он слышал у себя в голове бешеный лай собаки на сене.

Когда через несколько лет Он анализировал свои отношения с Патрицией, то пришел к выводу, что в них было нечто странное и в своем роде даже неестественное. Страсть и возбуждение все время нуждаются в новизне, которую так охотно вносила в их спальню всегда готовая к экспериментам Патриция. Но сколько бы этих экспериментов мы ни совершали, сколько бы ни пытались себя развлекать, что бы мы ни изобретали нового в сфере прикосновений, запахов и вкусов, какие бы новые звуки, вздохи, шепот или крики мы ни издавали и ни слышали — мы все равно занимаемся сексом с одним и тем же человеком. И наше тело это, к сожалению, знает. Неестественно в их случае было то, что у них этого пресыщения друг другом не наблюдалось. Мало кто об этом говорит, еще меньше людей в этом готовы признаться, хотя касается это всех. В опубликованных Институтом Кинси статистических данных Он читал, что количество сексуальных контактов в первый год после свадьбы у большинства исследованных пар сокращается вдвое. Это всего год спустя после свадьбы! А по другим данным этого же института, в свою очередь, выходило, что самой частой причиной первой измены супругу, которая не вызвана романтическими чувствами, является именно скука, связанная с этой самой памятливостью наших тел.

Его отношение к сексу радикально изменилось после разрыва с Патрицией. Причем дважды, в течение двух крайне противоположных друг другу фаз, следующих друг за другом. Сначала наступил длительный период эмоционального траура, во время которого Его сексуальность оказалась задавленной печалью, тоской, угрызениями совести и отчаянным погружением в работу до полного изнеможения. Задавленной в буквальном смысле, потому что Его либидо, как психическая энергия возбуждения, идущего изнутри организма и имеющего целью удовлетворение сексуальной потребности, просто не существовало. В большой степени виноваты в этом были антидепрессанты, которые Он, по совету своего врача Лоренцо, пил много месяцев: снижение либидо — довольно частое побочное действие этих лекарств, даже нового поколения, таких, как прозак. В тот период Он не испытывал сексуального влечения вообще. У Него произошло полное угасание желания. Он не мастурбировал, у Него даже, кажется, вообще не случалось эрекции. Но для Него это не было чем-то новым. В Его жизни уже раньше был такой период гибернации либидо — когда Он заканчивал диссертацию в Гданьске, еще до встречи с Патрицией. Продолжалось это около полугода, а ведь Он был тогда очень молодым и абсолютно здоровым парнем, теоретически распираемым гормонами. Наверно, все-таки есть доля истины в том, что якобы люди, занятые чем-то очень важным для них, сублимируют эту фрейдовскую энергию полового влечения в какую-то другую энергию. Ту, которая помогает им достичь наиважнейшей для них цели. Не важно какой — будь то соблюдение траура или написание диссертации. Как в обоих Его случаях.

Это состояние абсолютного сексуального воздержания наступило у Него само собой, без всякого усилия с Его стороны. Он не заметил, к сожалению, в тот период никакого превращения Его сексуальной энергии в какую-либо другую энергию. Он не стал тогда более умным, не занимался никаким спортом, не использовал свою энергию полового влечения во благо карьере. Не так давно Ему на глаза попались дурацкие публикации, в которых как раз рассказывалось, что эту самую энергию можно направить на достижение «лучших и более достойных целей». Лидировала в распространении этой пропаганды, разумеется, пуританская, закомплексованная Америка, а в Европе — Католическая церковь. В этих статьях предлагалось, особенно молодым людям, жить в полном воздержании, включая мастурбацию, которая якобы отвратительна, опасна и должна быть наказуема. Молодежь, согласно этим статьям, должна была заниматься спортом, медитировать, молиться, а если не помогает, то почаще купаться в ледяной воде. Взамен им обещали, что они, уменьшив свое либидо, увеличат IQ, потому что у них возникнет желание развивать интеллект. Ряд серьезных и многократно подтвержденных исследований отчетливо и однозначно доказали, что это все чушь. А правда совсем в другом! Особи с высоким либидо являются более развитыми интеллектуально, а сексуальная активность ведет к росту клеток в гипокампе, отделе мозга, который отвечает за долговременную память, что тоже доказано множеством исследований. Кстати, чтобы доказать эту зависимость, не нужны никакие исследования. Достаточно прочитать биографии выдающихся ученых, писателей, композиторов, художников, а также политиков. В случае последних под «интеллектуальной активностью» имеется в виду прежде всего постоянное вранье, которое, что бы там ни говорили, требует большого напряжения. Тем более когда вранье должно пройти незамеченным…

После фазы аутентичного сексуального целибата, когда ощущение утраты и поражения после разрыва с Патрицией постепенно стало уходить, Он решил выйти из темноты своей эмоциональной черной дыры. И тогда, наверно, Его внезапно ослепило. Он как будто заново увидел женщин, стал их рассматривать, поворачивать им вслед голову на улице, флиртовать с ними. Причем так интенсивно, как будто хотел наверстать упущенное время любой ценой. Его либидо было как проснувшийся после долгой зимней спячки дикий зверь, а Он сам, как казалось Ему сейчас, вел себя как неудовлетворенный самец во время брачного периода, который хочет спариться с как можно большим количеством самок.

Первой женщиной, с которой Он «спарился», была Людмила из Его института. Он тем самым нарушил свои изначальные принципы, по которым нельзя было смешивать работу и личную жизнь. Людмила была ближе всех, рукой подать. Молодая, привлекательная, а на фоне немок в Его институте она, украинка, казалась просто прекрасной. И к тому же она хотела сама. Это было ее предложение — как-нибудь в понедельник позавтракать в Его квартире. А Он только с большим удовольствием это предложение принял. Кроме того, Людмила не могла никак ограничить Его свободу, ибо находилась в странном браке со своим украинским больным и без оснований ревнивым мужем, с которым не была счастлива, но с которым продолжала жить от страха. Если верить ее словам, их первый необузданный секс на полу Его кухни во время ее обеденного перерыва был ее первой супружеской изменой. И у Него этот секс был первым. Первым после брака.

Потом Ему открылась новая, до сих пор не ведомая, сторона пребывания с лекциями в Познани. Ведь таким образом Он получал доступ к женщинам! К многим женщинам. Он всегда замечал взгляды и попытки сближения с ним студенток. Ему это было приятно и льстило Его мужскому самолюбию. Он не думал, что какой-то мужчина на Его месте и Его возраста мог бы испытывать какие-то другие чувства. Эти молодые женщины теоретически могли быть Его дочерьми! Он не реагировал на эти, с позволения сказать, заигрывания. За ним внимательно следили: Его лекции скоро стали очень популярными, на них приходило очень много народу, что вызвало сначала недовольство, а потом и привычную зависть других сотрудников института. Кроме того, Он прекрасно помнил еще со времен Гданьска, как Его связь с Патрицией — связь преподавателя и студентки — обсуждали и осуждали. И как Патриции было трудно. А уж тут, в Познани, для большинства лицемеров Его возраста стал бы просто камнем преткновения, если бы Он «замутил» со студенткой. Поэтому Он если и «мутил» — то с женщинами «постарше». Например, с аспирантками или только что защитившимися, которые тоже бывали на Его лекциях и часто «хотели кое-что спросить» уже после лекции. И спрашивали…

Это в Познани появился, расцвел и вырос как сорняк Его промискуитет. Говорят, это типичный синдром у мужчин после развода. У Него это началось с большим опозданием. Он пользовался каждой подворачивающейся возможностью, чтобы не засыпать в одиночестве в общежитии. Иногда Он засыпал не в одиночестве в квартирах этих женщин. Иногда — прямо в постели, в которой спал бы ее муж, если бы ему не пришлось куда-то уехать. Он не видел в этом никакой проблемы. Для себя. Это не Он изменял. Это была проблема женщины. Это ей предстояло потом жить рядом и смотреть в глаза обманутому мужу.

В Познани после лекций Он больше ничего не делал. Все проекты оставлял в Берлине. Вечера и ночи у Него оставались свободными от работы. Его жизнь на две страны очень Ему в тот момент помогала. И Он, и эти женщины знали, что Он здесь проездом, временно, на короткий период, как бы в командировке. И, собственно, так все и должно было быть. Временно. Интенсивно, недолго, без обязательств. Он торопливо и вслепую наверстывал упущенное время, ублажая свое мужское самолюбие, а они, женщины, грелись около Него, спасаясь от холода своих супружеских спален, убеждали себя в собственной привлекательности, а может быть, если Лоренцо был прав, с Его помощью действительно совершали акт мести неверным мужьям. Некоторые — те, что без мужей и многолетних партнеров, — просто нуждались в сексе. Так же, как и Он. Кто-то из них планировал, начав с постели, прежде всего привлечь Его внимание, а потом выстроить с Ним постоянные отношения. Таких Он сразу отвергал. Он не хотел ничего постоянного. Хотел просто, эгоистично и тупо «коллекционировать женщин». Как будто этот период «коллекционирования», который у других приходится на молодость и которого Он в молодости не имел, у Него сместился на старость.

В тот период своего дикого промискуитета Он заметил одно. И это Его удивило: хороший секс вовсе не связан напрямую с любовью. Он заметил, что так называемая «романтическая любовь» как условие sine qua non[30] страсти — это распространенное заблуждение, а смешивание в одну кучу любовных вздохов и вздохов наслаждения во время оргазма — у женщин, потому что мужчины читают мало, стихов они не читают вообще, а оргазм испытывают почти всегда, — миф и неправда. Он ни одну из этих женщин по-настоящему не любил, но это не мешало Ему сравнивать их между собой. В этом конкретном смысле. Некоторые, даже те, которых Он сильно любил, сексуально Его не удовлетворяли, а другие, часто как раз те, которые мимолетные и одноразовые, удовлетворяли так, что Он хотел еще и еще. Качество секса, к сожалению, не растет пропорционально силе чувства. Линейные уравнения в этой сфере редко работают. Кроме того, даже если какое-то чувство во всем этом было — это была скорее химия, чем мистика. Нет ничего плохого в химии, но химия держится на вожделении и заканчивается очень быстро. Очарование нового знакомства быстро проходит — и вместе с ним уходит удовольствие. Потому что это удовольствие кратковременно и сомнительно. И хочется чего-то другого, нового, что находишь уже в следующей постели, а потом в третьей, четвертой. Если любви в этом нет — то очень быстро наступают скука и усталость. Любовь, разумеется, ослепляет и обжигает, но вовсе не означает автоматически, что любимый человек является лучшим в мире любовником или любовницей. Сама такая постановка вопроса по сути своей неудачна и небезопасна. Она рождает искушение, чтобы — вне любви — искать этого идеального любовника или идеальную любовницу. Верность при этом искушении, конечно, подвергается тяжелейшему испытанию. Но это искушение — обман и иллюзия, потому что никакой самый головокружительный оргазм, по сути, мгновение, не стоит блаженного, спокойного и неторопливого утра с женщиной, которая у тебя единственная. Это Он тоже тогда понял для себя. А теперь, когда у Него есть Эва, еще раз в этом убедился.

Этот, можно сказать, аморальный период продолжался в Его жизни около года и не принес Ему ни успокоения, ни забвения, которых Он жаждал. Он возвращался из этих научно-сексуальных поездок в свою пустую берлинскую квартиру — и чувствовал еще большую пустоту. К ней присоединялось чувство вины, а иногда — даже отвращения к самому себе. Вскоре Он впал в некую депрессивную летаргию. Моментов радостного пробуждения, которые Он чувствовал во время выходных с Сесилькой, не хватало, а кроме того, каждая такая встреча напоминала Ему о том времени, когда они с Патрицией еще были семьей, и это бередило Его раны, как Ему казалось давно залеченные. И вот именно тогда появилась Дарья. В Берлине Он занимался рабочими делами или ездил в служебные поездки, в то время как в Познани Его ждала молодая женщина, рядом с которой Он отдыхал, находил радость интеллектуальной беседы и снов, хотя и на короткое время, учился беззаботно смеяться. И которая с Ним спала. Удобно, красиво — просто идеальный вариант. Вот только в своем гедонизме Он не учел один очень важный аспект — ее чувства. Даже после того, как Он услышал это ее, шепотом сказанное, робкое: «Я люблю тебя, знаешь? Очень тебя люблю…» — и ни о каком «непонимании» не могло уже идти речи — Он ничего не изменил в их отношениях. Делал вид, что ничего такого страшного не случилось. Просто какое-то признание расчувствовавшейся студентки. И по-прежнему лез в ее мир, давая ей надежды на продолжение. А когда оказалось, что она и правда на это рассчитывает и даже считает, что уже так и есть между ними, — испуганный, просто разорвал отношения. Да ладно бы хоть разорвал! Так нет же! Трусливо прятался долгое время, не находя в себе смелости встрать перед ней и, глядя ей в глаза, сказать честно: «Я не буду с тобой, ты зря тратишь время, прости, это конец». А Он этого не сделал. Просто появился в Познани, когда ее там уже не было. Он помнит, как иногда, когда вечерами возвращался после лекций в свою профессорскую комнату в общежитии, испуганно подходил к двери, буквально на цыпочках. Она ведь могла там стоять. Просто спросить в деканате план Его занятий, приехать — пусть Он и не знал, откуда, — подождать Его под дверью, у которой так часто стояла раньше, и захотеть взглянуть Ему в глаза. А может быть — просто поцеловать Его и уйти молча. Такое же беспокойство Он испытывал теперь каждый раз, когда чувствовал поблизости запах духов «Хлое». Останавливался, начинал неуверенно вертеть головой и оглядываться, ожидая услышать ее голос. Никогда ничего так и не случилось. Дарья ушла, не прощаясь, из его мира и никогда не пыталась в него вернуться. Раненая? Рассерженная? Униженная? Обиженная? Ненавидящая? Растерянная? Он не знал. И если бы не фотография с листком бумаги, исписанным значками, на которую Он случайно наткнулся, и не пахнущие «Хлое» пастельных цветов ленточки, посылку с которыми Он как-то получил, Он даже не знал бы, жива ли она вообще. И долгие годы Его это не интересовало. А теперь вот — внезапно ее приезд в Амстердам. Откуда она узнала, что с ним случилось? Почему вообще захотела узнать? И для чего приехала? Откуда приехала? В ту ночь, когда Он первый раз подарил ей «Хлое», ей исполнилось двадцать три года. Теперь ей, значит, тридцать два. Что происходило с ней за эти годы? Ведь это огромной важности время в жизни женщины! И неужели произошло в ее жизни всего так мало, что она все еще Его помнит? А если она приехала с Ним попрощаться — то с кем в большей степени? Со своим любовником или с фигурой заботливого отца, которого, никогда себе в этом не признаваясь, она, конечно, в нем всегда искала и находила?

Из задумчивости Его вывел странный шум. Он повернул голову в сторону открытого окна. Узнал рокот вертолета. Через узкие щели в жалюзи в Его палату проникли полоски света, создавая размытые белые линии на стене.

«Это прожектора с крыши клиники», — подумал Он. Через минуту наступила тишина, рокот внезапно прекратился, чтобы спустя несколько минут стать оглушительно громким. Вертолет улетел.

Шесть месяцев назад на той же самой площадке на крыше, думал Он, приземлился вертолет с Его телом, потому что Он ведь действительно был только телом. Просто трупом с признаками уходящей жизни. Мозг Его работал, поэтому Его и спасали, такие уж законы этики в этой части света, где Он находился. А если бы тот неизвестный санитар на перроне вокзала в Апельдорне принял другое решение и, к примеру, отправил бы Его в клинику на «скорой», которая не пробралась бы сквозь пробки в Амстердаме и не привезла бы Его вовремя в клинику… Его бы уже не было. Судьба человека — это какая-то цепочка случайностей. Утром Он плавал в бассейне в Берлине, а вечером Ему выписали бы свидетельство о смерти на имя некоего Скерстаппа. А пока выяснили бы, что Он не Скерстапп, прошло бы, как рассказал Ему Маккорник, не меньше недели. И если бы Шрёди не выскочил на балкон на четвертом этаже, и не пришел бы к Его институту, и если бы его не узнала Людмила… Но у Него был Его Шрёди, и в Его жизни существовала Людмила, и значит, тот санитар должен был появиться. А может быть, и нет никакой цепочки случайностей? Может быть, это какая-то хорошо написанная программа под названием «Предназначение»? Если такая программа существует — то ее создал кто-то, кто хорошо знает прошлое и имеет точные знания о настоящем. А таких программистов нет. В божков Он не верит. И в Бога тоже нет. Он не уверен в смысле своего существования, но Бога в это не вмешивает. Не считает, что некий Бог, у которого голова забита кучей дел и проблем, стал заниматься прямо-таки вот Его жизнью и ее устройством. Если бы так было на самом деле, то это не лучшим образом характеризовало бы Бога, потому что Его жизнь в сравнении с миллиардами других несчастных не должна была бы занимать божественное ценное время. Он вобще не верит ни во что трансцендентальное. Факт, что Бог — это сущность, которая якобы властвует над миром и при этом ее как бы и не должно быть, Его мозг принять не может. Он уже давно так считает. У Него в биографии почти все таинства присутствуют: и Крещение, и Покаяние, и Миропомазание. Когда Он женился на Патриции, Он был уже достаточно взрослым, чтобы самому решать. Если нет нужды — не надо делиться с другими своими умозаключениями о разуме и вере. Противостояние веры и разума обычно заканчивается плохо. Причем всегда для разума. Особенно в Польше. Как-то раз — Ему было лет двенадцать тогда — Он с любопытством спросил бабушку Марту, почему отец Иисуса позволил вбивать гвозди в ладони своего любимого сына, если знал, что через несколько дней будет Пасха. И тогда бабушка Марта посмотреа на Него с удивлением и испугом одновременно, схватила Его крепко за руку и потащила сквозь толпу воскресной службы в костеле к причастию, приговаривая:

— Ты не мудри, ты просто верь тому, что ксендз говорит! Без гвоздей не было бы воскрешения. Когда-нибудь ты поймешь…

Он понял. Бабушка Марта была права. И со всем Он был согласен. Кроме воскрешения…

То, что Он жив, это следствие ряда рациональных решений, а никакое не чудо. Конечно, случайности тоже сыграли свою роль, но вполне в рамках обычного. Санитар из Апельдорна разбирался в неврологии, что не такая уж редкость, а вовсе даже результат стандартного обучения и опыта, знал, что творится на улицах Амстердама в районе восемнадцати часов, — ну так это все знают, кто там живет, поэтому он и вызвал вертолет. Потом Его подключили к разным приборам, и Маккорник благодаря этому получил очень подробные данные о том, что происходит с Его сердцем, мозгом, легкими, печенью, почками. А потом, согласуясь со своими медицинскими познаниями и практикой, принял следующее рациональное решение. И оставил Его жить. И поддерживал в Нем жизнь при помощи всех этих приборов, мониторов, трубок, трубочек, проводов, помп, кислородных подушек, капельниц и игл.

Для Маккорника самым рациональным решением было оставить Его жить. Его не интересовало, хочет Он этого или нет. Его мнение, даже если оно и было, ничего бы не изменило. Никаких распоряжений на этот счет Он не оставлял. Маккорник как врач — как человека Он его еще недостаточно знает — воспринимает смерть как техническую медицинскую проблему. Момент смерти для него — это явление изменения термодинамики, и его прямая обязанность это необратимое изменение максимально отсрочить. У смерти невозможно выиграть, но продлить жизнь можно. И тут, по Его мнению, заканчивается рациональность, если ее понимать как исключительно поддержание деятельности биологической системы. Ведь если бы Маккорник от своих приборов узнал, что Его мозг настолько поврежден, что остаток жизни Он проведет как исправно функционирующий овощ, без воли и разума, то рационально было бы Его не реанимировать. Реанимация в данном случае была бы абсолютно бесполезным действием. Таким, какого сам он, доктор Маккорник, для себя бы не желал. И поэтому надо как можно скорее, может быть даже завтра утром, попросить Лоренцию, чтобы она записала Его волеизъявление, собственноручно Им подписанное, и приложила к Его вещам. А также Он сообщит о существовании этого документа Сесильке и Эве. А вообще экземпляр такого волеизъявления надо носить с собой как паспорт, удостоверение личности, обручальное кольцо или медальон. Раздать близким и друзьям. И уже никогда не выходить ни из какого вагона, ни на каком перроне без чего-то в этом роде. Если когда-нибудь начнут людям вшивать под кожу идентификационные чипы, то информация о таком волеизъявлении должна быть там обязательно записана. Как дата рождения, имя и какой-нибудь код, который будет ключом для базы данных. Потому что в жизни важно не только право на жизнь. Важны также и другие права и ценности. И среди них — право на смерть с достоинством. Он уверен, что право на свободу выше права на жизнь. И Он не хотел бы, чтобы какой-то врач из спортивного интереса продлевал бы Ему жизнь на день, час, минуту, секунду против Его воли, понимая, что это продление не имеет для Него самого никакого смысла, а для Его близких — только мучение и пытка.

В Его случае эта свобода была ограничена, поэтому единственным способом сообщить о своем желании был бы такой документ или записка. Только сообщить — потому что решить спасать Его или позволить Ему перейти на тот берег должен был бы все равно какой-нибудь врач или, чтобы избежать ошибки, лучше даже целая группа врачей, компетентных в данном вопросе. И тут появляется с одной стороны драматичная, а с другой — этически-моральная проблема. Потому что не очень-то пока известно, как и когда можно считать, что спасение жизни является бесполезным, если речь идет о таких случаях, как Его. Насколько Его мозг был поврежден кровоизлияниями и насколько кислородное голодание во время двух эпизодов клинической смерти лишило Его способности не только биологически, но и разумно существовать. Маккорник над этим не задумывался. Он не думал о том, что, возможно, спасает жизнь человеку, который останется в коме до конца жизни, или даже проснется, но будет просто многоклеточным организмом без воли, или проснется полностью парализованным, или у него будет афазия, или никаких серьезных последствий у него не будет. Он просто не мог этого знать. Ни Маккорник, ни даже целый гипотетический консилиум самых лучших врачей всего мира, собравшись у Его постели в клинике в Амстердаме, не могли бы это сказать. Вот в этом-то и заключается главная дилемма. Даже если бы Он прилетел на том вертолете с дыркой в голове после удара ломом, который пробил бы Ему череп, прошел бы сквозь мозг и вышел бы наружу с другой стороны, даже тогда никто не мог бы быть до конца уверенным, что надо исполнить Его волю и отменить реанимацию. А может быть, надо сделать томографию, подключить всякие трубочки и помпы и подождать, что будет дальше с человеком с огромной дырой в голове, через которую вытекает мозг…

Звучит это как неправдоподобная, сюрреалистичная история, выдуманная каким-нибудь автором медицинских ужастиков, но это только так на первый взгляд, потому что история эта вполне правдива и хорошо задокументирована и не только медицинскими журналами. Он как-то с недоверием читал об этом много лет назад, сидя в приемной своего берлинского дантиста, который, помимо глянцевых журналов и рекламных проспектов, клал на столик выписываемые им толстые медицинские альманахи и журналы.

Известный в медицине «случай Финеаса Гейджа», по сути, и есть медицинский ужастик. В среду 13 сентября 1848 года двадцатипятилетний Финеас Гейдж работал железнодорожным мастером неподалеку от местечка Кавендиш в штате Вермонт в США. Он проделывал в скале отверстие, сыпал туда взрывчатку и железным ломом тщательно ее разравнивал перед тем, как установить запал и засыпать отверстие песком. Потом Финеас своим ломом утрамбовывал песок, чтобы тот стал своего рода затычкой в шурфе и вся сила взрыва была направлена внутрь. Однажды его лом длиной 110 сантиметров и диаметром больше 3,2 сантиметра в результате случайного взрыва пролетел по воздуху около девяти метров и пробил ему череп чуть ниже левого глаза, прошел сквозь мозг, вышел в районе темени и упал на расстоянии около тридцати метров от места взрыва. Лом нашли на следующий день. Он был испачкан кровью и частичками мозга Гейджа, который при этом не потерял сознания и позволил отвезти себя в бричке в находящийся в полутора километрах Кавендиш, где он снимал квартиру. Прибывший к нему примерно через полчаса врач, Эдвард Х. Уильямс, увидел Гейджа, спокойно сидящего на стуле у дома. Сначала доктор Уильямс не слишком поверил рассказу о том, что случилось с Гейджем, и только когда тот встал со стула и его начало рвать, что вызвало увеличение давления внутри черепа и наружу вылилось примерно пол-ложки мозговой жидкости, доктор Уильямс ему поверил. Лечение Гейджа закончилось в ноябре. Бо́льшую тревогу вызывали гноящиеся раны, чем поврежденный мозг, — антибиотиков тогда еще не было. У него остались шрамы, левый глаз потерял способность видеть. В остальном он чувствовал себя хорошо.

Разумеется, он вызвал интерес медиков, они приглашали его в качестве своеобразного живого экспоната на свои лекции для студентов в американских медицинских школах, включая знаменитый Гарвард. Вызывал он интерес и друзей и знакомых. До несчастного случая он был спокойным, выдержанным, его все любили. После того как лом прошил его мозг насквозь, он стал нетерпимым, капризным, упрямым, неуравновешенным, постоянно сквернословил, совершенно без повода мог впасть в истерику. Как все говорили: «Это совершенно не наш Гейдж». Тогда, в девятнадцатом веке, это, конечно, было непонятно. Лом ведь не только выбил несчастному Гейджу глаз — он лишил его значительной части лобной доли мозга, а именно этот отдел мозга главным образом и отвечает за индивидуальность. Гейдж стал ходячим доказательством того, что характер человека, доброта и злость в нем не имеют ничего общего с его душой и сердцем, а связаны исключительно с мозгом. Тогда это было удивительным открытием. Через несколько лет Гейдж стал снова «старым, спокойным Гейджем», у него восстановились прежние нейроновые связи. Сегодня это назвали бы нейропластичностью мозга, а тогда решили, что «Гейдж наконец-то на старости лет успокоился». Жалко, конечно, что тогда не существовало томографов и энцефалографов, которые могли бы зарегистрировать работу поврежденного мозга Гейджа. Это был бы отличный материал для создания хронологии этой самой нейропластичности. Больше людей, выживших после попадания лома в мозг, в истории медицины пока не встречалось.

Он вспомнил статью, описывающую случай Финеаса Гейджа, неудачника и счастливчика одновременно, и задумался над состоянием своих связей в мозгу. В Его случае, как утверждал Маккорник, ущерб, нанесенный мозгу, если говорить о размерах затронутой нарушениями области, даже сравнивать нельзя с тем, что произошло с мозгом Гейджа. Если грубо: у Него вырубилось несколько предохранителей, у Гейджа полетел к черту весь трансформатор.

Так что Ему очень повезло. Пока Его мозг обновлял и восстанавливал связи — Он спокойно спал. С другой стороны, во время этой спячки мозг не получал слишком много сигналов от тела. Кроме вегетативного дыхания — практически никаких. Желудочно-кишечный тракт бездействовал и был неподвижен, как скала. Кормили ведь Его капельницами, которые отправляли все, что необходимо, сразу в вены. Он ничего не видел, ничего не обонял, ничего не слышал, не чувствовал холода, не реагировал на жар, не чувствовал прикосновений. Он не мог грустить, не мог радоваться, не скучал, не волновался, не был подвержен стрессу, ничего не боялся. В отличие от мозга Финеаса Гейджа. Поэтому потрясающе удивительно то, что Его мозг при минимальном наборе данных смог восстановить «старые» связи. А ведь Он, если говорить о мышлении, тот же самый, каким был перед тем, как упасть на перроне в Апельдорне. Почти такой же, если не считать афазию или дисфазию, с которой, Он и сам это заметил, очень быстро справляется. А с другой стороны — Он не хочет быть тем же самым! Одни неполные сутки в больнице в сознании дали Ему понять, что Он не хочет «старых связей» в своей голове. Первый раз Он не хочет быть собой после пробуждения, и не потому, что кто-то Его об этом просит, требует, ожидает от Него или приказывает Ему. Разве что Сесилия. А вообще, Он не хочет этого из-за себя.

Он положил подушку в изголовье постели и потянулся за бутылкой с водой. Попробовал снять пластиковую крышку. Взгляд Его остановился на костистой ладони. Худые пальцы с выпуклыми суставами, как у трупа, бело-серая кожа под ногтями, торчащие кости запястья. Он подтянул вверх рукав пижамы, обнажив кожу рук, прилипшую к костям, с остатками обмякших мышц над локтем, сине-желтые пятна от уколов. Пробка, в которую Он вцепился пальцами, не поддавалась. «Да я же, мать его, просто рухлядь, — подумал Он со злобой. — Мало того что писаю в горшок, так еще и попить сам не могу!» Он чувствовал себя постыдно беспомощным. Вариант нажать на красную кнопку и вызвать медсестру посреди ночи Он категорически отмел. Потому что — с чего бы? С того, что Ему вот захотелось и Он, мужчина, слишком слаб, чтобы открыть бутылку с водой?!

Он не мог смириться со своей беспомощностью. Что само по себе было оксюмороном. С детства не мирился. Просить кого-то о помощи было и доныне есть для Него проявлением не только слабости, но и в некотором роде зависимости. Вот Его отец тоже так считал. Со всем, иногда действуя с ненужным упрямством, Он хотел справляться сам. И не то чтобы Он унаследовал это от отца — по крайней мере не в большой мере и невольно. Он это воспитал в себе сам. Он предпочитал потерять, дойти до крайней степени изнеможения, даже пострадать, но сделать все самому. Терпеть не мог ситуаций, когда приходилось признать, что что-то не удалось, что Он не справился, не смог, не знает. Так бывало в школе, потом во время учебы в институте, так Он функционировал в Гданьске и точно то же самое принес с собой в институт в Берлине. К нескрываемой радости и удивлению немцев, которые по природе своей не слишком жалуют индивидуализм, культивируют работу в команде под руководством лидера и берутся только за те задачи, с которыми более-менее уже справлялись в прошлом. Удобно и безопасно, но только тогда, когда работаешь на почте, а не в научном институте. На почте меняется только дата на печати. Появление человека, который мало того что хотел взять на себя риск и ответственность за работу над чем-то новым, но и не просил при этом никакой помощи, для немецких директоров становилось сначала удивительным открытием, а потом — очень быстро — от Него начинали ждать именно такого поведения. И так было все время. Он — беспомощный? Никогда!

Такое бывало в Его отношениях с Патрицией и Сесилькой. С людьми, самыми близкими и дорогими для Него. Он ведь и их, одурманенный испарениями своих амбиций, никогда не просил о помощи. Иногда это приводило к абсурдным ситуациям. Он прекрасно помнит морозный, солнечный ноябрьский день. Патриция собирала Сесильку в детский сад, Он поспешно доедал завтрак, сидя перед компьютером. У них тогда была одна машина, старый, заслуженный и незаводящийся «японец», на котором Он перевез почти все их имущество из Гданьска в Берлин. Он отдал машину Патриции, а сам ездил на работу на скутере. Станция метро находилась рядом с их домом, Он мог без единой пересадки проехать до другой станции, которая была в трехстах метрах от Его кабинета. Патриция Ему каждый раз об этом напоминала, она беспокоилась, что Он ездит на скутере поздней осенью и зимой. Он же, со своей стороны, не хотел зависеть от расписания поездов метро. Особенно вечерами. Тогда Он бы возвращался еще позже и еще чаще нарывался бы на ее упреки.

Асфальт в то утро был сухой, но замерзшие лужи, оставшиеся после ночного дождя, блестели свежим льдом. Патриция настаивала, чтобы Он ехал на метро, а когда Он отказался, предложила отвезти Его в институт после того, как оставит Сесильку в садике. И Он не согласился. Примерно в километре от их дома улица резко сворачивала влево и бежала широкой аллеей вниз к туннелю. Он старался держаться как можно правее, но уже почти на самом въезде в туннель колесо Его скутера заскользило по лужице замерзшей воды и ударилось о высокий гранитный тротуар. Он упал на левый бок. Машина, которая ехала за ним, белый «Мерседес», был достаточно далеко, чтобы водитель смог затормозить и закрыть Его от остальных машин в туннеле. Во время падения Он проехался всем телом по асфальту, разорвал штаны, рукав кожаной куртки оторвался совсем и лежал рядом со скутером, из которого вытекал бензин. Он заметил кровь на стертом чуть не до кости колене и царапины на левой ладони. Но боли в этот момент Он вообще не чувствовал. Испуганный водитель белого «Мерседеса» помог Ему встать и поднять скутер и, нервничая, удостоверился, что «скорую помощь» вызывать не надо. Он успокоил шофера, втащил скутер на съезд в туннель и уехал. Даже не поблагодарил того водителя.

Приехав в институт, Он незаметно прошел в здание через гараж, помылся в туалете и булавками скрепил разодранные штаны. Отменил все встречи, закрылся в кабинете. Когда позвонила Патриция — вполне в рамках своей привычной афазии сообщил ей, что «без всяких проблем добрался до института». Боль в левой ноге Он начал чувствовать примерно через час. Под вечер нога так распухла, что с трудом помещалась в штанине. Трясясь от холода, Он на скутере доехал до ближайшей больницы. Сначала там не хотели верить, что упал Он еще утром, а потом ввели Ему противостолбнячную сыворотку, оценив открытую и грязную рану, сделали прививку от желтухи, осмотрели и перевязали ногу и предложили отвезти Его домой на «скорой помощи». И Он категорически отказался. Если бы Патриция увидела «скорую» у порога их дома — это было равноценно признанием Его в беспомощности. И это после утреннего препирательства, во время которого Он так остроумно высмеял ее «излишнюю заботу»! Да еще и по телефону умолчал о своем падении. Нет, Он предпочел с забинтованной ногой, в куртке без рукава, с рукой в бинтах с красными пятнами крови, хромая и кусая губы от боли, тащить несколько километров по покрытым мокрым ноябрьским снегом дорогам свой скутер. Когда Он без сил, больной, измученный и трясущийся от холода, дошел наконец до дома, то сел на ступеньке подъезда и долго-долго курил. Таким Его и застала Патриция, возвращаясь из магазина. Бросив взгляд на помятый, поцарапанный скутер, она не стала ни о чем спрашивать. Просто прямо с порога их квартиры проводила Его в ванную и закрыла дверь в комнату Сесильки. Раздела Его, посадила на пол, прислонила спиной к ванне и стала обмывать Его намоченной в теплой воде мягкой фланелевой варежкой…

Нелепость этой ситуации сегодня была Ему совершенно очевидна. Ведь тогда не было на свете более близких Ему людей, чем Патриция и Сесилия. Уж перед кем-кем, а перед ними не надо было изображать из себя неуязвимого героя. Заботливые, любящие Его люди, любимые Им. И все-таки Он продолжал упорствовать в этом абсурде, потому что ведь падение со скутера — это только один эпизод из многих, чтобы только, не дай бог, не показывать своей слабости и беспомощности. Даже своим самым близким. Это бессмысленно, идиотично, неразумно. Вот как сегодня, когда Лоренция втаскивала Его на постель, а Он притворялся, что это Он так, из любопытства, упал на пол и лежал там в свое удовольствие.

На этот раз из задумчивости Его вывел звук шагов в коридоре. Он торопливо сунул бутылку с водой под одеяло. На пороге палаты появился силуэт невысокой женщины. В правой руке она держала большую бумажную сумку, из которой торчала плоская коробка. Она поставила сумку около стойки с компьютером и на цыпочках подошла к Его постели. Проверила капельницу и, поглядывая на экран электрокардиографа, стала записывать что-то на листочке бумаги, прикрепленном широкой скрепкой к тонкой деревянной дощечке. Затем она обошла Его постель, вынула из кармана фартука какой-то сверток и положила на нижнюю полку ночного столика.

— А вы не будете так добры дать мне что-нибудь попить? — спросил Он тихо.

Женщина вздрогнула и испуганным, писклявым голоском ответила по-польски, дрожащими руками потянувшись к бутылке с водой:

— О господи мой всемогущий! Ну вы меня напугали! Хоть я уже и знаю, что вы вернулись в этот мир, но все ж таки за полгода привыкла к тому, что рядом с вами тишина. Как будто вас тут и не было.

— Вы меня простите, — проговорила она, наливая воду в стакан. — Я вас не хотела разбудить. Конечно, могу. Конечно, дам. Я сестра Джоана. Вы обо мне наверняка слышали от нашей Лоренции. У меня сегодня дополнительное дежурство в этом отделении. Я думала, что вы…

Заметив, что Он пытается подняться, она Его с силой потянула за обе руки, помогая сесть. Поправила подушку и, сложив ее пополам, придвинула к изголовью. Потом подала Ему стакан с водой, подошла к подоконнику и включила стоящую там лампу, отвернув металлический абажур в сторону окна. В отблесках отражающегося от жалюзи света Он смог разглядеть ее лицо.

— Я тут подумала, что вы можете скучать по новостям из Польши. Поэтому после обеда поехала на велосипеде на рынок в Де Пейп[31]. Там, на улице Ван Ваустрат, есть польский магазин. Мой любимый. Я там покупаю кислую капусту, творог, свинину и облатки на Рождество. Заметила, что они недавно стали продавать там наши книги и газеты. — Она говорила шепотом, робко глядя на Него и улыбаясь. — Я знаю, что вы ужасно много читаете, то есть читали, поэтому подумала, что вас это порадует, — добавила она, показывая на стопку разноцветных журналов, лежащих на полке ночного столика, и со смущением отворачиваясь, чтобы избежать Его взгляда.

Она сидела перед ним, сложив руки на коленях, прикрытых ослепительно белым, накрахмаленным халатом. Прямая, с высоко поднятой головой, задумчивая, на лице написано уважительное внимание. Она напомнила Ему амбициозную, сосредоточенную студентку на экзамене. Гладко зачесанные темные, почти черные волосы убраны в конский хвост, открывая высокий, гладкий лоб. Скулы резко очерчены. Лицо больше девичье, чем женское. Он бы не смог определить ее возраст. Когда она улыбалась — она казалась Ему двадцатилетней, а когда становилась серьезной и сжимала губы — Он бы дал все сорок. Он заметил синяки под ее огромными глубокими глазами. Кроме нежного розового блеска на ее полных губах и чуть туши на ресницах, косметики на ее лице Он не видел.

— Это необычайно мило с вашей стороны. Я вам очень благодарен, — ответил Он, выгибаясь, чтобы дотронуться до ее руки.

Она быстро вскочила со стула и подала Ему руку. Он осторожно поднес ее к губам и поцеловал. Не отпуская ее ладонь, Он откинулся на подушку и сказал:

— Я бы еще хотел вас от всей души поблагодарить за очки. Это была очень хорошая мысль! Лоренция рассказала мне о вашем визите к окулисту. Вам ведь пришлось потратиться, да? Как только я доберусь до своих вещей — сразу компенсирую вам все расходы.

— Пока-то я беден как мышь… больничная, — добавил Он с улыбкой.

Она стояла перед ним, оробевшая. Не пытаясь высвободить свою руку из Его захвата, разрумянившись, она смотрела на Него широко открытыми, изумленными глазами. Затем Он почувствовал, как она сжимает Ему руку, и увидел слезы у нее на щеках. Ее лицо, скривившееся от волнения и слез, вдруг показалось Ему очень знакомым. Он не мог припомнить точно, но у Него было стойкое ощущение, что Он уже видел когда-то эту женщину или по крайней мере — похожую на нее. А может быть, просто Он видел женщину, которая вот так же плакала и слезы катились по круглым щекам. Она была похожа на какую-то Его знакомую. Сев на край Его постели, она не выпустила Его руки.

— У вас такие теплые ладони. Я так давно не касалась мужских ладоней, — прошептала она и замолчала.

— Я сюда часто заходила, пока вы спали. Я ко всем захожу, кто к нам на вертолете прилетает, — заговорила она после паузы. — Это же необычные случаи. За некоторыми ухаживала, вот как за вами Лоренция ухаживает. У нас так в клинике устроено. Чтобы у каждого был только один, все знающий ангел-хранитель и несколько помощников. Так наш главврач установил — и он совершенно правильно сделал. Со многими я была до самой их смерти. Потому что, когда кого-то к нам доставляют на вертолете, смерть к нему может прийти уже через час, завтра или через неделю. Но часто они от нее убегают. Вот как вы. Когда через какое-то время выяснилось, что вы Полонез — у нас тут вас никто иначе не называет, Лоренция уж позаботилась, — я стала приходить к вам чаще. В общем-то без особого смысла, потому что поляк вы или итальянец — спали-то вы как все, обыкновенно. Но я все равно почувствовала какую-то с вами связь. Потому что я же полька, а вы поляк. Может быть, это сегодня старомодно и наивно, но в начале именно так и было.

— В начале, потому что позже стало по-другому… — добавила она.

— Как-то раз наша Лоренция меня попросила, у нее бывают такие чудны́е идеи, чтобы я пришла к вам ночью и пела около вашей постели. Спросила меня, какие песни поляков больше всего волнуют и трогают и какие я вообще знаю. Сказала, что если я тут, у вашей постели, начну какую-нибудь такую песню трогательную петь, то вы поймете, что пришло время просыпаться. Так она считала. Что звуковые волны через ваше ухо дойдут до мозга и разбудят волны мозговые и у вас там в мозгу все встанет на свои места. А волны любимых песен, по ее мнению, имеют самую большую силу. Вот так наша Лоренция обосновывала свой план. Утверждала, что если бы Сезушка, эта их знаменитая певица, у нее на похоронах запела — так она бы из гроба встала. Лоренция за все хваталась, чтобы вас из комы вытащить. Абсолютно за все. Это больше для практики какой-нибудь знахарки подошло бы, чем для клиники, но я не смогла Лоренции отказать. Подумала, что поляки во время гимна сильно волнуются и еще — когда поют рождественские песни. И вот мы, как идиотки, однажды летней ночью запустили на компьютере у вас в палате музыку — и я начала петь. Сначала «Мазурку Домбровского»[32]. Причем мне пришлось ее выучить сначала целиком, а то я помнила только первые два куплета. Я целый «Марш» вам спела. Первый раз в жизни пела целый и по памяти. С самого начала и до конца, включая текст о заплаканном отце и барабанах. Можете мне поверить. И даже немножко похрипела. Сначала от непонятного волнения, а потом от смеха. Вы только представьте себе весь этот сюрреализм. Вы, значит, подключенный ко всем этим приборам, лежите в пижаме на постели, в глубокой коме. Я взволнованно вою, фальшивя: «Еще Польша…», Лоренция, которая понятия не имеет, о чем я пою, стоит, однако, вытянувшись в струнку, рядом со мной, потому что она же знает, что это гимн и нужно проявить уважение, электрокардиограф пищит, помпа, соединенная с вашим катетером, работает, как будто вздыхает, отправляя ваши пописы в пластиковый мешок, свисающий с постели. А я при всем этом вывожу: «Мы еще живы». Сцена просто для какого-нибудь авангардного театра! А потом я перехожу на «Баю-бай, Иисусик», тоже все куплеты, а заканчиваю «В яслях лежит» — до последней строчки! А Лоренция при этом напевает что-то совсем другое. И все это — посреди ночи, жаркой июльской ночи. Не хватало только запаха елки, борща с ушками и облатки, чтобы мы с вами могли ее преломить после вашего пробуждения. Но не помогло — ни гимн не помог, ни колядки… Так вы и спали дальше. Но зато я теперь польский гимн знаю весь!

— Может, вам еще водички налить? — спросила она после минутного молчания.

— Если хотите, я могу вам почитать газету. Мне хочется еще у вас побыть, — добавила она тихо. — Можно?

Он смотрел на нее, стараясь не показывать волнения. Картина пения польского гимна и польских коляд, чтобы Его разбудить, в голландской клинике была действительно сюрреалистичной по сути своей. Но для Него в то же время по-своему реалистична, прекрасна в своем проявлении человеческой доброты. Женщина, совершенно Ему чужая, подарила столько доброты этим ночным спектаклем! Почему? Из-за дружбы с другой женщиной? Из-за того, что они из одного народа? Из-за любопытства? Он поднес ее руку к губам и, улыбаясь, спросил:

— А вы хотели бы почитать мне вслух?

— Пожалуйста, ничего мне не читайте, — шепнул Он через мгновение.

— Я сам не понимаю, почему, — признался Он, — но меня не интересует мир из газет. Наверно, со временем интерес вернется, но сейчас мне на этот газетный мир совершенно плевать. Мне вообще неинтересно, что там случилось за эти шесть месяцев, пока я спал. Что в Польше, что в Германии, что где угодно в другом месте. Я слишком много читал об этом мире и слишком мало слушал людей, которые были рядом со мной. Пожалуйста, не уходите.

— Если, конечно, вам не надо уйти, — добавил Он, заглядывая ей в глаза.

Она сунула Ему в руки заново наполненный водой стакан. Встала, исчезнув на секунду в темноте комнаты. Потом вернулась. Открепила пустой флакон капельницы и заменила его полным.

— Вы не слушали? А что так? Я знаю, что вы умеете слушать, как никто другой… — сказала она, наклоняясь над Его рукой, чтобы поправить иглу в Его вене. Взяла лежащую у Него в ногах дощечку с листочком. Рукав ее халата задрался, и Он увидел шрам на запястье ее левой руки.

— Я вот тут написала, что утром вам должны заменить канюлю. Эта у вас уже два срока отслужила, слишком долго. Вы им утром напомните… — говорила она, что-то записывая на листок.

Потом она наклонилась к Нему, укрыла Его одеялом и достала из кармана халата рацию, нажав на какую-то кнопочку, и объяснила:

— Я ее выключила, когда к вам шла. А теперь включаю, а то вдруг будут срочные вызовы. Так что вы не пугайтесь, если вдруг услышите писк и вибрацию. Тогда мне нужно будет от вас убежать.

Она немного приподняла изголовье Его постели, придвинула стул как можно ближе, поставила локти на матрас и, подперев ладонями подбородок, глядя Ему в глаза, сказала:

— Когда вчера утром Лоренция прибежала ко мне с известием о вашем пробуждении, то, прежде чем что-то сказать, она встала по стойке «смирно», отсалютовала мне и запела наш польский гимн. И я сразу все поняла. Мы с ней танцевали от радости, как дикие папуаски. Жаль, что вы этого не видели…

— А вам удобно сидеть в такой позе? Может, вы хотите прилечь? — вдруг спросила она.

— Нет, так хорошо. Очень хорошо. Лучше всего. Я хочу на вас смотреть, — ответил Он. — У вас очень красивые глаза. Я уже видел такие когда-то, очень похожие. Только не могу никак вспомнить, когда и у кого, — тихо добавил Он.

В ее взгляде Он заметил смущение. Она опустила глаза и некоторое время молчала.

— Потом Лоренция, — заговорила она наконец, — рассказала мне о той маленькой ссоре с доктором Маккорником из-за ваших глаз. Лоренция была ужасно напугана — она, конечно, не Маккорника боялась, потому что мы все тут прекрасно знаем, что он иногда бывает просто невыносимый, а она боялась за ваши глаза. Я сразу же позвонила Жайдену. Это врач-окулист и мой добрый приятель. Может быть, даже друг. Я немножко помогаю в магазине очков его жены. Ну, точнее, скорее они мне помогают, давая мне работу, но это уже другая история. Зоя, их дочка, родилась с пороком сердца. У нее не было перегородки между камерами. С таким недостатком рождается очень много детей. Я сама с такой же дырой в сердце родилась. И у большинства младенцев эта дыра сама собой зарастает. А у Зои не заросло. У нее дырка была слишком большая. И когда ей было три года, ей пришлось делать у нас операцию. Я за ней ухаживала все три месяца, что она пролежала у нас в клинике. У нее были страшные осложнения после операции. Она еле-еле выжила. Так я и познакомилась с родителями Зои. И когда я рассказала Жайдену о вашем случае, он сразу же велел мне ехать за этими очками.

— Это, кстати, вам подарок, — добавила она. — Не от меня — от Жайдена. Ему все кажется, что их дочка выжила главным образом благодаря мне. Хотя на самом деле это не так. И он теперь помогает всем, кто из Польши…

Она молча разглядывала Его руки и продолжала:

— Трудно жить с невыраженной благодарностью. Даже труднее, чем с неисповеданным грехом. Я так думаю. Жайден всю свою благодарность направил на меня. И ее выражает как может. Так что вам не надо отдавать мне никаких денег.

— Я хочу, чтобы вы это знали, — тихо закончила она.

— А теперь я вам должна сказать что-то важное. Очень важное… — теперь она говорила шепотом.

Выражение лица у нее моментально стало серьезным. Он заметил беспокойство в ее глазах. Она выпрямилась на стуле, сложила руки на коленях и молчала, собираясь с мыслями. Когда она заговорила, голос ее звучал иначе:

— Когда я вернулась с этими очками для вас, я… сделала кое-что, чего делать не должна была. Если честно, Маккорник должен меня за это с работы выгнать, и ни один суд, даже голландский, который всегда на стороне уволенных, мне не поможет. А касается это вас. Если это всплывет, то только вы можете что-то изменить и мне как-то помочь…

Он смотрел на нее, ничего не понимая. Что же такого ужасного могла сделать эта женщина, от которой Он пока не видел ничего, кроме бескорыстной заботы и внимания?

— Я? Да это просто невозможно! Вы на меня только взгляните. Я же не могу помочь никому, даже себе. Если бы не люди, которые мне подкладывают под задницу судно, — я бы писал, как младенец, либо в постель, либо в памперс! — ответил Он с изумлением.

— Точно, кстати, вот я растяпа! — воскликнула она.

— Лоренция же мне сказала, что вынула вам катетер! Как хорошо, что вы мне напомнили. Итак, дать вам судно или вы…

Видя Его смущение и стыд, она не закончила. Схватила обе Его руки и, глядя Ему прямо в глаза, произнесла:

— Чего вы стыдитесь больше? Того, что я засуну вам под одеяло пустое судно — или того, что я выну из-под одеяла полное? А может быть, вас пугает вид памперса? Почему мужчины так этого стыдятся? Женщины вот не делают из этого проблем. Никаких! До сих пор помню, как наша преподавательница в Польше, в медицинском лицее, по этому поводу советовала нам, молодым девчонкам, которые решили стать в будущем медсестрами: «Вы напомните им, этим героям, — говорила она, — что сам Иисус тоже пи́сал с самого своего рождения, так же как и его пресвятая мама».

— И еще, — добавила она, помолчав. — Когда у меня были дежурства в вашем отделении, то бывало, что я заменяла Лоренцию. И меняя иголку катетера, я брала в руку ваш пенис и часто весьма внимательно его разглядывала, чтобы не пропустить начинающуюся инфекцию. А еще я нюхала вашу мочу, потому что ее неестественный запах — один из первых признаков той самой инфекции. Вы, правда, этого не знали — но для меня это ничего «такого» не означало. Беспомощность, а вы ведь были совсем беспомощный, — это так же нормально, как мощь и сила. Все детство, до определенного момента, это период совершенной беспомощности. Вы же это понимаете, правда?

— Так что? Вам дать судно или вы хотите памперс? Или будете дальше стесняться? — спросила она, улыбаясь Ему.

Он смотрел на нее, сбитый с толку. Она как будто читала Его мысли.

— А ведь вы правы, — ответил Он. — Мужчинам трудно поверить, что они с этой точки зрения такие же, как и все — что они прошли некий путь эволюции от пеленок через горшок к писсуару. Хорошо, что вы мне об этом напомнили. Правда, как раз сейчас, в данный момент, у меня нет никаких потребностей. С этой точки зрения.

Однако вернемся к вопросу о помощи. О чем все-таки идет речь? Я бы хотел это понять. Какая тайна за всем этим скрывается?

— Это долгая история. Если вы не хотите спать, то я вам расскажу…

— Я не хочу спать! Я вам признаюсь — я очень боюсь засыпать. Боюсь, что снова проснусь только через полгода или в следующий раз вообще не проснусь. Это, наверно, нерационально, но вот есть во мне этот страх. А мне еще столько всего нужно узнать…

— Вот как раз это очень мало вероятно, — ответила она спокойно. — Вы с точки зрения нейрологии окончательно проснулись, и у вас нормальная мозговая деятельность, так это называется, длится уже больше двенадцати часов. То, что вы снова впадете в кому, в такой ситуации практически невозможно. По крайней мере я о таком ни разу не слышала. Но ваш страх перед засыпанием вообще-то совершенно нормальный. У нас тут был один пациент, молодой американец, тоже после нескольких месяцев комы, так вот он, как и вы, страшно боялся спать, и его глупая любящая дева принесла ему в больницу несколько стеклянных банок с черешнями, залитыми «Ред Буллом». И он не спал почти трое суток. Почти умер у нас тут — от инфаркта. Потому что после комы спать необходимо. И много. Хорошо бы, чтобы вы это знали и понимали.

— Но я не хочу спать! Пожалуйста, расскажите, — попросил Он.

— Началось это почти точно четыре года назад, в сентябре, — начала она. — Я тогда жила в Быдгоще. Работала в больнице, была сестрой в отделении. Подумывала о том, чтобы учиться дальше, на врача. Сестринскому делу я тоже училась, у меня даже есть звание магистра, что в Голландии совершенно никого не интересует. Я хотела быть врачом — и не потому, что даже самая опытная сестра в больнице или клинике всегда стоит гораздо ниже, чем любой врач, даже такой, который только что получил свой диплом и ничего не знает толком. Так было в Польше, и тут тоже так. Но я хотела учиться для себя. Чтобы больше знать.

— И сейчас хочу, — добавила она решительно.

— Тогда, в Быдгоще, у меня это не получилось. Я выплачивала кредит за маленькую квартирку и поэтому отложила учебу на неопределенный срок. Моя сводная сестра, дочка моего отца от другой женщины, выходила замуж. Мой папа-то добрый и хороший человек, вот только умудрился жениться на плохой женщине.

— На моей матери… — добавила она и умолкла.

Он увидел, что она плачет. Вынув стакан с водой из Его руки, она залпом выпила всю воду.

— Меня пригласили, и я поехала на свадьбу, — продолжила она после паузы. — Я очень люблю свою сводную сестру. Она мне как родная сестра. Она так похожа на моего отца. Даже больше похожа, чем я. Жалко, что мы только сводные, я бы хотела, чтобы ее мать была и моей матерью тоже…

Я купила платье, туфли, сходила к парикмахеру, истратила все до последней копейки, но купила молодоженам подарок. Исповедалась, потому что свадьба была в костеле и я хотела причаститься. Как и они. Потому что я ведь до сих пор верю в Бога. Хотя, если честно, уже не должна была бы…

…Она затихла и нервно достала из кармана фартука рацию, положила ее на одеяло, чтобы все время иметь перед глазами.

— Я сейчас как будто перед вами тоже исповедуюсь, но ладно. Видимо, иногда и мне надо, — произнесла она, улыбаясь.

— Это было странное время в моей жизни, — продолжала она. — Мне было тридцать шесть лет, и я была одинока. При этом я не была так называемой «одиночкой по собственной воле». Нет, это не для меня, девочки из деревни. Я вообще думаю, что это «одиночество по собственной воле» — очень удобное, но фальшивое прикрытие для неудачливых женщин из Варшавы да и других, не только польских, больших городов. Просто мне не удалось встретить ни одного подходящего мужчины. Все, кого я встречала, были либо бывшие мужчины других женщин, разочаровавшиеся и разочаровавшие, либо совсем уж никудышные, что называется — с распродажи. А вы ведь знаете, наверно, что Быдгощ совсем не такой уж маленький город. А ведь у меня при этом не было таких уж высоких требований. Он должен был иметь чувство юмора, быть чутким, уважать меня и любить свою работу. А если бы к этому добавить еще сексуальность — то я бы точно пошла свечку ставить в церковь на радостях. Кроме врачей, которые от скуки хотели «трахнуть» на ночном дежурстве достаточно симпатичную медсестру, мне попадались, вне больницы, совсем уж скучные мужчины, которые не уважали женщин и даже если имели работу — то временную. Чуткими были. Даже очень. А как же. Но только по отношению к самим себе. Я не претендую на звание высокообразованной женщины — для некоторых медсестра ничем не отличается от санитарки. При этом я не хочу обидеть санитарок, потому что уважение ведь не должно зависеть от того, есть у тебя диплом или нет. Но я хотела тогда — и хотела бы сейчас, чтобы мой мужчина был умнее меня. Такой вот пережиток патриархата, а может быть — из-за примера отца перед глазами. Он был очень умный, а моя мать — очень глупая. Что совсем ничего не значит. Моя мать была глупа по другой причине, не потому, что плохо в школе училась. Самая ужасная глупость — это неспособность к эмпатии. А моя мать даже не знала, что это за слово такое — эмпатия. Образованные мужчины часто бывают счастливы в браке с портнихами и парикмахершами. Не каждая жена должна читать Шопенгауэра. И наоборот. Я была готова полюбить бородатого дровосека. Пусть бы он рубил деревья и пилил на нашей поляне. И ему совсем не нужно было понимать Сартра. Я его сама не понимаю…

— Но таких дровосеков мне не попадалось, — вздохнула она, — ни в пролетарском Быдгоще, ни в интеллектуальной и блестящей Торуни. Что вызывало панический страх у моей матери, которая исправно снабжала меня своими кретинскими советами типа: «Ну посмотри только, все твои подружки уже замужем, даже самые уродливые уже ходят с колясками, поспеши, а то никого себе не найдешь!» или «вот когда у тебя уже будет муж, тогда можешь искать себе любовника для любви»! Это моя собственная мать мне такое советовала! Женщина, которая, когда я была маленькая, отвозила меня к своим подругам, чтобы иметь время и свободную квартиру и принимать там своих полюбовников. Это же надо быть лицемеркой без стыда и совести, ну или страдать деменцией крайней степени, чтобы такое сказать своей взрослой дочери! Но о деменции речь-то не шла — моя мать и сегодня имеет прекрасную память. Хотя поразительно избирательную.

Она замолкла и дрожащими руками ухватилась за рацию, которая так и норовила выпасть у нее из ладони. Успокоившись немного, она продолжила:

— По мнению моей матери, я должна была иметь мужчину. Неважно, какого, хоть опилками набитого! Главное — он должен был быть. И если он есть, то я лучше тех несчастных девушек, у которых мужчины нет. Потому что для моей долбаной матушки мир устроен именно так. Мир глупых самок. А я в таком мире не хотела жить ни за какие коврижки! Я не хотела становиться одной из тех женщин, которые тратят свою, скажем так, молодость на кошмарных мужиков, тащат их за собой, с отвращением на них глядя, но не расстаются с ними. Потому что не хотят остаться одни, потому что «а что скажут» про их одиночество, неважно, осознанно выбранное или случайное, тетя Зося, которую испокон века унижает муж-пьяница, или наконец счастливо овдовевшая баба Марыся на очередных крестинах, свадьбе или похоронах.

На той свадьбе моей сводной сестры было много таких задушенных и зашоренных до мозга костей тетушек. Между тостами и криками «горько-горько» они с лицемерным сочувствием и озабоченностью спрашивали меня: «А как у тебя, Джоася? Уже готовишь приданое для ребеночка? Сейчас самое подходящее время!» При этом ни символ супружества тетя Зося, ни расцветшая во вдовстве баба Марыся никогда не были любимы. Я это знаю от моего отца. И так, как они, ни за что, ни за какие сокровища мира, жить не хотела бы. Я хотела быть с мужчиной. Даже необязательно с мужем. Но я хотела любить и быть любимой. Как моя единственная двоюродная сестра, которая тоже была на той свадьбе и развод которой Зоси и Марыси воспринимали как непростительный, смертельный грех и ужасный, несмываемый позор для семьи. Моя самая любимая сестренка, единственная дочь брата моего отца. Полусирота, потому что мать ее сбил насмерть какой-то пьяный водитель, когда сестре было всего десять лет. Она чуть младше меня. До ее развода она считалась главной гордостью семьи. Воспитанная одним отцом, с возбуждающей сочувствие психологической травмой в прошлом, красивая, молодая, образованная, в школе всегда первая, после университета, оконченного с красным дипломом, и к тому же скромная и тихая замужняя женщина. То, что не зовет на крестины, хотя уже следовало бы, ей хотя и со скрипом, но прощалось. Вплоть до ее развода. А после развода она вдруг превратилась в семейный стыд и позор. Ее осуждали и охотно мыли ей кости за спиной. И мужа-то она любящего бросила. И неблагодарная она, избалованная вертихвостка, которой моча от ее учености в голову ударила. Хорошего человека бросила, работящего, который для нее избушку лесника построил! Собственными руками! А она его бросила, хотя ведь в костеле ему в верности клялась. Это правда. Она действительно клятву давала, но без уверенности — потому что атеистка ведь в костеле по определению уверенности не чувствует и если кому клятву и дает, то скорее себе, а не Богу. Да и избушки он ей никакой не построил, а только выжил из этой избушки прежнего хозяина-лесника какими-то наветами и кознями. И хорошим и добрым он не был — в нормальном, человеческом смысле этого слова. Он ее обманул, приманил, притворяясь влюбленным, а потом хотел сделать из нее свою рабыню и запереть в клетке. Я помню, как меня вызывали в суд в качестве свидетеля побоев. Она, моя кузина, поехала с подругой в кино. А его разрешения не спросила. Когда же вернулась в эту избушку — он ее так избил, что из больницы сообщили в полицию. Они обязаны были сообщить, потому что, когда сломан нос и почки отбиты, уже не скажешь, что это «невинная семейная ссора».

— Она тоже была на той свадьбе, — рассказывала Джоана, украдкой взглянув на часы, — и моя сестра, зная, как я кузину люблю, посадила нас за один столик и позаботилась о том, чтобы с нами не сидела ни одна из дотошных тетушек. Зато с нами сидели за столом симпатичный двоюродный брат жениха из Амстердама и его голландский очаровательный старший коллега, который страсть как хотел побывать на настоящей польской свадьбе.

Она замолчала на некоторое время. Он заметил, что пальцы ее нервно теребят край покрывала.

— Это была ее первая встреча с семьей за несколько лет после ее развода. А очень долгое время ее просто не было. Не существовало. Сначала она куда-то уехала из Польши, а потом отправилась еще куда-то учиться. Мало кто знал, что она делает. Иногда во время семейных сборищ про нее спрашивали, но якобы никто ничего не знал. И тут вдруг, неожиданно для всех, она возвращается. Выглядела она очень счастливой. Как всегда, о себе говорила мало, но улыбалась и даже танцевала. Было понятно, что этот кузен из Амстердама ею просто очарован. Она же, в свою очередь, была с ним мила, но и только. После нескольких бокалов вина она мне призналась, что недавно «в ее жизни появился кое-кто очень важный, но все это еще очень хрупкое, непредсказуемое, робкое и трепетное, но невероятно прекрасное!». Так она сказала. Она всегда говорила так, что мне в ее словах чудились стихи.

После свадьбы мы с ней не виделись. Я потеряла с ней связь. Она мне писала, но я ей не отвечала. Занималась тогда только собой. И своим, как мне тогда казалось, счастьем. Люди, занятые своим счастьем, самые большие эгоисты, которым кажется, что у них нет времени ни на что, кроме этого своего счастья. Жизнь моя встала с ног на голову. Иногда мне действительно казалось, что я смотрю на все, стоя на голове, и вижу мир таким, какой он есть, только я вижу, а остальные — это какое-то недоразумение со своим стоянием на ногах! Это был самый сумасшедший период в моей жизни. Полный ужасных ошибок и роковых промахов, но все-таки прекрасный. Я оставила все и всех в Польше и приехала за любовью и ради любви в Амстердам. Мне тогда казалось, что я прыгаю вниз головой в прекрасный бассейн с кристально чистой водой, а получилось так, что я с головой нырнула в сточную канаву. Но я хотела не об этом. То есть о любви, да, но не о той моей…

…Она встала со стула и, наклонившись над Ним, поправила подушку у Него за спиной и продолжила свой рассказ, стоя перед Ним у постели:

— В июле, вы уже спали тут у нас три месяца, у меня было воскресное дежурство. В тот день после обеда — а был жаркий солнечный день — я оставила на посту практикантку с рацией и вышла с книжкой в сад перед клиникой, села на лавочку на аллее, ведущей к выходу, и читала себе спокойно, как вдруг на книгу упала тень. Я медленно подняла голову — передо мной стояла моя кузина. Та самая, со свадьбы моей сводной сестры.

— Наталья!

Она неуверенно спросила, неужели это я. Поверить не могла, что вот так меня встретила. Да я и сама не могла поверить, что это она передо мной стоит. Но это и правда была она. Наталья, которая какое-то время была в вашей жизни и приехала вот… в Амстердам. Вас проведать, добавила она тихо.

— Вы вот про сложение знаете лучше, чем мы все здесь, вместе взятые. Если сложить друг с другом два огромных удивления — получится ли еще большее удивление? — спросила она после паузы.

Он резко приподнялся, наклоняясь вперед. Бутылка с водой, которую Он прятал под одеялом, выпала и покатилась ей под ноги. Он смотрел, как она нагибается, чтобы ее поднять. У Него моментально в голове сложился пазл. Избушка лесника, Тухоль, бегство из Польши после развода. И эти глаза, которые Он уже когда-то видел, а теперь вот видит перед собой снова.

— Как так?! — воскликнул Он.

— Вот именно это и я спросила, когда чуть-чуть прошло это мое удивление. Крикнула ей эти два слова: «Как так?!» Вот прямо как вы сейчас.

А она мне и рассказала про вас, но не много. Как всегда. Но все было так странно, что ей пришлось уж кое-что все-таки рассказать. Потому что, признайтесь, все-таки это странно — встретить вот так, ни с того ни с сего, свою много лет не виданную любимую двоюродную сестру из Польши в парке амстердамской клиники, где умирает, а она мне именно так и сказала — «умирает», мужчина, которого она хотела еще раз увидеть и выполнить, это она тоже так сказала, «данное ему когда-то обещание». А о вашем пребывании в нашей клинике она узнала очень своеобразным способом. Я уж вам об этом сама расскажу, потому что не уверена, что она еще когда-нибудь захочет об этом вспоминать. Если даже представится такая возможность…

О том, что вас можно найти в Амстердаме, она узнала из Гугла.

Может быть, это было даже против вашей воли. Когда вы еще очень присутствовали в ее жизни, вы неосмотрительно сделали в этом Гугле календарь. Такую электронную напоминалку. И позволили Наталье, еще более неосмотрительно, туда заглянуть. Тогда, наверно, вы этого хотели. А там есть такая опция, она называется «открой доступ к своему календарю». Я и сама ею пользуюсь: Жайден записывает туда расписание моих смен в его магазине очков, чтобы я могла заранее все планировать. Вы были очень скрупулезны и вписывали в этот календарь все свои поездки, встречи в фирме, конгрессы, конференции, доклады, переговоры, лекции. Чтобы не забыть. Когда вы открыли доступ к своему календарю Наталье, это был, наверно, период той самой хрупкой, трепетной и волшебной близости, о которой она мне рассказывала после вина во время той незабываемой свадьбы. Потом-то вы о ней забыли и забыли также о том, что открыли ей доступ в календарь. А она туда заглядывала, потому что уж очень больно было — только вы не думайте, что я вас, упаси Бог, осуждаю. Из вашего этого календаря она узнавала о разных событиях в вашей жизни, например, о днях рождения двух других, видимо важных для вас женщин, а в тот раз вот выяснила, что вы восемнадцатого марта едете в Амстердам на какую-то важную встречу. Вы себе об этом напоминали через Гугл, записали за неделю, что надо купить вовремя билеты на поезд и постирать две рубашки, что ее, Наталью, очень растрогало. Кроме того, в первый вторник после восемнадцатого марта вы должны были встретиться со своей дочерью в аэропорту в Берлине. Это вы тоже в календарь записали. Огромным шрифтом и красным, потому что там есть такая опция.

У вас еще есть привычка — в этом календаре, наверно, чтобы лучше запоминать, комментировать эти записи. То есть это такой почти дневник очень занятого мужчины. И вот вы не прокомментировали ни словом Амстердам, хотя, по мнению Натальи, очень серьезно относились к этой поездке, раз уж брали с собой аж целых две выстиранные и выглаженные рубашки. Я, правда, лично в этом ничего особенного не вижу, но Наталья вас лучше знает. Вы также не прокомментровали ни единым словом встречу с дочерью — и это для Натальи было уже совсем удивительно. Каждый раз после встречи с дочерью вы записывали дату следующей встречи и заранее как бы блокировали этот день для других дел. А тут нет. И потом вы перестали вообще записывать что-либо в календарь. Наталья ни за что не могла поверить, что вам нечего записывать. Это совершенно не согласовывалось с вашей наполненной до краев событиями жизнью. Да, еще вы пропали из «Фейсбука». То есть вы вроде бы там были, профиль ваш оставался, но вы никакую активность не проявляли после восемнадцатого марта. Тогда она заволновалась и стала вас разыскивать. Несмотря на свое решение никогда больше с вами не иметь дело, после того как вы ее из своей жизни выкину… то есть после того как вы перестали с ней общаться. Вот она вам написала. И не один раз. Вы наверняка прочитаете, когда доберетесь до своей почты. Но вы не отвечали, хотя должны были бы понимать, что если она вам пишет, ею руководит исключительно тревога. Она ничего от вас не хотела — вы же это слышали своими ушами во время вашей последней встречи. Ваше упорное молчание ее так сильно напугало, что она вам даже позвонила. Для верности с нескольких разных номеров, чтобы убедиться, что это не просто вы не отвечаете на ее собственный номер, который когда-то был для вас так важен. Это она мне так объяснила. Но у вас в телефоне все время включался автоответчик. А как могло быть иначе, если ваш телефон уже много недель лежал в коробке на складе нашей клиники?

— Под конец она стала подозревать самое худшее… — добавила она и замолчала.

Повозившись некоторое время с пробкой от буылки, она подошла к Нему поближе, села на край постели и, подавая Ему бутылку, спокойно попросила:

— Можете мне открыть? Никак не могу справиться с этим пластиком… склеилось, наверно.

Он смотрел на нее с ужасом. Первым Его порывом было крикнуть, что Он не справится, что у Него слишком слабые руки, что Он уже пробовал. Но не сказал ни слова. Сжал пальцы правой руки на пробке, левой с силой схватился за запястье. Пробка не двинулась с места.

— Не открою. Я слишком слаб, — прошептал Он через мгновение, тяжело дыша и краснея от усилия.

— Ну так оставьте. Вот же я дурная! — воскликнула Джоана.

— Конечно, у вас нет сил после этих шести месяцев! Наш Натан, физиотерапевт, с вами работал, но на это нужно много времени и ваших усилий, а вы же спали. Сегодня днем Лукас придет. Боже милостивый, вот он удивится, когда узнает о вашем пробуждении! Дайте мне бутылку.

— На чем я остановилась? А, точно. На том, что Наталья начала подозревать самое плохое… — продолжила она спокойно.

— Хотя обычно, — говорила она, — Наталья занимается совсем другим, по сути своей и в глубине души она математик. Мне этого не понять, но так и есть на самом деле. Как женщина, а тем более женщина с ее способностями и чуткостью может тратить время на чтение книг, написанных какими-то иероглифами и с какими-то страшными графиками?! Как по мне, это какой-то жуткий диссонанс. Но она всю жизнь была такая… противоречивая…

Но вот как раз в вашем случае ей это помогло. Наталья уже давно сидела на каком-то международном закрытом форуме по математике. Правда, вас на этом форуме нет, но зато она там нашла какого-то индуса из Берлина, с которым вы якобы пишете какую-то математическую книгу, такую без формул, для нормальных людей, которые в математике ни ухом ни рылом. Она его расспрашивала о книге, хотя на самом деле книга — это был только повод, чтобы перейти к разговору о вас. Этот индус ею очень заинтересовался. Рассказывал ей о своих, совместных с вами, лекциях в Польше, говорил, что хочет и должен связаться с вами по поводу очень важных научных вопросов. Этого индуса Наталья интересовала главным образом как женщина. Ее страсть к математике для него вообще никакого значения не имела. Короче говоря, он ее пытался соблазнить всеми возможными способами. Она ему, конечно, не призналась, что знакома с вами, причем, если можно так выразиться, довольно близко…

— А я-то думала, что с математиками ничего такого вообще не бывает, — добавила она с улыбкой.

— Как-то он сказал, что вы практически пропали без вести, но это исчезновение его лично не сильно беспокоит, потому что вы и раньше частенько исчезали, по крайней мере как друг. Но она очень испугалась. И так сильно на него надавила, что этот ваш коллега-индус вам все-таки в конце концов написал. Вы, конечно, на его письмо тоже не ответили и на телефон тоже. Все это он передал Наталье. Потом он связался с вашим институтом в Берлине. Его там знали, ведь он работал там с вами над каким-то очень важным проектом, но там по телефону не захотели ему ничего о вас говорить. И этот факт самого индуса уже сильно встревожил, потому что если кто-то не хочет что-то о ком-то говорить по телефону, но готов сказать это при личном разговоре с глазу на глаз — значит, дело действительно серьезное. В институте ему рассказали о вашем «серьезном неврологическом случае» и о том, что вы находитесь в клинике в Голландии. И что вы там будете еще неопределенное время, судя по всему — довольно долго. Но больше ничего. Они даже не сказали ему, что вы именно в Амстердаме! Потому как такая информация нарушает законы Германии об охране данных, а этот индус ведь вам даже «никакой не член семьи», и что если бы «пан доктор», то есть вы, хотел бы, чтобы он продолжал работу, то вы бы передали полномочия кому-нибудь, особенно в том, что касается работы. Тогда это вашего друга-индуса это не убедило, и он поехал к вашему личному врачу, некоему доктору Лоренцо, которого хорошо знал, потому что вы не раз все вместе пили вино. Ваш врач знал все во всех подробностях, потому что наш Маккорник с ним неоднократно разговаривал по телефону, и доктор Лоренцо выдал индусу сложную историю о вашем сердце с мерцательной аритмией предсердий вместе со всеми документами о состоянии других ваших органов за последние пять лет.

В разговоре с индусом врач упомянул о двух ваших клинических смертях и о том, как хорошо, что вы оба раза были в реанимации в этот момент. А индус, видимо, из разговора с врачом только это и понял и запомнил. Вот он и написал Наталье, что вы «умираете», что вы лежите в нашей клинике и что войти с вами с контакт невозможно. Решил, что таким образом выполнил свой долг по отношению к женщине, которая его более чем заинтересовала, и для него это история закончилась.

— Вот так моя кузина Наталья в один жаркий июльский день попала в нашу клинику и встала перед скамейкой, на которой сидела я и спокойно читала себе книжку, — добавила Джоана после недолгого молчания.

— Правда ведь, что судьбы людские иногда между собой переплетаются самым причудливым образом? Как вы думаете, кто может так изысканно ткать? — спросила она задумчиво.

Встала и исчезла в темноте палаты. Потом вернулась с хирургическими ножницами в руках. Одним резким движением резанула горлышко пластиковой бутылки и, беря стакан, проговорила:

— Вот и не будем больше возиться с этой дурацкой крышкой. Хотите попить? Потому что я хочу…

И когда она рассказала мне эту странную для меня историю и, плача, спросила меня со страхом в голосе, правда ли вы тут, в нашей клинике, умираете, я ее обняла, прижала к себе и успокоила, что ничего вы не умираете. А только спите. В коме. В спячке. Это слово — «спать» — у нас тут очень любят. Хотя надо, как мне кажется, придумать все-таки какое-то другое название такому состоянию мозга. Потому что это все-таки не совсем такой обычный сон…

И тот факт, что вы здесь и она сюда к вам приехала, показался мне тогда почему-то совершенно таким, знаете, нормальным. До сих пор не понимаю, почему, потому что вообще-то это было совсем НЕ нормально. Ничего нормального в этом не было, начиная с того, что я буквально за несколько минут до нашей встречи вышла в парк именно от вас, а не от кого-то другого, хотя у нас в отделении больше семидесяти пациентов, но я вам именно поменяла капельницы с пустых на полные. Встала я с той лавочки и, как будто только ее и ждала, повела ее в вашу палату.

— А по дороге думала, что любовь дается только иногда и только некоторым людям. И так всегда было и всегда будет… — добавила она тихо.

— Пока мы с ней шли к вам по больничному коридору, — продолжила Джоана, — она крепко держала меня за руку, как испуганная девочка, которую ведут по темному лабиринту. Но это до определенного момента. Когда мы до вашей палаты дошли, она первым делом побежала в туалет. Стоя перед зеркалом, причесалась, поправила макияж, подкрасила губы, побрызгалась духами. Очень так по-женски. Не стоит мне вам это рассказывать, наверно, не надо бы. И многое не стоило бы рассказывать. Но такая уж была минута. Она же не понимала до конца, что это такое — клиническая кома. Наивно думала, наверно, что подойдет к вашей постели, вы это сразу почувствуете и сразу проснетесь…

— Однако этого не произошло, — вздохнула она.

— Когда мы входили в палату, она вдруг встала на пороге и стояла долго, не двигаясь с места, закрыв ладонью рот, смотрела на вас издалека. Понятия не имею, как она себе все это представляла — этот момент встречи с вами. Может, ждала, что вы ее пригласите войти? А может быть, наоборот, боялась, что вы ее прогоните.

— А может быть, ее так потряс ваш вид, что ее парализовало, — задумчиво произнесла она. — Некоторым людям тело человека в коме напоминает мумию. Не египетскую, а такую… более современную. Некоторые, я это много раз собственными глазами видела, подходили к постели человека в коме и смотрели на него, как на забальзамированного Ленина в Мавзолее на Красной площади в Москве. Выглядит как живой, хотя неживой. Другие подходили, но не слишком близко. Как будто их не пускала какая-то невидимая стеклянная стена. Я вам, кстати, вот расскажу, что у нас как-то лежал тут в психиатрии бывший российский военный. Такой из запаса — потому что профессиональных-то военных на Запад не пускают. Он мне рассказал, что стоял в Мавзолее в карауле. И якобы стекло, под которым он лежит, русские покупали в Америке, потому что только там было такое, которое могло бы выдержать ядерную атаку, а Ленин должен был быть вечным.

Уж не знаю, выдумал солдат это или нет, но теперь это уже и не важно. Я ведь это к тому, что некоторые смотрят на человека в коме как бы через какое-то стекло. И часто в их взгляде читается недоверие, удивление, страх и угроза.

Какое-то время казалось, что она тоже так смотрит на вас и что через минуту она развернется на пороге и убежит. Потом, однако, медленно, на цыпочках она вошла в палату, но только несколько шагов сделала и с испугом стала разглядывать все эти провода, трубки, шланги, которые к вашей голове тянулись. Только после долгой паузы приблизилась она к вам и тихонечко, неуверенно, с робостью в голосе, сказала «добрый день».

Я еще никогда не слышала, чтобы кто-то с такой нежностью и трепетом произнес это привычное, обыкновенное, простое выражение «добрый день». Я встала в уголочке палаты около шкафа. Мне хотелось, хотя бы в самом начале вашей встречи, быть как можно дальше от нее. Я ведь вообще не была уверена, что должна и имею право при этом находиться. Чувствовала себя, как будто нахально и бесцеремонно мешаю встрече близких людей на вокзале или в аэропорту после долгих лет разлуки.

Она меня вдруг спросила, возможно ли, что вы слышите, когда с вами разговаривают. Я ответила, что это очень возможно. И поняла, что она обрадовалась…

Это и правда было возможно, хотя сегодня мы знаем, что вы совсем ничего не слышали. Но у нас были случаи, когда проснувшиеся могли похвастать хорошим слухом. Они рассказывали — и есть основания им верить — что они слышали все, что происходило вокруг них и что говорилось. Некоторые утверждали, что даже отвечали на задаваемые вопросы. Но это им только казалось, потому что я лично ни одного человека, который бы в коме разговаривал, не встречала.

Но что слышать могли — это правда. У нас тут даже небольшой скандал из-за этого случился, в клинике. Однажды привезли к нам на вертолете одного богача из Монако. Он во время ужина в ресторане в Роттердаме подавился костью. И так сильно, что в результате кислородного голодания впал в кому. Его нашла в туалете женщина, с которой он в этом ресторане был. Он отправился в туалет и долго не возвращался. Она забеспокоилась, нашла его и вытащила из мужского туалета. Он был без сознания. Она ему даже искусственное дыхание делала. Ничего не помогало. В таком состоянии он к нам и попал. Его семья из Монако каждую неделю на частном самолете прилетала в Амстердам его навещать. Садились они около его постели и разговаривали. В полной уверенности, что он их не слышит. Говорили главным образом о том, кто что получит после его смерти. А он взял да и не умер. И когда через месяц однажды утром вдруг проснулся — попросил Маккорника, чтобы он больше членов его семьи в больницу не пускал. И рассказал ему все, что слышал, лежа в коме. Запретить родне посещения Маккорник, конечно, не мог — если нет на то медицинских показаний, в Голландии для такого запрета нужно решение суда. Тогда этот богач в тот же день вызвал к себе из Монте-Карло своего нотариуса и двух адвокатов, они прилетели на его самолете. И тут он переписал завещание заново. Все, что у него было, он отписал той женщине, которая его, потерявшего сознание, вытащила из мужского туалета в ресторане в Роттердаме и пыталась спасти. Всю процедуру написания завещания он записал на диктофон — для верности. Эта молодая девушка, которая его спасала, была эмигранткой из Армении. При этом она знала семь языков и ее взял к себе в ассистентки один новый русский олигарх, владелец крупной верфи в Роттердаме. Миллиардер из Монако решил купить на бирже большой пакет акций этой верфи. Какую-то там бо́льшую их часть. Он для этого специально прилетал в Роттердам, чтобы лично, на месте, посмотреть, что покупает, ибо речь там шла о бешеных миллионах. Ужин в ресторане был как раз началом переговоров по этому вопросу, а эта армянская девушка была вроде как почтальон, который принес посылку с документами. Отправили ее, а не кого-то другого, потому что этот самый богач родился в Ереване в Армении, и это был вроде бы жест такой — гостеприимный вроде как. Этот миллиардер — сам гей и по возрасту той армянской девушке годится в дедушки, так что тут речи о каком-то внезапном увлечении, тайном романе или о сексе не могло быть.

— И снова я разболталась, вот же. У меня так часто бывает. Не могу сразу перейти к сути дела, столько всего надо сначала объяснить. У вас так бывает? — спросила она.

— Но если все-таки по сути. Я сказала Наталье, сидящей около вашей постели, что маловероятно, но все-таки возможно, что вы слышите то, что вам говорят, только не в состоянии на это реагировать. В вашем случае — даже морганием, потому что вы с самого начала спали с крепко закрытыми глазами. И после этого ее вопроса поняла, что мне нужно уйти и оставить вас наедине. И вышла…

Когда я вернулась, примерно через час, Наталья сидела на подоконнике и что-то писала в своем блокноте. В глазах у нее не было уже ни страха, ни смущения. Скорее, печаль и эта ее типичная задумчивость. Такую я ее и знала. Я ее спросила, как надолго она в Амстердаме. И где. Вздохнула с облегчением, когда она ответила, что сняла номер в гостинице недалеко от клиники на две ночи. Она же не знала, на мое счастье, что у нее тут кузина из Польши живет. Иначе я чувствовала бы себя очень неловко. Поляки по какой-то непонятной причине считают, что снимать номер в гостинице ни в коем случае нельзя и во что бы то ни стало надо поселиться на матрасе в кухне в однокомнатной квартирке у родственника, который живет в этом городе. У меня вот как раз такая квартиренка. Хоть я и много лет уже в эмиграции. Вы ведь тоже эмигрировали в то время — так что вы меня понимаете. Правда? Конечно, мне хотелось, чтобы мы с Натальей сели за столом у меня дома и проболтали всю ночь. Очень хотела. Но, к сожалению, это была пятница, а вечером в пятницу ко мне лучше было не приходить — из-за мужчины, с которым я тогда жила. Я иногда сама снимала номер в гостинице, чтобы не ходить домой.

— Но это совсем другая история. И только моя вина… — добавила она, взглянув на часы.

— Наталья оставалась в Амстердаме до воскресенья. В субботу утром я позвонила Лоренции и предупредила, что во время ее дежурства придет моя кузина. И что она вам близкий человек. Маккорник встретил ее во время обхода. Но ничего ей о вас не рассказал. Несмотря на ее вопросы. Единственные, с кем Маккорник говорил о вас, была ваша дочь, какой-то врач из Берлина и еще его жена, что в его случае довольно удивительно. А всех остальных избегал.

В воскресенье дневным самолетом Наталья вернулась к себе. Мы с ней встретились буквально на несколько минут в саду перед клиникой. Она пришла слишком рано и ждала меня, сидя на той самой нашей скамеечке. Когда вы уже будете ходить — мы там с вами посидим. Если хотите…

Прощаясь, она дала мне большую плоскую коробку. Перевязанную крест-накрест бело-оранжевой широкой ленточкой. Она попросила меня, чтобы я сохранила эту коробку до вашего пробуждения и ее вам показала. Это от нее подарок. А в самом конце попросила меня, чтобы я ей позвонила, когда вы очнетесь. Или когда… уйдете. Так она выразилась.

…Она замолчала и снова села, выпрямившись, сложив руки на коленях. Снова с официальным видом, с высоко поднятой головой. Он смотрел на нее. Потом взял ее за руку.

— У вас ее глаза, — сказал Он. — Или у нее — ваши.

— Наталья знает, что?.. — спросил Он.

Она прервала Его на полуслове:

— И вот как раз к сути вопроса. Знает. Я ей позвонила вчера утром. Хотя не должна была. Это нарушение правил и законов нашей клиники.

— Вы меня простите? — спросила она тихонько после паузы.

Он только покивал головой, не в силах понять, о чем она говорит. За что Он должен ее прощать? Почему информация о Его пробуждении — это такая тайна?

— Вы мне рассказали нечто необыкновенное. Очередной раз за время моего здесь пребывания, вернее, с момента моего пробуждения, потому что те шесть месяцев спячки — это просто провал без следа воспоминаний, в очередной раз я сталкиваюсь с невероятной человеческой добротой. Да не только потому, что Наталья вас тут встретила. А вообще — с добротой вообще.

— Что я должен вам прощать? — спросил Он, глядя ей в глаза. — Я могу вас только благодарить. Еще и еще раз. Слышите? И я благодарю вас! Я чувствую очень большую благодарность.

Они посидели в молчании некоторое время. Он опустил голову на подушку и, глубоко вздохнув, посмотрел на зеленые линии на экране монитора.

— Наталья здорова? Она счастлива? Рисует ли еще? Вы мне напишите ее номер телефона? — спросил Он.

Она не отвечала. Он услышал громкий писк, исходящий из лежащей на постели рации. Увидел, как она вскочила встревоженно со стула и схватила рацию. Выбегая из палаты, она вдруг остановилась, вернулась, подняла с пола бумажную сумку, прислоненнную к стене, и всунула Ему в руки, с улыбкой воскликнув:

— Совсем забыла, зачем, собственно, мучила вас своей этой ночной исповедью!

Он положил неожиданно тяжелую сумку перед собой на одеяло и вытащил из нее светло-коричневую плоскую коробку. Он иногда забирал с почты подобные коробки, когда их нестандартные размеры не позволяли положить их в почтовый ящик в подъезде. Чаще всего в них были настольные рекламные календари от фирмы и института, с которыми Он сотрудничал. Эта коробка была таких же примерно размеров, только немного потолще. Перевязанная цветным, сплетенным из ленточек шнурком с брошкой в середине. На боку коробки прочитал написанные фиолетовым маркером свою фамилию и инициалы. Он сразу узнал характерный почерк Натальи — только она умела так красиво писать. Каждая буковка, каждый крючочек, точка, запятая, даже хвостики у букв были скорее нарисованы, чем написаны. У Него в ящике письменного стола в институте до сих пор хранилось несколько писем от нее. Написанных так, как будто она не просто старательно выписывала каждое слово, но с пиететом выводила каждую буковку.

Иногда, но только по Его просьбе, она, обнаженная, садилась верхом на Его бедра и пальцами писала на коже Его спины и ягодиц, а Он должен был отгадывать, какие слова она написала. Когда Ему удавалось отгадать больше восьми слов из двадцати, Он получал долгожданную награду. Но чаще получалось так, что Наталья меняла условия и хватало одного-единственного отгаданного слова…

Наталья…

С самого первого дня знакомства у Него было ощущение, что в этой женщине живут две совершенно разные Натальи.

Это было, когда Он еще жил с Юстиной. И еще ездил с лекциями в Познань. Однажды Его пригласили выступить с лекцией в так называемое «научное кафе». Хозяева кофейни, пожилая супружеская пара: она — архитектор, а он — профессор нейробиологии, вернулись в Польшу после тридцати лет эмиграции в Канаде и решили, что будут вот так, весьма своеобразно, популяризировать науку. Свободная атмосфера кофейни, экран, компьютер — и вот в таком антураже наука подавалась как вкусный десерт. Доступно, без давления, без устрашающей научной терминологии, весело, увлекательно — и при этом со всем уважением к науке. Они относились к своему делу страстно, профессионально, вкладывая свои деньги, и организовали у себя в кофейне что-то вроде популярного в Америке, Австралии и Западной Европе и совершенно неизвестного в Польше Science Slam[33]. Ему очень понравился этот формат. Когда хозяин кофейни лично обратился к Нему с просьбой принять участие со своей лекцией в этом научном турнире, Он ни секунды не колебался. Кроме того, конкуренция с другими добавляла элемент своего рода вызова, что Ему очень всегда было свойственно. Люди пьют кофе или вино, едят чизкейк или теплую шарлотку с мороженым — и слушают тем временем интересные рассказы о космологических границах Вселенной, о непослушных бозонах Хиггса, опасных ловушках Литернета[34] или совершенно неожиданных применениях гармонического анализа, например в предсказаниях морских приливов или оценке чувственности женского голоса.

После рассказа об этом самом фурье-анализе, потому что это все-таки трудно было назвать лекцией, Он курил сигарету перед кофейней. Рядом с ним стояла коротко стриженная, худенькая блондинка в очках. Она робко подошла к Нему и насмешила Его, сказав: «Вот уже тридцать лет, то есть с самого рождения, меня зовут Натальей». Сразу после этого в беседе она сослалась на понятие гармонии в философии. Они провели целый вечер вместе. Она окончила математический факультет университета в Торуни, «потому что там преподавал Ингарден[35], а кроме того, это было ближе всего к ее маленькой Тухоли, где она родилась», а потом — философский факультет, «так, больше из каприза», здесь, в Познани. Она рассказывала очаровательные истории из области соединения этих наук. Он и не думал, что в философии было и есть столько математики. И столько философии в математике. Она очаровала Его своей эрудицией. И при этом у нее было великолепное чувство юмора. Она умела с невероятным сарказмом и интеллигентной иронией высмеять свои собственные недостатки и комплексы. Ее глаза, когда она смеялась, становились еще больше и еще ярче блестели. Прекрасно. А еще, когда она взрывалась смехом, ее грудь, непропорционально большая для ее худенькой фигуры, поднималась вверх и натягивала туго платье. Ему очень нравилось на нее смотреть, когда она смеялась. По разным причинам…

В течение двух месяцев после того вечера она написала Ему несколько десятков писем. Некоторые были настоящими научными статьями. Если бы их собрать и подредактировать — мог бы получиться великолепный учебник философии для всех, кто боится философии. В текстах этих писем встречались иногда стихи, которые она за последнее время прочитала и которые ее взволновали, между строк она очень осторожно говорила о своих печалях и желаниях, добавляла совсем чуть-чуть эротики, иногда прикладывала свое фото. В какой-то момент в этих письмах появился мотив одиночества и брошенности. Сначала — в общем, философском или даже литературном контексте, а потом все более явно она говорила о своем одиночестве. Она не хотела жить одна, без мужчины, и внятно об этом сообщала. Она хотела любить и быть любимой. С одной стороны, как бы иронизировала над романтической любовью, которая, по ее мнению, в Польше возведена чуть ли не в ранг святыни, а с другой — именно о такой любви мечтала и была к ней готова.

Он ей отвечал, комментировал, иногда утешал. Интересовался ее жизнью, ее делами, ее работой, ее настроением. Чаще всего писал ей ночью, часто — под утро. В припадке острой афазии, когда она Его спросила напрямую, чувствует ли и Он себя одиноким, назвал свое состояние «чем-то средним между неудовлетворением и эмоциональной пустотой». И даже не вспоминал, когда писал ей ночами, что рядом, за стеной, спит Юстина. Женщина, с которой Он живет и спит несколько лет. Правда, писал Он в пустой комнате, и в целом тогдашнее состояние своих отношений с Юстиной Он описал довольно точно. Это была в общем-то правда, которая, однако, при этом была совершенно не правдивым ответом на ее вопрос и могла посеять в ней надежду, что именно она сможет эту пустоту заполнить. Классическая афазия в Его подлом стиле…

Когда Он в очередной раз приехал в Познань, она неожиданно появилась на Его лекции. Вечером Он пригласил ее на ужин в ресторан «Меркурий» — других ресторанов Он в Познани не знал. Несмотря на свои частые визиты в Познань, в ресторане в этом городе Он был только однажды — после подписания контракта с университетом. Он помнил, что там подавали отличный французский луковый суп, столы были застелены невыразимо белыми скатертями, Ему понравилось вино, а в зале ненавязчиво играла живая фортепианная музыка.

В тот вечер они не разговаривали ни о математике, ни о философии. Она рассказывала Ему о крушении своей семейной жизни с закомплексованным, испуганным мужчиной, который хотел по причине патологической ревности запереть ее в глуши, в уединенной избушке лесника, без интернета, как цветную редкую канарейку в клетке. О своем побеге на два года в маленький городок в Непале, где она приходила в себя, работая волонтеркой в приюте, и о живописи, которая спасла ее от депрессии после развода и которую она обожает. О возвращении в Польшу, по которой она «зверски тосковала», но в которой никто ее по-настоящему не ждал. О своем «новом рождении» в Познани. О мучительных поисках работы, квартиры, друзей и о неожиданных приступах минимализма, которому она научилась в Непале.

Он оставлял ее на некоторое время одну и выходил на улицу покурить. В какой-то из этих выходов Он остановился у стойки регистрации отеля и оплатил номер на одну ночь. Расплачиваясь в ресторане по счету, спросил официантку, нельзя ли им забрать открытую бутылку вина с собой в Его номер. В лифте Он взял ее за руку. В номере она подошла к окну и задернула шторы. На ней было длинное цветастое платье с рисунком в виде подсолнечников с картин Ван Гога, застегнутое на маленькие, обшитые оранжевой тканью пуговки. Он дрожащими руками, стоя у нее за спиной, расстегивал эти пуговки одну за другой. А когда расстегнул все, она сама стянула его с плеч. Когда платье упало на пол, она повернулась к Нему лицом и улыбалась своими огромными, удивительными глазами.

Потом Он, обнаженный, стоял у открытого окна и пил из початой бутылки вино и курил сигарету, она, одетая в Его голубую рубашку, стояла в углу комнаты и рисовала ручкой на листке бумаги, которую нашла в гостиничной папке, Его портрет. Утром, когда Он проснулся, ее в номере уже не было. А листок с портретом Он и сегодня хранит в ящике стола в институте. На следующий день Он вернулся в Берлин. Она написала Ему через неделю. Прекрасное письмо о любви. Он это проигнорировал. Он пригласил ее в свой мир, впустил ее туда — и тут же выгнал за дверь…

Наталья. Сентиментально-романтичная и безусловно рациональная. Деликатная и хрупкая — и безоглядно твердая. Молчащая или щебечущая без перерыва. Стыдливая, иногда прямо-таки викториански целомудренная — а в другой раз не ведающая никаких границ развратная гетера. Покладистая и ищущая любой ценой компромисс — или совсем наоборот, властная и упрямая, непоколебимая в своих суждениях и решениях. Эта ее амбивалентность вела к тому, что только одно в ней было неизменно: она всегда была совершенно непредсказуема. Джоана была совершенно права, когда говорила, что ее кузина Наталья была «какая-то такая, ну вы понимаете, такая, как бы всегда двойная».

Но все-таки, думал Он, пытаясь развязать узел шнурка, которым была завязана коробка, вся эта история со случайной медсестрой в отделении амстердамской клиники, куда Он попал так же случайно, связанной с очень близкой Ему в свое время, но тоже совершенно случайно встреченной Им на жизненном пути женщиной, эта история все-таки совершенно необыкновенная, если не мистическая.

Все это случайность? Или, может, все-таки нет?! Ему вдруг в голову пришла мысль, что в какой-то степени это подтверждение так называемой «теории шести рукопожатий». Это, правда, теория больше из области социологии, чем математики, но в свое время она Его очень заинтересовала не только своей смелой тезой, но и интересным тестом, который должен был ее опытным путем подтвердить. Сегодня, во времена интернета, от которого трудно спрятаться, фраза «Мир тесен» уже навязла в зубах и не вызывает ни у кого сомнения. Но давным-давно, задолго до появления интернета, утверждение, что мир на самом деле маленький, совсем не было так очевидно. Несколько американских социологов еще в шестидесятые годы задумались над этим и выдвинули удивительную гипотезу, по которой любые два человека на Земле разделены не более чем пятью уровнями общих знакомых (а значит, шестью уровнями связей). Термин «уровень связи» здесь был сформулирован достаточно простым и прозрачным способом: если кто-то знает другого человека лично — это был первый уровень связи, если кто-то знает другого человека через общего знакомого — это второй уровень связи, и так далее. Создатели этой гипотезы утверждали, что «и так далее» заканчивается на шестом уровне! Чтобы это доказать, они, не выходя из своих кабинетов, создали теорию графов и использовали на тот момент гигантских размеров вычислительные машины, занимающие полкомнаты, в компьютерных центрах. Как обычно и бывает в научном мире, сразу нашлись непримиримые критики этой теории — интересно, что главным образом математики! — которые называли ее презрительно «городской легендой», созданной ищущими сенсаций академическими социологами, которым больше нечем заняться. Они опровергали эту теорию всеми возможными способами, выдвигая в качестве доказательства абсурдный пример «миллиона рукопожатий, если не миллиарда!» между американским яппи из Вашингтона и китайским неграмотным крестьянином, выращивающим рис в какой-нибудь глухой деревеньке в провинции Юньнань. Это был, бесспорно, образный, яркий и достаточно убедительный аргумент против теории шести рукопожатий, вот только жаль, что неадекватный. Эта гипотеза была сформулирована для всего населения Земли, но в то же время авторы ее имели в виду, если внимательно читать их публикации, что это относится к людям, живущим в одной цивилизации, то есть в Америке и Европе. Математики, разумеется, эти территориальные условия не учитывали, а социологам казалось, что это и так понятно.

В 1967 году, то есть опять-таки задолго до появления интернета, один дотошный американский профессор психологии, некто Стенли Милгрэм из уважаемого Йельского университета решил эмпирическим путем доказать теорию шести рукопожатий, и ему в голову пришла мысль очень простого в реализации теста, который он назвал «экспериментом тесного мира». Милгрэм использовал новаторскую методику: он разослал письма нескольким сотням случайно выбранных людей, живущих в Небраске и Канзасе, вежливо попросив, чтобы они передали эти письма его приятелю. А если они этого человека не знают, их просили передать письмо кому-нибудь, кто, по их мнению, может быть ближе всего к этому его приятелю. Значительное большинство писем Милгрэма до его приятеля дошли через пять-шесть передач!

Наталье, с ее-то любопытством, если она эту теорию не знала, она бы точно понравилась. В ней немного математики, но есть и немного философской метафизики. Она уменьшала «степень отдаленности» во время той свадьбы, когда рассказывала Джоане о «появлении в своей жизни кого-то очень важного…» — это ее очевидный вклад в то, чтобы эта забавная и в то же время интригующая гипотеза подтвердилась для лиц, изначально друг от друга абсолютно далеких. Какими в этом случае являлись ее кузина Джоана и Он. Так, наверно, с очень серьезным видом и хихикая внутри, она спорила бы во время какой-нибудь их дискуссии на эту тему. А вот Нирава в качестве аргумента, совершенно ей не знакомого индуса, Его приятеля, привел бы уже Он сам. Хотя это не было «уменьшением степени отдаления объектов, находящихся на расстоянии и не имеющих между собой никаких общих признаков», поэтому не могло стать доказательством гипотезы тесноты мира. Так она бы Ему ответила. Потому что у них общие признаки были: они все трое были связаны с математикой. И это именно математика привела ее опосредованно в клинику в Амстердаме и в сад, где на лавочке сидела ее кузина Джоана. А Он, в ходе этой гипотетической беседы, добавил бы, что она абсолютно права, потому что именно математика уменьшила их отдаленность друг от друга до нуля в самом начале их отношений и это математика привела к их неожиданной встрече через много лет, хотя такой встречи, по его мнению, не должно было быть. Именно так все и произошло. Однажды в солнечный день в декабре, неполных три года назад…

Он тогда жил уже несколько месяцев со своим котом Шрёдингером, который уже попривык к Его частым отъездам и поздним возвращениям, иногда под утро, из института. Шрёди, конечно, не особенно радовался, когда Он ставил ему второй лоток в ванной, наполнял две миски водой в кухне и расставлял пластиковые мисочки с кормом в комнате. Ему тогда казалось, что Шрёди смотрит на Него своими прижмуренными и грустными глазами с упреком, как будто понимая, что остается один.

Его Шрёди тем временем очень изменился. Он разленился, растолстел, стал гладким. Совсем освоился в доме, стал чувствовать себя хозяином. Очень неохотно позволял себя забирать из своей, помеченной запахами, безопасной и привычной берлинской квартиры. Упирался лапами, когда Он пытался выгуливать его в ближайшем парке и тянул за собой на шлейке. Охотничий инстинкт в большой степени тоже утратил. Его совершенно не интересовали бегающие по газонам белки, он не обращал внимания на голубей, расхаживающих по аллеям, его не привлекали запахи деревьев. От былого дикого Шрёди осталось только «мартование», когда весной он жалобно мяукал, словно младенец плакал, в щелку балконной двери. Но одно оставалось в нем неизменным. Каждый раз, когда Он возвращался из института или командировки, Шрёди тут же подбегал к дверям и приветствовал Его своим радостным танцем, терся об Его ноги и мебель и громко приветственно мурчал. Он не мог уже вспомнить, как жил без Шрёдингера. Никто никогда не ждал Его так терпеливо и верно, как этот кот. Неважно, как поздно Он приходил. И к тому же — кот не спрашивал ни о чем, а только радовался…

Он жил тогда… даже непонятно, как это назвать… в одиночестве? Был разведенным одиночкой? Как бы то ни было, это было время, когда в Его жизни не было женщины. Это, конечно, не совсем правда, а снова все та же милейшая афазия. «Это было время, когда Ему не нужна была рядом женщина, которая бы Его ждала». Вот так это надо называть. Так бы звучало описание этого периода, если бы Он давал ему название сегодня.

При этом Он не чувствовал пустоты. Его не тяготило одиночество. Он не испытывал опустошенности. И не потому, что с головой ушел в работу. На самом деле Он работал не меньше, чем обычно, но не пытался забить до отказа работой каждую минуту своей жизни, чтобы случайно не оказалось у Него времени на то, чтобы задуматься. Так бывало раньше, во время разных фаз Его тоски после разрыва с Патрицией. Но эта тоска уже давно прошла. Патриция часто появлялась в Его мыслях. Большинство дат на листках отрывного календаря связано у Него было только с ней. Как и множество прочитанных в самых разных книгах фраз, запахов или звуков. Патриция как женщина присутствовала в Его жизни, но главным образом — как мать Его дочери Сесильки. В этом смысле она была и есть, нечего и говорить, самой главной женщиной в Его жизни. Но теперь уже только в этом смысле. В нем остались благодарность и уважение к ней, но тоски по ней Он больше не чувствовал.

Он в один прекрасный день вдруг просто понял, что не скучает по Патриции. Даже когда невольно вкусы, запахи, звуки или образы возвращали ее к Нему — это точно не была тоска по ней. Но и не равнодушие. Не так. Она была доброй знакомой из прошлого, которой Он желал всего хорошего? Тоже нет, но что-то в этом роде, что-то очень похожее. «Ужасно, что с памятью и эмоциями делает уходящее время, — подумал Он. — Кто-то, кто был тебе таким близким, кому ты поверял все свои самые сокровенные тайны, кто-то, с кем ты решил когда-то соединиться раз и навсегда, до самой смерти, кто-то, с кем ты переживал все волнующие моменты — этот кто-то становится тебе просто добрым знакомым из прошлого…»

Даже когда Он не мог проводить время с Сесилькой, которая нашла работу в Хельсинки и не слишком часто бывала в Берлине, Он радовался одиноким выходным в своей квартире. У Него был постоянный план на субботу и воскресенье. Просыпался Он около девяти, варил кофе и читал в постели до полудня, потом ехал на велосипеде в бассейн. Иногда, чаще всего в субботу вечером, встречался в каком-нибудь ресторане на Кресберге с Ниравом, иногда Его приглашали к себе на ужин Джованна и Лоренцо, для которых Он уже стал не только пациентом, но и другом семьи. С какого-то момента стало уже традицией, что раз в месяц, обычно в воскресенье, Он надевал костюм, завязывал галстук и ехал на вечерний спектакль в одну из берлинских опер. Всегда на такси…

В выходные Он старался работать не больше пяти-шести часов и по мере возможности не занимался проектами фирмы. Много учился. Много путешествовал, все больше радуясь тому, что знает иностранные языки. Он мог читать книги на пяти языках и именно в тот период в полной мере оценил этот своего рода капитал, которым владел. Но и все больше понимал, что это богатство требует постоянного использования и поддержки. Он купил себе диски с диалогами на русском и шведском языках, покупал и читал себе вслух российские газеты, записался и часто участвовал в бесплатных языковых занятиях, организованных шведским посольством в Берлине.

Он также вернулся к своему отложенному, но никогда не забываемому плану получить степень профессора в Польше. Готовил публикации, переписывался с коллегами из Гданьска и Познани в поисках подходящей темы для диссертации, которую Он мог бы защитить, — это было одно из обязательных требований. Также Он искал потенциальных работящих и самостоятельных аспиранток, а лучше — аспирантов, при руководстве которыми Ему пришлось бы как можно меньше напрягаться. Он, правда, не очень хорошо понимал, зачем Ему этот титул бельведерского, как говорят в Польше, профессора и что он мог бы Ему дать здесь, в Берлине, кроме разве что зависти некоторых коллег, но это была Его голубая мечта, которая родилась в Нем еще во время учебы в Гданьске и потом стала обещанием, которое Он дал себе и родителям. И Он хотел это обещание исполнить. Кроме того, Он всегда в какой-то момент мечту превращал в проект и начинал над ним упорно работать. В этом отношении, несмотря на горький и болезненный урок, который преподала Ему жизнь, заставив пройти через кромешный ад развода, ничего не изменилось. Он ничему не научился. Не сделал никаких выводов…

Это был также период Его постоянной сексуальной моногамии. Первый раз за долгое время Он больше года спал только с одной женщиной! Короче говоря, был сексуально верен одной женщине, причем, что парадоксально, той, которая никогда не хотела с Ним строить ничего вроде семьи или даже постоянных отношений. И с самого начала Ему об этом недвусмысленно сказала. Вдобавок Он прекрасно понимал, что эта Его верность совсем не взаимна, о чем Людмила Его информировала, может быть, не прямо, но между строк.

Будучи любовником замужней женщины, Он должен был с этим, разумеется, считаться. Изменяющая жена, как и изменяющий муж, обычно обманывают, уверяя, что в их супружеской постели «ничего давно не происходит, все сгорело, холод, зима и Сибирь». Большинство любовников таких жен в это верят не до конца, но считают, что это даже хорошо, к тому же это помогает держать роман в секрете. Жена, которая начинает отвергать мужа в постели и не выполнять свои супружеские обязанности, в какой-то момент может возбудить в муже подозрения, а это приведет к весьма неприятной ситуации, в которой просто прекращение романа оказывается самым малым злом.

Слово «спал» в данном случае не совсем уместно, потому что Он не провел с Людмилой ни одной ночи и никогда при ней не закрывал глаза. И никаким романом это тоже не было. Его прекрасная украинская коллега по работе Людмила с незапамятных времен дарила Его тем, что сейчас модно называть по-английски «friendship with benefits», а в вольном переводе это звучит как «дружба с добавками». То есть мы дружим, но иногда добавляем к нашей дружбе что-то пикантное. Например — секс. И при этом сознательно не собираемся погружаться в какие-то романтические отношения. Когда у Него первый раз был секс с Людмилой на полу Его кухни, никто еще не называл это красивым выражением «friendship with benefits». А теперь это «совершенно новое явление» у всех на устах, о нем гудит интернет, а в Америке пишут на эту тему диссертации психологи. Но какое, к чертям собачьим, новое явление? Это явление старше дубов в Беловежской пуще! Всегда существовали добрые подруги мужчин, готовые предложить им нечто большее. Не говоря уже о друзьях-мужчинах для женщин, которые только этого и ждали. Вся русская классика строится на таких историях.

Подкрепленная сексом дружба существует от века, и в основе ее лежит несколько причин. Несчастливые жены, как, например, Людмила. Сексуально неудовлетворенные одинокие женщины, которые понимают, что после секса с другом будет и о чем поговорить, а вот с каким-нибудь случайным метросексуальным Кеном или — как в последнее время — бородатым дровосеком в клетчатой фланелевой рубашке, подцепленным в ночном клубе, — совсем не обязательно. Еще бывают такие, которые из любопытства. Например, так называемые «лучшие подруги жен». Они, дружа с женами, часто становятся автоматически как бы и подругами мужей этих жен. При этом чаще всего они сами чьи-то жены. И им интересно узнать, как целуется муж их лучшей подруги, или как дышит, когда кончает, или как выглядит и каков на вкус его пенис. И вот это любопытство вполне может привести к дружбе с добавками с мужем подруги.

Он и сам когда-то был в похожей ситуации. Он никогда не рассказывал об этом Патриции и никогда этого не сделает. Себастиан, информатик и поэт, с которым Он когда-то так и не подружился и это страшно злило Патрицию, был женат, и звали его жену Сильвия. Полька, одно время — лучшая подруга Патриции в Берлине. Как-то раз Сильвия сидела у них дома с Сесилькой. Патриция тогда училась на курсах в Институте Гёте. Ему пришлось вернуться пораньше с работы, чтобы отпустить Сильвию. Он был очень пунктуальным, привез с собой суши и любимый Сильвией «Рислинг». Сесилька спала в своей комнате. Он накрыл стол в кухне. Они разговаривали, пили вино, ожидая возвращения Патриции. И вдруг Он почувствовал у себя между ног ее стопу. Какое-то время, удивившись и растерявшись, Он не реагировал. Но она не унималась. Не снимая ноги с Его паха, она расстегнула блузку. Лифчика на ней не было. Он притворился, что не заметил этого, сосредоточенно макая в соевый соус рисовый шарик суши. Ситуация становилась совершенно однозначной. Через мгновение Он встал и сказал, что пойдет проверит, не проснулась ли Сесилька. Когда через полчаса Он вернулся в кухню — Сильвии уже не было.

В то время секс вообще существовал отдельно от чувств. Он это понимал — и иногда Его это печалило. Секс стал обыденным, а сексуальное желание превратилось для Него в какую-то инстинктивную физиологическую потребность, совершенно не связанную с более глубоким романтическим возбуждением и волнением, которое Он испытывал когда-то и которое было для Него таким прекрасным и важным в прошлом. Да и само это желание Он уже не испытывал так часто, как раньше. Ему вполне хватало кратковременных свиданий с Людмилой во время обеденного перерыва раз или два в неделю. А когда она уехала с мужем в отпуск и ее почти месяц не было в Берлине — Он и это воспринял довольно легко и пережил, не страдая.

Связывал Он это, во-первых, с отсутствием той самой эмоциональной составляющей, а во-вторых — с неизбежным старением. Как-то во время субботнего ужина с Ниравом они об этом разговорились. Нирав совершенно неожиданно явился на встречу со своим приятелем Андреасом, который прилетел из Цюриха на выходные в Берлин. Он был интересным образчиком человека, который постоянно и всегда радикально менял свою жизнь. Нирав с ним познакомился, когда Андреас изучал физику и был лучшим студентом факультета в Берлинском университете Гумбольдта. Уже меньше года спустя после получения диплома магистра он защитил диссертацию по очень математизированной теоретической физике, но через месяц после защиты вдруг уволился. Он внезапно решил оставить науку и вскоре вступил в монашеский орден бенедиктианцев в Тревизо. Уже монахом он закончил сначала факультет теологии в Венском университете, а потом — факультет антропологии в знаменитой Швейцарской высшей технической школе Цюриха. Между делом выучил русский и японский языки. Следующие несколько лет он провел в Анголе как миссионер. Ангола тогда была коммунистической, просоветской. Там он познакомился с женщиной, в которую безумно влюбился. Ему очень пригодился русский язык, который он очень хорошо знал и на котором говорила его избранница, вступившая в Москве в коммунистическую партию. Он вышел из ордена, женился и вместе со своей чернокожей женой вернулся в Цюрих, где родились на свет его две дочки-близняшки.

В Цюрихе он преподавал физику в одной из гимназий, подрабатывал репетиторством по русскому и японскому языкам, а через несколько лет начал заочно изучать психологию. Со специализацией «сексология»! И вот уже несколько лет имеет в Цюрихе собственную практику как сексолог. Его биография — просто готовый сценарий для фильма.

Сидя за одним столом с бывшим монахом и антропологом и одновременно с практикующим сексологом в одном лице, они с Ниравом ни минуты не разговаривали о математике. Тем более что сексолог Андреас, будучи доктором теоретической физики, вполне мог бы и в этой области дать им сто очков вперед.

После нескольких бокалов вина Он не смог справиться с приступом любопытства и все-таки спросил Андреаса, приходят ли к нему в кабинет мужчины, и если приходят, то с какими проблемами. В наше время, когда уже есть виагра и так далее. К своему удивлению, получил ответ, что их, во-первых, с каждым годом становится все больше, а во-вторых, что виагру нельзя использовать слишком часто, потому что привыкнешь, что нужен рецепт и осмотр уролога, а в-третьих — главными проблемами мужчин сегодня являются их дезориентация, вызванная освобождением и требованиями женщин, андрогенная слабость, как он выразился, а также скука в спальне и страх перед сексом.

Вот с последней проблемой приходят в последнее время чаще всего. Что интересно — боятся больше всего мужчины молодые, до тридцати лет. Интернет и другие источники сегодня создали и всячески пропагандируют новую версию «настоящего» мужчины. В этой современной версии мужчина должен быть этаким неутомимым производителем оргазмов. Это серьезная, говорил Андреас с явным сарказмом, перемена, потому что еще совсем недавно «настоящим» был мужчина, который мог заниматься сексом пять раз за ночь. К тому же эти самые СМИ постоянно врут женщинам, что во время их оргазма «земля должна трястись». А на самом деле, говорил Андреас, если по науке, то вообще непонятно, в какой момент оргазм начинается и когда заканчивается. Существует, правда, каталог определенных психосоматических реакций — но это каталог неполный. И никогда полным не будет, потому что женский оргазм каталогизировать просто невозможно. «Слишком много условий, постоянно изменяющихся, и известная вам теория струн в данном случае не поможет», — сказал он, улыбаясь.

А потом он рассказал прекрасные истории о том, как в его кабинете появляются очень обеспокоенные недостатком у себя оргазмов любящие жены, влюбленные невесты и партнерши. Полные чувства вины. Они очень хотят, в конце концов, тоже иметь эти «долбаные оргазмы»! Хотят наконец перестать притворяться. Не для себя — для него. Потому что им-то самим совершенно хватает его нежности, его прикосновений, его ласки, а прежде всего — его любви. Но раз уж он так сильно хочет, раз уж для него так важно, чтобы его женщина с ним имела абсолютно все, то и она, хотя у нее и так уже есть все, что нужно, хотела бы разобраться, как же получить то, чего он так сильно хочет. «Ну, вы понимаете, доктор — этот оргазм…» Они так говорят, когда им удается преодолеть свой стыд. И потом он с ними разговаривает. И спрашивает. И получает ответы. И анализирует. И задает еще больше вопросов и узнает, что этот ее муж, жених или партнер целует ее в спину, под коленками, над коленками и сами колени. И шею, и веки, и локти, и это волшебное местечко, где встречаются спина и ягодицы, и вагину, и вокруг ануса. Он целует ей стопы и находит все другие потаенные местечки на ее теле, которые трогает, ласкает и целует. При этом она ему не говорила, что хочет именно этого. Потом он всовывает свой пенис, язык или пальцы именно туда, куда она хочет, — никто раньше не прислушивался так к ее желаниям и потребностям. Но несмотря на все это — этого волшебного оргазма она с ним не испытывает! Так, ожидая профессионального совета и помощи, признаются Андреасу некоторые отчаявшиеся и очень любящие женщины. После чего Андреас начинает спрашивать более конкретно, узнает все подробности. Что именно она чувствовала, какие ощущения были сильными, а какие не очень, какие она наблюдала у себя физиологические реакции во время или после полового акта, чего им не хватало, а чего было слишком много. И в определенный момент беседы эта женщина вдруг начинает понимать, что она все или почти все имела и чувствовала. Некоторые женщины просто не понимает, что переживают именно оргазм. Начитавшись неправдоподобных легенд об ожидающих ее эмоциональных потрясениях, цунами и извержениях вулкана одновременно, она разочарована более скромными собственными ощущениями.

Из-за всего этого мужчины чувствуют себя как бы обязанными, они придавлены этой тяжестью обязанности за доставление женщине удовольствия. Это огромное давление. И если им несколько раз не повезет, то, естественно, возникает этот страх. При таком отношении, по мнению Андреаса, неудача оказывается как бы заведомо вписана в сценарий. Любой императив типа «должен», «обязан» всегда, а не только во время секса, вызывает дополнительное напряжение. И такой напряженный мужчина в постели вполне может зависнуть. Это просто срабатывают его биологические предохранители. Сам организм без участия воли от этого напряжения избавляется. У молодых мужчин — путем преждевременного семяизвержения, а более старших — путем внезапного отсутствия эрекции. Оба случая для женщины — причина для разочарования. При преждевременной эякуляции, когда он уже как бы съел свой десерт, а она еще только расстелила салфетку на коленях, женщины, обычно довольно молодые и, следовательно, менее опытные, проявляют понимание, что, однако, не меняет того факта, что мужчина это воспринимает как ощутимое личное поражение. Если это случается несколько раз в течение долгого времени — мужчина начинает испытывать стыд и у него включается защитный механизм: он уходит. В этот момент Андреас рассказал известный среди сексологов анекдот о том, как девушка говорит парню, с которым это в очередной раз произошло: «Слушай, я не имею ничего против предварительных ласк, но колготки хоть раз ты мог бы позволить мне снять…»

Внезапная потеря эрекции, если она повторяется, вызывает у пожилых мужчин нечто вроде экзистенциальной паники. Большинство из них, как заметил Андреас, в порыве окончательного и идиотского отчаяния, чтобы доказать, что это женщина виновата, находят себе любовницу или идут к проститутке. И там, потерпев очередное и окончательное поражение, совсем падают духом. Тогда те мужчины, что поумнее, которым не наплевать на счастье своих женщин, иногда молодые, но чаще — постарше, обращаются к нему. И их таких все больше. Бывает даже, что на прием к нему приходят абсолютные неучи, не имеющие никаких теоретических знаний в этом вопросе и считающие клитор женщины таким же абстрактным и необязательным органом, как аппендикс.

Потом, уже за кофе и тирамису, они говорили о «синдроме пресыщения» сексом. Нирав этого не понимал и даже не мог себе представить, что секс ему может когда-нибудь наскучить. «Скорее уж математика! Хотя это невозможно!» — воскликнул он, смеясь в голос. Породистый и красивый, всегда окруженным повышенным вниманием женщин, Нирав никогда не был в серьезных отношениях. У него были только подружки и только такие, которые регулярно вносили в их дружбу те самые «дополнения». Учитывая его индусские корни, можно было ожидать, что Нирав должен быть скорее сторонником «болливудских» романтичных любовных сюжетов, но никогда за все время их знакомства Он не видел, чтобы с Ниравом происходило что-то вроде этого. Его друг Нирав никогда не имел времени на то, чтобы успеть соскучиться с какой-то женщиной.

Ему самому секс тоже никогда не надоедал. Секс всегда вызывал у Него интерес, занимал Его мысли, был Ему нужен, снимал напряжение, доставлял удовольствие. Только все реже и к тому же «перестал быть связан с более глубокими чувствами». Именно так Он сформулировал свой вопрос Андреасу. Рассказал также о продолжающейся уже достаточно долго в Его жизни сексуальной моногамии — впервые так долго со времени развода. Андреас, улыбаясь, заверил Его, что в этом нет ничего необычного, ибо моногамия в определенном смысле ведет к сексуальной сдержанности. Ему сразу вспомнились в этот момент рассуждения на эту тему далекого от сдержанности и моногамии доктора Лоренцо. А вот Андреас как практикующий психолог горячо рекомендует своим пациентам моногамию, потому как статистика показывает, что при моногамии реже случаются в сексе неудачи и рискованные эксперименты. А кроме того, моногамия — это наилучший способ профилактики заражения ЗЗПП, причем не только ВИЧ.

Что же касается «отсутствия связи секса с мистическими глубокими чувствами», он уверил, что Его интерес к сексу, а следовательно — частота самих актов обязательно возрастут, как только Он влюбится, потому что для представителей рода, носящего имя гомо сапиенс, «не существует более сильного афродизиака, чем любовь».

В самом конце этого необычного ужина, во время третьей бутылки граппы, Андреас, бывший монах и миссионер, много лет, по собственному признанию, соблюдавший целибат, горячо призвал их как можно чаще заниматься сексом, расписав всевозможные положительные моменты этого дела. «Секс — это единственный вид человеческой деятельности, — говорил он, — который задействует все пять органов чувств. Причем одновременно. Единственный! Все разом, потому что они нам в этот момент все нужны. И зрение, и слух, и обоняние, и вкус, а в первую очередь — осязание». Рассказал о пациентах, которые, потеряв зрение, приходили к нему, обеспокоенные тем, что начинали чувствовать во время близости, как горят у них кончики пальцев, и хотели узнать, нормально ли это. Он считал, что нормально, потому что у них как бы наступала своеобразная амплификация одного из чувств, в данном случае осязания, по причине недостатка другого. Слепые чувствуют пальцами то, что зрячие могут только увидеть. Он с восторгом рассказывал также о книге, которую все должны если не прочитать, то хотя бы увидеть. По его словам, зрение в случае этой книги так же важно, как выходящее за рамки чувств умение читать. Это одна, по мнению Андреаса, из лучших книг о любви и желании, великолепно проиллюстрированная выдающимся художником[36].

А потом, в самом конце их беседы о сексе, он удивил их своими познаниями в области связей биохимии с психологией. Секс укрепляет связи благодаря освобождающемуся окситоцину. Он улучшает настроение благодаря вырабатываемому мозгом дофамину. Усиливает сопротивляемость организма путем увеличения синтеза иммуноглобулина. Уменьшает риск инфаркта, чему мы обязаны вырабатываемому во время полового акта кортизолу. Уменьшает чувство голода и жажды благодаря выработке гормона пролактина. Снимает всякого рода боль — благодаря выделению опиоидов, подобно действию морфина, героина или кодеина. А кроме того, способствует лучшему снабжению кровью всех органов, в том числе кожи, что ведет к ее регенерации. А благодаря выделяемым в большом количестве эндорфинам он еще усиливает креативность. И при этом устраняет страх и депрессию, усиливая выносливость. Он тогда поднял бокал с граппой и произнес тост: «Короче говоря, секс, господа, — это божественно!»

Эту встречу с доктором Андреасом во время своей моногамии Он помнил до сих пор во всех подробностях. В Его жизни это был период покоя и эмоциональной гармонии. Хотя не всегда. Когда наступал конец ноября — возвращались воспоминания. Город своими декорациями безошибочно напоминал Ему, что близится Рождество. Для Него это время года всегда было очень сложным. Сесилька всегда отмечала Рождество с мамой. Он не особенно это понимал, но соглашался с этим. По каким-то неведомым причинам считалось, что в Рождество в дочери больше нуждалась мать, а не Он. Ее отец. С годами установился такой порядок, что Рождество Сесилия встречала с матерью, а Новый год — с ним. Они так решили и приняли, хотя Он всегда чувствовал в этом своего рода несправедливость. Рождество для Него было самым главным праздником в году, с самого детства. Близкие, семья, тепло, любовь — у Него этого не было много лет. Поэтому Он избегал всех, напоминающих Ему о Его утрате мест, и пытался убегать от воспоминаний. Чаще всего в Австрию.

В институте все знали, что за два дня до Рождества Он исчезает из Берлина и возвращается только после второго января. Он уезжал обычно в какой-нибудь пансионат в Австрии. Чаще всего — в Его любимый Ишгль. Рядом были расположены больше двухсот пятидесяти лыжных трасс. На леднике. В Рождество Он до четырех часов дня катался на лыжах, потом принимал ванну, надевал костюм и шел в ресторан на ужин. В кармане у Него лежал конверт с купленной еще в Берлине облаткой. Он выпивал бокал белого вина и клал на тарелку облатку. Ломал ее — и ел, кусочек за кусочком. Потом, когда одетые во фраки официанты начинали подавать все эти традиционные блюда — но совсем другие, не те, не было борща и карпа, — Он вставал и уходил из пансионата. Шел по узким улочкам в направлении гор как можно дольше и дальше, оставляя за спиной всех людей, и был совершенно один. Потом садился на какой-нибудь камень или скамейку, закуривал сигарету и тихонечко запевал рождественскую коляду. Иногда плакал…

А той зимой Он не поехал в Австрию. Под конец ноября Его пригласил в свой кабинет сам директор и спросил, не может ли Он около двадцатого декабря сделать доклад на конгрессе в Сицилии. Там уже несколько раз проходили конгрессы, которые их институт до сих пор игнорировал, но обычно этим конгрессам сопутствовали ярмарки. Можно продать при случае немного оборудования, раз уж Сицилию в последнее время облюбовали богатые люди из банков и служб безопасности. В общем, было бы очень хорошо, если бы Он там, на Сицилии, показался бы.

Нирав, который сам работал аналитиком в одном из берлинских банков, эту информацию подтвердил. Математический конгресс в Таормине на Сицилии накануне Рождества стал событием, которое собирает практически всех самых важных людей, которые занимаются банковскими системами в Европе, США и Канаде. Но выбор в пользу Таормины, по словам Нирава, объясняется вовсе не якобы новаторскими банковскими системами. По его мнению, выбор этот сделали любовницы банкиров.

— Они хотят делать покупки в итальянских бутиках накануне праздников. И кто бы не хотел! Я сам ездил на эти распродажи много раз.

— Тебе бы, приятель, это тоже не помешало! Если мне не изменяет память, у тебя есть только два костюма, из которых один, тот, синий, как минимум на размер тебе велик, — добавил Нирав насмешливо.

Бесспорно, что Его индусский приятель Нирав был по сравнению с Ним недостижимым образцом элегантности и ухоженности. Он, правда, существовал совсем в другом пространстве и в какой-то степени был обязан это делать, потому что у банков свои требования относительно дресс-кода, но Нирав выходил далеко за пределы этого дресс-кода. Он сделал из своей одежды особое явление, добавил своей привлекательности (не только для женщин) неповторимый, свой собственный стиль. В Италии это называется sprezzatura. Совершенная элегантность образа вплоть до мелочей в сочетании с небрежностью, понимаемой как способ ношения одежды с легкостью и даже некоей развязностью. Сочетание, кстати, абсолютно итальянское. Нирав был современным денди. Костюм и галстук снимал только тогда, когда шел под душ. Цвет его запонок на манжетах рубашек идеально гармонировал с цветом галстука, ботинок и оправы очков, а цвет кожи ремня штанов — с платочком в нагрудном кармане. А запах его парфюма всегда соответствовал времени года. Летом — легкие цитрусовые ароматы с примесью афродизиакальных огурцов, зимой — согревающие и пряные коренья.

Когда Лоренцо спросил Его, едет ли Он и в этом году на праздники в Австрию, Он рассказал доктору о Таормине. Они разговаривали в кабинете. Лоренцо эта информация взволновала до глубины души. Он немедленно позвонил своей жене Джованне и сообщил ей, что «в этом году они проводят праздники дома, в Чефалу». Сообщил. Вот именно так. Не спрашивал, не предлагал, не обсуждал — выдал указания, и все. Лоренцо был патриархальным сицилийским мачо, когда приехал в Германию, и оставался им до конца своих дней. Потом Лоренцо пригласил Его встретить Рождество и Новый год с ними, на их вилле в Чефалу, маленьком историческом городке примерно в пятидесяти километрах на восток от Палермо. И вот таким образом в тот год Он заменил Австрию на Сицилию. И двадцатого декабря вечерним самолетом полетел из Берлина в Катанию.

В аэропорту Его ждала машина, присланная организаторами конгресса. До Таормины ехали около часа. Наверно, нигде в мире больше нет такого количества выдолбленных в скалах туннелей на таком коротком отрезке пути. Конгресс проходил в шикарном отеле, стоящем прямо рядом с античным греческим театром, почти вплотную примыкавшим к отельной террасе, с которой с одной стороны открывался потрясающий вид на дымящуюся Этну, а с другой — на синеву моря и на живописную прибрежную полосу, заканчивающуюся островком Изола-Белла.

Его доклад был запланирован на предпоследний день. Он собирался пробыть в Таормине до утра Сочельника и дождаться Лоренцо, который должен был приехать за Ним и забрать Его в Чефалу. А в Берлин собирался лететь только второго января. На следующий день у них был договор с Сесилией о «повторении Рождества».

У Него оказалось целых два дня для самого себя, а за окном были весенние пятнадцать градусов тепла. Трудно было поверить, что сейчас зима и через несколько дней будет Рождество. Лоренцо не обманывал, когда эмоционально называл Таормину «la perla di Sicilia», то есть «жемчужина Сицилии». Это название, каким бы замусоленным оно ни было, как нельзя более подходит этому месту. Лоренцо говорил, что стоящая на постоянном сильном солнце Таормина пробуждает в людях скрытые страсти, воздействуя своим жаром и чувственной атмосферой. Именно немцы, по словам Лоренцо, прославили этот городок как неповторимый курорт. В восемнадцатом веке немецкие писатели-романтики черпали здесь свои сюжеты, немецкие художники переносили на полотна неповторимые местные пейзажи, немецкие композиторы, среди которых Брамс, искали в Таормине вдохновение, равно как и немецкие поэты, в том числе Гёте. Этот древний городок привлекал не только немцев, и Он вполне мог сам в этом убедиться, бродя по узким крутым улочкам Таормины и на каждом шагу натыкаясь на мемориальные доски, сообщающие, что здесь провели какую-то часть своей жизни и Густав Климт, и Сальвадор Дали, и Александр Дюма, и Анатоль Франс, и Оскар Уайльд, и Труман Капоте, и Ги де Мопассан. В Таормине Его восхищало все — кроме толпы туристов и цен.

Нирав был прав относительно любви жен банкиров к Таормине. Там можно целые дни напролет проводить в бутиках, которых видимо-невидимо. Освещенные хрустальными люстрами, сверху донизу в зеркалах, с мраморными полами и декадентски дорогие. Кроме бутиков, в Таормине на каждом шагу притягивают взор сказочно красивые цветные магазинчики местных мастеров, продающих фарфоровые венецианские карнавальные маски, а также расписанные вручную тарелки, миски и вазы. Самых разных размеров. От миниатюрных до гигантских. На второй день своего пребывания вечером, уставший до изнеможения, Он шел мимо одного из таких магазинчиков. И сразу наткнулся взглядом на очень красивую тарелку, стоящую на мраморной подставке перед магазином. Лазурные бутоны, стебли и листья цветов, нарисованные на оливковом фоне. У Него не было никакого подарка для Сесильки на Рождество, и Он подумал, что эта тарелка ей очень понравится. В первую очередь — вот это сочетание лазурного с зеленым — два ее любимых цвета. Он стал рассматривать тарелку внимательно, прикидывая, поместится ли она в его чемодан. Тарелка была минимум полметра в диаметре. Взяв ее в руки, Он понес ее внутрь магазина. Это было глупо, потому что можно ведь было позвать продавца. Входя в магазин, Он споткнулся о выступающий край порога. Спасая тарелку, Он вынужден был упасть на колени, держа ее перед собой. Головой Он ударился о дверь, тарелка все-таки выпала у Него из рук и упала на каменный тротуар перед магазином. Стоя на четвереньках на тротуаре, Он с ужасом смотрел на расколовшуюся на две части тарелку. Через мгновение Он услышал, как кто-то выбежал из магазина, и краем глаза заметил женские ноги в кожаных сандалиях. Услышал, как она говорит:

— Ты ехал так далеко, чтобы снова что-нибудь разбить в моей жизни?

Голос Он узнал сразу же. Резко поднял голову. Перед ним стояла Наталья.

Он смотрел на нее некоторое время, совершенно ошарашенный, не в силах найти никакого подходящего ответа. Ослепнув, оглохнув и онемев разом. Она опустилась перед Ним на колени и взяла Его голову в ладони.

— Ничего страшного. Царапина небольшая, но шишка у тебя точно будет, — произнесла она, пристально разглядывая место удара, как будто это было сейчас самым важным.

Потом из кармана штанов вытащила бумажную салфетку и крепко прижала к Его виску.

— Прижми вот так и не отпускай какое-то время. Мне сейчас надо вернуться в магазин, у меня там клиенты остались. А потом я сразу выйду к тебе. Только найду в аптечке йод или что-нибудь вроде, — сказала она спокойным голосом.

Это было так неожиданно, так удивительно, так внезапно. Здесь, в другом конце Европы, Он разбил тарелку у магазина, где работает женщина, с которой Его столько связывало и которую Он похоронил в своей памяти. И Он именно здесь взял эту тарелку в руки, не у другого магазинчика, а именно здесь, хотя вокруг были десятки ровно таких же магазинчиков. Что это было? Ирония судьбы? Написанный кем-то сценарий? Карма? Или просто необыкновенное совпадение? Вот в последнее Ему было труднее всего поверить.

А она, казалось, даже не удивлена. Хотя, возможно, это так только казалось. Наталья, когда хотела, могла великолепно маскировать свои истинные эмоции. Но, и Он это прекрасно помнил, умела их и весьма недвусмысленным способом выражать.

Слюной Он приклеил кусочек бумажной салфетки к ране на виске и осторожно поднял обе половинки разбитой тарелки. Когда Он входил в магазин, раздался легкий звон, похожий на звук колокольчика на санях. За прилавком стояла женщина с седыми волосами, а рядом с ней — высокий мужчина еще старше. Оба обернулись на звон колокольчика и посмотрели в Его сторону. Наталья бросила на Него мимолетный взгляд и продолжила что-то записывать в толстую бухгалтерскую книгу. Он аккуратно положил обе части тарелки на стеклянный столик в углу магазина и, стоя в отдалении, рассматривал Наталью, беседующую из-за прилавка с покупателями. Женщина говорила по-английски, а мужчина — только по-итальянски. На длинном прилавке из толстых отшлифованных досок лежали три фарфоровые маски и несколько тарелок и тарелочек. Он прислушался к разговору и узнал, что эти американские супруги из Техаса приехали в ностальгическое путешествие на бывшую родину. Они договаривались с Натальей о доставке покупок в отель. Он с гордостью и волнением заметил, что Наталья бегло говорит по-итальянски. Ему даже показалось, что ее итальянский гораздо лучше, чем у старика.

Он внимательно разглядывал ее, все еще немного обескураженный и пораженный тем, что видит ее тут. Почему она здесь? Что случилось? Как она сюда попала? Последний раз Он видел ее в Познани. Она тогда работала консультантом в какой-то немецкой страховой фирме. Он помнил, что она создавала для них статистическую модель риска. А теперь? Теперь вот продает итальянский фарфор в маленьком магазинчике на Сицилии.

Такая же худенькая. Гладко зачесанные назад и заплетенные в косу волосы открывали высокий лоб. В тонкой, облегающей, эластичной серо-голубой водолазке, натянутой на ее большой груди. Вытертые, потрепанные, в некоторых местах рваные на бедрах джинсы. Кожаные сандалии с ремешками крест-накрест над лодыжкой. Он пристально разглядывал ее лицо. Заметил несколько новых морщинок около глаз. Они всегда у нее были, особенно мимические в уголках глаз, так называемые гусиные лапки, но теперь стали глубже и заметнее. Он начал подсчитывать, сколько же ей сейчас может быть лет. Сорок? Или сорок один? Точно Он не помнил. Но если так, то она точно не выглядела на свои годы. Особенно в этом девчоночьем наряде. На лице у нее не было косметики, кроме чуть тронутых тушью ресниц и еле заметных теней на веках. Вокруг запястья левой руки Он заметил сплетенный из ремешков браслет, на пальцах никаких украшений не было. В том числе — обручального кольца…

Когда пара американских стариков наконец, громко прощаясь, исчезла в дверях магазина, Наталья опустила жалюзи на витрине, подбежала к двери и повернула ключ. Потом медленно подошла к Нему и взяла Его лицо в свои руки, молча и долго вглядываясь в Его глаза.

— Ты почти не постарел. А твои необыкновенные глаза вообще совсем не изменились, — сказала она тихо.

— Меня всегда с ума сводили эти глаза. Впрочем, не только глаза, — добавила она, легко целуя Его в щеку.

И снова Он не знал, что сказать. Он стоял неподвижно, растерянный и молчащий, опустив руки. Показав рукой на стеклянный столик, Он наконец произнес:

— Слушай, я хотел купить эту тарелку для…

Она перебила Его, приложив палец к Его губам.

— Для Сесилии. Ты хотел купить ее для Сесилии, правда? Конечно, для нее. Ты все для Сесилии покупаешь в лазурно-зеленых тонах. Я это очень хорошо помню. А для меня ты все покупал в серых тонах. От шали и перчаток до нижнего белья. Потому что хочешь знать, и узнаешь, и потом помнишь, что любят твои женщины. Ты помнишь, какие цвета им нравятся, какие цветы, какие духи, сколько сахара класть в чай, когда они пьют его с лимоном, и сколько — когда без лимона, какую любят музыку, а какую терпеть не могут, ты помнишь все их даты, их любимые фильмы и книжки. Ты помнишь даже, какую пасту они предпочитают — спагетти или лингвини. Ты помнишь даже о том, что из пиццы надо убрать лук и добавить каперсы, а если нет каперсов, то оливки, только порезать помельче — это ты мне так пиццу заказывал. Женщина, когда замечает эту твою удивительную памятливость, этим совершенно ошеломлена и вскоре начинает видеть в тебе не только любимого человека, но и защитника. И понемногу начинает чувствовать себя защищенной. Эмоционально защищенной. Это чувство для большинства женщин является самым важным. И вот эта защищенная и беспечная начинает сначала в глубине души подумывать, а потом и всерьез думать о будущем с тобой. И этот момент — это начало конца. Потому что как только она сообщит тебе, пусть даже очень деликатно и осторожно, не в лоб, так, между строк, о том, что у себя в голове строит какие-то планы общего с тобой будущего — ты пугаешься, как кот-удавленник при виде петли на шее.

— Тебе мои слова могут показаться сейчас, в ситуации нашей совершенно случайной встречи, каким-то заготовленным монологом, — продолжила она тихо, помолчав. — И подумать так у тебя есть полное право. Потому что это действительно заготовленный монолог! Я его выучила наизусть уже очень давно.

— Чтобы быть, черт возьми, готовой, когда придет такой день, — добавила она, вдруг повысив голос.

— Когда ты исчезал, — сказала она, — а потом совсем исчез, без единого слова объяснения, я этот монолог заучила наизусть. И пообещала себе, что когда-нибудь его выскажу, выкричу тебе в лицо. Потому что когда-то я уже решила, что ты мой защитник, когда-то я тебя полюбила, привязалась к тебе, я безгранично доверяла тебе, а оказалось, что ты на самом деле совершенно другой. Мне совершенно не знакомый. Непреодолимо чужой. И бесконечно жестокий. Да к тому же еще чертов тупица.

Она замолчала и посмотрела на него. Из кармана штанов вытащила маленькую темную бутылочку и накапала на ватный диск несколько капель желтой жидкости — Он почувствовал запах йода. Прижимая ватку к Его виску, она произнесла:

— Потом, со временем, я смирилась, остыла, договорилась с собой — и об этом монологе забыла, но когда сегодня вдруг тебя узнала, когда ты оказался так близко, здесь, в этом отеле в нескольких метрах отсюда… все вернулось, и я вспомнила это свое обещание самой себе. И от имени совсем другой Натальи, которая все еще живет во мне со своей болью и отчаянием, из уважения к ней — обманутой и похороненной тобой Наталье, — я исполняю это свое обещание.

Он слышал, как дрожит ее голос, видел, как она сжимает кулаки и хмурится, заметил, как на виске пульсирует от напряжения жилка. Она всегда так реагировала, когда была чем-то сильно взволнована или возбуждена. Он это прекрасно помнил.

— И мне совсем не стало легче, представляешь? — добавила она тихонько через мгновение, смахивая со щек слезы.

Видя Его растерянность, она взяла Его за руку и подвела к стеклянному столику. Приложила друг к другу обе части разбитой тарелки и сказала:

— Это действительно очень красивая тарелка. Ну надо же тебе было споткнуться! Я таких всего пять нарисовала. Почти одинаковых на первый взгляд, но если посмотреть внимательнее… — Она кончиком пальца коснулась широких лазурных линий, которые своими хитрыми сплетениями напоминали виноградную лозу. — Видишь цифру пять? На тех, которые я уже продала, на этом месте были цифры от единицы до четверки. Так что каждая из этих тарелок единственная и неповторимая. И притом пронумерованная, хотя люди этого и не замечают, а я сама, в интересах маркетинга, им этого не говорю. Может быть, и надо бы, потому что каждый ведь хочет иметь нечто штучное, то, что существует в единственном экземпляре. И мои все тарелки и миски, даже самые маленькие мисочки и подставки, даже пепельницы — они все такие. Каждая вроде бы похожа на другие, но на самом деле немножко иная. И на всем, что я на них рисую, с самого начала есть…

— Есть кусочек тебя, — добавила она тихо после паузы.

— Но не думай только, что я этакая склонная к драматургии, сентиментальная девица, влюбленная по уши в своего кумира с плаката над кроватью. Тут речь идет совсем о другом.

— Помнишь, — спросила она, — когда ты приезжал ко мне в Познань и переживал период своего помешательства на фракталах?[37] Ты тогда считал, что они не только визуально прекрасны, но и заключают в себе наипрекраснейшую математику. Да ты наверняка это помнишь! И ты уперся, что напишешь свою собственную программу для создания фрактальных изображений. При этом, разумеется, программу, которая будет лучше уже имеющихся. В этом весь ты. Ты же всегда хочешь быть самым лучшим. Это своего рода твоя главная отличительная черта. Причем одна из самых худших. Может быть, это нехорошо — то, что я сейчас скажу, но сегодня я с этой точки зрения очень понимаю твою бывшую жену. Трудно быть с таким человеком…

Эти изображения — они действительно волшебные, но это не та математика, которую я любила. Это не был проект твоей фирмы, поэтому у тебя на это — назовем его так — хобби оставалось не так много времени. А если точнее — у тебя совсем не было времени. Но ты же уперся. Это же ты. Я помню, как ты тихо и осторожно, чтобы меня случайно не разбудить, выбирался ночами из постели, брал свой «Макинтош» в ванную, садился на унитаз и часами программировал эти свои фракталы. А потом, выбившись из сил, возвращался в постель, думая, что я ничего не заметила.

— Ты занимался какими-то фракталами вместо того, чтобы трахать меня или хотя бы просто обнять, — добавила она, улыбаясь.

— Эту программу ты не закончил, — тихо продолжила она. — Ну, то есть не закончил в моей ванной. Может быть, тебе это удалось сделать в чьей-то еще…

У меня, на моем компьютере, ты оставил очередную тысячу восемнадцатую или тысяча девятнадцатую версию. И я до сих пор пользуюсь ею, когда придумываю свои узоры для фарфора. И всегда, когда открываю эту программу, думаю о тебе…

…Она наклонилась над столиком и внимательно стала разглядывать края половинки разбитой тарелки, пробегаясь по ним кончиками пальцев.

— Осколков нет. Значит, ее недостаточно обожгли. Я ее склею и оставлю себе, а для Сесилии нарисую новую этим же самым фракталом и в тех же цветах. Я тебе обещаю…

Она вернулась к прилавку, подняла трубку черного телефона, стоящего на полке длинной деревянной стойки, набрала номер на круглом диске. Он давно не видел таких телефонов! То, что показалось Ему элементом интерьера, оказалось вполне себе работающим телефоном — Он такие помнил со времен своего детства. Она стояла, повернувшись к Нему спиной, и, активно жестикулируя, разговаривала с кем-то по-итальянски, временами разражаясь громким, радостным смехом.

Он разглядывал ее выпуклые ягодицы, обтянутые узкими джинсами. В Познани она очень редко ходила в брюках и никогда не заплетала волосы в косу. Он вспомнил эти фракталы. Он действительно тогда проходил период восхищения математикой, стоящей за явлением фракталов. Он видел в них какое-то закодированное кем-то послание. В каждой частичке можно увидеть структуру целого. Ему это казалось астральным, от этого веяло черной магией и загадочностью. И к тому же все это надо было рассчитать и предвидеть. Как если бы Бог или Природа хотели дать людям знак, что мир — это математический проект. Снежинки, цветная капуста, облака, фьорды, скалы, галактики — все это тоже фрактальные объекты. И Он хотел эту загадку разгадать. А потом у Него это прошло. И сидя в других ванных, Он писал другие программы. Потому что на тот момент у Него было другое увлечение.

— Эй! Проснись, мыслитель! — услышал Он вдруг. — Я позвонила Марчело, сказала, что на сегодня закрываю магазин. Марчело — это мой типа начальник. Почти как гендир твоей корпорации. А может быть, даже больше — потому что это его магазин. Он его унаследовал от отца, а отец — от деда, а дед — от прадеда. Их всех звали Марчело, и они занимались в Таормине гончарным делом. Я ему сказала, что уже вечер и что у меня болит живот, потому что у меня цикл. Что, к сожалению, правда. Марчело терпеть не может слушать подобные вещи из уст женщины. Он думает, что если женщина что-то в этом роде отваживается мужчине сообщить, то она при смерти. И хорошо. Пусть так дальше думает. По крайней мере сегодня вечером. Я без всяких угрызений совести закрываю магазин.

Она встала перед Ним, потрясая связкой ключей.

— Ты сегодня ел? Насколько я тебя знаю — может быть, завтракал. Тебя кто-нибудь ждет в отеле? Если нет, то я тебя накормлю.

— Может так быть? — спросила она тихо, заглядывая Ему в глаза.

Он помнил это ее «может так быть?». Отлично помнил. Она всегда так спрашивала. Иногда даже в самые интимные моменты, когда они были в постели.

Ему никуда не надо было спешить. Да Он и не хотел. Правда, в одном из нескольких ресторанов отеля проходил какой-то очередной раут конгресса, но это совсем не было поводом туда возвращаться. Иногда у Него складывалось впечатление, что на этих конгрессах как раз эти рауты и есть самое главное. Он бывал только на тех, идти на которые Его обязывали в фирме — в интересах престижа или бизнеса. Здесь, в Таормине, никто Его не обязывал. И кроме того, Он не мог представить себе, что эта встреча с Натальей вот так закончится. Не знал, как она, эта встреча, должна была бы закончиться, но понимал, что точно не так.

— Я не голоден. Я хочу вина, а еще больше хочу курить, — ответил Он.

— И разговаривать с тобой, — добавил Он.

Они вышли в низкие двери через забитый заготовками и коробками склад с задней части магазина. На окруженном обшарпанными стенами соседних домов дворике с трудом теснились две маленькие машинки и небольшой переполненный мусорный контейнер.

Они остановились, и она зажгла висящую на стальной проволоке, натянутой между двумя стенами, лампу. Он услышал, как от мусорного бака, пахнущего рыбой и мусором, прыснули в разные стороны коты, роняя по пути пластиковые бутылки. Романтика улиц Таормины со сказочно чистыми фасадами зданий имела свою темную сторону. Грязную, неухоженную, полную мусора и вони.

— Я тут не живу, — сказала Наталья. — Мне на это денег не хватает. Но я живу недалеко. Не бойся. И сразу прошу прощения за мою машину.

— Прощения?! — воскликнул Он, всматриваясь в маленькую машинку, поблескивающую в свете лампы своим голубовато-серым боком.

— Боже ты мой! Это же «Пятидесятка»! Оригинальная! Культовая. Чудо! — крикнул Он восторженно.

— Думаешь? Ну да. Это мой любимый «Чинквино», — ответила она, любовно поглаживая переднюю фару машины.

— Я его получила даром от Марчело. На нем ездил его отец, ездил он, а потом немножко даже его старший сын. У этой машины своя история, она проехала не только всю Сицилию — всю Италию. Отец Марчело купил ее в Милане, а Марчело разбил ее в Неаполе, а потом починил в Палермо. У этой машины есть душа и чуства. Марчело не хотел отдавать ее за деньги в чужие руки, поэтому и подарил своего «Чинквино» мне.

Хитрый Марчело знал, что делает. За деньги, которые я вложила в ремонт этой машины и в то, как она сегодня выглядит, я могла бы купить себе неплохую машину. Но я хотела только эту. И вот она у меня есть…

…Они выехали из двора через узкие ворота в еще более узкую улочку. Свернув на асфальтовую дорогу, Наталья опустила стекло и закурила.

— Знаешь, иногда я ехала по этой дороге и думала, что я могла бы тебе рассказать, если бы ты сидел рядом со мной. Мне в голову приходили тысячи мыслей. Я любила, когда ты сидел со мной рядом в машине. Очень любила. Знаешь? Я никогда не знала, где мы остановимся и что произойдет, когда мы остановимся. Так же, как не знала, что ты мне скажешь через мгновение. Или о чем спросишь. Потому что твои вопросы — они были как ответы. И знаешь, черт возьми, что? Мне иногда, а вообще-то всегда, было очень грустно. Потому что мне никто тебя в этом смысле не заменил. Никто. Тогда мы вот так же ездили ко мне домой. Как сейчас едем в мой очередной дом.

Они свернули на узкую асфальтовую дорожку, ведущую в гору. Она замолчала.

— Ты пристегнут? — спросила она в какой-то момент.

Они ехали молча по крутой дороге, ведущей вдоль скалы. В некоторых местах дорога была такая узкая, что Наталье приходилось съезжать на специальные площадки, чтобы пропустить автобус, едущий навстречу. Он с ужасом поглядывал в пропасть за окном машины. Через несколько километров горный серпантин стал чуть шире и менее крутым.

— Мы вот-вот въедем в Кастельмолу. Это моя деревушка — вот уже два года. Тут живет 1091 человек точно. Эта единичка в статистике — это я. Только не знаю, в начале я или в конце. Крохотная деревушка, подвешенная на высокой скале. Сейчас темно, но если бы было солнце — ты бы мог увидеть, как искрятся в его лучах внизу крыши Таормины, а наверху громоздится Этна. Кастельмола — маленькая и тесная, поэтому некоторые начинают здесь страдать приступами клаустрофобии. А поскольку располагается она на выступе высокой скалы, со всех сторон окруженной пропастями, то к клаустрофобии у многих добавляется и страх высоты. А у меня нет никаких страхов. Я тут как раз вылечилась наконец от своей депрессии. Здесь я рисую свои картины, которые трудно назвать картинами, и тут карандашом перерисовываю твои фракталы на бумагу, чтобы потом перенести их на фарфор.

— Так что символически ты тоже бываешь со мной здесь, в Кастельмоле. И довольно часто, — добавила она, касаясь Его руки.

Они подъехали к какой-то высокой стене, напоминающей крепость. Наталья поставила машину на свободном месте на парковке с номером, написанным желтой краской на асфальте.

— В Кастельмоле такое вот парковочное место надо заслужить. Потому что тут вообще места очень мало. Я, конечно, не заслуживаю, но у Марчело есть знакомства в магистрате, так что он мне помог. В Италии, а особенно на Сицилии, знакомство и кумовство еще важнее, чем у нас в Польше. Но должна тебе сказать, что некоторые имеют тут еще более важные знакомства, поэтому несколько машин паркуются прямо перед домами в деревне. Это, наверно, машины семьи бургомистра…

Несколько минут они поднимались по крутой дороге, ведущей к городу. Наконец дошли до мощенной брусчаткой, ярко освещенной площади. Прожектора были направлены на костел в глубине площади, свет отражался от его белых стен, создавая туманную дымку, вспыхивающую в отдельных местах искрами. Он остановился и закурил, оглядываясь по сторонам, словно зачарованный.

— Это греко-католический храм. У них очень громкие колокола и звонарь с сильными руками. Иногда я очень злюсь на него, когда он будит меня в воскресенье раньше двенадцати. А там, вон там, по левой стороне, то маленькое здание с каменными ступеньками — это наша городская библиотека, — сказала Наталья.

— Разве может место, где в самом центре находится библиотека, быть плохим выбором? Ну сам посуди! — добавила она с улыбкой.

— Помнишь, как ты мне говорил, что мечтаешь жить в библиотеке? А может быть, уже и живешь? Или все еще мечтаешь? — спросила она после паузы.

— Понимаешь, я же тогда, назовем это слегка нарочито, «в наше время», знала только, что ты живешь в Берлине. Ты никогда меня к себе не приглашал, понимаешь? Хотя так часто бывал у меня в Познани. И знал точно, что можешь постучать в мою дверь в любое время дня и ночи. Понимаешь — я ведь даже не знала твоего адреса. Ты мне его никогда не говорил…

Она умолкла и направилась в сторону невысокого каменного здания со светло-коричневыми, в некоторых местах с черными пятнами стенами. Брусчатка здесь сменилась уложенными в шахматном порядке белыми и серыми плитами. Они остановились у лестницы, ведущей к деревянным дверям. Сбоку на мраморной доске Он прочитал выбитую надпись: «Biblioteca Comunale Prof. Salvatore Gullotta».

— Я живу в ста метрах от библиотеки, — сообщила Наталья, махнув рукой в сторону узкой улочки, уходящей резко вверх от площади.

— Я в эту библиотеку записана. Есть даже карточка — такая настоящая, бумажная, а не какая-нибудь там электронная. Итальянский я выучила именно здесь. И не совсем по книгам — главным образом благодаря разговорам с Франческой, моей любимой и терпеливой библиотекаршей. Я единственная полька с такой карточкой. Библиотекарша мне также сказала, что я единственная полька, живущая здесь. Когда-то здесь проживал какой-то офицер из Польши со своей итальянской женой, но он умер еще до моего приезда сюда. Они любят поляков. Так она мне говорила. Хотя это, наверно, из вежливости, потому что на самом деле сицилийцы любят только сицилийцев. Те, кто из Венеции, для них уже иностранцы. А о нас, поляках, они знают куда меньше, чем о Венеции. Они представляют себе нашу страну как место, покрытое вечными снегами, где, чтобы согреться, нужно пить много водки.

У них есть стереотип: поляк много пьет, он хороший работник, хотя обычно мрачный и грустный. Для них Польша — это в основном Папа-поляк, наш Папа. Некоторые еще слышали о Лехе Валенсе и Войцехе Ярузельском, но этих двух часто путают. Не уверены, кто из них герой, а кто злодей.

— А польки, — продолжала она, — как и остальные женщины из Восточной Европы, у них ассоциируются, естественно, с сексуальными услугами. Сама в этом неоднократно убеждалась.

— Я знаю от любящей посплетничать Франчески, что мужчины городка за бокальчиком вина говорят обо мне не иначе как «Natalia seno grande», что переводится как «Наталья с большой грудью», — добавила она со смехом.

Они вышли на узкую улочку, идущую между двухэтажными домами, балконы которых почти соприкасались друг с другом. Улочка кончалась лестницей, ведущей на небольшую площадь, на которой, несмотря на декабрь, стояли ресторанные столики, а около них — разноцветные деревянные стулья.

— Слушай, кстати, я вспомнила, что у меня дома нет вина. Вот черт. Подожди-ка минутку. Я зайду в «Турризи» и куплю что-нибудь для нас. У них есть хорошие вина.

— Ты по-прежнему пьешь только красное? — тихо спросила она. — Не уверена, что у них есть чилийское. Они с этой точки зрения очень упрямые патриоты.

— А может быть, как когда-то, это я мог бы угостить тебя вином? — задал Он в свою очередь вопрос.

Они вошли в светлый зал ресторана. Когда они проходили мимо барной стойки, молодой мужчина громко окликнул их и перегнулся через стойку, чтобы поцеловать Наталью в щеку в знак приветствия. Она немножко поговорила с активно жестикулирующим барменом, потом взяла Его за руку и сказала:

— Слушай! Нам страшно повезло! На втором этаже как раз освободился столик. Это редкость здесь — чтобы можно было получить столик на втором этаже без резервирования.

По крутой лестнице они поднялись в небольшой зальчик. Бармен шел перед ними, он проводил их к столику у окна. Когда он ушел, Наталья спросила:

— Ты когда-нибудь пил миндальное вино?

— Миндальное? Вино из миндаля? Такое бывает? — удивился Он.

— Ну, не глупи! Разумеется, не из миндаля. Так тут называется их особенное вино. Делается оно очень просто: миндаль заливают белым вином, добавляют ароматические коренья и немножко цитрусовой эссенции. И продают как культовый раритет. Только здесь, в баре «Турризи», в нескольких десятках метров от моего дома, оно настоящее. Потому что они сами придумали этот рецепт. А все остальные на Сицилии — это жалкие подделки. Попробуй обязательно. Я настаиваю.

— Ну если так, то это не вино, а настойка. Конечно, я хочу попробовать! — сказал Он по-английски стоящему около них бармену.

Тот склонил голову и торопливо отошел от столика. Наталия молча смотрела на вид, открывающийся из окна. Потом прошептала:

— До сих пор, вот уже сколько лет, меня эта картинка восхищает. Раньше я все представляла себе, что мы с тобой могли бы смотреть на нее вместе. Одно время я очень тосковала по тебе и очень этого хотела. Потом многое произошло, и я уже не тосковала и потихонечку обо всем начала забывать. И вот сегодня, так внезапно, непонятным образом, без предупреждения случается то, что случается. И ты, совершенно неожиданно, благодаря этой моей фарфоровой тарелке, сидишь тут со мной и смотришь на то же самое, на что и я…

За светящейся изнутри колокольней с шарообразным куполом, напоминающим затемненный диск какой-то монструозно огромной луны, над пологой крышей храма, вдали, над горизонтом, виднелась линия гор с возвышающимся широким конусом Этны. Вечер окрасил фон этой необыкновенной картины сине-голубыми тонами всех оттенков. Вдалеке, у подножия гор, дрожали маленькие огоньки, разбросанные тут и там вдоль линии берега моря. Потрясающий своей красотой и настроением вид.

Миндальное вино имело с вином мало общего. В России, за Уралом, где не росли цитрусовые и миндаль был неприлично дорогой, Ему приходилось пить более вкусные травяные настойки. Потом они с Натальей перешли на нормальное вино и разговоры. Он помнит, как она, хоть Он и не спрашивал, как будто услышала витающий в воздухе Его вопрос, почувствовала Его любопытство и ответила:

— Тогда, в Познани, наступил такой момент, когда я наконец поняла, что на самом деле это неправда, будто тебе надо время, чтобы что-то решить про нас. Потом до моего мозга дошло, что никогда в твоем мозгу не было таких понятий, как ты со мной, мы, нас или нами. Такими категориями мыслила только я, когда думала о тебе.

В тот момент я почувствовала себя так, словно в меня, прямо в сердце, вогнали бамбуковый кол. Мне даже казалось, что я слышу тот рвущийся звук, с которым он в меня вошел, а потом — что я распалась там, внутри себя, на куски. Мне не хотелось плакать, не хотелось даже дышать. Мне ничего не хотелось. Я просыпалась утром и не находила в себе сил, а что хуже всего — причины, чтобы вставать. Но мне приходилось вставать, чтобы сходить пописать. Поэтому я сползала с постели и шла эти несколько метров до туалета, и мне казалось, что я бреду по застывающему бетону, а не по паркету. Это продолжалось месяц. Может быть, полтора. В день моего рождения…

— Ты помнишь, когда у меня день рождения? — спросила она вдруг.

Поскольку Он молчал слишком долго, избегая ее взгляда, она кивнула:

— Не помнишь. Понятно. Не записал себе в Гугл-календарь…

Она взяла бокал с вином и, вставая со стула, спросила:

— Выйдешь со мной на террасу? Я хочу покурить.

Она встала у балюстрады, повернув голову в сторону гор. С бокалом вина в руке, с сигаретой, приклеенной к губам. На Него она не смотрела.

— А тебе и не надо было. Я родилась в октябре, как и твоя Сесилия. Только на десять лет раньше. На следующий день после нее. Бесконечность плюс один. Простой алгоритм. Но, впрочем, не важно.

Она прикурила очередную сигарету и, снимая с Него пиджак, спросила тихо:

— Можно, да?

— А то мне холодно. А тебе ведь всегда было тепло, — объяснила она.

— Помнишь, как мы иногда зимой вылезали совершенно голые из нашей постели и курили на балконе? Босиком на снегу? Меня начинало трясти от одного взгляда на тебя. Не знаю, от счастья ли или от холода. А потом возвращались с ледяными ногами в постель — и ты ими трогал мои ягодицы или раздвигал мне бедра. А я выдиралась как сумасшедшая. А однажды ты заявил с уверенностью в голосе, что у нас был «очень хороший секс». А когда я спросила, почему это ты так уверен, ты мне ответил: «Как это почему? Потому что не только я, но и все соседи вышли на балкон покурить». И мы с тобой хохотали, прижимаясь друг к другу как дикари. А потом ты на несколько минут всю дикость потерял и стал такой нежный, сунул голову мне между ног и начал меня, как дикий каннибал, пожирать. Я и сегодня, несмотря на других мужчин, которые тоже курили после секса, причем не только сигареты, когда мастурбирую, чаще всего вспоминаю именно этот момент.

Вот тогда, в октябре, в день своего рождения, я стащила себя с постели и открыла дверь почтальону. Он так стучал, что мне показалось, будто атомная война началась и я не успею добежать до бомбоубежища. Он мне принес заказное письмо с уведомлением о поступлении средств на мой счет. По страховке. Отличный подарок на день рождения. А кроме этого почтальона, никто ко мне в дверь в тот день не постучал. И даже не позвонил. Ты же меня отключил от всего мира — у меня был только ты. Все остальные мне тогда были попросту не нужны…

На следующий день я приняла впервые за шесть недель душ, причесалась и поволоклась в банк. Такой был страшный дождь в тот день! И ветер дул какой-то просто арктический. Рядом с банком была туристическая фирма. Они на своей витрине наклеили подрисованные в фотошопе плакаты с фотографиями райских пляжей и солнца на неестественно голубом небе. Я вдруг подумала, что тепло и солнце смогут мне как-то помочь. Вошла туда и спросила у какого-то мальчика в костюме, где на свете сейчас есть такой пляж и такое солнце, как на плакате в окне. Потому что я бы туда очень хотела. За четыре тысячи триста восемьдесят два злотых. Думала, он меня на Галапагосы отправит, а он посоветовал Сицилию. Я хотела жить в четырехзвездочном отеле по итальянским стандартам, но получился кемпинг в окрестностях Мессины. Тоже, к сожалению, по итальянским стандартам. За воротами кемпинга сразу начиналась заасфальтированная дорога с мусорными ящиками, около которых вечерами кружили крысы. За две недели солнце на небе появилось, может быть, раза два, на пару часов, а «пляж с мельчайшим, как зернышки мака, песком» оказался коричневым от дождя, холодным и твердым. Как тротуар перед моим домом в Познани. В первое серое, ненастное утро по дороге на пляж я уговаривала себя, что я ведь философ по образованию, а не только математик, которая плохо все рассчитала. А раз я философ — начала вспоминать, что писали философы о судьбе, предназначении и свободе воли. Решила, что во время прогулки по пляжу протранслирую все это на себя и свою жизнь. Но забыла взять с собой сигареты. Философствовать без сигарет мне казалось совершенно невозможным. Я как раз проходила мимо какой-то небольшой деревянной халупы, в которой размещался маленький магазинчик с открытками и всякой туристической мишурой. Я прикинула, что там должны быть сигареты. Зашла так неожиданно и тихо, что сидящая за кассой женщина даже не успела отложить книжку, которую с увлечением читала. Читала она Хвина. Я даже заметила, что по-польски. Хорошо знакомую мне «Самоубийство и грех существования». Ну твою же мать! Я подумала, что это, наверно, какой-то вредный и паскудный заговор против меня, и мне еще сильнее захотелось курить. Но сигареты там не продавались. Однако поскольку я спросила по-польски — женщина вытащила из своей сумки пачку «Кэмела», купленную у туристов с Украины, и мне подарила. Мы с ней там до вечера выкурили, наверно, целую пачку этого «Кэмела», если не две.

Ее звали Габриэла. Для итальянцев. А для всех остальных — Габи. Она была примерно моя ровесница. Жила в предместье Мессины, сначала работала представителем туристической фирмы из Катовиц, получала много упреков от польских туристов и решила, что уборкой вилл богатых итальянцев заработает не меньше, а этих самых упреков избежит. Она убирает, а заодно подрабатывает в этом магазине, а на выходные едет в Палермо и на заработанные деньги учится в частном университете банковскому делу. Чтобы когда-нибудь перестать убираться. Хотя банки и банкиров ненавидит. Как и я. В Италию она сбежала из Катовице из-за одного поляка, который «разрушил всю ее жизнь». Тут, вдали от него, ей удалось освободиться от навязчивых мыслей о нем и найти покой. Я ее спросила, через что ей пришлось пройти на пути к этому покою. Спокойно и без эмоций она ответила, что принимала таблетки и ходила к психотерапевту, занималась йогой, медитациями и трансцендентациями, а еще были секс и рок-н-ролл, книги и музыка, а в конце — этот вот побег. В другой конец Европы, на Сицилию. Я потом уже до самого последнего дня своего там пребывания на пляж не ходила. А сразу сворачивала к деревянному домику, чтобы с Габи поболтать.

В Познань я вернулась с решительным настроем. Причем не таким, который через пару дней исчезнет. Таблетки я принимала регулярно, но после них я жила в каком-то омертвении, полусне, в нечувствии. А я так не хотела. Я же люблю чувствовать. Даже если это боль. Ты-то ведь знаешь, как я люблю, чтобы больно, — это мы тоже практиковали.

Психотерпия меня разочаровала уже через три сеанса с высокомерным, всезнающим светилой в клетчатом костюме Шерлока Холмса и оранжевых адидасах. Иногда мне казалось, что он страдает ангедонией. Единственное, что в нем было, — это удивительное ощущение времени. Он выпроваживал меня из своего кабинета ровно через сорок пять минут, хотя часов не носил.

Медитацию я знала еще с Непала. В том приюте только медитация могла спасти человека от психического заболевания. Я вернулась к медитациям. Но насколько они мне помогали в Катманду, настолько не справились в Познани. Может быть, потому, что у нас слишком мало индуистских и буддистских святынь.

На самом деле помогли мне книги, библиотеки, театры, оперы и философствования под музыку — и косячок. Я тебе скажу, марихуана и правда может лечить. Из мыслителей больше всего мне помог далай-лама, философ надежды, сочувствия и поисков гармонии. А раньше я ведь его не воспринимала как философа. Мне он казался в большей степени харизматичным проповедником и неустанным несгибаемым воином в сизифовой войне Тибета. Помню его простые, банальные высказывания: «Иногда не получая того, что желаешь, ты получаешь чудесный подарок судьбы».

Секс и рок-н-ролл, из списка Габи, я, разумеется, тоже использовала. Дикий, больной период доступа к моему телу всех мужчин, которые притворялись, что хотят чего-то большего, чем один раз со мной переспать. Я тогда совсем не притворялась. Я хотела, чтобы меня трахнули. Но зато я теперь знаток мужских пенисов. Хотя вообще-то это знание совершенно мне ни к чему. Я даже имен этих мужчин не помню. А пенисы так похожи один на другой, что их довольно трудно различить. В промежутках я учила итальянский язык — и выучила настолько, что после курсов начала возить экскурсии в Италию. Через год мою работу оценили и в качестве награды сделали меня представителем фирмы в Римини, на Адриатике. Я выдержала всего один сезон этой мясорубки и постоянной ругани с поляками. Бросила эту работу, сдала подруге свою квартиру в Познани и приехала на Сицилию. В один прекрасный день с рюкзаком и почти пустым кошельком я явилась в Таормину и показала несколько своих фрактальных тарелок Марчело. Ему они понравились. Хотя чуть меньше, чем я сама. Он меня взял на работу, и он не слишком назойливый. Наверно, из-за сына, который тоже на меня глаз положил. Это именно Марчело-младший, сын Марчело-старшего, сдал мне одну из своих квартир в Кастельмоле. Я живу на первом этаже, а на втором живет Доменика, его очень религиозная сестра. С мужем и двумя сыновьями. Так что старый Марчело под полным контролем, и мне спокойно.

…Он стоял рядом с ней, не в силах пошевелиться. Молча, раздираемый чувством вины и ошеломленный тем, что услышал за минуту до этого. Он хорошо помнит этот свой паралич и ощущение беспомощности на той террасе, когда Он мысленно искал хоть какое-то оправдание себе, хоть какое-то объяснение, извинение. Искал — и не находил ни одного.

«Может быть, и к лучшему», — думал Он теперь, стараясь подцепить ногтем кончик шнурка, которым была перевязана коробка, лежащая перед ним. Наверняка в приступе афазии Он рассказал бы какую-нибудь дурацкую историю, которая была бы правдой и неправдой одновременно.

Он еще помнил, как в тот вечер Наталья, может быть, почувствовав, что с Ним происходит, обняла Его и прижала к себе, а потом взяла Его за руку и, ведя в направлении ресторана, сказала:

— Пойдем-ка внутрь, прикончим ту бутылку вина и отправимся ко мне. Я хочу тебя наконец накормить. Мне так нравилось смотреть, как ты ешь то, что я для тебя приготовила…

Они вернулись к столику. Он извинился и пошел вниз в туалет. И по дороге, на лестнице вдруг заметил, что повсюду видит… пенисы. Нарисованные или выцарапанные на стенах, выдавленные на абажурах ламп, на мозаиках, подсвеченных снизу, на деревянных подлокотниках кресел и спинках стульев. Перила лестницы, по которой он спускался, заканчивались огромным латунным пенисом в состоянии эрекции. Вода в фонтане, мимо которого Он проходил, выстреливала струйками из монструозного пениса, растущего из античной статуи, напоминающей Адониса. Минуя бар, Он заметил, что лежащие там карты меню представляют собой картонки, вырезанные в виде двух одинаковых напряженных пенисов. Он дошел до туалета и, чтобы открыть дверь, должен был взяться за латунную ручку в виде пениса. Двери женского туалета тоже имели такие же ручки. Стены в туалете были отделаны черной плиткой с золотистыми рисунками сцен из Камасутры с мотивами находящегося в рабочем состоянии мужского члена. В вагине, в анусе, во рту. Вода в умывальнике лилась из латунного изогнутого пениса. Вентиль крана представлял собой не что иное, как латунные мужские яйца.

Сев на стул рядом с Натальей, Он наклонил голову и шепотом спросил:

— Слушай, это кафе — это просто какое-то святилище божества фаллоса. В чем тут дело? В женском туалете тоже надо покрутить мужские яички, чтобы включить воду?

— Да. Наверно. Да, точно. И могу поклясться, что латунь на них сильно потерта, — ответила она, громко смеясь.

— Ну да. Я совсем забыла тебе сказать, — сказала она, отсмеявшись. — Наш бар «Турризи» — это единственное в своем роде заведение в Италии. А может быть, и во всем мире. Кроме миндального вина он еще отличается культом плодородия. Вино придумал основатель бара, Сальваторе Турризи, а плодородие — его первенец Пеппино. Отцу трех дочерей, Пеппино уже в семьдесят лет вдруг пришла в голову эта волшебная идея. Они с женой выбрали для себя в качестве символа пенис и разместили его в своем ресторане на Пьяцца дель Дуомо везде, где только можно было. В меню, например, есть вкусная пикантная la pasta all’arrabbiata. Макароны в этой пасте, сделанные, кстати, вручную, здесь же никаких магазинов! — тоже в форме пенисов с яйцами.

— Это моя любимая паста. Она просто тает во рту… — она засмеялась в голос.

— Что интересно — священника из храма по соседству это совершенно не смущает. Без пениса ведь не было бы размножения, а Господь сам сказал — плодитесь и размножайтесь. И потом — этот священник, как настоящий, коренной сицилиец, понимает, чем для каждого настоящего сицилийца является его пенис. У этого кафе тут есть прозвище — La Minchia. Это сицилийский диалект. В непосредственном переводе это слово означает «член». Но оно теряет свою вульгарность и грубость, когда относится к бару «Турризи» в Кастельмоле. Даже богобоязненная девственница Франческа из библиотеки так его называет.

— Когда я хочу вспомнить, как выглядит большой, твердый пенис, как он ощущается в руке — я иду сюда вечером выпить вина, — сказала она весело.

— А иногда и позавтракать, — добавила она после паузы.

Когда они вышли на пустую площадь перед этим необычным баром, шел частый дождь. Он никогда его не забудет, этот дождь. Наталья накинула им на головы Его пиджак и прижалась к Нему. Они пробежали несколько десятков метров под гору, остановились перед небольшим домиком, окруженным низким каменным парапетом. Он вдруг услышал как будто хор жалостно мяукающих голосов.

— У меня тут четыре кошки. Два диких кота, один полудикий, а их общая мамашка — вполне нормальная. Терпеливая и спокойная. Такая обычная кошачья мамка-полька, — сказала Наталья, целуя Его в щеку. — Мне их нужно покормить. Подожди минутку.

Она подошла к стене дома и открыла что-то вроде большого встроенного почтового ящика.

— Я тут храню их корм, под замком. Иначе все сожрали бы местные собаки.

Она поставила четыре алюминиевые миски у стены дома. Четыре кошачьих головы одновременно склонились над мисками, как по команде.

— Только мамка-полька заходит в дом. И мы обнимаемся.

— Ты когда-нибудь любил кота? — спросила она вдруг.

— Это трудная любовь. Потому что его нельзя приручить. Он приходит, когда хочет, и уходит, когда хочет. Но возвращается.

Он смотрел на эту сцену и думал, что Его Шрёди, наверно, уже с ума сошел в ожидании, живя у Его соседей этажом ниже в Его доме в Берлине.

— Я не знаю, люблю ли я своего кота, но я за него переживаю. Я его оставил больше чем на две недели. С двумя немцами, — ответил Он шутливо. — Но они прекрасные люди! — добавил Он.

Наталья вдруг начала истерически хохотать. Она подбежала к Нему и, глядя Ему в глаза, спросила:

— У тебя правда есть кот? И он тебя терпит?

— А ты стал положительнее. Я тебя таким не знала, — заметила она.

Ее квартира на втором этаже была не меньше, чем Его берлинская. Но под самой крышей. С толстыми, скошенными стенами, что создавало впечатление тесноты. Только в кухне Он мог стоять, выпрямившись в полный рост. Посредине комнаты стояла незастеленная деревянная кровать. Рядом с ее изголовьем, с обеих сторон, на скрипучем полу из неровных досок с сучками громоздились стопки книг.

С одной стороны от входной двери стоял буфет, сделанный из такого же темного дерева, как и кровать, на нем мерцал экраном компьютер. С другой — стоял узкий, выкрашенный черным диван. Все свободное место на стенах занимали книжные полки, между которыми висело несколько картин, написанных маслом, без рам.

— Слушай, я могу тебе приготовить капонату или пармиджану[38]. Если ты, конечно, хочешь. Подозреваю, что в гостинице вас истязают, пытаясь познакомить с типичной сицилианской кухней, да? — говорила она, торопливо заправляя постель.

— А еще у меня есть кастрюлька бигоса. Мне Габи подарила. Она делает бигос почти так же хорошо, как я, — добавила она, иронически улыбаясь.

— Я помню, что мой бигос тебе всегда нравился. Ты ведь еще никогда не ел бигоса на Сицилии, правда? — спросила она, глядя Ему в глаза.

— Бигос? Да! Но откуда ты, черт возьми, знала?! — воскликнул Он с усмешкой.

— Помешивай его время от времени, не сожги! А книжки потом посмотришь, я же вижу, что уже у тебя глаза загорелись. Пойду в душ. Может так быть? — Она поставила эмалированную кастрюльку на конфорку электрической плиты.

Из ванной она вышла, обернувшись белым купальным полотенцем. Он стоял у плиты, послушно крутя деревянной ложкой в кастрюле с бигосом. Из черного шкафа, стоящего прямо напротив Него, она вынула клетчатую фланелевую рубашку. Стряхнула с себя белое полотенце, которое упало на пол, к ее ногам. И какое-то время стояла перед Ним совершенно обнаженная, расстегивая пуговицы на рубашке. Почему в тот момент это не казалось Ему чем-то странным, удивительным, неестественным или бесстыдным. Конечно, прошло много времени, но ведь они когда-то, в их время, познали наготу друг друга, перешли уже все границы начального стыда. И Он был уверен, что Наталья думает так же. И несмотря на это, Он чувствовал себя как когда-то, когда подростком стоял с дружками на крыше дворового сарая и подглядывал, как моется старшая сестра одного из них. Даже то возбуждение, которое Он испытывал, было точно такое же. Внезапное и неконтролируемое.

Краем глаза Он косился на ее грудь, не переставая мешать ложкой содержимое эмалированной кастрюли. Заметил небольшую, сине-красную татуировку внизу ее плоского, все еще бронзово-загорелого живота, прямо над лобком — в «их» время этой татуировки не было. Он великолепно помнил эту часть ее тела — столько раз ее там целовал. У нее точно не было этой татуировки. Вдруг она повернулась к нему спиной и наклонилась, чтобы достать лежащие на дне шкафа спортивные штаны. Он уставился на ее бедра, а сразу потом — на ямку над ягодицами, на то место, где кончается спина. Она часто просила Его, чтобы Он если не целовал, то хотя бы дотрагивался языком до этой ямки и выдыхал теплый воздух на нее. Он помнил, как вставали под Его дыханием нежные светлые волоски, покрывающие ее кожу в этом месте, помнил и ее тихие стоны и дрожь, охватывающую все тело, а иногда — и громкий вздох и крик, заглушенный подушкой. Помнил и ее шепот, когда она поворачивалась на спину и, глядя Ему в глаза, говорила: «Ну же, входи…»

Она надела узкие штаны, завязала клетчатую рубашку на животе и велела Ему сесть за стол. Точно так же, как когда-то в Познани. Она всегда приказывала Ему, изображая грозный голос капрала. Чтобы оторвать Его от компьютера. Ну, в том числе. Но главное — чтобы не остыло то, что она приготовила для Него. Чтобы Он поел горячего. Как любит. В пустую бутылку от вина она вставила белую свечу, зажгла ее и поставила в центр стола. Потом из буфета достала фарфоровую миску и наполнила ее дымящимся бигосом. Рядом поставила две белые тарелки и деревянную корзинку с порезанным хлебом.

— А хлеб наш. Польский. В Таормине есть русско-польско-хорватско-чешский магазин. Но вот хлеб там продается только польский. Из Познани ты всегда ехал или летел в Берлин с польским хлебом в чемодане. Помнишь?

Она сидела молча, задумавшись над своей пустой тарелкой, и смотрела на него. Затем заговорила:

— Когда после той твоей лекции, в тот самый первый раз, я подошла к тебе — мне показалось, что мы давно знакомы. Только я не могла вспомнить, откуда же я тебя знаю и когда мы познакомились. Но я с такой уверенностью к тебе шла! И потом, когда мы разговаривали и ты так внимательно слушал, что я говорю, мне казалось, что ты тоже как будто пытаешься вспомнить, откуда мы знакомы. Хотя, может быть, и нет, потому что ты же не веришь во всякие трансцендентальные штучки. Но я лично именно так себе все это и объяснила. Я тебя слушала — и мне казалось, что слушаю уже знакомый мне голос. На самом деле — так и было! Вот только то, что ты говорил, было для меня совершенно новым. Захватывающим. И это было именно то, что я тогда хотела услышать от мужчины. Вернувшись домой, я чувствовала себя совершенно очарованной тобой, я чувствовала, хотя и старалась всячески от себя это чувство отогнать, что между нами образовалась какая-то связь. И дело было не только в нашей общей математике и разговоре, который получился таким глубоким. Мне тогда понравилось даже то, как ты безуспешно пытался сделать вид, будто не смотришь на мою грудь. Понравилось, хотя в других мужчинах меня это страшно раздражало. И только потом до меня дошло, что зато ты, не скрываясь, смотрел на мои губы. Тебе они понравились. Я потом узнала, что женские губы — это твой фетиш. Потому что губами женщина еще и говорит. А потом, в «Меркурии», когда у тебя в лифте упала та бутылка с недопитым вином и ты опустился на колени, чтобы ее поднять, и случайно запутался лицом в моей юбке, и, не сдержавшись, поцеловал мое бедро, — я почувствовала нечто вроде восторга, причем, к сожалению, совершенно осознанного, а не случайного. А ведь это, по сути, идиотизм — чувствовать такое, когда едешь с мужчиной в гостиничном лифте в его номер, понимая, что он там с тобой не в шахматы сейчас будет играть. Но я вот именно это почувствовала. Восторг. Ты стал со мной бывать — и я начала употреблять местоимение «мы», думая о тебе и себе. Я тогда так это воспринимала. Хотя на самом деле ты просто бывал при случае у меня во время своих приездов в Познани. Каждый раз ты ласкал меня по-разному — и каждый раз именно так, как я любила. Потом я начала писать пальцами на твоем теле важные вещи. Помнишь? И мне казалось, что ты большую часть этих вещей понимаешь и считываешь. Но я ошибалась — в любовной каллиграфии ты оказался не силен. А я тем временем начинала тебя любить. И мне очень нравилось это чувствовать. Это было время, когда мне нужны были от тебя похвалы, оценка, доказательства, что я важна для тебя, что тебе нужна только я. И ты мне все это говорил. Но при этом — трахал другую женщину. Ту, с которой, по всей видимости, жил, потому что в Сетях ты со мной связывался только с работы, а если из дома, то только часа в два ночи, когда она, видимо, уже спала. И ту студентку Марысю ты и виртуально, и в реале обрабатывал. Ту, день рождения которой ты записал в свой Гугл-календарь. Меня это тогда вовсе не смущало. Наверно, так тебе надо было в тот период кризиса. Я верила, что, как только закончится твой кризис, так и это закончится. Потому что ведь долгих кризисов не бывает. Секс мне тогда не казался таким уж важным. По статистике он длится в среднем четырнадцать минут. Это же совсем мало. А что с остальным временем? Так я тогда думала. И вот это остальное время для меня было куда важнее. И хотя наш секс приносил мне настоящее удовольствие — все-таки наши беседы были для меня важнее. Самый лучший секс бывает с тем, с кем хорошо и без секса. И для меня ты был именно таким человеком. Во время этих наших разговоров мне казалось, что ты только мой. Но ты начал молчать — и перестал быть моим. Все разговоры между нами затихли, замерли, ушли. И меня охватил жуткий ужас от мысли, что вот это «наше» закончилось. Я не хотела, да даже если бы и хотела — не могла бы тебя ни к чему принуждать. Умолять, просить, унижаться, терять чувство собственного достоинства? Нет! Это была бы не я. Это тогда меня жег изнутри тот бамбуковый кол, о котором я говорила. Я начала пить таблетки и в конце концов приземлилась в домике Габи. У меня тогда было очень странное, двойственное состояние. С одной стороны, я смертельно боялась, что между нами все действительно бесповоротно кончилось. А с другой — искренне надеялась, что да, действительно и бесповоротно. Неврастеническая паранойя — вот лучшее название того, через что я прошла. Ты меня не отпускал. Ты все еще был. То страх. То надежда. Такая вот странная гипомания. Были такие дни, когда я очень сильно хотела к тебе. Если бы только подал знак — я бы научилась на костылях запрыгивать в трамвай. Но были и такие дни, когда я засыпала с уверенностью, что наконец выцарапала тебя из своей кратковременной памяти и могу двигаться дальше к другим. А потом — потом ты снова возвращался в мою память и заполнял там собой все пространство. Так после зимы возвращается весна. И там были иногда такие воспоминания, от которых я не могла дышать. То мне вспоминались выжженные пожарища, которые остались после тебя. А в другой раз мне вспоминался рай, из которого я так не хотела быть изгнана. И вот это второе — оно было гораздо хуже. Мне не помогали советы типа «забудь, не думай о нем». Ни членов моей семьи, ни друзей, ни психиатров.

— Ты попробуй, мать его, не думать, если у тебя нож торчит в печени! Попробуй! — выкрикнула она истерично.

И, видя Его испуг и смущение, коснулась Его руки и тихо сказала:

— Прости. Этого не надо было делать. Прости меня…

— Давай я разогрею тебе бигос. Он уже совсем остыл. А я же знаю, ты любишь только горячий, — она встала из-за стола с миской в руках.

Стоя у плиты с сигаретой, она продолжила:

— Но потом, это долго продолжалось, потом я этот нож вытащила. Прошла все пять фаз Габи и во время пятой оказалась на Сицилии. В конце концов поняла, что иногда, конечно, можно попытаться затолкать зубную пасту обратно в тюбик, но у меня на это нет ни терпения, ни прежде всего — желания это делать.

Жизнь у меня спокойная. Не знаю, как долго я бы хотела находиться в этом своем немножко летаргическом покое, но пока меня это очень устраивает.

— Я по-прежнему хочу сидеть у огня, но больше не хочу совать туда пальцы, — произнесла она, подходя к столу с дымящимся бигосом.

Поставив миску, она молча всматривалась в язычок пламени свечи, поглаживая ладонью сухую, гладкую поверхность столешницы.

— А та бутылка вина, ну, та, которая упала в лифте, она приехала со мной сюда, — улыбнулась она, показывая на бутылку, в которой стояла свеча. — Я ее взяла с собой утром, когда выходила из нашего номера в «Меркурии». У нее этикетка вся в пятнах — от нашего красного вина. Только за эти годы они, конечно, выцвели.

Но я их еще вижу. Ну, признай теперь, что я могу быть неприличной романтичной, да?

…Он протянул руку и коснулся ее ладони. Она улыбнулась и прошептала:

— Мы так с тобой хорошо разговаривали, знаешь? В меня эти разговоры въелись, как татуировка. Я ни в кого так не влюблялась, как в тебя. Я с тобой напиталась эротикой. Столько от тебя узнала. Ты в меня вселил столько веры в себя. Все время удивлял меня собой. Поселил во мне столько прекрасных мечтаний. Об этом моем лихорадочном ожидании тебя. Об общих радостях. О том, как мы дружно и радостно стелим общую постель. Об утреннем пробуждении рядом с тобой. О нашей обуви, стоящей рядышком в коридоре. О грандиозных общих потаенных секретах. О двух половинках единого целого…

Он заметил, что она пальцем смахивает слезы и нервно кусает губы. Вдруг она поднялась со стула и, подойдя к буфету, спросила:

— Выпьешь со мной граппы? Мне сейчас нужно.

Вернувшись с хрустальным графином, заткнутым пробкой, поставила две рюмки на высоких ножках со странными, идущими вверх цилиндрическими трубочками. Налила до краев и, поднося свою рюмку к губам, сказала:

— Когда-то…

Ты мог бы трахать меня как хочешь, сколько хочешь и куда хочешь. А потом мы могли бы болтать как хотим и сколько хотим.

…Она выпила, глядя Ему прямо в глаза. Он бы не смог определить, сколько в этом взгляде было жалости, а сколько иронии. Или, может быть, там была только печаль? Этот внезапный переход от нежной, чуткой, рефлексирующей, сентиментальной Натальи к неделикатной и грубой вполне вписывался в ее дуализм, хотя раньше такого никогда не случалось во время разговора, касающегося их обоих.

— Все не так, совсем нет… — начал Он.

Она не слушала Его. Убрала со стола, оставив только бутылку со свечой, рюмки с граппой и графин. Снова сев за стол, взглянула на часы и сказала:

— Слушай, уже полночь близится. У тебя завтра лекция только в шестнадцать. Я выпила, и много, поэтому не повезу тебя сейчас в Таормину. Ты тоже выпил, даже больше меня, поэтому я не дам тебе ключи от «Чинквино». А последний автобус вниз уезжает через пятнадцать минут.

— На улице дождь, — добавила она, показывая рукой в сторону стеклянной двери, ведущей на балкон, — но могу дать тебе зонтик.

— Или хочешь дождевик? — спросила она.

Совершенно сбитый с толку, Он подошел к стеклянной двери и уставился на дождь, льющийся как из душа, в свете небольшого фонаря, качающегося на ветру. Потом вернулся к столу, поставил свой стул на ее сторону и, сев на него, тихо спросил:

— А можно мне уехать утренним автобусом? Может быть, к тому времени дождь перестанет. Как думаешь?

Они сидели так близко друг к другу, что Он своим коленом касался ее бедра. Она повернулась и посмотрела на него мерцающими глазами. Он заметил румянец у нее на щеках.

— Думаю, что перестанет. У нас тут даже в декабре дожди довольно короткие, — ответила она, стараясь не выдать волнения, и потянулась к графину с граппой.

— Конечно. Если хочешь — можешь уехать утром. Конечно, — добавила она тихонько.

Потом они говорили о ее жизни в Таормине и здесь, в «Castle»[39], как она сама называла по-английски и двусмысленно свой маленький городок на горе. О том, что с какого-то времени она не чувствует себя эмигранткой. Скучает, правда, по Польше, но когда туда возвращается — то ощущает себя моряком, который вернулся из далекого рейса. Первая неделя — нескончаемый праздник, но уже на вторую неделю начинаешь чувствовать себя чужаком.

— Не могу понять, — говорила она, — этой истеричной польской погони за домами, машинами, вещами, карьерами, должностями. Всего этого убогого стремления к безумному обладанию в кредит. Даже еще живя в Польше, я этого не понимала, а теперь меня это просто бесит. Может быть, потому, что сама я могу выбирать страну, в которой мне жить? И это уже через неделю. Поэтому на вторую неделю своего пребывания в Польше меня кидает в иронию и сарказм. Чаще всего непонятные окружающим и делающие меня похожей на высокомерную, перезревшую, недотраханную суку. Именно такие отзывы о себе я слышала от своих доброжелательных подруг. Ведь я даже мужа не сумела удержать, даже не размножилась, а к тому же еще с двумя-то высшими образованиями малюю какие-то ярмарочные картинки и нищенствую, продавая столовую посуду в каком-то крошечном магазинчике на острове, которым управляет мафия. Так обо мне говорят. Некоторые.

— Кроме того, я ведь ничего не понимаю в политике, — рассмеялась она, прикуривая очередную сигарету. — Что в Польше считается признаком крайней необразованности.

А на самом деле я очень даже в ней разбираюсь, что меня саму очень удивляет. Политика мне очень помогает для философствования. Потому что она ведь в некотором роде содержит в себе вопрос, что такое добро и что не является злом. Политика жонглирует понятиями добра и зла как ей угодно. И потому моя политика — она другая, не такая, скажем, как та, которую обсуждают в Польше мои ровесники. Слушая за столом их суждения, тирады и постулаты, особенно моих родственников, я получаю удивительные впечатления. Не знаю, как ты, потому что ты ведь тоже эмигрант. Но я да. Одно время я приезжала из Польши — и мне казалось, что Польша — это страна циклопов, что у нее один глаз… И этим одним глазом она видит только одно измерение и не может смотреть вглубь. Каждый поляк считает, что именно его мысли, высказанные после пол-литра водки с салом, это и есть мнение всего народа. Ну, разумеется, с большой буквы Н. И что с этим немедленно надо бежать в Сейм, а может и партию основывать сразу. Лучше народную, а еще лучше — записать туда в качестве первого члена партии самого Бога. Католицизм, эта религия бесконечной любви, бьет наповал. По крайней мере мою семью, за редким исключением, долбануло конкретно. Для них я — ужасная грешница. Семейный стыд и позор.

Но это долгий разговор, и я не уверена, что ты хочешь об этом говорить. Особенно в это время суток.

…Она встала и подошла к шкафу. Вернулась с полотенцами под мышкой и поцеловала Его в щеку. Склонилась к Нему и прошептала:

— Я не знаю, как это назвать одним словом по-польски. Во французском языке для этого есть подходящее слово: retrouvailles. Это описание чувства счастья, которое испытываешь, когда встречаешь кого-то спустя долгое время. И вот именно это слово мне сейчас пришло в голову. Оно очень точно выражает то, что я сейчас чувствую. Я склею ту тарелку и обещаю тебе, что ты когда-нибудь возьмешь ее в руки. А теперь отдыхай. Утром тебе надо будет поразить всех своей лекцией. Здесь, на моем острове. Поразить этот остров, как когда-то ты поразил меня.

— Иди в душ, — добавила она, кладя полотенце Ему на руки.

Когда Он вышел из ванной, Наталья заканчивала перестилать Ему постель. Он встал позади нее, совершенно обнаженный, и обнял ее. Она не двигалась и молчала. Он рукой поднял ей волосы и начал нежно целовать ее склоненную шею. В какой-то момент она схватила Его за руки и выскользнула из Его объятий. И молча пошла в ванную. Он лежал, голый, поперек постели, ожидая ее. Дождь за окном перестал. Со двора слышалось мяуканье кошек. Он услышал, как скрипнула дверь ванной. Она наклонилась над Ним и с улыбкой оглядела Его всего, с головы до пят. Потом присела рядом с Ним на постели. Он ласково погладил ее волосы и кончиками пальцев дотронулся до ее губ. Она не отстранилась. Он сжал возбужденно губы, когда она коснулась языком Его пальцев.

— Ничего не изменилось с этой точки зрения. Как я любила, когда ты ждал меня из ванной… Ты и твоя эрекция, — сказала она.

И вдруг встала, торопливо подошла к буфету и вынула из него небольшую кожаную сумку. Стоя на пороге открытой двери, произнесла:

— У Доменики есть комната для гостей. Я часто, когда у меня неожиданные гости из Польши, там ночую. Утром просто захлопни дверь. У меня есть второй комплект ключей в магазине. Первый автобус в Таормину отходит в шесть часов утра. Он доезжает до низа за полчаса. Билет можешь купить прямо у водителя. В холодильнике найдешь что-нибудь на завтрак. В морозильнике должны быть тосты. Будильник можешь не ставить — мои кошки и так тебя разбудят.

— И покажи им всем завтра настоящую математику. Так, как только ты умеешь…

Он услышал ее шаги на лестнице, а потом — отголоски тихого разговора. Он встал, подошел к окну и вышел на мокрый от дождя балкон, закуривая сигарету.

Ему вспомнились ее слова: «Меня бросало в дрожь от одного взгляда на тебя. Не знаю, от счастья или от холода…»

В ту ночь Он долго не мог уснуть. Ходил вдоль полок с книгами, вытягивая одну за другой. Большинство из них были на польском, итальянском или французском. Он наткнулся на книгу Хвина, о которой она говорила: зачитанная, распадающаяся на страницы, полная подчеркиваний, восклицательных знаков, отметок на полях, каких-то записей. Ее не было, но эти написанные карандашом на полях книги слова и предложения говорили Ему, как сильно Он ее обидел. И как сильно она Его любила.

На автобусную остановку Он пришел, когда еще не было шести утра. Автобус, полный людьми, спешащими на работу в Таормине, гнал по серпантину как сумасшедний, но пассажиры вокруг не обращали на это ни малейшего внимания. Некоторые спокойно, покачивая головами, продолжали досыпать, другие так же спокойно склоняли головы над своими телефонами. Наверно, Он единственный в этом автобусе испытывал беспокойство, а временами — и панический страх.

До отеля Он добрался к завтраку. Около девяти утра позвонил Лоренцо, чтобы напомнить, что завтра утром приедет за ним с Джованной, которая планирует сделать покупки в Таормине. После обеда, в своем гостиничном номере, одетый в костюм, с секундомером в руках, Он репетировал свою лекцию. Он сам ненавидел, когда лекция превращалась в пустую болтовню. У него было ровно тридцать минут — и последний слайд презентации надо было показать точно перед окончанием этой тридцатой минуты. Так должно было быть. Когда Его пригласили на сцену, Он встал за кафедрой в переполненном лекционном зале и прежде всего стал молча искать глазами Наталью среди толпы собравшихся. Но ее не было…

После лекции Он вернулся в свой номер и налил граппы в стакан. Потом — еще раз, до краев. Он думал о ней. С самого утра думал о ней. Он переступил границу между человеком и сволочью. И вовсе не потому, что оставил ее. Расставание — это логичная и обязательная часть абсолютно каждой связи. Тут не помогут ни клятвы, ни договоры, ни мольбы, ни заточение в клетку. Не о том речь. Но Он — и речь именно об этом! — расстался с ней как сопливый говнюк. Выкинул ее из своей жизни, как использованный носовой платок. Смятый, грязный, ненужный.

Он выбежал из отеля и почувствовал холод только через несколько сот метров — Он забыл надеть пиджак. И только тогда заметил, что так и держит в руке стакан. На стойке перед ее магазинчиком было пусто — никто не заполнил освободившееся место новой тарелкой. Он поставил туда стакан с остатками граппы на дне и вошел внутрь. За прилавком стоял седой низенький мужчина. В своих выпуклых очках и оливковом шерстяном баварском пиджаке без воротника он совершенно не был похож на итальянца. Скорее — на продавца на ярмарке во время Октоберфеста в Мюнхене. Старик серьезным взглядом окинул Его с головы до пят и спросил по-немецки с оттенком насмешливой иронии в голосе:

— Я могу вам чем-нибудь помочь? Но сразу предупреждаю, что одежду мы тут не продаем…

Он громко рассмеялся и ответил тоже по-немецки:

— Я бы хотел купить одну тарелку. Фройляйн Наталья, с которой я разговаривал вчера, точно знает, какую.

Седой старик поправил свои очки, взглянул на Него подозрительно и с явной враждебностью в голосе сказал:

— Фрау Наталья? К сожалению, ее сегодня нет. И не будет до конца года. Она улетела сегодня утром на vigilia di Natale в Польшу. А о какой тарелке идет речь? Она мне ничего не говорила о вас.

— В Польшу?! Фройляйн Наталья? Сегодня утром?! Улетела? Вы в этом уверены?

— Абсолютно уверен, многоуважаемый. Абсолютно, — ответил нетерпеливо продавец и демонстративно повернулся к Нему спиной.

Он вышел на улицу перед магазинчиком, взял свой стакан, допил граппу и закурил. В отеле залез в свой почтовый ящик в компьютере и нашел там ее последние письма, написанные несколько лет назад. Полные нежности и беспокойства. Он тогда оставил эти письма без ответа.

Он сел с компьютером за стол. Снял наушники. Он знал, что Его будут звать на прощальный раут заканчивающейся конференции. Не реагировал на стук в дверь. Писал. О своем жестоком равнодушии, об эгоизме, о черствости, о съедающем Его запоздалом чувстве вины. О внезапном понимании, какую страшную боль Он ей причинил. Он извинялся, просил прощения. Искренне, по-настоящему, без какой-либо афазии. Потом вышел из отеля и до позднего вечера бродил по улочкам Таормины.

Отправленный мейл не вернулся — значит, адрес все еще существовал. Он сошел вместе с компьютером на ресепшен. Напечатанные листки положил в конверт. Сел в стоящее перед отелем такси и попросил отвезти Его к бару «Турризи» в Кастельмоле и там подождать. По каменистой улочке Он дошел до ее дома, из которого вышел сегодня утром. Когда Он писал на конверте ее имя и списанный с таблички адрес, прибежали все четыре кошки и начали мяукать как безумные. Он подошел к металлическому почтовому ящику, приделанному к двери, и через щель сунул туда конверт. Спустился вниз, к ожидающему Его таксисту, и вернулся в отель в Таормине. Его совершенно не интересовало и не беспокоило, что усатый водитель в шапке Санта-Клауса мчит по крутому серпантину, не сбрасывая сильно скорость, а лишь изредка чуть притормаживая. Он все думал — почему Он не написал это письмо раньше? Что Ему тогда, несколько лет назад, помешало это сделать? Почему Он не услышал в ее словах, а потом не прочитал в ее письмах всего того, в чем она призналась вчера вечером и ночью? Ведь если откровенно — Он не узнал вчера от нее ничего нового. Она просто собрала это в несколько монологов. Так почему же Он только в эти несколько часов понял, какой был свиньей?

Следующий день до обеда Он провел в ресторане и на террасе отеля в компании своего доктора Лоренцо, который позвонил Ему из туалета во время остановки по дороге в Таормину и конфиденциально попросил:

— Слушай, если что — подтверди, что у нас с тобой на сегодня запланированы очень важные и ответственные дела. Я с ума сойду, если мне придется целый день ходить с Джованной по магазинам. Мне она не поверит, а тебе вот верит как нерожденному пока Иисусу. Спаси меня, дружище. Очень тебя прошу.

Лоренцо не мог не заметить Его задумчивость, мрачность и иногда отсутствующий вид во время их беседы. В какой-то момент он дружески потрепал Его по плечу:

— Друг мой, в момент грусти из-за женщины нужно не слезы проливать, а вино наливать. Поверь старому Лоренцо, — и он в очередной раз наполнил их бокалы.

В Чефалу они добрались хорошо за полночь. Автострада до Палермо сразу за выездом из Мессины в нескольких местах была забита напрочь. У Него сложилось впечатление, что вся Италия ехала на праздники на Сицилию. Сочельник они провели втроем. Вся семья Лоренцо и Джованны должна была явиться на следующий день на торжественный обед. В Италии сочельник, такой необыкновенный в Польше, это просто праздничный ужин без каких-либо традиционных блюд и волшебства. Правда, елка ставится и звезда вифлеемская вешается, но это не время чудес, семейной близости и радостного волнения. Он почувствовал благодарность, когда Джованна, как только они сели за стол, вынула из буфета небольшую белую фарфоровую тарелку, на которой лежала облатка.

— Я попросила мою польскую пациентку, чтобы она мне привезла ее из Кракова. Она сказала, что ее окропил святой водой самый важный в Польше кардинал. Вроде у вас нельзя садиться за стол в сочельник, не съев эту вафельку. А больше всего мне понравилось, когда она сказала, что ее надо делить и есть вместе — и загадывать желания.

Во время аперитива в гостиной Он рассказал о традиции польской облатки, который на самом деле является правнучкой мацы, пресного еврейского хлеба. Преломляют его только в двух странах: в Польше и в Литве. Он говорил об этих нескольких часах, когда закапывают топоры войны, уходят из окопов и с баррикад, засыпают рвы, заключают мир, просят друг у друга прощения, о часах близости и семейности. О двенадцати блюдах на столе, связанных с двенадцатью апостолами. О соломе под скатертью — в память о вифлеемской конюшне, в которой Мария родила своего сына. Об обычае вытягивать соломинки из-под скатерти и сравнивать, у кого длиннее — у того и жизнь будет самая длинная. О том, как кладут монетку в одно из ушек в борще и верят: тому, кому она попадется, в наступающем году улыбнется удача. О символическом пустом стуле и дополнительном приборе для незваного гостя или одинокого путника, который, не дай бог, нажмет кнопку домофона, — потому что поляки хотят в сочельник прежде всего покоя и чтобы не было никого чужого. О рождественских вертепах, изображающих те самые вифлеемские ясли, в которых родился беспомощный ребенок из очень бедной семьи. О польских колядах, в которых про эту бедность на каждом шагу напоминают. Больше, чем о чем-либо еще. Потому что в этом — огромная надежда, что у каждого впереди жизнь. Большая и красивая. Независимо от ее начала. В этом смысле поляки даже, возможно, более наивны, чем американцы.

Он говорил об этом необыкновенном, пусть и всего на несколько часов, польском торжественном сочельниковском единении, которое хотя и имеет религиозные корни, но присутствует и в домах людей, считающих Библию мифологией, а ксендзов — шарлатанами, устраивающими из этих мифов представления. А потом Он с волнением рассказывал о сочельниках, которые были у Него в детстве, и о сочельниках, когда Он уже сам был отцом. И про недавний берлинский, и про очень давнишний за Одрой — они всегда были польские и всегда очень трогательные. Главным образом из-за присутствия близких. Вот последнее — это присутствие — в сочельниках самое главное, поэтому одиночество в этот вечер — это самый худший вид одиночества. Это именно от него Он убегал в Австрию столько лет. Когда Он замолчал, вглядываясь в огоньки свечей, стоящих на белой мраморной каминной полке, Джованна встала с кресла, преломила облатку и подошла к Нему с тарелочкой в руках. Он рванулся и схватил маленький кусочек. Потом подошел Лоренцо. Сначала Он обнял его, а потом сильно прижал к себе Джованну. И вот так в итальянском доме они ломали польскую облатку из Кракова, желая друг другу и себе по-немецки спокойных и радостных праздников.

Взяв еще один кусочек облатки, Он встал и вышел на огромную террасу, отделенную от гостиной стеклом от пола до потолка. Подошел к каменной балюстраде и закурил. Всматривался в темный силуэт скалы Рокка, встающей стеной за бухтой. На безоблачном небе висела, как огромная лампа, луна, а вода в бухточке отражала свет луны и была спокойная, как в озере, только иногда дрожа от мелкой ряби. Этот пейзаж гораздо больше подошел бы прохладному летнему вечеру, чем зимнему сочельнику.

Он вытащил телефон из кармана пиджака, закурил очередную сигарету и позвонил Сесильке. Услышал ее радостный голос, на Его приветствие она ответила своим «Эй, папс, что слышно?». Она спросила Его, почему вдруг Сицилия, и сказала, что ждала от Него звонка. А потом спросила, держит ли Он в руке облатку, как в прошлом и в позапрошлом году. Она всегда так спрашивала, когда они не могли вместе встретить Рождество. И он всегда на секунду терял способность говорить, потому что невозможно говорить, когда горло у тебя сдавливает огромный комок, а из глаз катятся слезы. Он всегда желал ей одного и того же и всегда одинаково просил прощения за то, что они не могут быть вместе. А потом неуверенно спрашивал, может ли она передать трубку маме, а Сесилька каждый раз растерянно врала, что мама вот только сейчас вышла поздравить соседей.

На следующий день утром, в Рождество, вилла Лоренцо и Джованны наполнилась людьми, шумом и радостью. Из Лондона приехал Лучиано, старший сын Лоренцо, нейрохирург, работающий тогда в университетской клинике, со своей ирландской, вечно улыбающейся женой Челси и двумя рыжеволосыми, веснушчатыми дочками, которые не отходили от бабушки Джованны ни на минуту. Из Гамбурга к торжественному обеду прибыл его младший брат Леонардо, композитор и музыкальный продюсер, со своей невестой, немкой Фионой, намного младше его. Он смотрел на эту непритворную семейную гармонию и думал об удивительной, исключительной мудрости Джованны, которая сохранила свое супружество, закрывая глаза на похождения Лоренцо.

Несколько первых дней в Чефалу Он время от времени проверял почту, ожидая ответа от Натальи. Однажды во время прогулки по пляжу Он даже позвонил в ее магазин в Таормине. Узнав голос недружелюбного седовласого продавца, сразу бросил трубку.

Второго января утренним самолетом из Катании Он вернулся в Берлин. На следующий день встретился с Сесилькой. Они провели два часа в маленьком итальянском ресторане в аэропорту Тегель. Она летела через Берлин в Дублин, где работала вот уже несколько месяцев. Они разделили облатку, Он рассказывал ей о Сицилии, она Ему — о Дублине. Они не говорили ни о праздниках в Польше, ни о Патриции. Так же, как и в другие годы.

Потом Его закружил привычный рабочий вихрь в институте. Через пару недель воспоминания о событиях на Сицилии потихоньку поблекли и становились все более расплывчатыми. Только иногда, когда в спаме вдруг попадались Ему предложения от отеля около греческого театра в Таормине, Ему вспоминался свет той горящей свечи в бутылке на столе и мерцающие глаза Натальи.

А через несколько месяцев спам от отеля приходить перестал…

— Боже правый! Это я успела уже все отделение обежать, а вы все возитесь с этой коробкой! — услышал Он голос медсестры.

Он посмотрел на нее с таким выражением, словно только что очнулся от глубокого сна. Сев на постели, он улыбнулся и попросил:

— А можно ножницами разрезать этот узелок? Не получается развязать…

Он вынул из коробки старательно завернутые в полиэтилен две тарелки. Положил их осторожно на одеяло. Надел очки и попросил Джоану включить все лампы в палате. Лазурные бутоны, листья и цветы, нарисованные на оливковом фоне. В одну секунду к Нему вернулись воспоминания из Таормины.

— Красивый рисунок. Люблю такие цвета. Наталья с детства хорошо рисовала… — тихо сказала Джоана, склоняясь над постелью.

— Так она вам две одинаковые нарисовала! — добавила она через мгновение.

В коробке Он нашел еще картонку с нарисованным акварельными карандашами зданием библиотеки в Кастельмоле. На обороте Он прочитал подпись, сделанную каллиграфическим почерком Натальи:

Я склеила первую тарелку, как смогла. У меня большой опыт по склеиванию того, что ты невольно разбиваешь. Я старалась, чтобы никто не заметил, что на этой тарелке есть трещины и царапины. Только ты и я знаем, что они есть.

P. S. Спасибо, что захотел мне написать. Я хочу, чтобы ты знал: мне очень трудно было не ответить на твое письмо. Скорей выздоравливай. Я так сильно боялась за тебя…

Он медленно провел кончиками пальцев по гладкой поверхности фарфора. Только совсем у самого края тарелки Он почувствовал неровность и шероховатость.

— Они не одинаковые. Во многом. Уверяю вас, — ответил Он тихо, стараясь не выдать своего волнения.

Она вынула тарелку из Его рук, вторую забрала с постели и осторожно положила обратно в коробку. Поменяла капельницу, сняла очки с Его головы, поставила на тумбочку открытую бутылку минеральной воды.

— Вам нужно много спать, а я тут своей болтовней заняла полночи. Маккорник был бы очень недоволен. Через несколько часов меня сменит Лоренция. Утром у вас PET, а потом придет Натан, — говорила она, укрывая Его одеялом.

Она погасила все лампы и быстро ушла. Он смотрел на зеленый экран монитора и вспоминал грустные глаза Натальи, сидящей напротив Него за столом в ее маленькой комнатке в Кастельмоле, и ее шепот, когда она говорила об «обуви, стоящей в коридоре, о том, как мы дружно стелем постель…» И сразу после этого вдруг, словно в калейдоскопе, перед Его мысленным взором под закрытыми веками стали мелькать отдельные образы или отрывки сцен их общих моментов в Польше. Отражение ее закушенных губ в зеркале гостиничного номера, ее цветастое платье, падающее на пол, очертания ее профиля, когда она смотрит на Него, одетая в Его голубую рубашку, лукавые огоньки в ее блестящих глазах, когда она пишет уравнения во время их спора о каком-то явлении в математике, ее нагие бедра, выпуклости ее грудей, когда Он опускался на колени на полу у постели, целуя ее стопы, ее ладони, прижатые к запотевшему стеклу в душе, расцарапанные колени на маленьком кладбище в Выжеске, когда она плачет на могиле своей матери, ее щеки, испачканные коричневой краской, когда она стоит перед мольбертом на балконе своей квартиры в Познани, ее замерзшие, заледеневшие стопы в Его ладонях на лавочке в раздевалке катка… Эти картинки начали накладываться друг на друга, смешиваться друг с другом, как неподходящие друг другу элементы пазла. Мысленно Он пытался разложить их по порядку. Но как только появлялось ее лицо — пазл тут же распадался на части, как треснувшее стекло в машине. Он снова собирал все частички и терпеливо складывал в одно целое. Потом почувствовал усталость — и уснул.

Он услышал металлический звук и сразу после этого крик Лоренции. В палате царил полумрак.

— Тебе больно, Полонез? Эта канюля тебе прямо в вену вросла. Лоренция хотела деликатно, но она же в тебя вцепилась. Когда я отсоединяла трубку от стойки — дьявол мне тут шуму наделал. Прямо с утра стресс, Полонез. Я тебе честно скажу. На улице, когда я шла в больницу, машина пушистого рыжего кота задавила — так я вот сразу поняла, что это недобрый знак. А теперь вот эта капельница! — говорила она, нервно бинтуя Его локоть широким бинтом.

— Мне совсем не больно, — ответил Он спокойно.

— Ноу стресс, — добавил Он тихо, подражая ее голосу и улыбаясь.

Лоренция громко захохотала, подошла к прикроватной тумбочке и начала вынимать маленькие баночки из льняной белой сумки. Она подала Ему бутылку с водой.

— Ты меня, Полонез, с утра-то не передразнивай, — сказала она. — Потому что тут ведь не до шуток. У меня и правда большой стресс, потому что это минута важная и историческая. Мы тебя отключаем от капельниц. И сегодня я тебя кормить буду через желудок. Маккорник мне написал тут целый трактат об этом. И подписал лично. А когда он свою подпись ставит, то это либо выговор, либо приказ. Наш диетолог тебе все продукты в баночки меленько накрошил, а потом еще блендером перемешал. Тут одни витамины — овощи, выращенные без всякой химии, а еще протеины. Как для младенчика. Все, конец трубкам и пустому желудку. Отныне буду тебя с ложечки кормить.

— Возвращаешься ты, Полонез, потихоньку к человечеству. К людям с желудками. Скоро тебе Лоренция приготовит caldo di pesce, и тогда ты снова вкус к жизни и к этому миру почувствуешь. Джоана мне уж рассказала, что подходящая посудка под мое caldo di pesce у тебя уже имеется, хе-хе, — засмеялась она с довольным видом.

— А теперь не таращи на меня свои глаза и пей как можно больше. Тебе перед РЕТ надо хорошенько напиться. Капельница вон кончилась уже час назад. Это хорошо, потому что, если слишком много микроэлементов, это им тоже мешает. Так меня учили эти премудрые волшебники.

Она подтолкнула каталку к краю постели, стянула с Него одеяло, сунула Ему в руки очки и сказала:

— А теперь, Полонез, заслоняй получше глаза и перекатывайся на носилки. И бери с собой бутылку с водой.

Поедем, как и каждый день, посмотрим на твой мозг, хе-хе…

…В коридоре царили утренняя суматоха и шум. Спешащие медсестры, санитарки со своими тележками и швабрами. Марширующие во главе колонн важные врачи с бегущими за ними менее важными врачами. Люди в пижамах и халатах стояли и разговаривали у открытых окон. Он слышал вальс Штрауса, долетающий из колонок, висящих под потолком. Вдруг Лоренция остановила каталку перед одним из распахнутых настежь окон, бесцеремонно разогнала стоящих перед ним людей, подвезла Его каталку к подоконнику, а сама подошла к пожилому, худому мужчине, одетому в коричневую монашескую рясу, перевязанную толстой грубой веревкой. Длинные седые волосы у него были стянуты резинкой в конский хвост, под мышкой он держал папку, а из кожаного рюкзака у него торчал гриф гитары. Он сначала обнял Лоренцию, потом поцеловал ей руку. Он наблюдал за ними, пока они оживленно и радостно беседовали. Уже в лифте она сказала:

— Так я, Полонез, сильно смеялась. Этот монах с гитарой — это наш Ральф. Он родился в Намибии, но по крови — чистый немец. Но только по крови, потому что душа у него точно не немецкая. Мне иногда кажется, что он из Атлантиды, а там немцев-то точно быть еще не могло. К счастью для Атлантиды. Ты, Полонез, наверняка что-нибудь об этом знаешь — с точки зрения истории. Хе-хе…

— Маккорник, — говорила она, — религиозных-то служителей неважно какого культа в больницу не пускает. Такие у нас тут правила, что Богу на небе и так есть чем заняться, он слишком занят, чтобы в лице своих представителей и служителей по больничным коридорам шастать и использовать человеческий страх перед смертью в своих интересах. И я с этим в общем и целом согласна, хотя в своего Бога верю. Но я с ним встретилась еще до больницы и в отделение свое Бога не пускаю. Единственное исключение Энгстром, наш главврач, после долгих споров сделал вот для Ральфа — его впустили. Я уж не помню, какого он ордена, но это по-настоящему святой монах. И к тому же хороший человек. Ходит от человека к человеку и распространяет по больнице оптимизм. И на разных языках притом, потому что Ральф-то полиглот. Он десять языков знает точно. Он людей убеждает, что вообще на свете хуже не становится, а только все лучше и лучше. Что меньше больных, меньше нищих, меньше войн, меньше атомных боеголовок, меньше голодающих, меньше работающих детей, меньше неграмотных, а больше света. И тому подобные вещи, которые нормальный человек, который смотрит телевизор, слушает радио и читает газеты, из-за сатаны не может увидеть, а тем более поверить. Ральф об этом знает, поэтому носит с собой свою эту толстую папку под мышкой и зачитывает из нее данные, которые его слова подтверждают. Ральф — это философ оптимизма. Optimistico grande совершенный. Лазает каждый день по больнице с хорошими новостями, а в глазах у него, светлых, как у апостола, светится прямо: «Не бойтесь!» А о Боге и богах он вообще не говорит. Я ж его часто слушала, чтобы удостовериться. Хотя крестик у него, из дерева выструганный, на поясе висит. Как видишь. А когда грустно ему делается от неверия других — он достает свою гитару из рюкзака и радостным бряканьем сам себя веселит. Говорю тебе, Полонез, не будь Ральфа — мы бы тут куда больше таблеток использовали бы. Гораздо больше. Я про Ральфа узнала еще до того, как его увидела. Потому что он еще книжки же пишет. На голландском. И я их читала, потому что они о доброте и прощении. Это первый писатель, которого я вот так, вживую, увидела. Я всегда думала, что писатель — это кто-то, кто давно умер и его можно встретить только в энциклопедии. А тем временем он по моей больнице вон начал круги наматывать. Говорю тебе, чем дольше живу — тем больше нашему миру поражаюсь и удивляюсь. Может, даже сильнее, чем внучка моя.

В маленькой приемной на последнем этаже больницы их ждала женщина в черном обтягивающем платье. Она сердечно поприветствовала Лоренцию, расцеловав ее в обе щеки, и сразу подошла к Его каталке. Она напомнила ему официантку из берлинского ресторана, в котором Его Лоренцо имел свой, зарезервированный навечно столик. Те же глаза, тот же тембр голоса, такие же длинные, красивые ноги, те же карминно-красные ногти и такая же короткая черная юбка. В руках она к тому же держала пластиковый поднос, но на подносе лежал небольшой шприц.

— Жаль, что на вас эти странные очки. Я так давно хотела посмотреть, какие у вас глаза, — тихо сказала она, подавая Ему руку в знак приветствия.

— Меня зовут Корина ван Бурен. Я невролог. Я исследую ваш мозг методом позитронно-эмиссионной компьютерной томографии. Но сначала, — произнесла она, — мы внутривенно введем вам помеченную маркером глюкозу, а точнее — фтордезоксиглюкозу, содержащую радиоактивный изотоп фтора. Мозг питается в основном глюкозой, следовательно фтор в него попадет вместе с ней. Потом мы увидим, как позитроны, помеченные этим радиоактивным фтором, аннигилируются электронами в тканях разных отделов вашего мозга. Звучит это довольно мудрено, но на самом деле все довольно просто. Когда что-то аннигилирует в результате столкновения с чем-то, заряженным иначе, обе частички исчезают. Но сам процесс оставляет следы. В данном случае — по два фотона на один акт аннигиляции. И мы эти фотоны зарегистрируем специальными датчиками, размещенными в пространстве около вашей головы. Пока вы спали, мы уже несколько раз делали эту процедуру. Позитроны — это…

— Аннигиляция оставляет следы. То есть нельзя, к сожалению, просто исчезнуть без следа, — перебил Он ее. — В этом я убедился еще в ЦЕРНе. Да и по некоторым событиям в собственной жизни тоже.

— И я отлично знаю, что такое позитрон, а вот чего не знаю — вы когда-нибудь жили в Берлине? Жили? — спросил Он шутливо.

— Да. Четыре года. В общежитии рядом с «Шарите». А почему вы спрашиваете?

— Просто у вас точно такие же глаза, точно такой же тембр голоса, такие же длинные, красивые ноги, такие же карминно-красные ногти и точно такая же юбочка, как у одной моей знакомой из Берлина, которая…

— Это точно не могла быть я. Я тогда не красила ногти, — засмеялась она громко, не давая Ему закончить.

Наклонившись над ним, она подняла рукав Его пижамы и деликатно стиснула место над локтем, пальцами ощупывая Его вену. Вскоре Он почувствовал легкий укол.

— Но вообще у меня о Берлине самые лучшие воспоминания. Вы ведь не немец? — спросила она, впрыскивая Ему содержимое шприца.

— Немножко немец. Хотя больше берлинец. А если совсем серьезно — я из Польши.

— У нас в «Шарите», — сказала она, — было много докторов из Польши. Помнится, они были необыкновенно галантные. И чересчур робкие. Помню еще гениальную лекцию одного польского врача, который делал пересадку сердца в какой-то маленькой сельской клинике в Силезии. После лекции у меня была возможность с ним поговорить. Звали его Религия или как-то похоже. Он за час скурил, наверно, целую пачку сигарет! И это кардиолог! Я помню, что мы сидели в маленькой комнатке рядом с лекционным залом в облаке густого табачного дыма, пахнущего самым дешевым сортом марихуаны, смешанной с дерьмом и сверху побрызганной одеколоном.

— Это был Релига. И он уже несколько лет как умер, — сообщил Он.

— Вы его знали? Значит, вы были с ним знакомы? — спросила она с удивлением.

— В Польше его все знали. О нем и его сельской больнице сняли очень трогательный фильм, — ответил Он.

Она приклеила пластырь в месте укола и, повернувшись к Лоренции, произнесла:

— С момента введения маркера до самого исследования должно пройти не меньше часа.

— Лори, хочешь кофе или чай?

— Чайку бы. Чайку. Того с гибискусом, который в прошлый раз и в позапрошлый. Он у вас самый вкусный. А мы тут с Полонезом поболтаем, у нас времечко-то быстро пролетит. Ноу стресс, — ответила Лоренция, придвигая каталку к кожаному креслу, в котором удобно устроилась сама.

Когда невролог скрылась за дверью, Лоренция понизила голос и сказала:

— Корина эта — очень аппетитная и интересная дамочка. Сам видишь. Она у нас работает не постоянно — основное-то место у нее в университетской клинике, там она профессор. Молодая, а уже профессор. Только с Маккорником они вот не очень ладят. Болтали в больнице, что когда Маккорника из дома выгнали, то он у Корины искал утешения, но не нашел такого, как хотел. Говорят, поэтому он с ней такой всегда подчеркнуто официальный, как политик, и недружелюбный. Но в больнице много чего болтают, всякой ерунды — от скуки-то. Это ж люди.

Вскоре в приемную вошла молодая девушка. Ее голову и шею закрывал фиолетовый хиджаб. Она склонила голову и улыбнулась Ему, быстро подошла к Лоренции, сняла с подноса фарфоровую чашку с чаем и поставила на маленький столик рядом с ее креслом.

— Корина сказала, что тебе понравился наш чай. Я сахару положила столько же, сколько всегда. Три ложечки, — сказала она Лоренции.

— Ты хорошо помнишь, деточка, что любит старая Лоренция. Очень хорошо, потому что сама-то я ведь часто забываю, хе-хе…

— Точно три, потому что гибискус, конечно, очень полезный, но терпкий для языка, — добавила она.

Когда девушка вышла из приемной, Лоренция взяла чашку и сказала:

— Молодая Рашида у нас работает два года. Выглядит как девушка, которая еще и паспорта не получила, а на самом деле студентка медицинского факультета. Она приехала из Ирана и уезжать как-то желания не имеет. Маккорник все время находит какие-то деньги, чтобы продлить ее обучение.

— А ты, Полонез, видел ее глаза? — спросила она неожиданно.

— Заглянул в эти огромные, глубокие, влажные, мерцающие, как два озера на солнце? Я когда в ее глаза смотрю — мне сразу та сеньорита, которая в твою постель влезть хотела, вспоминается. Та, что приходила три дня подряд, но только под вечер всегда. И тебе письма вслух читала. И потом оставила мне стопку писем, обвязанную ленточкой. Чтобы я тебе отдала, когда ты проснешься. А если бы ты умер, как она мне однажды сказала, то я должна была их сжечь. Она меня заставила ей это пообещать. Она, эта Милена, такая странная была. Иногда холодная, высокомерная и неприступная, как какая-то королевна, а в другой раз — возбужденная до крайности. Как какая-нибудь колдунья, сидящая на пылающем стогу.

Я тебе скажу, Полонез, что у нее были вот такие же точно глаза, как у нашей Рашиды. Как будто она ее сестра. Я иногда смотрела в ее эти глаза — не могла насмотреться. Такие они прекрасные были.

— Ничего удивительного, что они тебя когда-то околдовали, — добавила она, сжимая Его руку.

— Я ее спросила, на второй, что ли, вечер, когда она пришла в больницу, где она живет. Она по-английски говорила так хорошо, будто при дворе в Лондоне работала, мне даже отвечать было трудно, но при своей красоте на англичанку она похожа никак не была. И она ответила мне очень странно. Что она нигде не живет. Ну как можно, Полонез, нигде не жить? Ну сам посуди? Она ведь на бездомную-то никак не походила! Я нескольких бездомных знавала, дамочек, бродяжек, спящих в канавах в Де Пейп, но ни одна из них как-то туфелек «Прада» не носила и «Амуажем»[40] не пахла. И она мне тогда объяснила, что просто еще не нашла своего дома. И немножко поплакала при этом. И я скажу тебе, Полонез, что я эти ее слезы поняла, потому что иной раз жалела, что у меня свой дом уже есть. Такой постоянный, в ипотеку взятый, на всю жизнь. Потому что дом там, где любовь, а не где цемент и фундамент. И она, вот такая заплаканная, на тебя вырулила. Говорила мне о твоем доме. О кухне, где пахнет капустой. О балконе с банкой, в которую не вмещаются окурки твоих сигарет. И о фотографиях Сесилии на каждом свободном месте на стене и на столе. И о маленьком беленьком квадратном шкафчике из «Икеи». С округлыми молочными стеклами — в твоей ванной. Там, где ты позволял ей оставлять свою щетку зубную и лак для ногтей. Она мне говорила, что этот шкафчик был полностью только ее. И что только у тебя, по этому бедному адресу, как она выразилась, у нее было что-то по-настоящему свое. Что она была уверена, что ты не заменишь ее щетку на другую. Так она мне говорила. Я тебе, Полонез, скажу, что понимала ее прямо вот каждое слово. Хотя она думала, что разговаривает с какой-то бестолковой негритоской. А может, нет? Но она так рассказывала, в этом своем возбуждении, такая была обворожительная! Такая какая-то… особенная. Как будто на ней Природа или даже сам Бог показали, что они на самом деле могут. Такая красивая. Я думаю, что она к тебе приехала из какого-то места, где не может больше жить. Но по официальной версии — она сама заявила, что привезла вот этот пакет неотправленных писем. Даже если это предлог — то очень красивый.

В приемной раздался странный вибрирующий звук. Лоренция умолкла и выудила из кармана своего белого халата телефон. Несколько минут она разговаривала по-португальски. Потом торопливо допила чай и вскочила.

— Я тебя сейчас оставлю, Полонез. Мне нужно. Там у новенькой из психиатрии какие-то проблемы с пациентом, который грозится выпить все таблетки, украденные у других пациентов. Я этого психа знаю. Он в последний раз угрожал, что проглотит бритву. Он вообще любит угрожать миру, что убьет себя. Мой бывший тоже все придумывал себе все время какие-то болезни вроде рака и рассказывал об этом в нашем доме каждому встречному-поперечному, кто только соглашался его слушать. И мне все грозил, что скоро умрет. Сколько я с ним пережила этих его самых разных раков! Последний рак, который я с ним пережила, был рак червеобразного отростка, хотя такого вообще не бывает в природе. Бывают, Полонез, такие люди. Им все кажется, что в преддверии их близкой смерти ими кто-то заинтересуется. Мне нужно сейчас туда сходить на пару минут. Потому что новенькая-то панически испугана и у нее биг стресс…

Лоренция торопливо выбежала из приемной, бормоча что-то себе под нос. Он опустил голову на твердую подушку и, лежа неподвижно, стал разглядывать деревянный потолок. Прямо над ним располагалось большое квадратное отверстие, закрытое стеклом. До него вдруг дошло, что в приемной, в которой не было ни одного окна в стенах и не горело ни единой лампочки, было тем не менее светло. Он вспомнил, что в одном отеле в Санкт-Петербурге, в номере, расположенном в конце застеленного персидским ковром коридора, на последнем этаже тоже было такое окно, вырезанное в потолке. Только намного больше. А прямо под ним, освещенная, словно какой-то трехмерный модернистский алтарь, стояла стеклянная кабина. Какой-то гениальный проектировщик решил, что в этой кабине, видной со всех сторон номера, можно разместить душ. Он вспомнил, как в первое утро в том отеле Милена, у которой глаза были, по мнению Лоренции, так похожи на глаза Рашиды, разбудила Его музыкой из какой-то оперы Чайковского и, обнаженная, вошла в эту кабину. Он лежал тогда на огромной постели, на скомканной за ночь простыне. Подперев ладонями голову, Он не сводил глаз с того, что напоминало Ему сцену из эротического фильма.

Милена…

Она была красива дерзкой и ослепительной красотой. Подчеркнутая и мастерски эпатирующая телесность сочеталась в ней с очаровательной робостью взрослеющей девочки, которую она демонстрировала при каждом знаке внимания в ее сторону. Когда она впервые ворвалась в Его жизнь — а именно так можно назвать ее появление, — ей было тридцать, а выглядела она как подросток, которой — особенно если она была без косметики — отказывались продавать алкоголь без предъявления паспорта. Где бы она ни появлялась — везде моментально привлекала к себе всеобщее внимание, и не только мужчин. Он помнил, что женщины сначала смотрели на нее, а потом с тревогой на лица и глаза своих стоящих рядом мужей, любовников или кавалеров. Она вызывала своей красотой странное беспокойство и неудержимое любопытство у мужчин. Сама она прекрасно об этом знала и начинала свою игру, притворяясь равнодушной и недоступной, чем только еще сильнее подогревала интерес к своей особе. Когда она шла, хотя на самом деле она скорее летела над землей, чем ходила, она скромно опускала голову так, чтобы никого, не дай бог, не одарить слишком выразительным взглядом. Те, кто был ближе к ней, вдыхали ноздрями легкий аромат ее духов, стараясь изо всех сил все же заглянуть ей в глаза, остальные поворачивали ей вслед головы и надолго запоминали ее. Неважно, где она появлялась: в очереди ли в аптеке или на паркете бального зала. Бывают такие женщины! Они встречаются обычно случайно, ты в ту же секунду застываешь, пораженный ее красотой, и в следующую минуту страдаешь от внезапной тоски и печали, что сейчас ты ее потеряешь из виду и, скорей всего, навсегда. Однажды в Берлине, в продуктовом магазине недалеко от своего дома, Он встретил такую женщину в очереди к кассе. Красивая, задумчивая, немного грустные глаза, собранные в пучок золотистые волосы, пухлые розовые губы, выделяющиеся на фоне фарфорово-белой кожи. Хрупкая, воздушная героиня какой-нибудь пьесы Чехова, с длинными изящными пальцами пианистки, лежащими на магазинном прилавке между пучком редиски, пачкой масла и батоном нарезанного хлеба. Он с трудом понимал, что говорит Ему кассирша. Потом стоял перед магазином и ждал ее. Хотел хотя бы еще чуть-чуть побыть с ней рядом. Украдкой подглядывал, когда она вышла из магазина, пошел за ней. Совершенно не понимая, зачем. У Него не хватало смелости сделать что-нибудь, что обратило бы на него ее внимание. Но, гонимый любопытством, которое возбудила в Нем ее красота, шел за ней. Не понимая причины и цели. Продлить еще хоть на немного ее существование? Может быть, это единственное разумное объяснение? Она исчезла в дверях точно такого же дома, как у него, только на один квартал дальше. Ему никогда не приходило в голову потом прийти туда, к этому подъезду, и подкараулить ее. Он больше никогда ее не видел…

Бывают женщины, которые пробуждают в тебе жгучий интерес и западают с первой же минуты тебе в память. Милена была такой. Она была также из тех женщин, которых наверняка не пропустил бы писатель и неисправимый, необузданный, сексуально озабоченный кобель Чарльз Буковски. Вот только как раз ему вряд ли удалось бы ее поймать. Ведь это она выбирала себе жертву…

Он до сих пор не знает, как ее звали по-настоящему. Как бы странно это ни звучало, но… Он так и не выяснил этого. В том уголке ее мира, в который она позволила Ему войти, все называли ее Милена. Только иногда — Лена, Ленка или, как обычно называла ее мать, Ленушка. Ему нравилось это незатейливое имя, Он его охотно принял и считал настоящим. Если даже на самом деле ее звали не так — для Него это не имело ни малейшего значения в то время. Однажды, случайно, в аэропорту Санкт-Петербурга, они подошли к будке пограничника вместе. Выпуклое, большое овальное зеркало над их головами отразило и увеличило в какой-то момент первую страничку ее паспорта. И Он не увидел там ничего похожего ни на слово «Милена», ни на ее аристократическую, звучащую очень по-немецки фамилию, которой она Ему представилась. Его это удивило — но не смутило. Он никак это не прокомментировал и никогда ее об этом не спрашивал. И не заглядывал в ее паспорт, хотя она его и не прятала.

С самого начала их знакомства Он не стремился узнать о ней как можно больше. Ее прошлое Его не интересовало вообще. Ему вполне достаточно было того, что она сама хотела Ему рассказать, сам Он никогда ничего не спрашивал. Вытягивание прошлого в настоящее само по себе означает, что ты планируешь с кем-то какое-то будущее. А этого впечатления Он у нее создать не хотел. Поэтому Он не старался построить с ней отношения, которые можно было бы назвать близкими. Он не хотел и не нуждался тогда в этом и с огромным облегчением заметил, что Милена тоже к этому не стремится. Тогда, в то время, Он все еще тащил за собой тот груз, который остался у Него после расставания с Патрицией. Не хотел ни с кем ничего строить на еще не остывшем пепелище. Это было бы нехорошо. Для него, конечно, но в первую очередь для нее. Жестокий, несправедливый и по сути своей жалкий сценарий. Он это понимал и без дурацких советов так называемых мудрых психологов, которые в своих глупых справочниках или газетных статьях говорят прописные истины, известные каждому каменщику. Сначала надо убрать мусор и осколки, а только потом начинать строить. Он и сам прекрасно понимал, что все еще не справился со своей бедой, со своей печалью, иногда — отчаянием, а иногда — и гневом. Фазу отрицания и стремления верить, что все это временное, и скоро все вернется на круги своя, и все будет как до разрыва с Пати, Он, слава богу, уже пережил, но травмы, оставшиемя после этого разрыва, смешивались друг с другом и наполняли Его злостью, иногда — парализовали безнадежностью, а иногда Он страдал от невыносимых угрызений совести и чувства вины. Он понимал, что это надо пережить в одиночестве, исключительно наедине с самим собой, выдержать это одиночество и не втягивать в него кого-то еще. Когда сегодня Он возвращается мысленно в то время, то становится понятно, что Милена была только турбулентностью в Его жизни. Самой крутой, какую Он переживал, хотя и короткой. Четыре месяца? Или четыре с половиной? Она стремительно, такой настоящей турбулентностью, ворвалась в Его жизнь, и турбулентными вихрями, смешным и нелепым образом, ее из Его жизни и унесло. Тогда Он думал, что навсегда и безвозвратно.

Он летел дневным рейсом из Берлин-Тегель в Сан-Диего. Первого ноября. Год Он не вспомнит, а вот день — абсолютно точно. Это же День Всех Святых. Они с Патрицией обычно приезжали в это время на несколько дней в Польшу и ездили по кладбищам. Сначала в Гданьске, где были могилы Его родственников, а в сам День поминовения — в Старгарде-Щециньски, где была могила ее сестры. Сестра погибла в автомобильной аварии, когда Патриции было всего несколько лет. Из Старгарда возвращались домой. Это путешествие на могилы и дань памяти близких с самого начала были вписаны в календарь как наиважнейшие события их жизни вдвоем. Как сочельник, день рождения Сесильки, годовщина их случайного знакомства на автобусной остановке в Гданьске или годовщина их свадьбы в июне. В ожидании приступа безграничного одиночества, мазохистского расковыривания болячек, уже знакомой Ему давящей тоски и печали, Он хотел сделать что-то, что хоть в какой-то степени как бы отдалит Его от воспоминаний, что-то такое, что, по сути, просто заставит Его заняться чем-то другим. И это не могла быть работа, которая в такие дни — Он уже неоднократно в этом мог убедиться — совершенно Ему не помогала. Ему не хотелось ни в Гданьск, ни в Старгард, но еще больше Ему не хотелось напиваться до беспамятства в своей пустой квартире в Берлине. Поэтому Он и сбежал. Сам попросил в фирме, чтобы Его отправили на учебу в Сан-Диего. Чем очень всех обрадовал, потому что мазохистов, желающих поехать на три дня на край света, было мало. С гарантированным на неделю джетлагом и с двумя пересадками. Первая — в Рейкьявике, а вторая — в Нью-Йорке. Авиакомпания была исландская, отсюда и нетипичный Рейкьявик по дороге. Он летал в США чаще, чем другие ездят на трамвае на местный рынок, но никогда еще не летел таким странным маршрутом. Он специально работал накануне ночью допоздна. Лег спать только тогда, когда услышал первые грузовики за окном. Он хотел быть невыспавшимся и уставшим до отупения. Знал, что только в таком состоянии сможет заснуть в самолете. Около полудня Он сел в такси и поехал в аэропорт. Тегель. Один из старейших аэропортов Берлина. Который Он любит больше других. Он улетал со всех и прилетал на все, включая самый известный в Польше Темпельхоф, закрытый в 2008 году. Именно на Темпельхоф в Западный Берлин чуть ли не каждую неделю, регулярно и эффектно, в свое время прилетали самолеты, чаще всего из Гданьска, угоняемые отчаявшимися смельчаками с бутафорскими пистолетами, гранатами и винтовками, пронесенными в салон.

В киоске в аэропорту Он купил сигареты, несколько журналов и путеводитель по Сан-Диего. Он не думал, что у Него будет время на прогулки, но хотел хотя бы знать, чего Он не увидит. Потом, по дороге на посадку, Он остановился около украшенного вьющимся по массивным балкам виноградом входа в ресторан, неведомо почему здесь, в Берлине, типично баварский. Сел на высокий, неустойчивый, поеденный короедом деревянный стул за грубой стойкой бара, с обеих сторон заставленной гигантских размеров кружками. На черной дощечке над полкой, заставленной бутылками, кто-то написал от руки: «Не надо ждать октября и лететь в Мюнхен, чтобы заставить работать свои почки. А еще мы дешевле и туалеты у нас гораздо чище!» Он усмехнулся, позабавленный. Эта надпись с интеллигентной иронией отсылала к длящемуся несколько дней так называемому Октоберфесту, который празднуют в начале октября в Мюнхене. Самому крупному, по Его мнению, празднику пьянства по сию пору на свете. Который год от года собирает толпы «алкотуристов» не только из Европы. Для многих американцев Германия — это прежде всего страна Октоберфеста, а только потом уже — страна Гитлера, «БМВ» и «Мерседеса». Сам Он наблюдал эту оргию неудержимого пьянства только раз, два или три года после переезда в Берлин. И одного раза Ему хватило более чем. Упоминание «работы почек» и «чистых туалетов» в этой надписи было прямо в точку. Он до сих пор помнит отвратительный запах мочи и блевоты у павильонов, которые использовались как общественные туалеты. Помнит и шокировавшее Его зрелище: одутловатые, крикливые мужики с пенисами, выставленными наружу из штанов, хлещущие пиво из огромных, как кухонные горшки, кружек, стоящие на деревянных лавках и одновременно справляющие нужду тут же, под эти самые лавки! Октоберфест в Мюнхене — это как поездка в Лас-Вегас. Эту гадость можно себе сделать только раз в жизни…

У толстого, румяного, с пышными усами бармена, одетого в черные, короткие — хоть и ноябрь — кожаные штаны на подтяжках и белые шерстяные гольфы, Он заказал два бокала рислинга. Он и сегодня считал, что это единственное вино, которое немцам и немецким виноделам удается. Усач сначала положил перед ним счет, а потом придвинул два огромных стеклянных пузатых бокала, наполненных до краев. Улыбнувшись ему, Он подумал, что в Баварии, кажется, только воду пьют в маленьких количествах: в этих двух бокалах вина было больше, чем в обычной бутылке! Он не планировал работать в самолете и знал, что по прилете Ему не надо садиться за руль, и, как всегда в таких случаях, хотел ввести себя вином в состояние легкого одурения, этакого «тумана», в котором Он становился равнодушным, спокойным и часто даже сонным. Он не любил летать и боялся, что, учитывая Его переполненную путешествиями жизнь, было парадоксально. Его не охватывала какая-то там парализующая волю паника, но каждый раз Он чувствовал одно и то же: страх и беспокойство. Понимание, что Он сидит на своем месте в самолете, совершенно отделенный от мира крепкими дверями, что Он целиком и полностью отдает контроль над происходящим в руки двух абсолютно незнакомых Ему людей, находящихся в кабине пилотов, наполняло Его постоянным беспокойством. Поэтому Он хотел еще на земле себя «одурманить», а потом усилить это состояние вином, поданным на борту. В тот день, на земле, в Берлине, но почему-то в баварском ресторане, Он выпил около бутылки вина, разлитой в два бокала…

Полет из Берлина в Рейкьявик занимает обычно около трех с половиной часов. Первые два Он проспал, сморенный своей усталостью и вином. В какой-то момент Его разбудило ощущение свободного полета и громкий, панический крик. Обеими руками изо всех сил вцепившись в ручки кресла, Он уткнулся головой в спинку стоящего перед ним сиденья, сжал губы, закрыл глаза и… стал бояться. Он очень боялся. Как никогда в жизни ни в одном самолете. Он чувствовал, как пульсирует в висках кровь, как деревенеют ноги, как ком в груди растет и мешает дышать. В отдалении слышался истерический плач ребенка, заглушаемый спокойным женским голосом, идущим из колонок. Наконец падение прекратилось. Самолет затрясся, громко затрещал, как будто готовился через минуту-другую развалиться на две половины, а потом Ему показалось, что моторы перестали работать и что самолет неподвижно висит в воздухе. Но тут самолет двинулся и начал спотыкаться на каждом «шагу», как машина с проколотыми шинами, едущая на ободах колес по неровной дороге. Он понимал, что турбулентность обычно не заканчивается так быстро, поэтому продолжал крепко держаться за ручки кресла. Неведомо почему, но в эти показавшиеся Ему вечностью несколько секунд падения у Него в голове вдруг возникло воспоминание о знойном лете и пахнущей соснами и свежей травой лесной полянке, на которой подростком, во время школьных каникул, в лагере, куда отправили Его родители, Он собирал землянику. Он до сих пор помнит, до мельчайших деталей, эту лесную полянку, вкус той земляники, тепло того солнца и то ощущение радостного покоя и счастья. Если это должно было стать Его последним воспоминанием в жизни, то, значит, имеют смысл рассказы «вернувшихся с того света» о том, какое невыразимое счастье и идеальную благость испытывают люди в последний момент своего существования и перехода в мир иной.

Помнит Он очень хорошо и кое-что совершенно другое. Когда наконец эта ужасная турбулентность закончилась, а другая не начиналась, Он отважился открыть глаза. И первое, что Он увидел, — женщину, которая шла по узкому проходу между креслами. Сам факт того, что кто-то через несколько секунд после этого ужаса, который тут только что происходил, имел силы и смелость встать с кресла, показался Ему необыкновенным и поразительным. А то, что это сделала женщина, — тем более. Он смотрел на нее, желая заглянуть ей в глаза. Она шла медленно, с чуть опущенной головой. Не смотрела по сторонам, как не хотела встречаться с направленными на нее случайными взглядами. В этом было больше какой-то робости и смущения, чем высокомерия. Чуть растрепанные, волнистые, темные волосы с золотистыми прядками падали ей на плечи и спину. Она была в сливочно-белой эластичной водолазке, обтягивающей большую высокую грудь, в очень узких, вытертых, серых, дырявых и потертых на бедрах и под коленями джинсах. Через эти дыры в штанах проглядывала покрытая золотистым загаром кожа ее ног. При каждом шаге ее выпуклые ягодицы чуть волновались, изящно и ритмично покачиваясь из стороны в сторону. Это зрелище у любого нормально гетеросексуального, независимо от возраста, мужчины должно было пробуждать достаточно однозначные фантазии. И в Нем, естественно, пробудило. Особую роль в этих Его фантазиях играла одна маленькая деталь туалета, которую раньше Он не встречал. Узкая линия серебристой молнии поблескивала на ее джинсах сзади, она шла ровно между ее ягодицами, от конца спины и до половины попки. У Него в голове сразу мелькнула картинка, как Он тянет за замочек молнии, быстро расстегивает ее и сует руку внутрь. Он подумал, что если бы Он был женщиной, то никогда не стал бы носить штаны без такого вот блестящего замочка молнии. И не только спереди, но и сзади. Ее узкая талия была подчеркнута широким кожаным ремнем с большой квадратной латунной пряжкой, отчего бедра казались еще более округлыми. «Песочные часики с длинными волосами, идущие на шпильках», — подумал Он.

Его коллега Марцин, с которым они когда-то вместе работали в институте в Гданьске, называл таких женщин «джагами» или «чиками». Джаги — это были «зрелые», то есть максимум до двадцати девяти лет девушки, а чики — «свеженькие», где-то до двадцати одного года. И джаги, и чики, по мнению Марцина, были «единственным подходящим материалом для вечерних дополнительных занятий, а все остальные — это недостойные внимания мамашки». Марцин, гениальный математик, специализирующийся на теории моделей, действительно часто устраивал «дополнительные занятия», подрабатывая к смешной преподавательской зарплате. Частенько — в своем кабинете по вечерам. И приходили на них исключительно либо джаги, либо чики. Что само по себе было удивительно, потому что с точки зрения статистики маловероятно, чтобы только красивые и привлекательные женщины имели проблемы с математикой.

Смелая женщина, шагающая между сиденьями самолета во время рейса в Рейкьявик сразу после самой ужасной в Его жизни турбулентности, была, если пользоваться терминологией Марцина, без сомнения, джагой. Хотя по возрасту она и не вписывалась в установленные моделью Марцина рамки, но все же джага. И не только Он в самолете это заметил. Когда она возвращалась на свое место после того, как ее прогнала скорее испуганная, чем удивленная стюардесса, большинство мужчин в самолете испытывали то же самое, что и Он: напряженное ожидание и любопытство. Множество голов, и не только мужских, которые Он мог видеть, были повернуты направо или налево, в зависимости от того, с какой стороны от прохода сидели ожидающие ее возвращения. Прямо напротив Него, через проход, повернул голову к проходу мужчина примерно Его возраста. Сначала его профиль напомнил Ему лицо героя фильма «Крестный отец» — мужчина выглядел как сицилийский мафиози. Потом Он разглядел неестественные, очень плохо выкрашенные в черный цвет волосы. «Никакой, однако, не мафиози, не то сейчас время, у них были яйца, и старели они достойно», — подумал Он. Сицилиец опустил со лба на глаза очки и с высунутым, как у маленького ребенка, языком уставился на идущую женщину, как на ходячий деликатес. Рядом с сицилийцем сидела скорее всего его жена — пожилая дама с седыми волосами, прикрытыми кружевной черной косынкой, и нервно перебирала пальцами четки. Он подумал тогда, что это тоже очень кинематографичная сцена…

Женщина шла назад так же робко, с так же опущенной головой и так же не глядя по сторонам. Но кое-что было иначе. Сейчас вид ее обтянутой сливочно-белой водолазкой груди отвлекал внимание от ее головы, лица и глаз. Он всегда боролся в себе с этим искушением. И всегда проигрывал. Искушением — потому что Он так действительно считал, считал недостойным и унизительным биологизмом низводить женщину к сиськам, бедрам и ногам, забывая о самом важном — о ее голове. Но с биологией, гормонами и эволюцией спорить трудно. Труднее всего — с эволюцией. Особенно самцам. Это их немного оправдывает.

В тот момент Ему вспомнилась одна статья, которую Он когда-то читал. Очень научная, хотя и совсем не из Его обычной сферы интересов. Социологическая или психологическая, Он уже не помнил. Он вообще никогда не понимал, в каком месте эти науки расходятся и в каком потом опять сходятся. Двое исследователей из Нью-Йорка отправили в Канаду со своей анкетой молодую женщину — доктора наук. При этом — джагу. И к тому же — блондинку. Несмотря на диссертацию. Привлекательная блондинка, доктор наук, останавливала мужчин сразу после того, как они ступали на твердую землю, перейдя по висячему мосту на высоте семидесяти метров — а это больше, чем если два одиннадцатиэтажных дома поставить один на другой, — над бурлящей рекой. Мост был неустойчивый, опасный, переход по нему должен вызывать страх. И вызывает. Он сам в этом убедился, когда однажды был в Ванкувере в Канаде и организаторы конгресса привезли их к известному висячему мосту над рекой Капилано, расположенному в неполных десяти километрах от центра города. При сходе именно с этого моста испуганные мужчины должны были отвечать на вопросы анкеты, совершенно не связанные с собственно переходом через мост. Они отвечали охотно, потому что опрашивала их сексуальная блондинка, а не какой-нибудь потный, лысеющий мужик с брюхом, вылезающим из-под пиджака серого костюма. Каждому из восьмидесяти пяти опрошенных мужчин она оставила свою визитку с просьбой позвонить ей, если они захотят уточнить или дополнить какие-то свои ответы. Точно такой же опрос та же самая симпатичная доктор наук проводила на другом мосту через реку Капилано, только уже стационарном, переход через который не вызывал страха. Количество мужчин с висячего моста, которые позвонили вечером привлекательной ученой, разумеется, в научных целях, было значительно выше, чем в случае с мостом бетонным. Такой же точно эксперимент проводил худой очкарик-мужчина, тоже ученый с докторской степенью, что было указано на визитках, которые он раздавал. Ему позвонили четыре человека, из которых трое были с висячего моста. По мнению авторов[41] этого эксперимента, результаты которого позже подтвердили неоднократно другие, причина частых звонков испуганных мужчин джаге и отсутствия звонков очкарику очевидна и стара как мир: страх значительно усиливает у мужчин сексуальный интерес к женщинам. У мужчин к мужчинам — тоже, но гомосексуальных мужчин всего около семи процентов среди среднестатистической популяции. А эти восемьдесят пять мужчин на висячем мосту над рекой Капилано вполне можно считать среднестатистической популяцией. Очкарику позвонили трое испуганных мужчин и один — не испуганный. Он легко подсчитал: это вписывалось в границы допустимой погрешности. Трое были с висячего моста, один — с нормального. Хотя семь процентов от восьмидесяти пяти мужчин составляет 5,95 мужчины — именно столько, по идее, должно было позвонить очкарику. Наверно, он был исключительно несимпатичный.

То есть если суммировать результаты исследований этих двух умных ученых из Нью-Йорка, то можно сделать краткий вывод, который Он сам на себе проверил: чем сильнее ты испуган и возбужден одновременно, тем лучше ты подтверждаешь результаты исследований американских ученых. Это, конечно, шутливая ирония. На самом деле результаты этого эксперимента были важны, потому что первый раз конкретная статистика связала воедино повышенную сексуальную привлекательность женщины с чувством страха, который испытывает мужчина в этот момент. Некоторые ученые, анализируя этот эксперимент, в своих выводах пошли еще дальше. По Его мнению — слишком далеко. Одна чересчур романтичная дама-психолог из Чикагского университета вообще заявила, что речь идет не о сексе, а о любви. По ее мнению, страх — это мимическое выражение… любви. Мы чувствуем любовь, которую наше тело и мозг преобразуют в страх, испуг или беспокойство. Кстати, вот именно в этом Он с ней был в общем-то согласен. Он сам знал пары, которые чередовали фазы глубокой влюбленности и сумасшедших, полных ненависти скандалов, пугающих своей силой. Иногда Ему казалось, будто их связывает исключительно страх, что эта их эмоциональная биполярность может когда-нибудь закончиться. Что они держались только на этом страхе.

Турбулентности в том самолете испугались все. Все мужчины как раз подняли головы в этот момент, среди них — и Он сам. И именно поэтому вид этой женщины так сильно, прямо эволюционно, на них подействовал. Потом по пути в Рейкьявик турбулентности уже не случалось. Наверно, для успокоения нервов стюардессы раздавали бесплатный алкоголь, а затем из кабины вышел улыбающийся пилот. Это было в те благословенные времена, когда один из пилотов выходил из кабины, чтобы, например, пописать, и при этом самолет не разбивался немедленно о скалы. Высокий, худой, с густыми светлыми волосами, синими глазами, в светло-синем, идеально сидящем форменном кителе. Он выглядел как запоздалый подарок для испуганных женщин, потому что страх ведь сексуально возбуждает и женщин тоже, о чем, правда, в статье не писали, но эволюция их тоже касается в равной степени. Он останавливался у некоторых кресел, раздавал улыбки, охотно отвечал на вопросы. Когда дошел до Его кресла — Он спросил о турбулентности. Пилот спокойно ответил, что здесь, над Южной Атлантикой, такое очень часто бывает, что это явление не уникальное, но, вообще, при этом непредсказуемое. Самолет падает всего на «от десяти до максимум сорока градусов». Успокоил, что не стоит, однако, ничего бояться, потому что в подавляющем большинстве случаев «это не представляет собой абсолютно никакой угрозы». Но пилот Его не убедил. Только удивил цифрами. Потому что ведь эти названные им градусы падения в пересчете на метры давали от трех до максимум двенадцати! А Ему показалось, что они пикировали на сотни метров вниз, пока Он боялся…

Аэропорт в Рейкьявике, как выяснилось, находится вовсе не в Рейкьявике, а только так называется. А с точки зрения географии он находится в местности Кеблавик. На довольно ощутимом расстоянии от Рейкьявика. Небольшое современное, стерильно чистое, стеклянно-бетонное здание терминала, полное магазинчиков, киосков, маленьких ресторанчиков, баров и… книжных магазинов. Это удивительное количество книжных магазинов Его поразило. Он купил кофе и сел с газетой в кресле рядом с табло вылетов. На рейс до Нью-Йорка уже была объявлена посадка. Вокруг толпились люди, до Него долетали обрывки разговоров на разных языках. Усталость Его, на удивление, прошла. За небольшим столиком под стеклянной стеной, за которой открывался вид на самолет, стоящий на взлетной полосе, сидела та самая смелая красавица, которая не испугалась турбулентности. Рядом с ней — худой, костлявый мужчина намного старше ее, с седыми, почти белыми, очень коротко стриженными волосами. У него была поразительно маленькая голова и огромные, в роговой оправе очки, из-под которых смотрели маленькие, внимательные, улыбающиеся глаза. Женщина пила вино из бокала, листала какой-то журнал и только иногда поднимала голову, как будто с неохотой отвечая на вопросы мужчины.

Он в ближайшем баре заказал очередной кофе и пошел с ним в курилку. И там услышал сообщение, что самолет, летящий в Нью-Йорк, «переполнен» и что к пассажирам, которым не обязательно сегодня лететь, обращаются с просьбой добровольно сняться с рейса. Он никак не мог понять, как это возможно — продать больше билетов, чем мест в самолете, если они регистрируются компьютером. Его коллега-информатик утверждал, что не существует никакой ошибки в программе. Что вроде как транзакции бронирования в базах данных авиалиний автоматичеки исключают такую возможность. А вот в туристических агентствах, по его словам, печатают на оригинальных бланках, неизвестно как добытых, билеты, получают деньги — причем исключительно наличные, преимущественно «в порядке исключения» — и не заносят эти билеты в систему бронирования. Ни в чем не повинные туристы довольны, а жулики набивают себе карманы.

Женский голос из громкоговорителя настойчиво уговаривал сняться с рейса. Соблазнял аргументами. Ночлег в четырехзвездочном отеле в Рейкьявике, машина в распоряжение на целый завтрашний день, двести пятьдесят евро компенсации плюс перелет бизнес-классом — но если только завтра, хотя и в то же самое время. Он до этого никогда не бывал в Исландии. Правда, Он опоздает на учебу — но даже если и опоздает, то не по своей же вине, подумал Он. Он торопливо затушил сигарету и вернулся к табло. Молодая, явно очень уставшая сотрудница авиакомпании несколько раз извинилась, вручая Ему ваучер на получение машины и карту с рекомендациями, как доехать до отеля. Она дала Ему также конверт с деньгами. Ему даже не пришлось ничего подписывать. Когда она регистрировала Ему билет на завтрашний рейс, то заметила в компьютере, что Его конечным пунктом назначения в США является Сан-Диего. Уточнила, точно ли Он должен лететь через Нью-Йорк, потому что если Он полетит через Форт-Уэрт в Далласе, то прилетит в Сан-Диего на семь часов раньше. Разумеется, Он не хотел ждать рейс до Нью-Йорка. Конечно, нет. Он с тем же успехом может посидеть в кресле в зале ожидания в аэропорту Далласа. Пусть и в Форт-Уэрте. Он быстро подсчитал в уме, что за счет этих сбереженных семи с половиной часов успеет в Сан-Диего к заключительной части первого дня учебы. Опоздать с «далекого востока», которым для американцев на побережье Тихого океана является Берлин, — это совсем не то же самое, что не присутствовать совсем. Единственное, что Он терял в таком случае — это один час времени на Исландию, потому что самолет в Даллас вылетал назавтра на час раньше, чем самолет в Нью-Йорк. К тому же Ему предстояло лететь, первый раз в жизни, как настоящему шикарному бизнесмену, в просторном кресле, с удобной подставкой для ног и с шампанским на входе.

Он был первым, кто дал себя уговорить на этот роскошный подарок. И уже отходил, когда вдруг произошло нечто неслыханное. Он почувствовал, как кто-то наваливается на Него и прижимает Его к стойке. Повернув голову, Он увидел, что женщина, та самая, которая не испугулась турбулентности, прижавшись к Нему спиной, отпихивает от себя мужчину со сверлящим взглядом. Тот пытался вырвать у нее сумочку, хватая ее за руки. Он был меньше ее ростом, поэтому, крича, подпрыгивал, стараясь дотянуться до небольшой черной сумочки, которую она крепко держала над своей головой. Он называл ее при этом девкой, курвой и проституткой. То по-польски, то по-немецки. Из извергающегося из мужчины потока ругательств Он понял, что она хочет остаться в Рейкьявике, в то время как он хочет обязательно лететь сегодня в Нью-Йорк. Он поспешно втиснулся между ними, отталкивая мужчину. И в этот момент заметил рослого полицейского, который пробирался к ним через толпу любопытствующих, сбежавшихся на крики и проклятия в ожидании интересного скандала. Полицейский схватил мужчину за плечо и молча потащил по коридору, ведущему в туалет. Женщина открыла сумочку и положила свой паспорт на стойку регистрации, повернувшись к сотруднице авиакомпании. И была она при этом удивительно спокойна…

Снова Он ее увидел, когда в пахнущем бензином гараже в прокатном пункте ждал свою машину. Она приближалась, везя за собой большой чемодан с металлическим корпусом. Голова у нее, как всегда, была опущена. Она встала рядом с Ним и закурила. Она была очень близко. Ему казалось, что Он чувствует прикосновение ее локтя, когда она подносила сигарету к губам. Она долго молчала, смотря в бетонный пол гаража, потом обратилась к Нему по-немецки. Не глядя на Него.

— Меня зовут Милена фон Зейдлитц. Вы не возьмете меня с собой? В наш отель? Мне не стоит сейчас садиться за руль. Я слишком много выпила в самолете. Эта турбулентность меня просто доконала. Я так ужасно боялась. Мне пришлось встать и ходить по самолету. Чтобы не упасть в обморок от этого страха…

Он подумал, как легко можно спутать человеческую отвагу с ее ближайшим родственником — страхом. У нее был низкий, слегка хрипловатый голос. Она выговаривала «р» с характерным вибрирующим призвуком, что на немецком еще больше было заметно. Губы у нее, казалось, всегда были влажными. Она прикурила еще одну сигарету и замолчала.

— А тут за вождение в нетрезвом состоянии, наверно, грозит смертная казнь, да? — спросила она вдруг.

Ему показалось, что она больше с собой разговаривает, чем с Ним. Улыбнулся. А ведь сам Он совершенно забыл об этом! Правда, была та бутылка вина в баварском баре в аэропорту в Берлине, но потом, в самолете, ни-ни. Совершенно ничего. Кроме кофе и томатного сока. Он сначала спал, потом съел омерзительные, но зато теплые макароны, обильно политые разбавленным томатным соусом и притворяющиеся, что они спагетти. То есть вот уже пять часов, как Он не пил ничего, содержащего этанол! Наверно, этого должно было быть достаточно. Печень должна была справиться. «Наверно», — подумал Он, не совсем в этом уверенный.

— Завтра в отеле я возьму напрокат машину. А сейчас вы захватите меня с собой? — спросила она тихим, просящим голосом.

Подняв голову, она впервые показала Ему свои глаза. Зеленые. Мятно-зеленые, зрачки огромные. Влажные, как и ее губы. У нее были глаза совершенно необыкновенного цвета. Он никогда раньше не видел таких у человека. В первую секунду Он даже решил, что это цветные линзы, но потом заметил на радужке темно-оранжевые точечки, крошечные, хаотично разбросанные пятнышки.

— А еще спасибо вам, что вы меня спасли от этого придурка, — добавила она, глубоко затягиваясь сигаретой. Потом деликатно дотронулась до Его ладони, а потом просто взяла Его за руку, как делают близкие люди, например, на прогулках.

— Разумеется. Конечно. Само собой. Сейчас должна подъехать моя машина, — выдавил Он из себя наконец. Ненатуральным, незнакомым и чужим голосом. Как будто совершенно не Его. Смущенный и ошеломленный ее внезапным жестом, Он никак не мог сообразить, что Ему делать со своей безвольно висящей рукой, ладонь которой она обнимала своей ладонью.

Если бы в этот момент их увидел кто-то со стороны, он мог бы решить, что это смертельно надоевшая друг другу пара, которая держится за руки, как это часто случается, исключительно по привычке. Она с равнодушным выражением лица курила сигарету, вглядываясь в темноту туннеля. Он с рукой безжизненной, как протез, стоял отвернувшись от своей спутницы, как будто стыдился чего-то. Ее или того, что Ему приходится участвовать в этом публичном проявлении близости. Скорей всего, именно так, как пара, они и выглядели бы в глазах кого-то со стороны. Но, однако, все было совсем не так. Особенно что касалось Его. Ее все более привлекательная порывистость, которую она только что продемонстрировала своим поступком по отношению к совершенно чужому мужчине, была удивительной, ее холодность и отстраненность вовсе не были таковыми, а только скрывали под собой тоску по теплу и близости. Он стиснул ее ладонь, пропуская свои пальцы через ее.

Машину пригнал высокий блондин с веснушчатым лицом, рыжеватыми волосами и сверлящим взглядом голубых глаз. Он показал им на карте, где находится отель, сунул какую-то бумажку на подпись, все время украдкой поглядывая на ягодицы склонившейся над чемоданом Милены. Они выехали из подземного гаража на узкое шоссе и через несколько километров оказались на автостраде. На обочинах лежал свежий, искрящийся в свете фонарей снег, в некоторый местах собираясь в высокие сугробы.

— Боже! Как сказочно! — воскликнула она, когда автострада стала виться между деревьями в густом лесу.

Согнувшиеся под тяжестью снега ветви образовывали подобия белых куполов. Один над другим.

— Остановимся на минутку? Всего на минутку. Я уже давно не трогала свежий снег. И деревья. Пожалуйста…

Он съехал на небольшую природную площадку, которая казалась куском белого кремового торта, вырезанным ножом. Милена скинула свои шпильки, подвернула штанины джинсов до колен, выскочила из машины и босиком побежала в лес. Она хватала ветки и сбивала с них снег, тряся их, создавая вокруг себя белые кружающиеся облака. Через мгновение она исчезла в чаще леса. А когда вернулась в машину, волосы у нее были распущены, пряди склеились и были мокрыми от растаявшего снега. Под глазами и на обеих щеках были черные потеки от туши для ресниц. Тесная водолазка, покрытая пятнами в нескольких местах, была порвана над правой грудью. Она села рядом с Ним и потрясла головой. Как пес, который выходит из озера. Он почувствовал на лице холодные капли с ее волос. Она пальцами расчесала волосы.

— У меня ноги замерзли, знаешь? Немного я переборщила с этим беганием по сугробам. Включишь печку, ладно? И пусти обдув. Лучше по полу, — попросила она тихо.

— Я там обняла три дерева. А одно не смогла обнять. Там был такой сук, видимо, и… — Она вдруг внезапно замолчала.

— Как, мать твою, по-немецки будет «пропорол»?! — спросила она внезапно с раздражением в голосе по-польски. — Тебе не кажется, что это какой-то полный идиотизм — что мы разговариваем друг с другом по-немецки?

— Что с тобой, поляк? — воскликнула она.

— Почему ты, черт возьми, не скажешь, что я идиотка?! — закончила она и замолкла.

Какое-то время она массировала себе стопы, не глядя на Него. Он искоса посматривал на нее, не зная, что сказать.

— Прошу прощения, — прошептала она потом. — Я не знаю, как, но узнаю поляков даже тогда, когда у них чистые ботинки, нет усов и говорят они по-немецки без славянского акцента. У тебя акцент есть — но странный акцент. Я знаю поляков, которые переживают, когда их распознают. Ты совсем не похож на такого. Поэтому я и осмелилась.

— Я же пропорола свою водолазку. Ну, суком на том дереве, — сказала она. — Я люблю обнимать деревья. Мне тогда становится лучше. И не только в лесу. Это у меня от бабушки, мамы моего отца. Она была из Львова, жила в одном доме с писателем Лемом. Бабушка рассказывала мне, что обнимала во Львове один дуб, а потом уже только ивы. У каждой женщины должен быть свой дуб, который она может обнимать. А потом — много плакучих ив, когда дуба не станет. Так она мне говаривала со своей это вековой печалью на лице. Неисправимо, наивно романтичная. До конца жизни. Иногда это даже более пошло и безвкусно, чем вся эта долбаная любовь.

— Ты бывал во Львове? — спросила она, поднимая голову и глядя Ему в глаза.

Он включил двигатель, потом — обогрев.

— Я не знаю, как по-немецки «пропорол», — ответил Он с улыбкой, — но ради вас узнаю.

— А во Львове я бывал. Несколько раз. После диссертации. Моего куратора Советы выперли из Львова в Гданьск после войны. И к счастью для меня, он попал в мой университет. Ум выдающийся. Если спросить меня — то Польша должна быть благодарна Сталину за утрату Львова. Иначе у нас не было бы такого математика. Говорил он очень по-львовски. Даже по-английски тянул гласные, как житель пограничной области. И по-немецки, впрочем, тоже, — продолжил Он, улыбаясь.

— Я вас согрею. Дадите мне свои ноги? — спросил Он вдруг.

Она взглянула на Него с удивлением. Подняла ноги и положила на Его бедра. У нее были удивительно маленькие для ее роста стопы. Сначала Он погрел в своих ладонях ее пяточки, потом начал легкими движениями массировать ее стопы от кончиков пальцев до пяток. Он нежно пощипывал ее кожу, постукивал по ней кончиками пальцев, медленно поглаживал. Потом стал нажимать точку за точкой на подошве. Вытягивал каждый пальчик по очереди, а потом снова нажимал на точки. Сначала Он чувствовал, как напряжены у нее мышцы, потом она расслабилась. Он склонился над ее стопами и не смотрел на нее. Иногда слышался ее легкий стон и все более частое, все более громкое дыхание. В какой-то момент Он почувствовал сильную дрожь ее ног и сразу после этого услышал тихий вскрик.

— Поезжай же! — приказала она и резким движением вырвала ноги из Его рук.

— И перестань наконец мне «выкать», о’кей? — добавила она раздраженно.

Она опустила оконное стекло и высунула голову наружу, глубоко вдыхая воздух в легкие и громко выдыхая. Как будто ей было тяжело дышать или ее только что душили. В тот момент Он не мог понять ее поведения, однако оно не казалось Ему невежливым. Странным и непредсказуемым — да, но эта женщина такой была с самого начала. Он тронулся, как только она закрыла окно и положила голову на поджатые колени.

Он задумался. Вообще-то Он в принципе не выносил приказной тон. Сколько себя помнит — всегда воспринимал приказания себе или кому-то еще, кто имел для Него значение, проявлением насилия. И по этой причине с самых младых ногтей имел множество проблем. Особенно в школах. В то время это насилие никого не настораживало. Не только в одной какой-то, отдельно взятой школе — в большинстве. Во всех, которые Он тем не менее окончил, и в той одной, из которой Его выгнали. Так Его воспитали. Особенно отец внушил Ему, что приказ означает недостаток уважения, агрессию и обычно злоупотребление своим положением или силой. То есть, по сути, по мнению отца, является насилием. Это немножко странный и весьма извилистый ход мыслей, но Его отцу вполне присущий. Он не помнил, чтобы отец когда-нибудь Ему приказывал. Всегда только просил. Это очень контрастировало с поведением дедушки Бруно, который просить вообще не умел. Вот такие два диаметрально противоположных человека жили под одной крышей в Его детстве. И оба Его воспитывали. Только совсем разными способами. Просьбы отца Он выполнял. Не всегда охотно, Он же был ребенком. А вот приказов деда старался при любой возможности не выполнять, за что Его часто чувствительно наказывали. Философию отца Он вынес и за пределы дома. Например, в школе Он ожидал, что все указания от учителей тоже должны быть более-менее в форме просьбы. Понятно, что это было неосуществимой мечтой и поэтому Он не раз попадал в серьезные неприятности, когда пытался обратить на это их внимание. Он в школе из-за этого считался дерзким, «языкастым клоуном, который уже всем плешь проел». Что интересно — к приказывающим женщинам, включая учительниц, Он относился иначе, несмотря на то что мать Его дома никогда не наказывала и так же, как и отец, всегда просила, а не приказывала. Поначалу по непонятной для самого себя причине Он считал, что даже если женщина приказывает — это, несмотря ни на что, все-таки просьба. Сегодня Он уже понимает, что это отголосок отцовских слов, а еще в большей степени — его поведения и той позиции, которую Он наблюдал с младых ногтей: девочки, девушки и «женщины» — отец женщин любого возраста до конца их жизни продолжал называть женщинами — слабее, нежнее, более беззащитные, более чувствительные, а потому — они все время немного нервные, и эти их приказы очень часто на самом деле просто просьбы, только, как отец выражался, «высказанные таким вот женским, замаскированным образом». Так Ему в детстве внушил отец — и так Он относился к этому и сегодня. Приказной тон в голосе у женщины Он воспринимал спокойно, а иногда даже просто не замечал. У всех женщин, которые имели для него значение. Во многом благодаря этому Он имел репутацию спокойного, «прекрасного и очень разумного партнера». Он очень быстро заметил, что женщины, особенно умные, отличаются не только уверенностью в себе — у них, когда заканчивается фаза романтического безумия и вместо цветов мужчина приносит им домой сумки с продуктами, появляется выраженная тенденция верховодить в отношениях. Это дает им ощущение не только власти, но и уверенности: «Если мой мужчина слушает и выполняет мои указания, сам ничего не решая, значит, он сильно во мне нуждается и от меня зависит. То есть в отношениях с ним я нахожусь в безопасности». А женщинам ощущение безопасности в отношениях важнее всего. Его, занятого постоянно своими проектами, если говорить честно, это очень устраивало. Гораздо труднее принимать какие-то решения, организовывать совместную жизнь, планировать, координировать, рассчитывать и принимать на себя за это все ответственность, чем просто выполнять поручения, пусть даже в форме приказов. Именно поэтому, главным образом — из чистого эгоизма и соображений собственного удобства, Он воспринимал «замаскированные просьбы» и без всяких протестов, в принципе даже охотно, их выполнял. Его жена Патриция очень долго верила в этот фокус «разумного партнера», который делает все, что она говорит. Какое-то время это ей даже нравилось. У жен эмигрантов — в то время, потому что сейчас все изменилось, — это, видимо, было на уровне подсознания, всосано с молоком матери. В согласии с обязательной на тот момент схемой: он такой ловкий, он меня или нас из отсталой Польши вызволил и сюда, в этот достаток, привез, он тяжело работает, он обеспечивает нам достойное существование, я работать не могу, потому что не имею на это права, у него нет времени, его не хватает ни на что, кроме его работы, у меня много времени — я должна обо всем заботиться, потом все изменится, он будет заботиться, нужно только набраться терпения, потому что это же очень скоро изменится, оно же должно измениться, так что изменится. В его супружестве с Пати эта ее мантра «все изменится», к сожалению, не сработала. Если не считать кратковременные реакции на ее с каждым разом все более серьезные претензии, не идущие в сравнение с изначальными просьбами. Обычно все менялось на несколько дней, а потом возвращалось на круги своя. К норме. К Его норме. Это тоже была одна из серьезных — если не самая серьезная — причин их разрыва. В какой-то момент, после очередного возвращения к Его норме, решила, что больше не хочет отношений с мужчиной, который хоть и послушен, и приносит деньги в дом, в то же время не является для нее партнером. Она была сыта по горло эгоистом, который под предлогом важной работы и проектов убегал от нее в свой собственный мир, где не было для нее места. Она больше не хотела дарить Ему свое время и свою молодость, не получая взамен того, что ей было нужно: Его время.

Кроме того, ей надоело, что Он по жизни был беглецом. Потому что это, если не побег от любой ответственности — это была неправда, она Его в ссорах этим доводила Его до бешенства! — за нее, за Сесильку, за их семью и будущее! Вычеркнул их из сценария своей жизни! Живет исключительно для себя и собой, оставив в своей жизни только одно: свою карьеру и своих пассий. И одну только страсть в жизни имеет: себя самого. Причем с каждым днем все более сильную. Он помнит, как она говорила, что устала быть в этом супружестве вечным капралом, помнит и острую боль, которую почувствовал, когда она в конце всей этой тирады с отвращением в голосе процедила: «И еще одно. Даже в постели я должна постоянно давать тебе указания, потому что иначе ничего бы не получала, если бы не напоминала время от времени тебе, что меня надо приласкать!»

Он почувствовал прикосновение к своей шее. Вырванный из задумчивости, Он не сразу понял, где находится. Покрутил головой. За окнами машины было темно. Они все еще ехали между стволами деревьев.

— Полячок, я же с тобой разговариваю! Что такое? Ты обиделся на меня? — услышал Он ее тихий голос.

— Я закурила. Тебе неприятно? Мне захотелось покурить. Мне всегда хочется курить сразу после. А так-то я, в общем, совсем не курю. Только тогда. Последний раз мне так хотелось курить, наверно, год назад.

— Твои руки совершили чудо. А ведь это были только стопы… — вздохнула она.

Он сделал вид, что не понял этого ее «сразу после». Ему не хотелось выяснять, о чем она говорит, Он боялся нарваться на насмешку, если бы вдруг оказалось, что это не то, о чем Он думал. Он попросил у нее сигарету. Она наклонилась к Нему и сунула Ему в рот уже прикуренную сигарету. Потом прижалась к Нему и положила голову на плечо. И так, привалившись к Нему и не произнося ни слова, ехала до самого города. Когда появились первые здания, она взяла карту, которую им дал представитель прокатной фирмы, и направляла Его по узким улочкам пустого города. Они подъехали к серой громаде здания отеля уже ближе к полуночи. Отель, скорей всего, принадлежал авиакомпании — по крайней мере на это указывала подсвеченная прожекторами черная надпись над входом: «Icelandair Hotel Reykjavik Marina. У других есть звезды, а у нас — жемчужины. Четыре!» Находился отель практически в порту, хотя слово «Марина» у Него ассоциировалось больше с роскошными яхтами, чем с запахом разлагающейся рыбы, подозрительными ржавыми лодчонками и такими же подозрительными грязными канатами, которыми эти лодчонки были привязаны к зеленому причалу. Жемчужины в таком месте представить Ему тоже было сложновато.

Стойка ресепшен находилась в просторном лобби, стены которого были обиты во многих местах флисом, на них в изобилии висели картины без рам и деревянные барельефы. Около невысоких столиков стояли деревянные стулья с наброшенными на них медвежьими шкурами. У горящего камина на полу, застеленном такими же шкурами, сидели, обнявшись, две молодые женщины и что-то шептали друг другу на ухо. Издалека доносились звуки фортепианной музыки. Портье внимательно посмотрел на Милену, потом бросил подозрительный взгляд на Него и спросил по-английски, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более официально:

— Вы подверглись насилию и нуждаетесь в помощи?

Милена окинула его серьезным взглядом и спокойно ответила:

— Подверглась насилию? Вы что пили, милейший? Впрочем, да. Я нуждаюсь в помощи. Я хочу как можно быстрее — с вашей помощью — оказаться в постели.

Она положила на стойку свой ваучер из аэропорта и добавила:

— Этот господин не проявлял в отношении меня насилия. Скорее, наоборот. Он окружил меня заботой, и он мне очень близок.

Смущенный портье спросил:

— Вы хотите комнату с одной большой постелью или лучше с двумя отдельными?

— Две отдельных, — отрезала она. — В двух разных номерах, — добавила она твердо.

Она взяла ключи и спросила, где лифт.

— Мне очень жаль, но у нас, в нашем всего-навсего трехэтажном отеле, нет лифта. — В голосе портье звучали саркастические нотки.

— Но зато у вас номер на первом этаже, — добавил он быстро, подзывая жестом носильщика. — И мы доставим ваш багаж прямо вам в номер.

Она пошла, не попрощавшись. Портье посмотрел ей вслед, потом, ничего не понимая, взглянул с удивлением на Него.

Он уже засыпал, когда услышал стук в дверь. Он вскочил и в темноте споткнулся о чемодан, который поставил около кровати. Упал. Стук не прекращался. Он поднялся и, проклиная всю эту Исландию, открыл дверь.

— Я не могу расстегнуть лифчик. У меня что-то случилось с левой ркуой. Она какая-то слишком короткая. И я не могу дотянуться до крючков. А правая у меня занята. Сиськи у меня сегодня слишком большие. Это из-за тебя, Поляк! Поможешь мне его расстегнуть?

Она стояла на пороге, завернутая в простыню. Курила сигарету, а в свисающей правой руке держала открытую бутылку вина. Какую-то долю секунды Он пытался припомнить название фильма, в котором Он уже видел подобную сцену. Она сбросила простыню и повернулась к Нему спиной. Свет в коридоре внезапно погас, потом снова загорелся. Он услышал чьи-то голоса и шаги вдалеке, схватил ее за талию и втащил в номер. Дверь за Ним с шумом захлопнулась, а Он торопливо поднял с полу лежащую там простынь. Она стояла голая, отражаясь в висящем около входной двери зеркале. Потом прошла в комнату, села на край стола и поднесла к губам бутылку с вином. Он смотрел на нее, сидя на краю постели, стыдливо прикрывая нижнюю часть туловища одеялом. Он старался изо всех сил смотреть ей в глаза и не опускать взгляда на ее загорелый, плоский, почти впалый живот, переходящий в светлый, хотя и не совсем белый, абсолютно безволосый лобок и на розовые, чуть припухшие малые губы ее вагины. У Дарьи были похожие, только еще более розовые, менее развернутые и более выпуклые. У Него мелькнула мысль, что человеческая память бывает очень удивительно странной. Он не помнил точно, какого цвета у Дарьи были глаза — серые, серо-голубые или серо-зеленые, но зато помнил, как выглядели ее большие половые губы. И малые тоже помнил. Может быть, это только у мужчин так устроена память. А может, нет? Может быть, женщины тоже помнят размеры и каждую жилочку на пенисах своих бывших мужчин? Если да, это на самом деле ужасно.

— Я легла в постель, но думала о тебе. Выпив полбутылки этого омерзительного вина, я вдруг почувствовала, что должна тебя еще раз поблагодарить за то, что ты меня забрал из аэропорта. Ты ведь даже не знаешь, Поляк, как сильно сегодня вечером изменил мою жизнь. Я тебе, может быть, когда-нибудь расскажу об этом. Или лучше напишу, потому что я иногда болтаю глупости, которые потом уже некуда девать. А с бумаги или из компьютера всегда можно выцарапать и выкинуть в мусор.

— Я тебя буду называть Поляком, о’кей? — крикнула она. — Ты выдержишь это, Поляк? Мне не нравится твое имя. Понимаешь? С детства его не люблю. Об этом я тебе тоже когда-нибудь напишу, о’кей?

Но мне очень нравится, что ты такой спокойный, терпеливый и что ты так прекрасно делаешь массаж стоп. Так, что я даже потекла.

— Ну, вот тут, — сказала она, дотрагиваясь пальцем лобка и ставя бутылку на стол. — Это было так странно, потому что я в последнее время так текла, только когда слушала оперы.

— Кто-то не дождался тебя вечером в Нью-Йорке? — спросила она вдруг, отбрасывая ладонью назад распущенные волосы.

— В Нью-Йорке? — переспросил Он, не сразу поняв, о чем она говорит.

— Ах да. То есть нет, — ответил Он, смутившись. — У меня там пересадка. Я завтра не полечу через Нью-Йорк. Мне нужно попасть в Сан-Диего, и меня отправляют через Даллас. У них получается, что через Даллас я туда быстрее прилечу. Я возвращаюсь в Берлин через три дня. Тогда уже через Нью-Йорк и опять Рейкьявик. Я раньше никогда не бывал в Исландии, поэтому когда выяснилось про это перебронирование, я подумал, что мои дела в Сан-Диего могут немножечко подождать, и поэтому…

Она не дала Ему закончить. Протянула руку с бутылкой в Его сторону и спросила:

— Это вино плохое — но, может быть, ты захочешь выпить со мной?

Он очень хотел выпить. Любого вина. Даже той омерзительной, разбавленной яблочным уксусом «бормотухи», которую помнил со времен студенческих гулянок в общежитии. Ему нужно было что-то, что содержало этанол. А еще Ему ужасно хотелось курить, а сигареты лежали в кармане штанов, валяющихся на чемодане. Это уже не говоря о том, что весь отель был оклеен объявлениями о полном и безоговорочном запрете курения сигарет, сигар и наркотиков — что было самым неожиданным, в том числе в номерах.

Сам не понимая причины, Он почему-то испытывал робость и стыд. Совсем не из-за своей наготы, которую Ему пришлось бы продемонстрировать. Со своей наготой Он никогда не имел проблем ни с одной из женщин, с которыми знакомился и приглашал к себе домой или которые приходили к Нему в гостиничный номер. Иногда Его нагота даже помогала. Когда по разговорам, жестам, флирту, взглядам, улыбкам или намекам становилось понятно, что она хочет и готова лечь с ним в постель, только не может сама проявить инициативу, Он шел в ванную якобы освежиться под душем. Дверь в ванную оставлял приоткрытой или совсем открытой. И очень часто этот сигнал срабатывал. Она внезапно появлялась в ванной, раздевалась или ждала, пока Он ее разденет, и они принимали душ вместе или вместе садились в ванну.

Помимо того, что совместная ванна — это вообще приятно, это еще создавало между ними необыкновенную интимность, когда Он мыл ее волосы, намыливал и поливал из душа спину, ягодицы, грудь или промежность. Но вообще дело было не в ягодицах, груди и промежности. Это тоже — но все-таки была в такие моменты и другая интимность. Женщина переходит очень важную для себя границу, когда набирается смелости раздеться при свете, позволяет струям воды уничтожить свою прическу и предстает перед мужчиной без следа макияжа в залитой светом ванной. Именно эту границу женщине невозможно или очень трудно перейти. В первую ночь женщина может широко раздвинуть ноги, она позволит тебе трогать, сжимать, кусать или лизать свою вагину, она разрешит тебе всунуть палец в свой анус, она проглотит твою сперму, но все это с безупречной прической и совершенным макияжем, с которым появилась.

Когда открытая или приоткрытая дверь в ванную оказывалась недостаточно сильной провокацией — Он выходил оттуда совершенно голый: у Него не было под рукой полотенца, либо Ему нужно было залезть в шкаф или чемодан в поисках свежего белья. Ни разу Ему в такой ситуации не удалось это белье надеть.

Иногда Он закрывался в ванной изнутри. Флирт, взгляды, жесты, улыбки были однозначными, женщина была привлекательна и готова, но вот Он свою готовность совершенно терял. Из-за ее глупости, которая вдруг открывалась Ему перед походом в душ. Аллюзии в расчет не брались — потому что для нее это было слово чужое и непонятное, а выученные наизусть тексты из предыдущих разговоров, на которые Он давал себя поймать, как рыба на приманку, заканчивались через пятнадцать минут. И ни один миллилитр крови не отливал от Его мозга в пах. Ни одной молекулы оксида азота — тоже вырабатываемой мозгом и необходимой для напряжения стенок кровеносных сосудов пещеристого тела Его пениса и возникновения эрекции, не попадало Ему в кровь. Никогда! Неумные женщины Его пугали, как ледяная вода Балтики в июне. Он не знал, как у других мужчин, но в Его случае сладенькие идиотки, независимо от своей внешней привлекательности, воздействовали на Его член и заставляли его сморщиваться даже сильнее, чем та самая ледяная вода Балтики. Поэтому Он и закрывался в ванной, принимал холодный душ и выходил оттуда совершенно одетым, с извинениями, что Ему немедленно нужно бежать по какой-то срочной служебной надобности, на какую-нибудь срочную рабочую встречу. Даже если было уже хорошо за полночь. И эти идиотки в это преспокойно верили! Он хотел проснуться в своей постели утром один — чтобы только не надо было с ними утром разговаривать и врать, что позвонит.

Он хотел вина, Он хотел курить, Он не стыдился своей наготы — и все-таки не двигался с места. Ему почему-то казалось крайне неуместным сейчас встать и, прикрываясь одеялом, подойти к ней, хотя сама она стояла абсолютно голая, показывая Ему практически все. Он не знал, видит ли она Его сомнения, а она взглянула Ему в глаза так, что Ему показалось, будто вся эта ситуация ее забавляет.

— Так ты мне расстегнешь, наконец, этот чертов лифчик? — спросила она шепотом.

В ее голосе слышалось нетерпение. Он медленно поднялся с постели, отбросив одеяло. С опущенной головой и стоящим пенисом Он пошел к ней. Вот этого момента Он действительно стыдился. Этой своей неприкрытой эрекции. Однозначной, легко считываемой для нее информации, как она на Него воздействует. Теоретически с точки зрения физиологии, биологии, эволюции в этом не было ничего ненормального. Голая, молодая, невероятно привлекательная самка на расстоянии Его вытянутой самцовой лапы. К тому же совершенно новая, неизвестная и нетронутая до сих пор. Этот эффект новизны, как бы ни хотелось его проигнорировать, играет в данном случае ведущую роль. Человек как вид вроде бы обладает моралью. Но это не значит, что по этой причине он перестает быть животным. В свое время еще Шекспир об этом писал.

Может быть, кто-нибудь когда-нибудь напишет другую версию трагедии «Ромео и Джульетта». Конечно, не так красиво, как Шекспир, но уж точно менее наивно. Ромео идет на бал в дом семьи Капулетти, чтобы встретиться там со своей возлюбленной Розалиной, но между прочим знакомится с Джульеттой. И целуется с ней. Распаленный Джульеттой, Ромео совершенно забывает о своей любви к Розалине. Причем так крепко, что на следующее утро хочет жениться на Джульетте. Только таким образом в те, шекспировские, времена Ромео мог трахнуть Джульетту, которая тоже совершенно очевидно этого хотела. Бедная Джульетта, которую матушка собирается выдать за какого-то Париса, ей совсем не близкого, влюбляется в Ромео и выпивает полученное от святого отца (sic!) зелье, но оставив немного в склянке, и впадает в летаргический сон. Очнувшись в фамильном склепе, она видит безутешного Ромео, который втыкает в свою грудь слева кинжал. Вместо того чтобы помочь несчастному Ромео и спасти его от смерти, она зачем-то тоже втыкает себе в сердце кинжал — неизвестно, кстати, откуда взявшийся — и умирает вместе с ним. В современной трактовке «Ромео и Джульетты», по сегодняшним реалиям, Джульетта оценила бы ситуацию, встала бы с одра и просто опустилась бы на колени перед Ромео. А в некоторых наиболее продвинутых версиях гомосексуальных режиссеров Джульетта в конечной сцене оказалась бы Джулианом.

Если бы Его пенис, атакованный и подгоняемый сигналами из мозга, в этой ситуации повел себя по-другому, Ему бы стоило провериться, не страдает ли Он эректильной дисфункцией, как теперь из соображений деликатности и корректности называют импотенцию.

С другой стороны, однако — со стороны практической, — Он испытывал некоторую зависимость. Она имела над ним власть. Он давал ей самое наглядное и конкретное подтверждение уверенности: он хочет меня. Хочет прямо сейчас. Мужчины, в отличие от женщин, никак не могут замаскировать такой сигнал, как находящийся в состоянии боевой готовности пенис. Женщинам в таких случаях гораздо проще — в силу их анатомического устройства. Даже если она истекает соком желания — это довольно трудно заметить.

Он встал перед ней. Она склонила голову. Ему пришлось обнять ее, чтобы пальцами дотянуться до крючков лифчика. Он отдавал себе полный отчет в том, что участвует в каком-то спектакле. Этот лифчик — это только реквизит сценографа, а ее «слишком короткая рука» — плод фантазии сценариста. Он был невероятно возбужден. Начал целовать ее волосы и лоб. Когда лифчик упал на пол, Он ощутил в ладонях ее тяжелые груди. Она не поднимала головы, не подставляла губ. Оторвала Его руки от своих грудей, поднялась и села на столе, широко раздвинув ноги. Обеими руками обняла Его пенис и вставила в себя. Обвила руками Его поясницу и, впиваясь ногтями Ему в спину, резко притянула к себе, громко вздохнула и сразу после этого оттолкнула Его, высвобождаясь из Его объятий. С пола перед дверью подняла простынь, повернулась — и молча вышла. Он долго стоял в этой неудобной позе неподвижно, упираясь обеими руками о стол, и громко дышал, пытаясь унять охватившую Его дрожь. Потом потянулся к стоящей неподалеку бутылке с вином и жадно ее осушил. Вытащил наконец сигареты из кармана штанов и, сидя на подоконнике у открытого окна, курил, не сводя глаз с кружащихся на ветру снежинок и огней Рейкьявика вдали.

Несмотря на усталость, уснуть Он не мог. Весь этот спектакль, разыгранный Миленой, нес в себе какое-то послание, думал Он. Может быть, она рассказывала в этом сольном представлении о какой-то своей драме? Или, может быть, с Его помощью кому-то мстила? В отличие от просто устроенных мужчин с их доминирующим над сознанием либидо, практически не зависящим от глубоких чувств, женщины занимаются сексом по самым разным причинам. Из какой-то недавно прочитанной книги[42] Он узнал, что какой-то специализирующийся в области сексологии психолог из Америки, считающийся гуру в этой сфере, вместе со своей коллегой-сексологом насчитал таких причин больше двухсот тридцати, причем среди них удивительно мало тех, которые приходят в голову в первую очередь. То есть романтичных, связанных с любовью — их меньшинство. Очень длинный и местами просто поразительный список мотивов женского секса в супружестве, а также понуждающих их к измене. Конечно, удовольствие, снятие стресса, эмоциональная манипуляция, продвижение по службе через постель, традиционная, связанная с нищетой проституция и стремление к продолжению рода там тоже были. Но был еще в списке и альтруизм, причем на достаточно высоком месте. Этот мотив Ему казался таким же удивительным, как и использование супружеской измены в качестве мести. А ведь это указывалось в качестве довольно частой причины. В списке эти две причины шли сразу друг за другом. Женщины идут в постель с нелюбимым и чаще всего совершенно чужим мужчиной, желая отомстить нынешнему или бывшему партнеру, который ее обидел или обижает сейчас, чтобы почувствовать себя лучше, сделав этому мерзавцу как можно хуже. Пусть он об этом даже не узнает. Это все Он даже мог понять, но зачем открывать кому-то дверь настежь, приглашать внутрь, пускать за порог на одну короткую минутку, а потом сразу же прогонять? Впрочем — а разве сам Он не играл в таком спектакле? Конечно, играл, мать его! Причем главную роль. Очень плохую роль, отрицательную.

Уже без пятнадцати семь Он появился в странно пустом и тихом ресторане гостиницы. Удивленная официантка принесла Ему чашку кофе и сказала, что завтрак начинается только в семь тридцать. С чашкой в руке Он расхаживал по гостиничному холлу, разглядывая развешенные по стенам картины местных художников и скульптуры, стоящие на специальных деревянных пьедесталах. По одному из длинных боковых коридорчиков Он вдруг неожиданно попал к дверям в гостиничную пекарню. Настоящую пекарню, а не какое-то там помещение с микроволновками, в которые пихают замороженное тесто. Кусочки поменьше — на булочки, кусочки побольше — на хлеб. Он стоял и смотрел с любопытством через стекло, как молодая девушка в белом фартуке и чепце на голове ловко месила тесто для хлеба, а потом на длинной деревянной лопате совала в жерло чугунной печи. Последний раз Он видел такую печь еще в детстве, когда перед Рождеством или Пасхой бабушка Марта посылала Его с формами с тестом в довоенную еще пекарню в нескольких улицах от их дома. Он и сегодня помнит выцветшую, но все еще читаемую надпись на немецком языке «Bäckerei Familie Luft» над входом, белые от муки, скрипучие дощатые половицы, языки огня за дверцей печи и вкус дрожжевого или сливочного теста, которое Он выедал по дороге домой прямо из форм…

Потом Он как-то неожиданно оказался в гостиничной библиотеке. Небольшая уютная комната, застеленная толстым, пушистым ковром. Несколько кресел рядом с низкими столиками, на каждом из которых — лампочка для чтения. Стены от пола до потолка закрыты книжными полками из грубого дерева. Он медленно прошелся вдоль полок, выискивая польские названия. Ему удалось найти польский путеводитель по Исландии, немецкие переводы эссе Колаковского и томик стихов Милоша на исландском. Именно там, в библиотеке Icelandair Hotel Reykjavik Marina Он решил, что отныне в каждую поездку будет брать с собой польские книги и подбрасывать их, официально или украдкой, на книжные полки или библиотеки в отелях.

Он уселся в кресло с путеводителем в руках. Времени на Исландию у Него было немного — всего около восьми часов. В путеводителе Он прочитал, что примерно в тридцати минутах езды автомобилем от Рейкьявика находятся «дымящиеся бассейны изумрудного цвета в вулканических кратерах, напоминающие пейзаж другой планеты». Он слышал о горячих в любое время года, геотермальных источниках и гейзерах. На самом деле именно они, если не считать дисков Бьорк, единственные и ассоциировались у Него с Исландией. Он решил, что сначала прогуляется по Рейкьявику, а потом съездит на «вулканические кратеры». Вообще Он не планировал Исландию. Не мог предвидеть, что попадет сюда на время, большее, чем требуется для пересадки в аэропорту. И даже если путеводитель слегка приукрашивал действительность — Ему все равно не хотелось сейчас искать другие варианты.

Он вернулся в уже заполнившийся постояльцами гостиницы ресторан. Около нескольких деревянных стоек с мисками, мисочками, кастрюльками, стаканами и металлическими термосами стояла длинная очередь людей с тарелками в руках. Он осмотрелся по сторонам, выискивая взглядом Милену. Но ее не было. Он сел с чашкой чая на свободный стул за одним из столов и продолжил читать путеводитель. Когда очередь рассосалась, Он подошел к стойке и вернулся с тарелкой, полной разных видов рыбы — всех, которые Он там нашел. Хотя обычно Он никогда не брал рыбу на завтрак, есть кашу и свинину на завтрак в Исландии почему-то казалось Ему странным и неуместным. Мужчина и женщина за столиком, за который Он сел, друг с другом не разговаривали. Они смотрели в свои тарелки и производили впечатление совершенно чужих друг другу людей. И только иногда хором делали замечания по-немецки маленькому грустному светловолосому мальчонке, их сыну, который сражался с овсянкой, а потом снова замолкали. Он смотрел на них и не мог понять, как же так получилось, что они настолько друг от друга отдалились…

Идя после завтрака по гостиничному лобби, чтобы взять куртку из номера, Он встретил Милену. Она сидела, повернувшись к Нему спиной, на низком деревянном стуле, обитом бархатом. Собранные в пучок волосы, короткая, до талии, кожаная куртка. В ушах наушники. Напротив нее сел невысокий молодой мужчина с вьющимися черными волосами и смуглой кожей. Он начал что-то говорить ей, улыбаясь и театрально жестикулируя. Он остановился у стойки и стал наблюдать за этой сценой. Мужчина все время поглядывал на ее декольте. Милена медленно вынула наушники из ушей, как будто прислушиваясь к тому, что он говорит, а потом с развязным видом медленно положила ногу на ногу. Черная кожаная юбка задралась кверху, демонстрируя ее бедра. Мужчина, беседующий с ее декольте, тут же опустил взгляд ниже и придвинул стул поближе. Именно в этот момент Милена заметила Его и, вскочив со стула, подошла к Нему.

— Уф-ф, как хорошо, что ты есть, — сказала она тихонько. — Я тебя искала в номере, но потом увидела нашу машину на стоянке.

— Я же тебя вчера даже не поцеловала, — добавила она шепотом.

Она встала на цыпочки и, нежно сжав Его лицо ладонями, поцеловала Его в губы. Когда она попыталась просунуть язык Ему в рот, Он схватил ее за локти и, высвобождаясь из ее рук, отвернул голову. И встретил завистливый, полный разочарования взгляд кудрявого мужчины.

— Ты же не сердишься на меня за вчерашнее, правда? — спросила она неуверенно.

— Я уже восемь месяцев не принимаю таблетки, — шепнула она, глядя Ему прямо в глаза. — Совершенно не слежу за овуляцией. И вот испугалась, что ты можешь в меня кончить. Ну, было похоже. А мы ведь совсем ничего не сделали, чтобы предохраняться. Времени не было. Поэтому я решила побыстрее убежать, пока мы не дошли до конца. Признаю, очень грубо, но это же для общего блага, Поляк. Понимаешь? Потом, в номере, когда мастурбировала, я фантазировала, что удовлетворяю тебя ртом. Я понимаю, что как любой нормальный мужик ты бы с удовольствием согласился. Но я не была уверена, что ты потом будешь думать. По очень важному для меня вопросу. Вопросу моей репутации. Мы же все-таки совсем недавно знакомы. А мне, к сожалению, приходилось иметь дело с мужчинами, которые считают, что если женщина в первый же раз делает им минет, то она шлюха. А если не делает его во второй, то она закомплексованная ханжа.

Слушая ее шепот, Он вспоминал со стыдом свои ночные рассуждения о шекспировской драме, которая якобы перед ним разыгралась. А ведь речь совсем о другом и куда более прозаичном — об овуляции. «Женщины все-таки лучшая часть человечества», — подумал Он, улыбаясь ей.

— Не знаю, есть ли у тебя планы на сегодня. Но если даже есть — подари мне свое время, — сказала она.

— И возьми меня с собой в Исландию, — добавила она с улыбкой и на секунду умолкла.

— А если все-таки не хочешь или не можешь по каким-то причинам, то хотя бы проводи меня в мой номер и спаси от этого итальянского героя-любовника.

Они прошли городок Рейкьявик вдоль и поперек меньше чем за час. Он был так увлечен разговором с Миленой, что, откровенно говоря, мало что помнит об этом Рейкьявике. Разноцветные низкие деревянные дома, грязные лужи — в которые Он постоянно попадал — растаявшего снега, атмосфера маленького провинциального города и необычное здание концертного зала и конференц-центра: футуристичное, монументальное и в то же время прозводящее впечатление легкости и воздушности, пересекающиеся параллелепипеды и пирамиды, сделанные из стеклянных панелей, выточенных по образцу шестиугольных базальтовых столбов[43]. Милена обязательно хотела войти внутрь. Она так долго уговаривала и убеждала молодого охранника, что в конце концов он провел их через одну из дверей в главный концертный зал. Они вошли в гигантский зал, напоминающий эллиптичный неф какого-то современного, монструозного храма. Ряды прожекторов, подвешенных под красным потолком, три ряда балконов и лож. Все в красных тонах. Как и пол главной сцены. Аскетичные, темно-красные кресла перед сценой и на балконах. Явно впечатленная Милена торопливо сбежала по лестнице к сцене и уселась в одном из средних рядов. Он не отходил от двери. В какой-то момент она повернулась к нему и начала говорить об операх, которые хотела бы услышать еще раз. Прямо здесь. Акустика в зале была удивительная — несмотря на расстояние между ними, Он отлично слышал каждое слово ее монолога. Она в течение получаса, не останавливаясь, рассказывала Ему взволнованно о композиторах, солистах, сценах, оперных сценах, стилях, трендах, оперных скандалах, своих воспоминаниях и впечатлениях от концертных залов, о своем двойственном отношении к Вагнеру, которому не могла простить нацизма и антисемитизма, но которым, с другой стороны, восхищалась и о недооцененности которого страстно спорила со своим профессором во время учебы в музыкальной школе в Гданьске. Она цитировала отрывки из либретто к операм, называла даты предпремьер и премьер, фамилии композиторов, дирижеров оркестров, названия произведений. Ему даже показалось в какой-то момент, что она сейчас сорвется с места, выбежит на сцену и начнет петь какую-нибудь арию Пуччини. Он слушал ее, стараясь одновременно мысленно упорядочить, как-то разложить по полочкам, свести воедино два крайних, совершенно противоположных впечатления об этой женщине: с одной стороны — очень распутной, фривольной, демонстрирующей свою сексуальность и провоцирующей, рафинированной, хитрой и самоуверенной на грани хамства самки, а с другой — мелодраматичной, сентиментальной, романтичной, нежной, хрупкой, ранимой, мечтательной и готовой плакать настоящими слезами над судьбой наивной Гальки из оперы Монюшко, брошенной, поруганной и обманутой. Причем обе эти противоположности находились в теле женщины, которая не выносила Стриндберга, ибо, по ее словам, «почти все, с точки зрения психологии, он в своих пьесах украл у гениального Чехова».

Он думал и о том, как сильно и как несправедливо мужские стереотипы влияют на восприятие и сортируют женщин по тесным ячейкам, за рамки которых тем никогда уже, возможно, не удастся выйти. Он ведь тоже поместил Милену в такую ячейку с надписью: «Неплохая задница на раз или два, но о Достоевском с ней не поговоришь». Если бы она не выглядела так, как выглядела, то Он, возможно, по причине хорошего воспитания и солидарности с землячкой подвез бы ее на машине из аэропорта в отель в Рейкьявике, но точно не затащил бы к себе в номер, выслушав эту наивную сказку о лифчике, который она не может якобы расстегнуть. Мужское сито, отделяющее зерна от плевел, разумеется, работает. Оставляя на сетке, разумеется, только зерна. Или жемчужины. Ослепительный образ жемчужины: большая грудь, узкая талия, длинные ноги, широкие бедра, пухлые губы, миндалевидные глаза, прикрытые веками с трепещущими длинными ресницами… Это сито у мужчины в течение жизни не меняется. Меняется только определение того, что есть жемчужина. Берешь в пальцы то, что поблескивает на дне сита, а это, оказывается, пластиковый камушек из дешевого колечка за два пятьдесят девять. Как те дамы, от которых Он запирался в своей ванной, а потом убегал среди ночи на важные деловые переговоры. И вот тогда ты меняешь определение. Иногда у твоего сита слишком крупные дырки — и на сетке ты не находишь ничего, что искал, и тогда ты наклоняешься к самому его дну, туда, где уже ничего не должно быть, и тебе удается выловить оттуда любительницу опер, читающую Чехова и Стриндберга. С узкой талией, широкими бедрами и тяжелой грудью, как ты любишь.

Когда охранник торопливо закрывал за ними двери, Он подумал, что когда-нибудь хотел бы послушать или сам прочитать в этом месте какую-нибудь лекцию.

Они вернулись в отель и на машине поехали к «дымящимся бассейнам изумрудного цвета». В тот день небо над Рейкьявиком было, к сожалению, затянуто темно-серыми тучами, так что об изумрудности бассейнов речи не шло. Но пара, поднимающегося, словно дым из трубы, над бассейнами с горячими источниками соленоватой воды, было действительно в избытке. Он помнит, что Милена не выпускала Его руку. В ней не было ничего от разговорчивой и радостной Милены, какой она была утром, — теперь она была молчалива, задумчива, меланхолична и даже печальна. То и дело прижималась к Нему. Совершенно без всякой на то причины.

Из отеля в аэропорт Он поехал вместе с пилотами и стюардессами на маленьком автобусе, который напомнил Ему российские маршрутки — они на таких ездили с Сесилькой в Петербурге. Милена не вышла из номера, чтобы попрощаться с ним. Она знала Его имя, нелюбимое ею, она видела Его наготу, она выслушала несколько Его рассказов о математике, она знала, что Он ученый и живет в Берлине. И больше ничего. Он не знал, много это или мало. Они не говорили о будущем. Не обменялись адресами, телефонами, визитками. Просто такие вот ни к чему не обязывающие несколько часов общения во время путешествия.

Ее противоречивость была такой обманчивой, что Он не осмеливался даже думать, почему она не попрощалась с ним. Он смотрел в окно маршрутки, желая как следует разглядеть придорожный залив, похожий на отрезанный только что острым ножом кусок белого кремового торта. Тот самый, на котором они с Миленой останавливались, когда она пошла в лес обнимать деревья. А потом Он массировал ее замерзшие стопы. Снег растаял. Все заливы по дороге были похожими — одинаково черными и для Него сегодня одинаково мрачными.

Во время полета из Далласа в Сан-Диего самолет попал в зону турбулентности. Он перестал читать и совершенно иррационально стал ждать, что Милена сейчас смело пойдет по проходу между сиденьями. Вспоминал ее слова: «Мне нужно было встать и походить по самолету. Чтобы не упасть в обморок от страха…» И вместо того чтобы бояться, Он скучал по ней.

Учеба в Сан-Диего была раздражающе скучной. Его опоздания никто не заметил, кроме улыбающихся блондиночек, раздающих «материалы конференции». Если бы Он вообще не появился, это тоже ничего бы не изменило. К тому же за все время, за все эти кажущиеся нескончаемыми часы в лекционном зале Он не узнал абсолютно ничего нового. Американцы, особенно из академического мира, убеждены в своей исключительности и уникальной мудрости. Кроме того, они считают, что если начнут говорить очень быстро с этим своим американским акцентом, то мало кто или вообще никто из с трудом понимающих язык азиатов или сконфуженных европейцев догадается, что они говорят глупости. Он же заметил это сразу. Первый раз Он этот механизм распознал давным-давно. В Нью-Йорке, где писал свою диссертацию.

Он расписался собственноручно, старательно в списке присутствующих. По сути, именно это и интересовало больше всего директора Его института в Берлине. Благодаря этой подписи Он стал как бы автоматически прошедшим курс «made in USA», а это было важно при подписании контрактов с фирмами из США и Канады. И именно это больше всего занимало совет директоров. Несколько тысяч долларов — в определенном смысле заработанные Им — за поездку с двумя пересадками на край света, за гостиницу и за неадекватный, слишком дорогой вступительный взнос, позволяющий Ему участвовать в этой бессмысленной учебе. И плюс еще то время, Его время, ведь Он мог бы в это время заниматься своими проектами в Берлине. И все за одну Его роспись. Но Он был благодарен судьбе за все это. Главным образом — за Милену…

В маленьком магазинчике на углу недалеко от «Мариотта», где проходил этот цирк и где Он ночевал, Он купил айпод. Не в силах заснуть — Его организм из-за разницы во времени спутал день с ночью — Он вышел погулять. Было около четырех часов утра, но улица перед отелем оживленно кипела. Многоэтажный «Мариотт», который организаторы выбрали для учебы, находился в знаменитом историческом районе Сан-Диего Гасламп-Квотер, в котором полно баров, ресторанов, ночных клубов, кинотеатров и маленьких театриков. Шумная ночная жизнь заканчивается здесь только с восходом солнца. Тем более в ноябре, когда даже ночью господствуют весенние температуры. Он заметил небольшой магазинчик с электроникой на витрине. Перед магазином на деревянных ступеньках сидел худой мужчина с тюрбаном на голове и крикливо зазывал покупателей. В этот момент Он почему-то вдруг подумал о Милене, операх и айподе. Ему удалось сторговать тридцать процентов от начальной цены. Продолжался торг, правда, тридцать минут, но времени у Него было достаточно. И Он бы не поручился, что веселый орущий араб-продавец не получил от этого торга даже большего удовольствия, чем Он сам.

С чувством сентиментальной ностальгии Он напомнил себе, что последний раз слушал музыку, идя с наушниками в ушах, еще в Гданьске. Вспомнил и то благоговение, с которым Он относился тогда к своему японскому кассетному плееру, купленному в «Певексе»[44] за доллары — нелегальные и неприлично дорогие. Он тогда отдал все свои сбережения, заработанные репетиторством. Потому что со своей аспирантской стипедии в университете Он купить ничего не смог бы. Зарабатывал Он, как однажды выяснилось, меньше, чем болтливая пани Зофья, уборщица, которая по вечерам появлялась в Его кабинете. Как-то раз, в порыве сочувствия, что Он «все сидит и сидит по ночам тут, нет чтобы к жене пойти!», пани Зофья громко высказала предположение, что Он, наверно, должен же «хорошо зарабатывать, а вот у нее копеечная зарплата и муж с больной печенью». Из любопытства Он спросил, сколько зарабатывает пани Зофья. И с болью вынужден был признать, что социалистическая республика Польша действительно является страной рабочих и крестьян. По крайней мере когда дело касается вознаграждения за работу так называемой технической интеллигенции, к которым относились и ученые. Оказалось, что Он зарабатывает на треть меньше, чем пани Зофья!

Он и сегодня хранил этот плеер в одной из картонных коробок в Берлине. Вместе с коробкой кассет с музыкой, которую Он слушал тогда до умопомрачения. Pink Floyd, The Doors, Genesis, Yes, The Stranglers, Depeche Mode, а также Republika, Kult, TSA или Dezerter. Но не только и не столько музыкальные воспоминания имели для Него значение, когда Он думал об этом своем плеере. На самом деле гораздо большее, несравнимо большее значение имели для Него воспоминания о событии, которое полностью изменило Его жизнь.

Январское морозное утро понедельника в восемьдесят четвертом году.

Он бежит как сумасшедший к автобусной остановке, завидя приближающийся автобус. Он живет в съемной комнатке в многоэтажке на окраине Гданьска, в Бжежне. Его институт находится на другом конце города, на Вита Ствоша. Долгая дорога в переполненном автобусе. Шерстяная шапка, под ней в ушах наушники, Он слушает Чеховского из «Республики». Он бежит к остановке, спотыкается о сугроб и валится на женщину, которая тоже, как и Он, бежит на остановку. Оба падают. Плеер выпадает из кармана Его куртки, кассета выскальзывает и падает на мостовую. Головой Он ударяется о твердый мерзлый наст сугроба. Чувствует на губах кровь. Поднимает голову и видит зад отъезжающего автобуса, уничтожающего кассету. Встает, подает руку женщине, помогая ей подняться. Та молча отряхивается от белого снежного пуха. Она упала на мягкий свежий снег, который ночью выпал на газон около остановки. Она смотрит на Него со страхом, вынимает из сумки бумажные салфетки и стирает кровь с Его губ. Они начинают наперебой извиняться друг перед другом. Она упрямо повторяет, что это она перешла Ему дорогу. А Он — что Он слепой идиот и должен был ее пропустить, но поскользнулся и не успел. Салфетки, которые она прикладывает Ему к щеке и лбу, сразу становятся красными. Женщина вытаскивает из сумки зеркальце. Его левая щека выглядит так, слово по ней прошлись металлической щеткой, со лба над левой бровью течет широкая струйка крови. Она садится на то место, где упала, и прикладывает к лицу пригоршню свежего снега. Алые пятна на белом пуху выглядят довольно мрачно и пугающе. Из сугроба, в который Он упал, торчит острый угол ржавого забора, огораживающего газон. Об него Он и разбил себе лицо. Женщина склоняется над Ним и снегом накрывает царапину у Него на лбу. Через несколько минут кровь перестает течь. Он решает, что не поедет в институт — не будет Он с самого понедельника пугать студентов своим видом. Потому что ведь выглядит Он так, словно только что принял участие в драке с применением холодного оружия. Он встает и поднимает свой плеер. Вместе с женщиной ищет в снегу батарейки, которые выпали из плеера, проверяет, что плеер работает. Подходит к краю тротуара и с грустью смотрит на останки раздавленной кассеты.

Женщина настаивает, что проводит Его до дому. Она уверяет, что тоже живет в Бжежне, в нескольких улицах от Него, рядом со школой. Он, смущенный, отказывается, твердит, что это всего лишь царапина и Он чувствует себя прекрасно. Просто мелкая травма. Потом все-таки соглашается. Женщина очаровательна. Ей около двадцати лет — она могла бы быть Его студенткой. Длинные, темно-каштановые волосы, падающие на плечи. Огромные карие глаза. Синяя водолазка туго натянута большой грудью — это видно под расстегнутым пальто. Почти черные тесные джинсы. Говорит она тихим, спокойным, совсем девичьим голоском. По дороге к Его дому рана на лбу снова начинает кровоточить. Женщина замечает, что они идут мимо здания ветеринарной клиники. Она прививала там своего пса от бешенства. К тому же ветеринар — добрый знакомый ее отца. У них там должны быть перевязочные средства. Они заходят в приемную, в которой полно людей с собаками и кошками. Ветеринар, пожилой горбатый мужчина, сразу ее узнает. В кабинете осматривает рану на Его лбу — ее обязательно надо зашивать. Хотя бы для того, чтобы уменьшить будущий шрам. Даже не спрашивая Его мнения, зовет ассистента. Женщина стоит рядом, глядя на Него не отрываясь и изо всех стараясь скрыть свой страх. Он соглашается. Ветеринар сбрызгивает рану замораживающим спреем и начинает шить. Он закусыват от боли губы. Закрывает глаза. Два шва. Две минуты — и все закончивается. Он выходит с повязкой на голове. «В принципе — почему бы и не ветеринар, — думает Он. — Это же тоже врач». Женщина провожает Его до дверей дома. Он прощается и в очередной раз просит прощения. Потом благодарит ее за заботу.

Через несколько минут Он выскакивает из дома и начинает ее искать. Кружит по улицам района в черной летней рубашке, с окровавленной повязкой на лбу. Он замечает, что люди косятся на Него с подозрением и для верности уступают Ему дорогу. Он ее не находит. А в принципе — зачем? Что бы Ему дало, если бы Он узнал ее имя?

На следующий день Он уже в институте. Он не совсем уверен, что декан поверил в Его рассказ, объясняющий Его внешний вид. Студенты во время занятий поглядывают на Него с ироничными усмешками. В начале февраля Он узнает от декана, что во втором семестре будет вести занятия по статистике на экономическом факультете студентам первого курса. За дополнительные деньги. В рамках сверхурочных. Это огромная удача, потому что какие-либо платные сверхурочные в учебном заведении — это абсолютное исключение. Он математик-теоретик, в экономике не разбирается и на самом деле и не хочет разбираться, статистика — это забавно, но Его интересует не особо. Декану Он этого, разумеется, не говорит.

На каникулах между семестрами Он практически не выходит из института, готовясь до поздней ночи к занятиям с экономистами. Много лет спустя, во время работы в Познани с Ниравом Он будет вспоминать с благодарностью своего гданьского декана, который дал Ему подработать немного на экономическом. И не только за деньги.

В один прекрасный четверг днем в конце февраля, в начале нового семестра, Он первый раз входит в забитую студентами аудиторию экономического факультета в Сопоте. В последнем ряду сидит та девушка с остановки. В той же самой синей водолазке. Он смотрит на нее молча. После занятия Он собирает свои записи, все выходят, девушка остается в зале. Она подходит к Нему и тихо говорит:

— Тот ветеринар был у нас дома недавно в гостях и спрашивал меня, как выглядит сейчас ваш шрам. А я не знала, что ему ответить.

— Я часто думала о вас, — добавляет она смущенно, нервно ломая пальцы.

Они выходят из здания вместе. Он спрашивает, не хочет ли она прогуляться. Он сто лет не был в Сопоте. Они гуляют по пляжу и разговаривают. В какой-то момент она останавливается и, всматриваясь в Его лоб, нежно трогает шрам. Он чувствует запах ее духов. Они возвращаются по пляжу в Бжежне.

— Я тогда выскочил вам вслед. Тогда, в январе. Это, наверно, кажется полным идиотизмом, но мне почему-то любой ценой надо было узнать ваше имя. Это мне было очень важно. Но вас нигде не было, — говорит Он, когда они доходят до ее дома.

— А я вернулась на остановку. Так что вы и не могли меня найти, — отвечает она.

— Меня зовут Патриция, — добавляет она и торопливо уходит.

Через неделю Он встречает ее в той же самой аудитории в Сопоте. Она сидит в том же ряду, что и в прошлый раз. Около окна. Но сегодня она другая. В белой шелковой блузке и синем костюме. Без макияжа. Как скромная студентка, которая пришла на экзамен. После занятия она терпеливо ждет, пока остальные выйдут, подходит к Нему, кладет Ему на стол пластиковую коробочку и говорит дрожащим голосом:

— Я вернулась на остановку и собрала с асфальта остатки той разбитой кассеты. Потом посклеивала все и в конце с лупой прочитала номер.

Вы ведь слушали «Республику», правда?

…Она стоит перед ним с румянцем на лице, с волнующейся под ее белой блузкой грудью. Он опускает глаза. Не смотрит ей в лицо, глядя на ее дрожащие руки, вцепившиеся в стол. Он чувствует в себе какую-то странную огромную радость и молчит, не в силах вымолвить ни слова. Когда она выходит из аудитории, Он кричит ей вслед:

— Правда!

На следующий день утром Он стоит у ее подъезда с наушниками в ушах.

Они встречаются каждый день. Далеко от Сопота. Молодая студентка и преподаватель. Ему все равно. Ей нет. Главным образом — из-за родителей. Однажды июньским воскресеньем они сидят, обнявшись, на молу в Бжежне и курят. К ним подходит крупный мужчина в синем костюме. Патриция в ту же секунду застывает, словно ее парализовало.

— Мы же с тобой, доча, договаривались, что ты не должна курить, пока я не умру. Договаривались или нет, черт возьми?

А уважаемый господин мог бы девочку чем-нибудь накрыть, а то озябнет моя дочура на таком ветру-то…

…В августе, в день Его рождения, они сидят ночью на мокром песке на том же молу; Патриция вытаскивает из рюкзака коричневый маффин и зажигает свечу. Ветер гасит свечу раньше, чем Он успевает ее задуть. Они смеются, что это какой-то дурной знак. Целуются. И затем Патриция встает и раздевается.

Январское утро ровно год спустя, в восемьдесят пятом. Погода не морозная, удивительно теплая, почти как весной. Он надевает наушники, вставляет в плеер кассету «Республики», потом натягивает на голову свою шерстяную шапку. Ту же самую рубашку и ту же куртку. В карман куртки кладет маленькую коробочку. И бежит, задыхаясь. Так же, как год назад.

Патриция стоит на остановке. Он ее вчера целый вечер уговаривал, чтобы они сегодня поехали вместе на автобусе. Она не понимает, зачем и почему, но согласилась. Он целует ее и увлекает на газон за остановкой. Там вытаскивает из кармана коробочку, вынимает из нее серебряное колечко, после чего опускается перед ней на колени, берет ее за левую руку и надевает ей это колечко на палец. Абсолютная безвкуснейшая безвкусица. Но любовь вообще довольно безвкусная штука. Он спрашивает, не может ли она найти время в июне, а если точнее — двадцать восьмого числа, в пятницу, около шестнадцати часов, чтобы выйти за Него замуж. Она тоже опускается на колени, целует Его — и безвкусица становится окончательной и бесповоротной. Люди на остановке смотрят на них и стучат себе по голове.

На следующий день Он стучит в дверь ее квартиры. В руках у Него букет белых роз для ее матери и литр водки для отца. После первой бутылки отец единолично устраивает их свадьбу. В Новом Сонче. Он звонит брату и просит того найти «заведение, такое, человек на сто, но чтобы приличное! Для культурных людей». На конец июня. На три дня. Патриция пытается ему что-то сказать, но отец не слушает. Мать Патриции в это время планирует ремонт квартиры. Самую большую комнату — молодым. Им с отцом и так много места в спальне. Когда Он говорит, что уже снял для них маленькую квартирку во Вжеще, наступает гробовая тишина. Патриция встает перед отцом и решительно говорит, что не хочет никакой свадьбы. Ни в Новом Сонче, ни вообще нигде. У них на это денег не хватит, а родителей они затруднять тоже не хотят. После венчания в Оливии они просто поедут на Хель. И баста.

Двадцать восьмого июня восемьдесят пятого года погода стоит великолепная. Вечером они, обнявшись, гуляют по пляжу на Хели. В ухе у каждого из них — наушник, плеер лежит в кармане Его рубашки, они слушают «Республику» и Чеховского. А два года спустя, в октябре восемьдесят седьмого, рождается их Сесилька.

Патриция до сих пор не знает, что на серебряном обручальном колечке, которое Он надел ей на палец на автобусной остановке в Бжежне, Он выгравировал номер, что она прочла с лупой на останках погибшей под колесами автобуса кассеты. Он ей никогда об этом не рассказывал. А сам Он помнит этот номер и сейчас. Одиннадцать цифр, которые Он самыми разными способами складывал, вычитал, множил и делил между собой, растягивал и перемешивал. Как математик. Он хотел найти в их арифметике какой-то шифр, какой-то таинственный намек на неслучайность их встречи. Пока не нашел. Но уверен и сейчас, что шифр там какой-то кроется. Даже если его не удастся разгадать. Случайные встречи ведь вовсе не случайны. Но это понимаешь только спустя годы…

В отеле Он подключился на своем компьютере к «Айтьюнс» и купил записи всех опер, о которых говорила в Рейкьявике Милена. Большинство Он мог скопировать бесплатно, у пиратов. Но Он брезговал. Не мог понять людей, которые слушают, смотрят или читают украденные у кого-то мысли, композиции, образы — и не чувствуют при этом себя как паршивые воры, которые выходят из супермаркета с покупками, за которые не заплатили. Большая часть Его работы была связана с электронной записью программ, которые Он спроектировал, закодировал и реализовал. Так же, как те тщательно вырезанные из дерева фигурки, которые продают горцы на Крупувки в Закопане. Он не мог себе представить, что какой-нибуль горец позволил бы кому-то украсть свою работу, не попытавшись надавать вору по морде.

Он провел два дня учебы в наушниках. И именно это и запомнил в основном из этой «учебы». Россини, Моцарт, Верди, Пуччини, Вагнер, Чайковский, Венявский, Бизе, Шимановский, Монюшко. На доске писали какие-то уравнения, а Он в это время слушал арии. И иногда находил, к своему удивлению, удивительные сходства между ними. Гармония, порядок — и тотальный хаос одновременно. Ноты — ведь тоже способ записи информации. Как и математические символы, такие как интеграл, сумма, разница, вектор или тензор.

Из Сан-Диего Он вылетел с почти двухчасовым опозданием. Они ждали вылета в душном, некондиционируемом самолете, ждали, пока службы аэропорта выгрузят багаж трех пассажиров, которые сдали чемоданы, взяли багажные квитанции, но на посадку так и не явились. Его всегда интересовало, что скрывается за такими вот странными случаями. Что же такое должно было случиться в аэропорту, чтобы кто-то решил не отправляться в полет буквально в последний момент? И ведь это не был какой-то короткий перелет из, скажем, Варшавы в Краков. Чтобы попасть из Сан-Диего в Нью Йорк, надо перелететь через огромный континент. Его и тогда этот вопрос очень занимал. Сегодня, много лет спустя, Он уже мог бы найти много объяснений этому — для многих маловероятных. Например, неожиданный прилив страсти, которому невозможно сопротивляться. Как тот, который случился у Него и Эвы на маленьком аэродроме в Жешуве однажды утром. Если бы Эва вытолкнула Его из туалета для инвалидов на десять минут позже — Его багаж вот так же выгружали бы из люков самолета, летящего в Берлин. А большинство пассажиров были бы в бешенстве.

Во время полета из Нью-Йорка в Рейкьявик Он уже был сыт операми по горло. Начал скучать по тишине. Так же, как уже скучал по своей постели в Берлине, по вкусу горохового супа и ржаного хлеба в польской забегаловке на углу рядом с Его офисом, по своему компьютеру в двух метрах от постели, по утренней чашке кофе и чтению с экрана «Газеты выборча», по знакомому запаху своей ванной. По привычной и безопасной нормальной обыденности. Хватит с Него отелей, чужих постелей, залов ожидания в аэропорту, перекусов на ходу в барах, ощупывающих Его потных охранников на контроле, хватит взлетов и посадок, приклеенных, словно пластырем, улыбок на лицах стюардесс, вина в пластиковых стаканчиках. Он хотел домой. В свой дой. И как можно скорее.

Пересадка в Рейкьявике была быстрой. Самолет Icelandair в Берлин вылетел из Нью-Йорка с опозданием, потому что ожидал нескольких пассажиров из Сан-Диего. Он обрадовался, когда перед посадкой в Кеблавике объявили, что пассажиры, летящие в Берлин, могут остаться в самолете и не ехать до терминала на автобусе. В самолете выключили моторы, наступила тишина. Лампы погасли. Даже младенец, которого на протяжении всего полета безуспешно пыталась успокоить измученная и раздраженная мать, внезапно затих. В Его ряду освободились два места. Он приподнялся на локтях, снял ботинки и, улегшись с поджатыми ногами, немедленно заснул.

Перед взлетом Его разбудила стюардесса.

— Пристегните, пожалуйста, ремень, мы взлетаем, а потом можете дальше спать, — сказала она, улыбаясь.

— Эти два места до Берлина останутся пустыми. Я принесла вам одеяло, — добавила она и положила рядом с Ним синий плед в пластиковом пакете.

— Вас разбудить на перекус? — спросила она.

Он испуганно вскочил. В первую секунду Он не мог понять, где находится. Смотрел в улыбающиеся глаза стюардессы и молчал, сидя абсолютно неподвижно и только моргая растерянно. Она наклонилась, пристегнула Ему ремень и молча отошла.

Стюардесса оставила после себя в воздухе легкий запах духов. Он помнил его. Деликатный, легкий, невинно-девичий, узнаваемый сразу: «Хлое». Бергамот, смешанный с доминирующей ноткой аромата розы. Светло-золотистая жидкость в красивом хрустальном флаконе и серебристой пробкой. Перевязанном светло-коричневой ленточкой. Он хранит несколько таких ленточек до сих пор…

Его комната в общежитии в Познани с самого первого появления там Дарьи пахла «Хлое». Однажды Он дал продавщице себя уговорить и купил в берлинском магазине парфюмерии эти духи. Ему действительно понравился этот исключительно элегантный флакон с характерной ленточкой. Он не слушал цветистую, заученную наизусть и выдаваемую каждому покупателю речь продавщицы о «неповторимой магии этого аромата». Он знал, что в Познани будет отмечать с Дарьей день ее рождения. В полночь Он освободился из ее объятий, встал с постели, зажег свечу, плавающую в наполненной водой тарелке, которую украл в столовой, и разбудил Дарью поцелуем. Прижавшись головой к ее животу, поздравил ее с днем рождения. Она погладила Его по голове. И с той ночи Дарья пахла «Хлое». Всегда. Возвращаясь вечером с лекций, Он точно знал, была ли она за дверью Его комнаты в общежитии. Он узнавал по запаху. И когда возвращался в Берлин — запах духов витал в Его квартире еще несколько дней. Он оставался на Его рубашках, на пиджаке, на штанах и белье. Однажды, вернувшись из Познани, Он нашел на дне чемодана ее кружевной, разорванный Им лифчик. К бретельке лифчика она булавкой прикрепила ленточку с флакона, который Он ей подарил. Уже много позже, когда Дарья стала для Него только воспоминанием, накануне ее дня рождения Он получил по почте небольшой белый конверт. Там лежали стянутые ее резинкой для волос ленточки с флаконов «Хлое». Запахи тоже способны вызывать угрызения совести. И стыд…

Задумавшись, Он сидел, прислонившись головой к холодному запотевшему стеклу, и смотрел на исчезающие мигающие огоньки Рейкьявика. Взял свою сумку и вытащил оттуда ежедневник. Прилетает Он в воскресенье. Около десяти. В понедельник у Него всего три встречи. Вечером они договорились созвониться с Сесилькой. В свободное время Он напишет нужные документы. Визит к Лоренцо отменит. Сердце вроде работает нормально. Вечером поработает над сбоем в алгоритме программы для той фирмы из Юлиха. Если Людмила в понедельник будет в институте — пригласит ее на обед в свою квартиру. Ему нравится Людмила. Очень. Это единственный человек в их фирме, который не говорит с Ним о проектах, помнит о Его дне рождения и получает от Него цветы к Восьмому марта. И она единственная, кто бывает в Его квартире и оставляет дверь ванной открытой, когда принимает душ. Когда есть желание секса. А оно почти всегда есть. Людмила не придет к Нему мыться вечером — значит, ужин с Людмилой в расчет не идет. Это из-за ее семейной жизни. Нельзя сказать, что это доставляет Ему какие-то особенные неудобства. Хотя иногда Ему хотелось бы уснуть рядом с ней. На пальце правой руки у Людмилы поблескивает широкое обручальное кольцо. Похожее на медное. Без сомнения, из русского золота. Он это точно знает, потому что сам студентом привез контрабандой такие колечки, возвращаясь из поездки по обмену из Самарканда. Он никогда не спрашивал, кто ей это колечко на палец надел. Не то чтобы Его это совсем не интересовало. Интересовало. И сильно. Но Он решил, что не будет спрашивать. Для сохранения однозначности их отношений.

Людмила никогда в Самарканде не была. Ни тогда, когда этот город был советским, ни теперь, когда он стал узбекским. У нее, как она однажды сказала, «врожденная аллергия на Восток в мозгу, теле и душе». Она даже Восточный Берлин избегает по возможности. Родилась она в советском Ростове-на-Дону. Ее отец был советским геологом. Советским профессором из советской Академии наук. С несколькими советскими орденами. Впахивал, как стахановец. И жил в советской коммуналке. Одна комната плюс кухня без окна. С советским барахлом в облезлом советском коридоре. Он помнит ее иронию и злость, когда она громко и четко произносила это слово — «советский». В восемьдесят первом году ее отца перевели из Ростова во Львов. Поселили в еще более тесную коммуналку. Там она и родилась. Кто-то что-то проворонил в органах — и ее отец получил загранпаспорт и поехал с матерью и с ней, тогда еще в пеленках, на какой-то геологический конгресс в Росток. Вот только в Росток они так и не попали. На вокзале на восточноберлинской Фридрихштрассе их встретил немецкий профессор из Тюбингена, хороший друг отца, и переправил их в Западный Берлин. Отец никогда ей не рассказывал, каким чудом профессору это удалось, и мать тоже не рассказывала. Скорей всего, сама не знала. Когда Людмилу спрашивали, откуда она родом, она отвечала, что с Украины. Из Львова. Потому что это правда. Когда-нибудь она наберется смелости и поедет туда. Так она говорит. Правда, она так говорит уже очень давно — сколько Он ее знает…

Он записал в ежедневник, что нужно подсчитать расходы на поездку в Сан-Диего. Включая книги, которые Он купил для университета и которые лежали на дне чемодана. Уже не раз случалось, что Он забывал, а их обычно по-немецки скрупулезная бухгалтерия в таких случаях вдруг начинала страдать внезапной амнезией. Он укрылся пледом и попытался заснуть. И вдруг почувствовал какую-то странную тяжесть на бедрах. Открыл глаза.

— О чем задумался, Поляк? — спросила она.

Он невольно сжал кулаки. Собрался, чтобы ни словом, ни жестом не выдать случайно своего изумления. А тем более — радости. Медленно повернул голову.

— О Львове, — ответил Он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно и даже скучно.

Оба должны были понимать, что участвуют в какой-то дружеской игре. Через три дня появиться вдруг рядом с ним в самолете и начать разговор так, будто именно на этом самом месте она его и закончила. Без всяких эмоций. Без приветствия, без объяснения. Просто вот так сесть рядом с ним, как будто она просто отошла ненадолго от стола и вернулась через пять минут. Он понимал, что эта идущая от Милены спокойная прохлада, это подчеркнутое равнодушие являются некоей стратегией. Он только не понимал, в какую игру она играет и что в этой игре можно выиграть. Он решил, что подыграет ей. По крайней мере — на какое-то время. Он хорошо помнил период, когда Его семейная жизнь медленно, но верно двигалась к своему концу. Она вот так же в какой-то момент, в состоянии полной уверенности, что ей не удастся Его изменить, решила спрятаться под толстой скорлупой равнодушия. И показывалась из этой скорлупы только иногда, на короткие моменты, своей заинтересованностью, чуткостью, иногда близостью пробуждая в Нем надежду, что все наладится в их отношениях и будет, как было когда-то. В том числе в постели. Он тогда решал, что изменится — и даже менялся, возвращался вовремя к ужину домой, ходил гулять с Сесилькой, проводил дома выходные. Но хватало Его ненадолго — и тогда разочарованная Патриция поспешно возвращалась в свою скорлупу.

— Просто о Львове? Или о чем-то конкретном во Львове? — спросила она с недоверием.

— Ну, вообще я думал о сексе с красивой украинкой, которая родилась во Львове, — ответил Он спокойно.

— Ах так? — Теперь в ее голосе звучало удивление.

— Наверно, это были приятные мысли, да? Женщины оттуда очень яркие. Моя бабушка, та, о которой я тебе рассказывала на стоянке у леса, была самой красивой женщиной, какую я когда-либо встречала. И к тому же очень романтичной. Это она убедила моего отца дать мне имя Милена. Мама была не согласна, поэтому в рамках компромисса у меня есть еще второе имя. А первым меня никто и не называл. Бабушка очень много читала. После смерти деда — еще больше. Я ее без книги не помню. Как-то она прочитала «Письма к Милене» Франца Кафки. Два года несчастный безответно влюбленный гений писал молодой чешке и к тому же замужней даме, Милене Есенской. Вот в ее честь меня и назвали. Бабушка была крайне романтична. Очень любила в одиночестве предаваться печали и тоске…

— А вот о ее сексуальных отношениях с дедушкой я знаю мало, — сказала она после минутной паузы. — Я была слишком юная и робкая, чтобы спрашивать. А потом, когда подросла, бабушки уже не стало.

— Что, украинки делают это как-то по-другому? — вдруг осведомилась она.

Он слишком долго молчал, раздумывая над ответом, и она спросила:

— А почему ты со мной не попрощался, Поляк? Ведь мужчина должен попрощаться, когда уходит. Ты разве не знаешь? Я тебя ждала. А ты просто взял и уехал. Как какой-то плохо воспитанный коммивояжер. Это ты некрасиво поступил. Так я думала сначала. А потом мне в голову пришло, что, может быть, ты не смог, что у тебя времени не было, потому что тебе перенесли вылет или что-нибудь в этом роде. Я стояла у окна, за занавеской в своем номере и увидела, как ты уезжаешь в этом смешном автобусике со всем экипажем летчиков и стюардесс. И это меня прямо убедило, что что-то в этом роде вполне могло произойти. Поэтому я тебя быстро простила.

— Я решила, что должна дать тебе шанс попрощаться со мной в Берлине. И не поехала в Нью-Йорк. Откровенно говоря, хотя это длинная и очень запутанная история, мне туда и не надо было уже, — добавила она тихо и замолчала.

— Ты же помассируешь стопы? — шепнула она через некоторое время.

Она сидела на крайнем сиденье, повернувшись спиной к проходу. Свои босые ноги она положила Ему на бедра. Свет лампочки с ряда за ними падал на ее обнаженные плечи и руки. Он видел только контуры ее лица. Взяв в руки ее стопы, Он начал их массировать.

— Я за эти три дня объездила всю Исландию, — сказала она. — Больше времени на этот островок и не надо. Если кто хочет углубить свою депрессию — это место для этой цели самое что ни на есть подходящее. Идеальное. Темнеет уже в четыре часа дня, и темно аж до десяти часов утра. Иногда у меня было ощущение, что над Исландией солнце вообще не собирается всходить. Да еще этот жуткий ветер все время. Сегодня днем так дуло, за тампонами в магазин, а это метров пятьдесят от отеля, я поехала на машине. Вчера, в пятницу, около полуночи я пошла в какой-то якобы самый лучший ночной клуб в Рейкьявике. Из любопытства. Так не было никого, кроме обслуги. Татуированный официант, похожий на заросшего викинга, не брившегося с рождения, объяснил, что большинство посетителей появляются около двух часов ночи. Они сначала предпочитают напиваться дома, потому что алкоголь в барах для них адски дорогой. Кстати, в этих их «Винбудинах», их монопольных магазинах, цены и для иностранцев, по крайней мере немцев, привыкших к приличному «Мерло» за два евро и хорошей русской водке за шесть, тоже весьма не дешевые. Поэтому исландцы, в чем они сами открыто и без всякого стеснения признаются, в барах только — цитирую — «допивают».

Это я подтверждаю. Но зато допиваются уже в хлам. Как будто хотят за один пятничный вечер все наверстать и возместить все потери, которые понесли за семьдесят лет сухого закона, который там действовал. И когда им это удается — то выглядят и ведут себя как зомби. И так в течение всех выходных. Может быть, это им и помогает не совершать самоубийств и верить в эльфов.

Вначале у меня было впечатление, что исландцы — это народ отстраненный, спокойный, даже флегматичный. Как норвежцы.

Один немножко подольше задержался в моей жизни. На первый взгляд скромный, с этой непонятной для остальной Европы философией: «Не мни о себе, не притворяйся, не считай себя лучше других, будь смиренным…» Но это все неправда. Я его прогнала, когда он… впрочем, это не важно.

Я их навидалась там, в этом клубе. Пьяный исландец являет собой полную противоположность самого себя трезвого. Он становится диким, порывистым и совершенно непредсказуемым. Из него вылезает, разрывая с треском искусственную кожу, варвар, грубый и неотесанный викинг. Особенно когда дело касается контактов между мужчинами и женщинами. С точки зрения секса у них тут дело обстоит нормальнее, чем в остальной Европе, все куда более либерально, а исландки, особенно пьяненькие, не имеют проблем с бесцеремонным и быстрым установлением таких контактов. Когда я пошла в туалет…

…Она замолчала и наклонилась к Нему. Поднесла Его руку к своим губам и, громко хихикая, сказала:

— Если ты не будешь мне дальше делать массаж, то я тебе не расскажу, что я видела в двух кабинках этого женского туалета. А я абсолютно уверена, что тебе этот рассказ очень даже понравится…

Он нажал на кнопку лампы над своим сиденьем. Посмотрел на нее. Она была одета в васильковое шелковое платье с открытыми плечами, которое подняла высоко, оголив ноги. Он заметил на ее груди бусы из бирюзы на серебряной цепочке. Волосы, гладко зачесанные над лбом, она заплела в толстую косу у левого плеча. В косу вплела широкую бирюзовую ленту, украшенную маленькими жемчужинками. А еще Он заметил бирюзовые же кружевные трусики, которые виднелись из-под задранного платья. В первую секунду она показалась Ему прекрасной, но сразу потом Его поразила претенциозная, совершенно не подходящая к ситуации элегантность и роскошь ее внешнего вида. Он подумал, что немногие женщины одеваются так в самолет, когда им предстоит многочасовой перелет. Разве что это ее личный самолет.

— Около часу назад в «Харпе», — сказала она, взглянув на часы, — закончился спектакль «Сон в летнюю ночь». Шекспира на музыку Мендельсона ставят не часто — последний раз я слышала эту вещь пять лет назад во Франкфурте-на-Майне. С польским баритоном. Его зовут Анджей Доббер. Гениальный певец. Необыкновенный талант…

Я бы могла купить билет. Даже платье купила на этот случай. Но решила, что не пойду. Решила, что хочу лететь с тобой в Берлин. Ты можешь подумать, что это глупая сентиментальность, но если я иду в оперу с мужчиной, то для меня это очень значительное и праздничное событие. И я на него празднично одеваюсь. До сих пор я в оперу ходила только с тремя своими мужчинами. Не считая отца.

— С тобой я очень хотела сходить в оперу, Поляк. Очень хотелось мне узнать, понравится ли тебе это мое платье, — добавила она тихим голосом и включила, одну за другой, все лампочки над всеми сиденьями. Сунула ноги в синие замшевые лодочки на шпильках и, встав в проходе между сиденьями, легко повернулась, словно балерина, взмахнув своей косой. Улыбнулась, услышав аплодисменты и одобрительные мужские возгласы, села рядом с Ним и, положив голову Ему на плечо, захихикала:

— Во время личного контроля в аэропорту охранница меня спросила, не отбилась ли я случайно от российской группы и точно ли я лечу в Берлин…

Он погасил лампочки, прижал ее голову к себе и ласково гладил ее волосы.

— Я по тебе скучала, знаешь? — произнесла она тихо и умолкла, уткнувшись в него лицом.

Он залез в карман пиджака и вытащил наушники от айпода. Нашел в списке фамилию Мендельсона, потом — «Сон в летнюю ночь». Осторожно приподнял ее голову и вставил наушники ей в уши. Почувствовал, как она дрожит. Спустя несколько мгновений она расстегнула пуговицы Его рубашки и впилась ногтями в кожу Его живота.

Они приземлились в Берлине, в Тегеле, в воскресенье около семи утра. Через час получили багаж. И уже на выходе в густой толпе спешащих людей Он вдруг потерял ее из виду. Она исчезла. Он стоял около выхода, как парализованный, не двигаясь с места. «Она снова это сделала», — подумал Он со злостью. А когда толпа вокруг Него рассосалась — увидел ее на пустой скамейке напротив. Она встала и медленно подошла к Нему.

— А вдруг ты бы потерялся до того, как я сама решила бы тебя потерять. Не люблю создавать проблемы. Вот и решила подождать, — объяснила она спокойно.

— Тебя не встречала никакая жещина. Почему? — спросила она тихо.

Он опустил голову, нервно ища в карманах сигареты. «Какой же я все-таки эгоистичный козел, — подумал Он. — Впихнул эту женщину в какую-то свою стандартную схему, в которую она совершенно не вписывается». Он бы вот никогда не задумался о том, что неполные два дня в Рейкьявике не освобождают Его от возвращения в тот мир, который Он оставил до Рейкьявика. Мир, который никуда не девался и существует. А Милена, благодаря своей женской эмпатии и солидарности с другими женщинами, об этом подумала. Понятно же, что в аэропорту в Берлине Его могла ждать другая женщина. А вот Он потенциально существующего в ее жизни другого мужчину совершенно не брал в расчет.

— Моя дочка сейчас в Петербурге, — ответил Он после паузы. — Она даже не знает, что я был в Сан-Диего. Я вечером ей напишу. Да если бы даже она знала и была в Берлине, то тоже вряд ли бы здесь появилась.

— Я слишком часто уезжаю, чтобы ожидать, что кто-то каждый раз будет встречать меня в аэропорту, — добавил Он.

Они вместе вышли из терминала. Небо над Берлином было затянуто черно-серыми низкими тучами. Шел ноябрьский холодный дождь. Они стояли под стеклянным козырьком у автоматических дверей терминала. Он жадно курил. Милена молчала, нервно двигая туда-сюда чемодан. При каждом ее резком движении срабатывала камера на двери и те с раздражающем писком открывались, чтобы через секунду снова закрыться. Она, погруженная в свои мысли, этого, казалось даже не замечала. Он вдруг внезапно понял, что понятия не имеет, где она живет. Он даже не был уверен, что в Германии. Ему не приходило в голову ее об этом спросить.

— Ты завтракаешь? — спросил Он, кладя руку рядом с ее рукой на чемодан и отвозя его немного в сторону от камеры.

— Иногда завтракаю, — ответила она, касаясь его ладони.

— Во сколько ты должна сегодня вернуться? Ты далеко живешь?

— Я ничего никому не должна, — решительно ответила она. — Но все-таки хотелось бы приехать во Франкфурт сегодня до двадцати одного часа. Поезда со станции «Зоо» во Франкфурт ходят каждый час.

— Позавтракаешь со мной? Думаю, у меня в холодильнике что-нибудь найдется…

Он хотел любой ценой отсрочить их расставание. Мысль о том, что эта женщина исчезнет из Его жизни, Его пугала. В самолете, когда Он, прижав ее к себе, рассказывал ей о своей поездке в Сан-Диего, этот момент расставания казался Ему малореальным. А теперь, когда этот момент наступил и они стояли рядом около пищащей двери на пороге Берлина, Его охватила огромная печаль. Он не хотел быть сегодня один. «Если бы хоть сегодня был понедельник», — думал Он. Тогда Он сразу поехал бы на такси в институт и у Него не было бы времени ни на что другое. Ни на какие печали, ни на какую тоску и ни на какие воспоминания. Вечером Он бы вернулся, усталый, как шахтер в шахте, домой, выпил бы вина и пошел бы спать. А во вторник утром воспоминания о Рейкьявике уже стали бы менее отчетливыми, а к среде и вовсе стерлись бы. Он же знает эту схему. Но сегодня было воскресенье…

В такси Он размышлял о том, как легко люди подчиняются глупым условностям установленной раз и навсегда процедуры и говорят всякие глупости, имея в виду совершенно другое. Как, например, с этим завтраком. Он ведь не думал на самом деле, что прижавшаяся к Нему в этом такси Милена едет к Нему домой, чтобы действительно позавтракать с Ним. Так не проще ли было честно и искренне сказать: «Слушай, Поляк, я не хочу с тобой сейчас прощаться, как пионерка в лагере, и писать свой адрес на листочке, вырванном из дневника. Может быть, ты даже напишешь мне, а может быть и я тебе. Но я не верю Тувиму, что „твоими письмами будет пахнуть в сенях“ и что „надо мной будут порхать светлые ангелы“. Кроме того, сейчас уже ноябрь, а на „увядшую мимозу“ похож все-таки октябрь. У меня еще есть немного времени, у тебя тоже. Так давай поедем к тебе домой и посмотрим, что еще произойдет, пока не кончились эти выходные». Он представлял себе, что именно это или что-то в этом роде и сказала бы Милена.

Когда такси въехало на узкую улочку Его района, Он попытался вспомнить, в каком состоянии оставил квартиру перед отъездом. В ванной точно полно пустых бутылок. Он много лет уже сортирует мусор, как настоящий немецкий экообыватель, и никогда не выбрасывает просроченную колбасу в один контейнер со стеклом. Рядом с бутылками — корзина, полная бумаг, потому что это Он тоже сортирует, а кухня у Него маленькая и места не хватает. Он также не был уверен, что застелил постель и что в шкафу найдутся чистые полотенца. Но больше всего Его настораживало подозрение, что кастрюля с макаронами так и стоит на плите. Ночью перед отъездом Он ужасно проголодался и приготовил свою любимую аррабьяту. Как всегда, наготовил Он слишком много, и если Он действительно не убрал кастрюлю в холодильник — то вонь сейчас, должно быть, в квартире стоит такая, что хоть противогазы надевай. Тем более что батарею в кухне Он, скорей всего, тоже не выключил.

— Почему твоя дочка живет в Петербурге? — спросила Милена.

— У нее что, мама русская?

Он попросил таксиста сделать какую-то арабскую мелодию по радио потише.

— Ее мама полька. Даже больше полька, чем я. Наша дочь при этом ощущает себя немкой. А Петербург? Она несколько месяцев там уже учится. Это сложная история. Когда-нибудь я тебе ее расскажу…

Такси остановилось перед Его домом. Приклееная к стеклянным входным дверям скотчем бумажка сообщала, что Его ждет на почте какая-то посылка. В почтовом ящике, кроме рекламы, ничего не было. Он почувствовал облегчение. Он боялся того момента, когда ключик поворачивался в замке ящика и Он вынимал оттуда бумаги. В последнее время, помимо рекламы, это были только счета или письма из налоговой. Перед дверью в квартиру Он присел на корточки и достал из чемодана связку ключей. Запаха макарон Он не чувствовал, зато слышал громкую музыку из радиоприемника, который забыл выключить перед отъездом. Когда они вошли в кухню, Милена поставила свой чемодан к стене и тут же скрылась в ванной. Он пошел в комнату. Открыл нараспашку дверь на балкон. В холодильнике кроме кастрюли с разбухшими макаронами нашлись два сморщенных от старости лимона, банка горчицы, начатая бутылка минеральной воды и упаковка батареек. В морозильнике Он обнаружил пакет с замороженной картошкой фри и открытую пачку сигарет с ментолом. Порезанный хлеб в белом шкафчике над раковиной пугал голубоватыми пятнами плесени. Ничего съедобного в доме не было.

На столе, рядом с клавиатурой компьютера, между электронной книгой, документами и стаканом с недопитым вином, валялся лифчик Людмилы. Она иногда забывала — Ему казалось, что специально — забрать свои лифчики. А иногда и трусы. Он поспешно запихал лифчик на самую нижнюю полку в шкафу под свое белье. Вернувшись в кухню, Он достал сигареты из морозилки. Хорошо охлажденный ментол в дыме, который попадает в легкие, вызывает приятное ощущение холодка в горле и гортани. Его как-то ночью научила этому фокусу Дарья, которая если и курила, то исключительно крепкие ментоловые сигареты. В маленькой морозилке холодильника в общежитии в Познани Он всегда хранил для нее мороженое, которая она обожала, и открытую пачку сигарет с ментолом…

Он курил на балконе, когда неожиданно рядом с ним появилась Милена.

— У тебя отличные книги в ванной. И много бутылок. Пустых, — сказала она. — Не у всех найдется столько бутылок во всей квартире. Даже если есть подвал и кладовка.

— Не говоря уже о книгах, — добавила она.

С какого-то момента Он книги, которые надо было или которые Он хотел прочитать, клал на весы. Изначально Он собирался их взвешивать. Думал, что высветившиеся на экранчике весов килограммы замотивируют Его сильнее, чем высота стопки около Его постели. И сначала это даже работало. Но только поначалу — сейчас уже нет. Вот уже два года Он не менял батарейки в весах. Правда, Он давно заметил, что читает нормальные, не математические книги в туалете гораздо чаще, чем в комнате.

Он посмотрел на нее. Она вытащила недокуренную сигарету из Его губ и выкинула за перила балкона. Потом стянула с себя васильковое платье и повесила его на перилах, после чего притянула Его к себе, расстегнула ремень Его брюк и опустилась перед ним на колени…

Они проспали до вечера. За окнами уже начинало темнеть. Милена пошла в душ, а Он по телефону заказывал им какую-то еду. Он сидел за компьютером, изучая расписание поездов во Франфурт, когда она вышла из ванной — обнаженная, со стекающими струйками воды. Она стояла перед Ним и, подняв руку, пальцем показывала на что-то, чего Он поначалу не заметил.

— Смотри, что я нашла у тебя на пробке шампуня, — сказала она. — Твоего шампуня, — уточнила она спокойным голосом.

— Прекрасный локон длинных черных волос. Они совсем не похожи на твои, Поляк…

Она никогда потом не возвращалась к этой теме. Он не давал ей повода. Наученный этим опытом, Он каждый раз после визита в Его квартиру Людмилы очень тщательно убирался в ванной и для верности на всякий случай менял постельное белье.

Милена приезжала или прилетала в Берлин почти каждую неделю. Как образцовая жена в семье, где супруги живут на расстоянии. Семья по выходным. Вокруг таких было полно. В Его институте почти половина коллег имела именно такие семьи. Муж находил хорошую работу в Берлине, жена по-прежнему работала в Мюнхене, Штутгарте или Гамбурге. У них там был дом, они платили ипотеку, дети ни за что не хотели менять школу. И пока жена не находила что-нибудь в Берлине, они вынуждены были жить на расстоянии. Что интересно — среди сохранившихся и по сей день семей таких гораздо больше, чем тех, что жили вместе в Берлине. Каким-то парадоксальным образом расстояние делает людей ближе.

Обычно в пятницу вечером она стояла с маленьким чемоданом около Его дома. Он старался приехать домой раньше нее, но Ему не всегда это удавалось. Однажды вечер был исключительно холодный и дождливый. Милены под дверью Его дома не было. Он опоздал больше чем на полчаса, хотя и сбежал с телеконференции с американцами задолго до ее окончания. В квартире Он бросил промокшую насквозь куртку в ванну и стал по карманам штанов и рубашки искать телефон. И услышал в этот момент тихий стук в дверь. Милена, улыбаясь, держала под руки Его соседей снизу, Вольфганга и Алекса. Она расцеловала обоих в щеки и молча вошла внутрь. Он пригласил их тоже, но они вежливо отказались.

— У тебя потрясающие соседи. Даже трудно поверить, что они немцы. Я прилетела сегодня более ранним самолетом и бродила под дверью подъезда, и этот высокий, кажется, Вольфганг, спросил, может ли он подарить мне свой зонтик. А потом пригласил меня к себе в квартиру, чтобы я тебя там подождала. И я подумала, что это отличная мысль. Я была замерзшая, голодная и хотела пить. Дверь квартиры открыл его парень. Они так мило поцеловались! Они меня накормили, немного напоили, развлекали интеллигентной беседой, но сначала дали фен для волос. А еще они оба просто обожают оперу! Особенно Алекс, хотя он такой немножко робкий. Но глаз от него просто не оторвать. Он такой красивый, как весна. Немножко, конечно, обидно за женщин, что он гей. Я на них так смотрела, смотрела, слушала, как они между собой разговаривают, как они друг о друге заботятся, сколько в них ласки, сколько чуткости. И подумала, что я бы хотела в следующей жизни родиться геем. Только таким красивым, как Алекс…

Они тебя оба очень, очень любят. Рассказывали мне, что иногда ты, как в детстве, спускаешь им на веревочке книжки, чтобы они читали. А иногда — бутылки польской водки. А потом мы хохотали. Я их спросила, не пугают ли их мои крики по ночам. Этот скромник Алекс притворялся, что не понимает моего вопроса, а Вольфганг спросил, слышим ли мы их. Я не слышала. А ты слышишь? Потом Вольфганг дал мне свою визитку. Чтобы я, если что, никогда больше не ждала под дверью. Так что, видишь, как бывает, иногда то, что ты опаздываешь, оказывается даже к лучшему…

…В тот вечер Он решил, что сделает для нее второй комплект ключей от квартиры. Это была не слишком удачная идея. Теперь Он был уверен, что она не ждет Его у подъезда и приходил домой намного позже. Сначала она старалась этого не замечать, но с какого-то момента стала Его в этом упрекать. Иногда у Него как будто случалось дежавю: Ему казалось, что Он уже когда-то слышал все эти слова и что узнает этот раздраженный тон и нервный, полный злости голос. Она тогда напоминала Ему Патрицию. Во время скандалов.

До вечера субботы они почти не вылезали из постели. Утром Он ехал на скутере в пекарню за булочками и ее любимыми круассанами, готовил для них завтрак и с ароматным кофе на подносе возвращался в постель. Под вечер она переодевалась в новое платье, и на такси они ехали в какой-нибудь концертный зал, где в кассе их ждали заказанные заранее и оплаченные уже Миленой билеты. За эти неполные пять месяцев Его связи с Миленой Он посмотрел и послушал больше опер, чем за всю свою не такую уж короткую жизнь до нее. Он посетил все концертные залы Берлина. Komische Oper Berlin, Deutsche Oper Berlin и Staatsoper Unter den Linden[45], находящийся на территории бывшего Восточного Берлина, с прекрасной архитектурой и великолепными интерьерами. Именно на площади перед зданием этой оперы в мае тридцать третьего года нацисты сожгли двадцать пять тысяч книг. Но тогда, в тот субботний дождливый декабрьский вечер, идя по этой площади с прижавшейся к Нему под зонтиком Миленой, чтобы послушать и посмотреть «Летучего голландца», оперу, написанную антисемитом номер один, любимцем Гитлера и прочих нацистов Рихардом Вагнером, Он еще не мог, конечно, предвидеть, что много лет спустя от совершенно другой женщины узнает, книги каких именно авторов нацисты сложили в кучу и подожгли.

Они вызывали такси, потому что Милена всегда была против того, чтобы ехать на Его машине. И речь вовсе не шла о том, что в Берлине невозможно найти место для парковки. Милена из этих их походов в оперу всегда устраивала что-то вроде идеально спланированного и незабываемого праздника. И это касалось не только переживаний, связанных с музыкой и трогательными историями, рассказанными в либретто. После каждого спектакля они шли в какой-нибудь изысканный ресторан, в котором Он заранее резервировал для них столик, заказывали бутылку шампанского или вина и долго разговаривали. После каждого спектакля Милена была очень взволнованна и хотела как можно дольше сохранить этот настрой. Она была также и сексуально возбуждена. Чего от Него нисколько не скрывала. Даже наоборот. Не существует подробной статистики по этому вопросу для города Берлина, но если бы такая статистика велась, то по количеству секса, особенно орального, на заднем сиденье такси они наверняка эту статистику бы возглавили. Именно в каком-то из берлинских такси, кончая ей в рот, Он начал называть ее Ленушка. Не забыть Ему и ее комментария, когда она бросила Ему, выйдя из минивэна у Его дома, уже в лифте, с типичной для нее небрежностью: «Обожаю твои губы. Как они говорят — тоже».

Он помнит, что когда они, выходя из ресторана, шли на стоянку такси или Милена заказывала такси по телефону, она всегда выбирала вовсе не стандартные комфортные лимузины. Они садились в менее популярные минивэны, предназначенные для перевозки больших групп людей. Первый раз Его это очень удивило, но потом стало и для Него однозначным и любимым выбором. Просто в этих минивэнах обычно сиденья расположены в три ряда и к тому же у них довольно высокие спинки. Они садились каждый раз в последнем ряду, и это обеспечивало им куда большую свободу действий, чем в шикарных «Мерседесах».

В конце января она вдруг совершенно неожиданно позвонила Ему на работу и сообщила, что «в порядке исключения появится в Берлине уже в среду вечером». Для Него большим исключением была даже не собственно эта «среда», а тот факт, что она вообще Ему позвонила. Она никогда в промежутках между их свиданиями никак с Ним не контактировала. Ни по телефону, ни в интернете. И никогда после тоже…

Вечером за ужином, когда они сидели за маленьким столиком в Его кухне, она вдруг сказала:

— Я же совсем забыла. Я хотела бы вместе с тобой побывать в столь обожаемом тобой Петербурге.

Он обрадовался и начал взволнованно спрашивать, когда она может и хочет туда полететь. Она посмотрела на Него, сходила за своей сумкой, которая лежала на столе в комнате, вынула оттуда билеты и, положив их на столик рядом с Его стаканом чая, невозмутимо ответила:

— Завтра.

Он долго смотрел на эти билеты, не в силах вымолвить ни слова.

— Почему? — спросил Он наконец, дотрагиваясь пальцами до ее щеки.

Она взяла бокал с вином и медленно ответила:

— Ты подарил мне и продолжаешь дарить себя, свое время, свое внимание, свою нежность, свою заботу, которую я не получала с тех пор, как умер мой отец, ты приносишь мне в постель завтраки, ты укрываешь меня ночью одеялом, чтобы я не замерзла, ты смешишь меня до слез, ты терпишь мое безумие с оперой, которая у тебя уже из ушей лезет, ты считаешь меня заслуживающей уважения женщиной, ты не лезешь в мою другую жизнь, когда в воскресенье отвозишь меня на вокзал и стоишь, задумавшись, на перроне, пока не тронется поезд и не исчезнет в туннеле, ты…

Она не закончила. Молча вынула из сумки салфетку и попыталась вытереть слезы, но только размазала косметику. Потом спросила:

— О чем я говорила?

— А, точно. О лучшем подарке, который ты мне сделал, Поляк.

И раз уж мы заговорили о подарках, то я признаюсь, что мне всегда хотелось быть подарком для какого-нибудь мужчины. Долгожданным подарком. И чтобы он его с волнением распаковывал. Медленно.

— Таким, каким ты стал для меня, — сказала она, вставая из-за стола.

Она пошла в комнату, через каждые несколько шагов останавливаясь и глядя на стену.

— Я никогда больше не видела, чтобы в квартире отца было столько фотографий ребенка. Вот я и подумала, что ты, наверно, скучаешь по своей дочери и хочешь ее увидеть.

В четверг утром Он съездил на работу и сообщил, что берет отпуск за свой счет. Вечером они вылетели из аэропорта Шёнефельд в Санкт-Петербург. Она все продумала и спланировала. Зная, что у Него в паспорте имеется многократная российская рабочая виза, сама она оформила для себя визу в консульстве России в Кельне. И приехала с билетами на самолет в сумочке для них обоих.

Сесилька глазам своим не поверила, когда увидела Его, стоящего утром в пятницу перед дверью ее квартиры на Фонтанке. Всю пятницу и субботу они провели вместе. Сначала она водила Его в свой университет, а в субботу полдня бродили в Эрмитаже. Вечером они пили коктейли в каком-то шумном и экстравагантном ночном клубе, который у Него совершенно не ассоциировался с Россией. Именно там и тогда Он встретил Элеонору, дочку доктора Эрика Мария Энгстрома, главного врача амстердамской клиники, в которой проспал шесть месяцев и вот только недавно проснулся. Милена же в это время любовалась «Лебединым озером» в исполнении танцовщиков знаменитого Большого в каком-то из петербургских театров. Она не хотела «пока что» встречаться с Сесилией. Не была готова. Так она Ему сказала. И Он тоже этого еще не хотел. Вечерним самолетом в воскресенье они вернулись с Миленой в Берлин.

В Петербурге в аэропорту, совершенно случайно, во время паспортного контроля Он узнал, что Милену зовут совсем не так, как она Ему представилась. Однажды Он нашел под кроватью ее билет на поезд. До Берлина из Идар-Оберштайна через Франкфурт-на-Майне. На билете была написала фамилия «фон Зейдлитц». Он заехал туда, возвращаясь на машине с конференции в Цюрихе. Маленький, уютный, чистый, типично немецкий городок где-то между Франкфуртом и Люксембургом. Почему-то здесь было много ювелиров. Аристократическую фамилию «фон Зейдлитц» знали там все. Первый же прохожий, к кому Он обратился с вопросом, указал Ему дорогу. Приличный магазин украшений с этой вывеской находился на главной улице. Он спросил «госпожу Милену». Пожилая продавщица подняла голову и посмотрела на Него, как на хама-полицейского во время допроса.

— Мадам Милена? Она в поездке. Оставьте, пожалуйста, свой номер телефона. Она обязательно с вами свяжется, — ответила она испуганно и немедленно отошла к клиенту в другом конце магазина.

Он не стал рассказывать Милене о своем визите в Идар-Оберштайн. У нее, очевидно, были свои причины, чтобы что-то скрывать. Он узнал ее как Милену фон Зейдлитц. И даже если она когда-то звалась иначе, для Него это не играло никакой роли. Если не считать любопытства, но и оно было не настолько сильным, чтобы тратить время на поиски правды о ее прошлом. В настоящем, которое для них обоих началось в самолете в Рейкьявик, она была «фон Зейдлитц» — и такой Он ее и помнит…

Она приезжала к Нему до конца февраля. Он возвращался в пятницу вечером домой, а она ждала Его с обедом на накрытом столе и букетом цветов в вазе. В субботу они не вылезали из постели до обеда, а вечером слушали оперы в каком-нибудь театре в Берлине. Он до сих пор получает приглашения на все премьеры. А в воскресенье Он отвозил ее на вокзал.

Она исчезла из Его мира в начале марта. Не реагировала на мейлы. Не ответила на нормальное, бумажное письмо. Первое бумажное письмо, написанное Им за больше чем пять лет. Не брала трубку. Через неделю в ответ на очередную попытку позвонить ей компьютерный холодный женский голос сообщил, что «набранный номер не существует». Еще два месяца каждую пятницу вечером Он выходил с работы пораньше и гнал на своем скутере, чтобы проверить, не горит ли свет в окнах Его квартиры на пятом этаже. И видя, что там темно — ехал в магазин, покупал две бутылки вина и возвращался на работу. Через год начал находить в своем почтовом ящике почтовые открытки от нее с неоконченными предложениями. Отправленные из разных уголков мира.

И только те, которые были датированы первым ноября, всегда были отмечены почтовым штемпелем Рейкьявика…

Он вдруг почувствовал, как кто-то осторожно трогает Его за плечо. Медленно повернул голову. Невролог Корина стояла рядом с каталкой и улыбалась.

— Алло, алло! Это вас так разморило от взгляда на небо или наша глюкоза так действует на ваш мозг? — спросила она по-немецки.

— Если второе — то просто прекрасно, потому что мы через минуту начинаем сканировать, — добавила она, толкая Его каталку к дверям кабинета.

— Сестра Лоренция, — продолжала она говорить, — просит простить ее отсутствие. Эта история в психиатрии — это серьезное происшествие. Пациент не только угрожал, но и действительно проглотил целую горсть психотропов. А потом попытался выпрыгнуть в окно. Но теперь уже все под контролем, и ему промывают желудок. Остальное вам Лоренция наверняка сама расскажет. У меня после вашего исследования заканчивается смена, так что я вас довезу до палаты. Так мы договорились с Лоренцией. Надеюсь, вы не будете возражать…

В самом центре просторного светлого помещения с мятно-зелеными стенами находилось огромное широкое кольцо, встроенное в массивный цоколь. В первую секунду это кольцо напомнило Ему гигантских размеров бублик, установленный на тяжелую подставку. На белом фоне всей конструкции кто-то нарисовал персонажей из сказок Диснея: Микки-Маус, пес Плуто, утенок Дональд, Ариэль, лев Симба. Все улыбающиеся и радостные. Перед конструкцией находился широкий, выкрашенный белым столбик, от которого шла чуть наклонная, длинная доска с тонким матрасом, накрытом простыней. Корина подвезла каталку поближе к кольцу, поставила ее параллельно доске и сказала:

— Мы украсили циклотрон. Чтобы детям он не казался какой-то адской машиной. Внутри корпус тоже разрисован картинками. Это была идея Лоренции, а нарисовала все наша Рашида…

Через минуту она уже сидела за столом, на котором стоял монитор, в соседней комнате за стеклом. А рядом с Ним появилась Рашида. Он пытливо вглядывался в ее глаза, вспоминая слова Лоренции. Девушка сначала нервно поправила свой хиджаб, а потом бледное лицо ее вдруг залилось густым румянцем. У нее на лице не было и следа пудры или тонального крема, что еще более подчеркивало глаза. Длинные от природы густые ресницы, чуть подкрашенные черной тушью, казалось, должны громко трепетать, когда она закрывает глаза, как крылья бабочки. Она к тому же умело добавила им глубины, слегка высветлив бежевым черные или темно-синие тени, наложенные на подвижное веко. В общем-то, довольно типичный макияж в стиле «смоки айз», подчеркивающий миндалевидный разрез ее глаз и их черноту, в ее случае все-таки создавал впечатление «больших, глубоких, влажных, поблескивающих на солнце двух озер», как патетично описывала их Лоренция.

Совершенно непонятно почему, но, наблюдая за тем, как Эва красит глаза, Он погружался в состояние тантрического спокойствия и какой-то необыкновенной благости. Иногда, несмотря на то что можно было еще поспать, Он вылезал из постели и шел в ванную, где Эва стояла перед зеркалом, собираясь на работу в школу. Она этого не понимала — тем более, что в этом не было ни капли эротического подтекста, и сначала воспринимала как оригинальное чудачество, которое, как она выражалась, «пока еще не занесено ни в американский каталог психических расстройств, ни в список фобий, ни даже в список извращений». Потом она привыкла и иногда сама звала Его в ванную или накладывала макияж, сидя с зеркальцем в руке на постели в спальне. Он разговаривал об этом с Ниравом и с Лоренцо. Первый вообще не понял, о чем идет речь. Заметил, что если уж он находится в ванной наедине с женщиной — то «скорее, она лишится своего макияжа, а не нанесет его». Лоренцо, в свою очередь, пояснил, что каждый находит у женщины какое-то повторяющееся действие, наблюдая за которым можно успокаиваться. Потому что ритуалы вообще успокаивают, о чем прекрасно знают и «работники церкви, и вожди всяких племен». Он, например, говорил Лоренцо, чувствует такое успокоение, когда в рамках ритуала «Джоана в очках на носу и с газетой или книжкой парит ноги в тазике в ванной». Он тогда знает, что может спокойно, без угрызений совести, ложиться и засыпать до ее прихода и не винить себя в душе, что его влечение к ней «уже довольно давно совершенно прошло».

— Лоренция права. У вас необыкновенно чарующие глаза, — сказал Он тихо.

Девушка несмело улыбнулась, но ничего не сказала. Она перешла на другую сторону доски и, стоя за Его головой, сильно схватила Его за руки. Одним умелым движением она стянула Его с каталки и перекатила на доску, а потом, встав у столбика, затолкала доску внутрь кольца. Некоторое время она придерживала руками Его голову, придавая ей правильное положение. В какой-то момент Он услышал отчетливый звук, напомнивший Ему гонг.

— А теперь, пожалуйста, по мере возможности не двигайте головой и ничего не говорите… Само исследование длится не больше тридцати минут. И это совсем не больно. И мы следим за вами, правда, — произнесла она, не глядя Ему в глаза.

В лифте Корина стояла у стены, притиснутая Его каталкой. В правой руке она держала зеленый плащ, а другой рукой с сумасшедшей скоростью тыкала в экран смартфона. Он всегда удивлялся этой недоступной для мужчин способности писать сообщения одной рукой. Сам Он и двумя руками когда писал — испытывал нетерпение и разочарование. Он смотрел на ее грудь. Две пуговки ее белой рубашки с высоким воротником либо случайно расстегнулись, либо она их расстегнула специально, и были видны ее загорелые груди в кружевном лифчике. Продолжая писать, она подняла голову, бросила на Него короткий взгляд, улыбнулась и вернулась к телефону.

— Я несколько дней назад вернулась с Сейшел. Жара была несусветная. Отсюда и загар, — сказала она, улыбаясь себе под нос и не глядя на Него.

— Ваши снимки показывают совершенно здоровые ткани мозга. Участок с лопнувшими сосудами, что спровоцировали кровоизлияние в мозг, тоже не имеет никаких патологических изменений. Как будто все восстановилось. Это самый важный итог сегодняшнего исследования. Я выслала результаты доктору Маккорнику. С моим коротким пояснением. Разумеется, я еще обязательно расскажу ему обо всем подробно. Хотя он и сам прекрасно во всем разберется. По-моему, у вас абсолютно здоровый, нормальный мозг. Так это выглядит на сегодняшний день.

— Хотя Лоренция считает, что вы не нормальный, — добавила она, пряча телефон в кармане халата.

В коридоре по дороге в палату им встретился Маккорник, который, активно жестикулируя, что-то говорил двум молодым женщинам в белых халатах. Он встал как вкопанный и с огромным изумлением переводил взгляд с Корины на Него и обратно. А потом быстро отошел к окну, уступая им дорогу.

На Его постели сидел худой мужчина, одетый в узкий костюм камуфляжной расцветки, и жонглировал тремя апельсинами. Корина резко затормозила. Она остановилась на пороге палаты, не сводя глаз с подпрыгивающих апельсинов. Мужчина их заметил и, не переставая жонглировать, встал и пошел к Его каталке. Потом он громко хлопнул в ладоши, убрал апельсины в карман костюма и поцеловал Корину в щеку, после чего подал Ему руку и произнес:

— Этим мозголомам все кажется, что руки и ноги не имеют никакого значения. Я — один из ваших физиотерапевтов. Зовут меня Натан ван Дамм. Но сразу предупреждаю, что со знаменитым актером у меня нет ничего общего, разве что кроме того, что у нас одна королева. Моя бабушка и мама тоже с ним не знакомы. У меня фамилия отца, но это, к сожалению, совсем другой ван Дамм. Да и потом — это же все равно его псевдоним, а не настоящая фамилия.

Он с силой сжал Его руку и внимательно слушал, пока Он представлялся.

— Господи Иисусе, ну как так-то! Вы и правда говорите! Когда мне тетя Лори позвонила, я подумал, что старухе что-то приснилось, вот она и будит людей среди ночи. Но это, оказывается, правда!

— Тебе она тоже звонила? — спросил он, поворачиваясь к Корине.

— Да. Но не ночью. Под утро. Что ничего не меняет, потому что я спала, — ответила та.

— Натан, прости, что тебе пришлось ждать. В коридорах были пробки. Как всегда в это время, — шутливо заметила она. — А теперь я вас оставлю с этим джентльменом наедине. Мозг у него в полном порядке. А все остальное — в твоих волшебных руках.

— И кстати — неожиданный костюм. Хотя я всегда думала, что ты закоренелый пацифист, — добавила она со смехом, выходя из палаты.

— А в этом смысле ничего не изменилось, сестра! Ты просто не видела, какой у меня рисунок на спине! — крикнул он громко ей вслед.

Натан смотрел на Него с симпатией и улыбался. Высокий, мускулистый, с гривой волос, чуть припорошенных сединой на обоих висках. Молодое лицо странно контрастировало с этой сединой. На лбу, над правой бровью, Он заметил длинный шрам. У Натана были непропорционально широкие ладони с длиными пальцами. Выглядело это так, будто кто-то приделал ему к запястьям плавники цвета натуральной кожи.

— Знаете что? Я тут, не считая моей комы, вот уже трое суток, и иногда мне кажется, что вы все тут, в этой клинике, как одна большая семья. Сестра Корина, тетя Лори. Это так и есть? — спросил Он, глядя Натану в глаза.

— Это правда. Хотя она совсем не большая, — ответил тихо Натан, — но семья. И как и в любой семье — не всегда все бывает гладко.

— Это мы знаем еще из истории Каина и Авеля, — добавил он иронично и, взяв Его, словно ребенка, на руки, одним ловким движением перенес с каталки на постель, положив поверх одеяла.

— Я знаю от Лоренции, — говорил он, — что вы уже не сидите на игле, а значит, будете питаться через собственный пищевод. И это отличная новость, просто лучшая новость за все время нашего знакомства. Просто великолепная. Я тут поразглядывал все эти баночки, которые оставила на вашем столике Лоренция. После обеда напишу письмо Мише, нашему диетологу, и попрошу, чтобы он добавил сверх нормы для начала в вашу пищу мяса, белка и рыбы. Вам нужно побыстрее восстановить мышечную массу. За счет правильного питания в том числе. Вам нужно около от 1,8 до 2,5 грамма белка на килограмм массы тела в течение суток. Примерно как качку в качалке. Потому что так и будет. Вы должны очень быстро и много набрать. Так что я отправлю Мише список прямо на следующие две недели. А потом посмотрим. Я бы, честно говоря, подкормил бы вас тестостероном. Хотя клиника, конечно, не качалка. Ведь что там говорить — именно благодаря тестостерону увеличивается мышечная масса и сила. И причем прямо пропорционально: чем больше тестостерона — тем больше мышцы. Тестостерон влияет к тому же на синтез белка, этого наиважнейшего строительного материала для мышц. Поговорю об этом с Дугласом, то есть с доктором Маккорником. Потому что тестостерон при этом несет и серьезную угрозу. Он может спровоцировать гипертонию и даже инсульт. Так что в вашем случае нужно над этим крепко поразмыслить и все взвесить.

— О’кей. Поговорю лучше об этом с братом Дугласом, — закончил он, весело смеясь.

— Но, помимо протеинов, вам нужно еще движение. Ваши мышцы спали вместе с вами и еще не проснулись. С этой точки зрения мозг работает по-другому. И это счастье. Потому что без сигнала из мозга вы и пальцем не сможете пошевелить, не то что ногой двинуть. Потому что они ничего не чувствуют. Я знаю, о чем говорю. Я же приходил к вам сюда, пока вы спали. Крутил ваши ноги как пропеллер, массировал, давил, жал. А однажды от злости даже укусил вас в мизинец на левой ноге. Вы этого не помните, это давно было. Еще в июне, а может быть, даже в мае…

— Эбёна мач! — воскликнул он вдруг громко и замолк.

Потом встал перед Ним и посмотрел Ему прямо в глаза. Сейчас он был похож на маленького мальчика, который ожидает похвалы.

— Ну? Фак! Я выучил это «эбёна мач», меня Джоана однажды учила целый обед! И что — ничего? Я пообещал себе и ей, что скажу это «фак!» без акцента. Как только вы проснетесь.

— Может быть, вы имели в виду «мать»? — тихо спросил Он.

— Именно. Именно это я и имел в виду. Джоана произносила это очень похоже.

— Но зачем?

— Точно не знаю, зачем. Но какая-то такая тут аура была вокруг вас. А потом влезла тут еще однажды ваша дочка. Я как раз выворачивал вам ноги. Она меня схватила за горло и крикнула, я очень хорошо помню: «Если ты причинишь ему вред, я подам на тебя в суд и ты из задницы никогда не вылезешь, понял?!» Мне пришлось тогда ей долго объяснять, что к чему. Она у вас такая нервная. Истеричка прямо. Такая опасная женщина, эта ваша дочка. И выглядела так страшно. Очень она вас любит. Я таких знаю — они, если дело касается кого-то, кого они любят, могут и в морду дать, и ножом пырнуть. Моя жена Эмилия тоже такая…

Он отвернулся, чтобы массажист не видел Его слез. Стиснул зубы и проглотил комок в горле.

— И тогда я подумал, что вы очень нужный. Причем проснувшийся и ходячий. А потом я из любопытства вас погуглил — вы написали больше научных статей, чем я прочитал сказок своей дочери. Я в них, конечно, ничего не понял. Лоренция вообще считает меня просто болваном.

— Как будто она сама у нас прямо гений и что-то поняла, ха-ха! — засмеялся он громко.

— Но теперь к делу. Я вас буду очень мучить. У вас мышцы сейчас как вислый, мягкий, непригодный к делу пенис. А должны быть напряженные и твердые, как бедра. Вы же помните твердость своих бедер? Например, когда вы едете на велосипеде — помните? Вот приблизительно такая твердость должна к вам вернуться. То, что я буду делать с вами, вам будет неприятно, возможно, это будет вас раздражать, даже злить. Вы будете испытывать боль.

Через некоторое время я вас возьму на плечо и отнесу в туалет. И там оставлю. И вы там пописаете. Первый раз как положено, стоя и держа его в руке. Это важный момент для каждого мальчика да и для мужчины. Вы будете еще неуверенно стоять вертикально, вы пописаете по-человечески, но у вас не будет сил отойти от писсуара. И поэтому я вас снова взвалю на плечи и отнесу в палату.

— Но придет такой день, я вас уверяю, — продолжал он, — когда вы сами пойдете к этому писсуару. И сами вернетесь. На своих собственных, обновленных ногах. А потом я вас попрошу, чтобы вы снова туда пошли. И буду ждать у сортира. И уже вы меня возьмете на плечи! Вы — меня! И пронесете по всему коридору на спине. И вот тогда и вы, и я, и некоторые наблюдатели в пижамах в этом коридоре — мы все подумаем: вот же, эбёна мач, получилось!

И тогда я уже вам не буду нужен. И именно в этот момент меня охватит огромная, самая что ни на есть огромнейшая радость. Вы же понимаете меня, правда? Понимаете, чего я хочу?

— Мы ведь хотим одного и того же? — добавил он и посмотрел Ему в глаза.

Он ощутил вдруг в эту секунду близость к этому еще несколько минут назад совершенно чужому человеку. У этого человека была цель. И он ее отлично сформулировал. Так красиво. Дойти на собственных ногах до писсуара и однажды на обратном пути из сортира понести кого-то на спине. Четко сформулированные условия достижения цели. И к тому же — видимые результаты. Это что-то! Это же готовый проект! Внезапно все, чем Он занимался, в одну минуту, все эти Его долбаные, никому не нужные алгоритмы, все эти сотни страниц шифров и кодов, все эти писанные по ночам отчеты, инструкции, документация, идиотские переговоры с охранниками, которые будили Его в пять часов утра, когда Он засыпал в кабинете, — все это показалось Ему таким незначительным, таким несущественным в сравнении с этой самой обычной целью: дойти до туалета на собственных ногах. До туалета, который находится в нескольких десятках метров от того места, где Он лежит, вялый и беспомощный, как поникший пенис, о котором только что упомянул этот парень, говоря о своем проекте. Все Его достижения казались Ему сейчас крайне незначительными. Он вспомнил, что сказала Ему Сесилька во время их прервавшегося разговора вчера утром: «Папс, у тебя впереди теперь самый важный проект в жизни».

— Мы хотим одного и того же. Конечно. Я, наверно, даже больше, чем вы, — ответил Он.

— Вот и отлично. Тогда начинаем?

Он приподнялся на локтях и наблюдал, как Натан быстрым шагом идет к двери палаты и закрывает ее на ключ. На спине его костюма Он заметил рисунок в виде пацифистского значка, перечеркнутого крест-накрест серыми линиями колючей проволоки.

— Я закрыл дверь, потому что, если вы начнете, например, выдираться и орать от боли, сразу слетится народ вас защищать. Голландия иногда слишком уж демократичная и принципиальная страна. Хотя вот французов тут со времен революции не особо любят. И бельгийцев тоже не особо, в основном потому, что страна-то такая же маленькая, а дороги у них лучше и говорят они по-французски, — сказал он, снимая верх от своего костюма.

— Итак, я сейчас с вас сниму пижаму. Мне нужно видеть и чувствовать ваше тело, а не ткань. Пока вы спали — мы с Лоренцией вас тоже раздевали, только тогда вы не могли протестовать или кричать.

— Вы гей? — спросил он вдруг, стягивая с Него пижамные штаны.

— Меня уже второй раз за день об этом спрашивают. Это что, имеет для клиники какое-то значение?

— Для клиники, может, и нет. А для меня да. Я же буду вас трогать. Бедра, ягодицы, стопы, лодыжки, шею, грудь, соски у вас на груди, и мошонку тоже буду трогать. У геев это может вызвать неконтролируемое сексуальное возбуждение. И психологические проблемы. И чаще всего — чувство стыда. А это в данном случае реакция нежелательная. Вот я и спрашиваю. И если вы гей — я постараюсь обходить по максимуму возможные эрогенные зоны.

Он расстегнул пуговицы на Его пижамной куртке и, встав у Него за спиной, снял ее, подняв Ему руки, после чего долго и старательно втирал в свои огромные ладони пахнущее лимоном массажное масло.

— Я не гей. Можете начинать, — ответил Он тихо.

Натан наклонился над Ним и начал осторожно пощипывать кожу Его плеч. Сантиметр за сантиметром. Потом то же самое он повторил с ногами, ягодицами и, наконец, со спиной и шеей. Терпеливо и деликатно. Постепенно усиливая нажим пальцев при щипании. Иногда Ему казалось, что Натан хочет оторвать куски Его кожи прямо своими пальцами. Тогда Он чувствовал боль, порой сильную. Однако закусывал губу и молчал.

Примерно через час массажист сделал перерыв и, усевшись на стул у постели, стал потирать руки.

— Ну и как? Нравится? — спросил он.

— Очень. Это прямо то, что мне снилось все эти последние полгода. Вы просто Бог, — ответил Он с иронией в голосе.

— А если серьезно, то у меня везде как будто мурашки. Как будто вы меня голого положили на лугу в заросли крапивы.

— Только крапива? Ну нет. Там еще должен быть репейник! — Массажист громко засмеялся.

— …А сейчас совершенно серьезно. Вы просто чудо. Без дураков. Я работаю в этом отделении уже пять лет. Да что я говорю! Через месяц будет уже семь! И на моей памяти не было ни одного такого случая — чтобы какой-нибудь соня через шесть месяцев комы проснулся бы в таком состоянии, как вы! Ни одного! И я сейчас говорю не о мозге. Вы реагируете и говорите лучше, чем моя жена, если ее разбудить в два часа дня после длинной ночи с большим количеством вина. Это абсолютное потрясение! Серьезно! Кто-то вам явно помогает. Ваш случай нужно в книге описывать. Я в этом абсолютно уверен.

— Мне никто не поверит, когда я буду рассказывать об этом, — улыбнулся он.

— Мышцы у вас слабые, — он сделал глоток из пластиковой бутылки, — но с этим мы справимся. Ничего страшного. Завтра я приду для разнообразия с агрегатом. И подключу в нескольких местах к вам проводки.

— Что?! — воскликнул Он, пытаясь приподняться на локтях.

— Мы пропустим через вас немножко электрического тока. Так называемая русская стимуляция[46]. Я уже говорил об этом с Маккорником. Он в целом согласен и не видит никаких противопоказаний.

Вы только не бойтесь. Это не больнее, чем укус крапивы, даже менее больно. Это один из методов электростимуляции. Он идеально подходит для стимуляции здоровых мышц, которые атрофировались в результате бездействия. А ведь это именно ваш случай.

— Хотите пить? — Натан поднялся со стула.

— Нет. Я хочу есть. Я голоден. Это странное ощущение, — ответил Он тихо.

Натан серьезно взглянул на Него и, подойдя к столику, стоящему в углу палаты, посмотрел на часы.

— Иисус и Мария или как оно там говорится. Вот еще что! Маккорник просил нас всех, чтобы мы записали дату и время вашего первого глотка настоящей пищи. Ведь это связано больше с мозгом, чем с желудком, — сказал он, записывая что-то в лежащий на столе толстый блокнот.

— Итак, вы почувствовали голод прямо в полдень. Как настоящий немец, ха-ха. Они все, как единая армия, дисциплинированно хотят есть как раз в это время, — засмеялся массажист.

— Что-то в этом есть, — согласился Он. — В моем институте немцы действительно по четверо каждый день, точно в полдень, едут на лифте в столовую внизу.

Он кивнул, вспоминая ежедневную толпу у дверей лифта в их офисе в Берлине в это время.

— К сожалению, я вас не накормлю. Это должна делать Лоренция в присутствии врача. Так у нас положено на первом принятии пищи через пищевод после долгого эпизода комы. Но этот сигнал от вашего желудка — это прекрасно. Вы чувствуете все больше.

— Мы еще не закончили на сегодня. Выдержите еще — или позвонить Лоренции? — спросил массажист.

— Конечно, выдержу. Разумеется.

Натан подошел к вешалке, из стоящей рядом с ней кожаной медицинской сумки вынул цилиндрическую трубу цвета фуксии и поставил на ночной столик к банкам с едой.

— А теперь будет немножко хардкора. Я сейчас буду крутить, вертеть, скручивать и выкручивать ваши ноги и руки. Как раз во время этого занятия меня и накрыла ваша доченька, ха-ха.

— Поэтому — может, послушаем при этом музыку, а? — спросил он.

— Я присоединю через блютуз мой телефон к колонке, — он указал рукой на цилиндр, лежащий на столике.

— Что предпочитаете послушать? У меня есть все. От Баха до Bon Jovi.

— Хм… а голландское что-нибудь есть? — улыбнулся Он.

— Вот это вы сейчас меня сбили с толку. Не думаю, что есть. И это не потому, что я бельгиец. Голландия — это в основном живопись, войны, депрессия и кофешопы. Хотя для большинства людей Голландия это только живопись и войны.

— Честно? Я не знаю ни одного нидерландского композитора, — признался Он. — Так что, может быть, что-нибудь типа Моцарта?

— Что ж такое! — засмеялся массажист. — Я же был почти уверен, что вы попросите Шопена.

— Шопена? Нет! Может быть, я ошибаюсь, но он не очень-то подходит для физиотерапии с выкручиванием ног, — ответил Он.

— Разве что для сеанса йоги тогда уж, — добавил Он со смехом.

— Что ж, тогда пусть будет Моцарт. У меня в телефоне гигабайты Моцарта. Это любимый композитор моей Эмилии. И он, кстати, немножко такой голландский. Когда ему было девять лет, он больше года прожил в Гааге. Только не помню, каким ветром его в эту глушь занесло.

По палате поплыла громкая музыка. Он закрыл глаза. «Турецкий марш». Он узнал его. Кусочек из какой-то там очередной сонаты. Не помнит только, какой. Но помнит пустой пляж в Бжежне в Гданьске. Душная августовская ночь после знойного дня. Как, обнимая под одеялом Эву, Он смотрел в синее небо. Их две «балтийские недели» в палатках, отелях, квартирах и кемпингах. Бжежно. Они прятались в конце дюны под ветками, подальше от деревянного мола. Предпоследняя их остановка по дороге из Свиноустья в Хель. Это была ее идея — такие их морские каникулы. С рюкзаками, без четкого плана, с банками консервов и котелками. Он не знает, как измерить это счастье, но там, на том пляже, Он чувствовал настоящее, самое огромное счастье. Уже много, много лет Он не чувствовал себя таким живым, как там. Из наушников Эвы доносились какие-то звуки. Он поцеловал ее руку, приподнял ее чуть-чуть и снял с ее головы наушники, спросив:

— Дашь послушать?

Она молча сунула один наушник Ему в ухо — и вот тогда Он и услышал «Турецкий марш». В нем нет никакой романтики. Но есть нескрываемая радость, погоня, растерянность, хаос, трубы, бег, топот, стук в дверь или стену, отголоски сельского гулянья, в нем есть смех и жалоба, в нем есть звуки вальса и менуэта, доносящиеся из окон бального зала прекрасного дворца. В этой музыке — апофеоз выпущенного на волю из клетки и потому одуревшего от свободы счастья. Так Он тогда подумал. Они слушали, а в конце Он сжал ее пальцы, и от счастья у Него загудело в ушах. Она положила Ему голову на плечо и прошептала:

— Я бы хотела с тобой тут жить, знаешь? Там, у дороги, за пляжем. Знаешь?

А потом они побежали в машину, припаркованную к деревянному забору, огораживающему глубокую яму, вырытую под строительсто дома. И страстно занимались любовью. Прямо как в том «Турецком марше» Моцарта…

Потом Натан выкручивал и выворачивал Ему ноги и руки. Бил в них краем ладони, как каратист. То сильно, то осторожно. А потом сгибал, разгибал и загибал. Он не помнит, как долго. Но помнит, что решил про себя привыкать к боли. Все это происходило на фоне Моцарта. Вдруг музыка стихла. Он, лежа лицом вниз, повернул голову. Натан сидел на полу около Его постели.

— Знаете что? Хватит уже этого Моцарта. Если так дальше пойдет — я начну его напевать, когда буду бриться, — сказал тот, усмехаясь.

— Сколько вы учились, чтобы так хорошо мучить людей? — спросил Он с любопытством.

Натан поднялся с полу и с бутылкой колы в руке подошел к окну. Сел на подоконник и тыльной стороной ладони смахнул пот со лба.

— Не знаю, долго ли. Если считать разные школы, то четыре года.

— А сколько вы учились своей математике? — спросил он в свою очередь.

— Если считать разные школы? Хм, дайте посчитать. Больше двадцати лет. Но я не сразу захотел стать математиком. А вы почему решили стать физиотерапевтом? Это у вас в семье такая традиция?

Натан отставил бутылку и отвернулся. Он долго молчал, глядя в окно на сад перед клиникой. Потом наконец снова взглянул на Него и сказал:

— Традиция? Нет. Точно не традиция. Моя мать никогда не работала, а отец терпеть не мог прикасаться к людям.

— Разве что чтобы их ударить. Как меня, например… — добавил он тихо.

— А прикасаться к людям, чтобы их, назовем это так, исцелять, научила меня моя жена Эмилия. Она меня, скорее, переучивала, чем учила. И это продолжалось два года. Она еще не была тогда моей женой. Самая главная женщина в моей жизни, а наша дочка — это как бы ее продолжение.

— Я вообще-то не собирался становиться физиотерапевтом. Я хотел быть актером… — Он соскочил с подоконника.

— Вообще-то хорошо, что вы меня спросили об этом. Все равно кто-нибудь в нашей клинике рано или поздно по большому секрету вам это рассказал бы.

Люди обожают такие истории. Когда кому-то можно помыть кости. Особенно если это кости не их и не их близких. Поэтому я думаю, что лучше будет вам услышать все от меня.

…Он бросил взгляд на часы.

— Через полчаса меня отсюда выгонит Лоренция, так что у нас есть еще немного времени.

Он сидел перед Ним и нервно то сжимал, то разжимал свои огромные руки, вытягивая пальцы по очереди.

— Когда я решил стать актером, я учился в частной гимназии в Брюсселе, в десятом классе. То есть уже не щенок. Жил я вместе с родителями и моей младшей сестрой. В Лакене, районе на юге города, рядом с королевскими садами. Вам это ничего не говорит или говорит мало. Лакен — это район Брюсселя, откуда до нормального мира очень далеко. Там даже станции метро нет. В то время это был шикарный район. Меня в школу возил личный шофер. На одной из восьми машин, принадлежащих моему отцу. Когда у сестры занятия начинались позже, то шофер отвозил и ее тоже. Мой отец был — и есть, потому что и сейчас все так же, — владельцем шоколадной фабрики. Знаменитой бельгийской фабрики, о которой вы наверняка слышали. Половину акций плюс одну он продал китайцам, но на упаковках все еще значится бельгийское название. Мой отец, Натан Жаспер, не создавал эту фабрику — он ее унаследовал от деда. А дед — от прадеда, который заставлял прабабушку Антонину делать конфеты в их маленьком деревянном домике в предместьях Намюра. Они начали продавать эти конфеты — и так все и получилось.

Отец не хотел, чтобы я становился актером. Он считал, что это «профессия для пидоров, лентяев и недиагностированных шизофреников». Конец цитаты, к которой сложно что-либо прибавить. Мало ему было дочери, которая разочаровала его, родившись девочкой, так еще и единственный сын не хотел учиться, как продавать шоколад. А я очень не хотел. Хотя шоколад с детства очень люблю.

Моя сестра Сара при первой же оказии забеременела от какого-то марокканца, с которым познакомилась на дискотеке. Она решила просто, что это самый простой и быстрый способ вырваться из золотой клетки, пустой и холодной, в Лакен. Отец, дабы избежать семейного скандала и пересудов среди знакомых и в деловых кругах, прежде всего потребовал от нее сделать аборт, а когда она отказалась — купил квартиру в Париже и запретил ей возвращаться в Брюссель. На все вопросы отвечал, что Сара уехала туда учиться в Сорбонну.

Последний раз на машине отца меня возили на получение диплома. Когда вопреки его воле я, вместо того чтобы изучать экономику в Кембридже, подал документы в INSAS[47], отец обезумел. Он сначала выгнал меня из дома, потом официально лишил наследства, а в конце концов стал меня откровенно презирать. Мать рассказывала, что он даже обратился в суд, чтобы подтвердить отцовство. Не мог никак поверить, что такая «неблагодарная тварь могла родиться от его крови».

…Натан поднялся со стула, подошел к подоконнику и, повернувшись к Нему спиной, начал ребром ладони бить по мраморной поверхности подоконника, как каратист. Потом он вынул из своей сумки очередную бутылку колы и вернулся на стул.

— В INSAS, — продолжал он, — я продержался два года. Благодаря матери, которая втайне от отца давала мне деньги. Я работал официантом в барах и ресторанах, носил мебель при переездах, разносил рекламные объявления, три месяца ездил по Брюсселю на помоечной машине, собирал листья в парках. В том числе и в Лакене…

Барменом я работал не слишком долго. Я заметил, что совершенно забываю отца, когда пью. И пил в основном водку. Чистую прозрачную водку людям нетрудно перепутать с водой, поэтому мне легко удавалось разбавлять водку водой, притворяясь, что я при них открываю бутылку и разливаю ее по стаканам. Самая большая неприятность, которая может случиться у владельца ресторана, — это пьяный бармен, еле стоящий на ногах и спорящий блеющим голоском с посетителями относительно их заказов. Очень быстро мой мозг стал тонуть в алкоголе. Деньги, которые давала мне мать, я почти все пропивал. Наверно, в то время не было в Брюсселе бармена, которому была бы незнакома моя физиономия.

А потом мама умерла.

Она рядом с отцом умирала много раз — но однажды умерла по-настоящему. И я узнал об этом совершенно случайно. Из большого некролога в «Ле суар». Газета, вся в пятнах от остатков еды, валялась на шатком столе в какой-то из грязных, занюханных пивнушек в Моленбеке. Она и сейчас у меня. Мой отец не счел нужным сообщить мне о смерти матери. Но в некрологе он велел напечатать: «Погрузившиеся в пучину скорби муж, дочь Сара и сын Натан». Я позвонил Саре в Париж — она тоже ничего не знала. И мы на пару выли в трубку…

Тогда же, в той забегаловке, я впервые купил ЛСД.

— Так все и началось, — произнес он тихо и поднес бутылку с колой к губам.

— У меня, наверно, какая-то удивительная печень, потому что она впитывала алкоголь так быстро, что мозгу уже не удавалось в нем утонуть. ЛСД в этом смысле оказался куда лучше. Мозг тонет напрочь. Мало того, что никакие воспоминания тебя больше не мучают, так к тому же ты отправляешься в чудесное путешествие, не выходя из своей берлоги. Некоторые мои трипы были просто фантастическими. Слов не хватит, просто нет таких слов, чтобы их описать. Я видел звуки, слышал цвета, чувствовал вкус запахов. На кислоте я штурмовал небо. А когда действие кислоты заканчивалось — я падал на самое дно и оказывался в вонючем болоте. Все, кроме мочи, казалось мне тогда говном.

Я просыпался где-нибудь на скамейке, или около скамейки, или под скамейкой в парке и помимо холода чувствовал еще Weltschmerz[48]. А бывали у меня и случаи, когда я просыпался и мне казалось, что я лежу на холодном полу в каком-то морге. ЛСД часто вызывает сюрреалистические и мрачные видения. Уверяю вас, что в морге неприятнее всего оказаться где-нибудь часа в четыре утра…

Потом, чтобы покупать ЛСД, я стал продавать ЛСД, Так успешно, что мне стало хватать и на другие наркотики. Мой отец был прав только в одном. Когда при каждом удобном случае повторял свою привычную мантру: «Сынок, чтобы ничего не делать — надо уметь торговать так, чтобы люди были тебе благодарны за то, что ты их обманываешь». Сначала — барменом — я обманывал, доливая воду в водку, потом — наркодилером — обманывал, продавая разбодяженную кислоту. Цветные марки только частично были пропитаны настоящим ЛСД, бутылочки и пипетки с растворенной в спирте кислотой имели той кислоты минимум на половину меньше. И при этом все были довольны и благодарны мне.

— Так что чему-то от отца я все-таки научился, — добавил он с сарказмом в голосе.

— Денег у меня теперь хватало, но я по-прежнему жил в притонах, потому что мне было жалко тратить деньги на съем какого-то жилья. Мне нужно было что-то жрать, потому что иначе у меня болели волосяные луковицы. Все сразу. А жратва стоит недешево. Метадон — это была не моя история, хоть я и получал у врача рецепты на бесплатный метадон, оплачиваемый добрым бельгийским правительством за счет налогов, которых никогда не платил. Метадон был не для меня. Я себя после него чувствовал как после утреннего кофе. То есть никак. Утром я сползал со своего матраса и начинал день с конопли. До полудня, накурившись, кое-как доживал. Потом до вечера летал. Когда спускались сумерки, я шатался по Брюсселю с пакетиками, в которых лежал белый порошок. Меня перестали пускать в дорогие рестораны из-за неподобающего внешнего вида — а я продолжал толкать свои пакетики в сортирах «Макдоналдса».

Постепенно у меня начались провалы в памяти и появились какие-то ненастоящие воспоминания о самом себе. Как о герое красивой книжки. Мне, например, мнилось, что я получаю «Оскара», а у моего отца на диване в гостиной нашего дома в Лакен лопается геморрой.

Это был апогей моего падения. Сегодня я так считаю. А тогда я думал, что у меня вся жизнь впереди. Иногда я употреблял столько кокаина, что, глядя на меня, можно было подумать, что я работаю в пекарне…

Наступил такой день, когда даже янки не хотели у меня ничего покупать и мне в руки стали из жалости совать какую-то мелочь. И в результате мне нечего было уже продавать. Даже сигареты.

Если бы я тогда умер — то, наверно, мое тело даже черви не стали бы есть. Так я был наколот.

Потом я уже был просто бездомным.

Жил я исключительно на Центральном вокзале Брюсселя. На вокзалах всегда больше всего нищих. Но и воров хватает. Когда тепло, то все они выходят на улицу перед вокзалом. Два месяца у меня были судороги, следующие два — только конвульсии. Иногда мне приходилось проверять у самого себя пульс, чтобы убедиться, что я еще жив. И знаете что? Я себя убедил, что мне помогает кока-кола, и на собранные деньги покупал себе колу. Гектолитрами. Иногда достаточно поверить, я вам точно говорю. Плацебо часто действует лучше, чем йод. Мне нужно было тогда во что-то верить. Иначе оставалось только искать веревку.

Кстати, о вере. Был у меня период, когда меня, бездомного, пытались обратить бельгийские католики. Они обязательно хотели меня ввести в лоно Церкви под девизом помощи ближнему. Наверно, у них была какая-нибудь рождественская акция. Это в декабре было. Я им объяснял, что в эти их штучки верю не больше, чем в гороскопы, но их это не останавливало. Ходил ко мне каждую неделю на вокзал один такой, в очках «Рэй-Бан» и в колоратке «Диор». И все убеждал меня, что Иисус тоже был бездомным. В Вифлееме. Прямо как я вот тут, на вокзале. А я ему говорил, что в Вифлееме не было никаких вокзалов вообще. Но он упертый был. Ему святая вода, видать, в голову ударила. Наивный толстяк, набитый банальщиной. Однажды я его попросил, чтобы он купил мне еды и колы. Он не купил. И на следующий день уже не пришел.

Через три месяца однажды ночью меня разбудили чьи-то шаги, и я почувствовал, как кто-то укрывает меня пледом. Так я познакомился с Эмилией. Она возвращалась в Амстердам. У нее было три часа до отхода поезда. И она вышла на площадь перед вокзалом покурить. И увидела меня, спящего на картонках. Она выбрала меня, хотя нас там лежало трое. Трое одинаковых грязных оборванцев. Может быть, потому она меня выбрала, что я лежал дальше всего от дверей? Эмилия говорит, что сама не понимает, почему именно я. Она угостила меня сигаретой и пошла мне за колой — вернулась с тремя бутылками. Мы начали разговаривать. Она возвращалась из какой-то научной экспедиции с группой географов из Финляндии. Они с рюкзаками ходили от озера к озеру и что-то там такое исследовали. Поэтому у нее и плед с собой был. Из Хельсинки она прилетела в Брюссель и отсюда уже на поезде должна была ехать в Амстердам, где жила и работала ассистенткой в университете. Она часто разговаривает с бездомными, сказала она, потому что ее интересует, что же должно произойти в жизни у человека в такой богатой стране, как Бельгия или Голландия, чтобы он оказался на улице. Я ей в подробностях рассказал, что со мной случилось. Это был первый раз, когда я рассказывал это все в деталях. В какой-то момент она отошла от меня и с кем-то очень долго разговаривала по телефону, а когда вернулась — спросила, не хотел бы я изменить свою жизнь.

— Прямо вот так и спросила… — добавил он тихо.

Он услышал, как дрогнул у массажиста голос. Увидел слезы в его глазах. И быстро отвернулся. Натан замолк, встал со стула и снова подошел к подоконнику. Начал сильно стучать ладонями по мрамору. Потом повернулся к Нему с улыбкой и сказал:

— Я тогда не доверял людям. Никому. А вот ей как-то поверил. Наверно, потому, что не увидел в том, что она делает, ни капли жалости. Скорее, такую настоящую бескорыстную заботу. Брат Эмилии — психотерапевт и руководит реабилитационным центром для зависимых в Роттердаме. Эмилия сказала, что он согласился и готов принять меня на три месяца к себе на испытательный срок. И что у него есть специальный фонд для таких вот неожиданных случаев. После этого Эмилия пошла на вокзал, а я охранял ее рюкзак. Она вернулась с билетом до Центрального вокзала в Амстердаме. Все это было похоже на какую-то сказку, но мне особо нечего было терять. Да мне просто вообще нечего было терять. Я решил, что в худшем случае смогу нищенствовать у любого другого вокзала.

В Амстердаме Эмилию ждал какой-то ее коллега по работе. Прямо с вокзала мы поехали на его машине в Роттердам. И там, в этом центре, я пробыл целый год. За жилье и лечение платил своим трудом в саду, уборкой всего здания, помогал в кухне или на ремонтных работах. Эмилия приехала ко мне только через месяц, а ее брат, Роберт, в моем присутствии никогда о ней не говорил. Я так хотел их не разочаровать. Помню, как мы пошли гулять в сад. Светило солнце, было по-весеннему тепло. В тот день я впервые за очень долгое время снова начал думать о будущем — чуть дальше, чем на одни сутки вперед.

Однажды один из пациентов, такой же, как я, торчок, с которым мы подружились, во время игры в футбол сломал ногу. Когда ему сняли гипс, он не мог ходить. И я в целях реабилитации делал ему массаж ноги. Как-то к нам в зал вошел Роберт и стал смотреть, как я это делаю. Через несколько дней он спросил, не хочу ли я поучиться этому профессионально, потому что, как он выразился, «лапы у тебя для этого идеально подходящие, как у гориллы». Я подумал, что это хорошая мысль и что тогда я смогу провести в этом центре всю свою жизнь. Эмилия тоже сказала, что это гениальная мысль.

— И вот так все и началось, — добавил он тихо.

— Все благодаря моей жене Эмилии. Все. Она для меня — как ангел-хранитель, который явился однажды ночью на вокзале в Брюсселе, чтобы меня спасти от самого себя, а потом подарила мне себя.

Он снова поднес к губам бутылку с колой.

— А теперь мне надо бежать мучить другого страдальца, который когда-нибудь в благодарность за это пронесет меня по коридору на своей спине, — Он бросил взгляд на часы.

«Это было так неожиданно, — думал Он. — Ведь я спросил только о его профессии — а услышал необыкновенную историю о любви и семье. Потому что ведь именно об этом и был рассказ. До какой бездны может привести человека отсутствие любви и как может возвысить ее присутствие». А разве Он сам, пусть не в такой степени, но все же — так же, как отец Натана, разве Он сам не был причиной ломок Натальи? Из-за того, что не любил ее. Тут речь шла совсем о другой любви, но Наталья ведь точно так же чувствовала себя сначала покинутой, потом отверженной и при этом все время — безмерно одинокой. С момента их встречи в Таормине Он точно знает, как ей было больно и как долго, как трудно она выползала из тьмы этого колодца, в который Он ее столкнул. Хотя это была совсем другая любовь. Наталья все-таки имела шансы найти новую любовь. А вот в случае отсутствия или нехватки отцовской любви такой возможности не существует.

С тех пор как у Него есть Эва — Он знет, что любовь может изменить жизнь человека. Не всегда так драматично, как в случае Натана, но любовь действительно меняет человека, его поведение, приоритеты, а часто и характер. Любовь толкает человека к решениям, которые он никогда бы не принял без нее. И не только несчастная любовь. Взаимная и счастливая — тоже…

Эва

Необыкновенная мать, несокрушимая, как Он определил ее, учительница по призванию, любительница долгих интеллектуальных разговоров, разнообразных книг и спонтанных путешествий. Блестящая, мятежная, дерзкая. И при этом имеет невыразимо прекрасное тело. Он встретил ее на пляже в Собешуве. Летом, в июне, больше двух лет назад. А полюбил ее зимой. В декабре.

Однажды Он получил письмо от своего доброго приятеля-сокурсника. Они вместе закончили математический факультет Гданьского университета. На первом курсе их приняли много, а осталось к концу всего несколько человек. Некоторые отвалились сразу после первого семестра — главным образом те, кто выбрал математику только для того, чтобы не идти в армию. Другие — позже. Марцин поступил и закончил университет одновременно с Ним. Они не часто контактировали. Были поздравления с днем рождения и открытки с пожеланиями, а потом, когда появился интернет, они обменивались мейлами или новостями на «Фейсбуке». Марцин работал в Канаде. Он выехал из Польши в туристическую поездку в США — и не явился в аэропорт, когда надо было лететь обратно. Довольно частый случай в то удивительное время. Через несколько лет Марцин написал Ему из Альберты, где защитился и нашел работу в университете. Со многими коллегами и приятелями он к тому времени совершенно потерял связь. В письме Марцин писал, что по случаю какого-нибудь юбилея «здорово было бы напиться, как в старые добрые времена». Лучше всего во время каникул, когда «народ не работает». Он договорился с ректором в Гданьске, что им предоставят для официальной встречи выпускников одну из аудиторий и разрешат им во время неофициальной части «приносить соответствующие этому историческому событию жидкие вещества». Они вместе составили список доступных адресов электронной почты, остальные поручили найти милой девушке из деканата, которая обещала задействовать в поисках самого ректора. Он помнит, что с изумлением узнал, что из четырнадцати Его сокурсников четверых уже нет в живых. Из оставшихся десяти приехать в Гданьск согласились восемь. Пятеро из которых жили за границей. Их единственная девушка на курсе тоже решила прилететь, аж из Новой Зеландии. Местом встречи был выбран зал ресторана в отеле «Приморский» в Гдыни, где Марцин со всей ответственностью забронировал для всех номера.

Он очень ждал этой встречи. Спланировал свой отпуск так, чтобы провести в Трехградье целую неделю. Единственной проблемой был, как всегда, Шрёдингер. Он не мог и не хотел оставить кота так надолго одного в Берлине. Людмила, которая иногда ухаживала за Его котом во время Его долгих отлучек, в этот раз помочь не могла, потому что на то же время у нее был запланирован отпуск в Португалии. И тогда Марцин подкинул Ему идею, что можно «взять животное с собой и немножко его ополячить». Живущий в Собешуве один из однокурсников, сам хозяин двух котов, согласился на эту неделю принять Шрёдингера в свой дом. Людмила одолжила Ему специальную клетку. В машину Он взял миску для воды и несколько банок корма.

В Собешув Он приехал уже к вечеру. Шрёди в машине вел себя сначала немножко нервно, но потом, после границы в Колбаскове, успокоился, а за Кошалином вообще уснул. Он прибыл задолго до оговоренного времени. В большом деревянном доме с садом не было ни души. В машине Он надел под штаны плавки, взял клетку с котом и пошагал в направлении ближайшего пляжа. Жара немного спала. Дул приятный ветерок. На просторной красивой полосе пляжа было полно семей с детьми. Он сел на песок рядом с зарослями зеленой осоки. Шрёди вскоре начал жалобно мяукать и совать морду между прутьями клетки. Он застегнул вокруг его шеи ошейник и выпустил его из клетки. Несколько минут кот пытался выбраться из ошейника, потом наконец успокоился и улегся на Его штанах, притворяясь, что смотрит на море. Почти сразу около кота появились два мальчика. Сначала они стояли спокойно, а потом стали пытаться погладить Шрёди.

— У моей бабушки четыре кошки. Два диких кота, один полудикий, и только их мама нормальная, — сообщил старший мальчик.

— А что значит полудикий? — спросил Он с улыбкой.

— Это значит, что он иногда дает себя погладить, но не дает взять себя на руки, — ответил младший.

— А у нас только один кот. Его зовут Титус. Он очень нормальный. С ним можно делать все, что захочешь. Никогда не царапается, — добавил он.

В этот момент Он заметил бегущую к ним женщину в бикини с распущенными длинными волосами.

— Крис, Бартек! — крикнула она с бешенством в голосе. — Я вам сколько раз говорила, что нельзя с одеяла ни на шаг! Говорила или нет?

— Мы подошли только кота погладить. Так что не надо на нас сразу кричать, — спокойно возразил ей старший мальчик.

— Мы тоже могли бы взять с собой нашего Титуса. Могли бы его в море искупать. Но ты сказала, что с котами на пляж нельзя. А вот дядя пришел с котом, — добавил младший.

Женщина взглянула на Него и руками убрала волосы со лба назад. Взяла мальчишек за руки и сказала:

— Уф-ф. Я так испугалась. Я пошла купить им мороженое, возвращаюсь, а моих сыновей нет. Вы меня простите за этот взрыв эмоций. Я просто очень испугалась.

— Да ничего страшного. Я вас очень хорошо понимаю. Как отец, — ответил Он.

— А как зовут вашего кота? А он умеет плавать? А он тоже загорает? — вдруг посыпались вопросы младшего мальчика.

Он взорвался громким смехом. Шрёди даже повернул к ним голову, как будто понимая, что говорят о нем.

— Не мешайте вы дяде! — Женщина с трудом сдерживала смех. После паузы она добавила:

— Конечно, коты умеют плавать, но очень не любят входить в воду. И потом — ну как кот может загорать, у него же шерсть! Что тебе, Крис, такое в голову-то пришло!

— Они мне совсем не мешают, — усмехнулся Он. — А кота моего зовут Шрёдингер.

— Бедный кот. Он, наверно, мяукает по-немецки, — прокомментирвал удивленный мальчик.

На этот раз они засмеялись вместе — и Он, и женщина, одновременно.

— Какие же глупости ты болтаешь, Крис! Немецкие коты мяукают точно так же, как наши. По-кошачьи! — крикнул старший мальчик.

— А почему его так странно зовут? — спросил он после короткой паузы.

Он закурил и начал рассказывать, как давным-давно нашел крохотного черного котенка Шрёди, брошенного в контейнер для мусора на паркинге у автострады в Германии, и как забрал его к себе в Берлин. А потом как можно более простыми словами объяснил им мысленный эксперимент Шрёдингера с квантовым котом, который одновременно был и не был живым. Найденной палочкой нарисовал на песке иллюстрацию к этому эксперименту. И тогда младший из мальчиков спросил задумчиво:

— А если вместо кота тот немец взял бы пса — то же самое получилось бы?

Они все дружно расхохотались, а когда смех затих, Он ответил:

— Это был не немец. Шрёдингер был австрийцем. Но с собакой эта штука тоже наверняка удалась бы.

Мальчики вывернулись из рук матери и, заслушавшись, сидели рядом с бедным, явно растерянным Шрёди, имя которого так часто упоминалось во время этого разговора. Женщина стояла молча. Он помнит, что несколько раз поднимал голову и поглядывал на ее округлые широкие бедра и плоский загорелый живот над тоненькими веревочками плавок ее бикини. Иногда Он взглядывал на ее задумчивое лицо, а несколько раз посмотрел ей прямо в глаза. Непонятно почему, но они показались Ему очень грустными. Он тогда еще не мог этого знать, но глаза Эвы всегда выражали какую-то странную мимолетную печаль. Этакую смесь меланхолии с удивлением. Даже когда она смеялась.

Когда Он закончил свой рассказ, младший из мальчиков почесал Шрёди за ухом и обратился к нему:

— У тебя классное имя. Нашему Титусу ты бы точно понравился.

Он смотрел им вслед, когда они шли по пляжу, держась за руки, к морю, и Ему эта картина казалась такой красивой и трогательной. Он вспоминал крохотную ручку Сесильки, как она вцеплялась пальчиками в Его руку, когда они бродили по самым разным пляжам.

Он помнит, что в тот момент почувствовал какое-то опустошение, одиночество и ностальгию. Не мог отвести взгляд от этой троицы. Они сели на расстеленное на песке темное одеяло.

Он рассеянно гладил Шрёди, который с довольным видом выгибал спину и жмурился, а потом посадил его обратно в клетку и двинулся к небольшому киоску. Долго стоял в очереди, купил два сливочных мороженых и банку колы. Они не сразу заметили Его, когда он подошел к ним. Женщина читала книгу, а мальчики сидели, склонив головы над планшетом.

— Наверно, из-за моей долгой болтовни мороженое у вас совсем растаяло, да? — сказал Он.

Женщина резко, как будто испугавшись, подняла голову от книги. За темными стеклами солнечных очков Он не мог видеть ее глаза. Она ничего не говорила. А мальчики вскочили и схватили мороженое.

— А я не люблю сливочное. Можно мне колу? — спросил младший.

— Как ты себя ведешь, Крис? И кроме того, ты же знаешь, колу пить нельзя, — сказала мать.

— Но на каникулах же можно иногда и немножко, разве нет? — пошутил Он, улыбаясь ей и заговорщически подмигивая мальчику.

Малыш подбежал к нему, протянул руку к банке с колой и радостно крикнул:

— Йес!

И сразу подскочил к брату, который рассматривал клетку с котом. Оба начали совать пальцы между прутьями, пытаясь его погладить.

— Вообще-то колу я купил для вас, но…

— Не страшно. Я очень люблю мороженое. Присаживайтесь, пожалуйста. Если, конечно, у вас есть время, — перебила она Его, указывая на место рядом с собой на одеяле.

— Я не хотел мешать вам читать. Сам очень этого не люблю, — ответил Он.

— Хорошо, что вы мне помешали. Очень хорошо. Я могу читать все время, а должна заниматься мальчиками. Хотя они хотят либо в воду, либо пялиться в планшет. А вода жутко холодная. Какая-то прямо арктическая сегодня.

Она сняла очки и ладонью начала стряхивать песок с одеяла. Разворачивая мороженое, тихо сказала:

— Было так непривычно, когда они вас внимательно слушали. Когда вы рассказывали им об этом удивительном коте.

Он сел рядом с ней, и она отдала Ему рожок с мороженым, а сама взяла в руки оранжевый тюбик крема для загара. Он смотрел, как она аккуратно размазывает крем по лицу, шее и плечам.

— Намазать вам спину? — спросил Он несмело.

Она взглянула на Него этим свои задумчивым и немного печальным взглядом.

— Если, конечно, ваш муж не будет против, — поспешно добавил Он, смущенный ее молчанием.

— У меня нет мужа и никого такого, — ответила она коротко и, вынимая у Него из рук рожок с мороженым, протянула Ему тюбик.

Он встал позади нее на колени и осторожно размазал крем по ее спине, старательно обходя широкую полоску лифчика.

— А что вы читаете? — спросил Он, пытаясь разглядеть, что написано на обложке книги, лежащей на краю покрывала.

— Джойса.

— Это, наверно, какое-то адаптированное пляжное издание. «Улисс», которого я читал, был гораздо, гораздо толще! — улыбнулся Он.

— Вы смело можете мазать мне спину и вот тут, над трусиками. Там у меня, наверно, больше всего обгоревшей кожи, да? Это не «Улисс», это «Дублинцы». Сборник его рассказов. Вы правы. «Улисс» действительно толстая книга.

Он задумался. Месяц назад Он получил на почте посылку. Сесилька прислала Ему книгу. На первой странице сразу под названием она написала: «Пап, я сегодня думала о тебе в музее Джойса. P. S. Тебе обязательно нужно еще раз прилететь ко мне в Дублин!» И вот вдруг, ни с того ни с сего, здесь, на пляже в Собешуве, появляется та же самая книга.

— Вы читали? — спросила она после паузы.

— Да. И даже добрался до конца. Но только потому, что эта книга была подарком от моей дочери. С «Улиссом» мне это не удалось. Это, наверно, говорит о моей отсталости и тупости, но мне совершенно не понравился этот роман. А может быть, я просто был тогда слишком молодым, — ответил он.

— Я тоже читала «Улисса», когда была молодая. Сначала больше по обязанности, потому для полонистов эта книга была и есть в списке обязательных к прочтению. Но потом она меня по-настоящему увлекла и очаровала. Она написана очень сложным языком. Требует сосредоточенности. Это эпическое широкое полотно. Может быть, вам покажется это извращением, но я прочитала ее трижды. А «Дублинцев» я нашла вчера. Совершенно случайно на блошином рынке в Гдыне. Очень удивилась, потому что в Польше это очень большая редкость. Как белая ворона. Эти рассказы великолепны. А рассказ «Мертвые» просто валит с ног.

— Интересно, как и где эту книжку раздобыла ваша дочь? — с любопытством прищурилась она.

— Она купила ее в книжном магазине в музее Джойса в Дублине. Она там живет с некоторых пор. Кстати, буквально в нескольких шагах от этого музея.

В этот момент к ним приблизился старший из мальчиков. Он посмотрел на Него враждебно и произнес с явным недовольством:

— Мама, пойдем уже купаться. Надоел уже этот дурацкий кот.

— А ты не можешь немножко подождать? Ты же видишь, что дядя мне мажет спину. Когда я тебя попросила — ты же не захотел.

Мальчик взглянул на нее со злостью и пошел в сторону моря. Пройдя несколько шагов, он сел на песок к ним спиной.

— Прошу прощения, у Бартека сейчас такой период, что он не выносит никаких мужчин, которые подходят ко мне слишком близко.

Он встал и, наклонившись к клетке Шрёди, обратился к младшему мальчику:

— Ну что? Берем Шрёдингера и идем в море проверять, умеет ли он плавать? Хочешь?

Мальчик тут же вскочил и закричал:

— Ура!

— Хотя, может, освободим Шрёди. Я забыл взять с собой его плавки.

Мальчик побежал сломя голову к морю. Он обогнал его и первый влетел в воду. Почувствовал обжигающий холод. Он видел, как женщина поднялась с покрывала и прошла несколько метров в их направлении. Она остановилась, не приближаясь и не возражая. Через несколько минут к ним в воде присоединился старший мальчик. Когда они вышли из воды, у обоих мальчишек губы были синие, но они, несмотря на это, громко возмущались: «Почему так мало?!» Женщина подошла к ним с полотенцами и заботливо завернула младшего в одно из них. Он наклонил голову к ее согнутой спине и затряс мокрыми волосами, стараясь, чтобы капли воды попали на ее разгоряченную кожу. Она начала кричать и убегать. Когда они наконец вернулись на покрывало, Он тихо спросил, показывая пальцем на мальчиков, завернутых в полотенца:

— Вот этот Кристоф, а этот Бартош, правильно? А вас как зовут?

Она пристально посмотрела на него, надела очки, придерживая ими волосы, и ответила:

— Меня зовут Эва…

Они начали говорить о ее полонистике и тех «центнерах книг», которые она должна была за пять лет учебы прочитать, и о том, что в конце учебы у нее был период «физического отвращения на грани рвоты» ко всему, что было напечатано на бумаге. Он сидел, внимательно слушая ее рассказы, в которых она переходила от современности и обыденности к сюжетам книг, так что Он иногда переставал понимать, где правда, а где литературная выдумка. Слушал и смотрел на ее загорелое лицо. У нее были серо-зеленые глаза, маленький курносый нос, острые скулы, которые делали ее похожей на девочку, и, что казалось Ему очень молодежным, она носила брекеты. Розовые губы были слегка подпухшими, когда она говорила, то часто облизывала их языком. Он стал прикидывать, сколько ей может быть лет. Тридцать пять. Не больше. Когда она спросила, кем Он работает, Он ответил, что занимается математикой, реализует проекты для берлинского института. Она очень удивилась:

— После вашего рассказа о коте, ну как его там? Шрёдингера вроде? Так вот — я думала, что вы физик. Жаль, что в моей школе детям никто так не рассказывает о физике, как вы сегодня моим детям, — сказала она.

— Я рассказываю в основном о математике. То есть рассказывал до недавнего времени. Во время лекций. В университете в Познани.

— Что вы говорите?! В Познани? Так вы читали лекции в моем университете! — воскликнула она с недоверием в голосе.

— Преподаватель из Познани, у которого есть кот и который к тому же читал «Дублинцев». Нас необычайно много связывает. Вы согласны? Разумеется, за исключением математики. Для меня математики — это все равно что обвешанные амулетами шаманы. После учителя в школе вы — первый, с кем мне пришлось о ней разговаривать. Правда! — добавила она с усмешкой.

Тут рядом с покрывалом появились оба мальчика. Старший спросил:

— Мам, дашь нам ту пластиковую прозрачную коробочку? Кот этого дяди наверняка очень хочет пить. Мы с Крисом пойдем принесем ему воды.

Она поспешно вытащила из пляжной сумки пустой фиолетовый контейнер для бутербродов и протянула мальчику.

— Только не уходите далеко. Чтобы я вас все время видела, — предупредила она, улыбаясь.

— Мы в душе нальем. В том, который у входа на пляж, — сказал младший.

Когда они отошли, она долго задумчиво смотрела на Него. И вдруг громко рассмеялась:

— Похоже, Бартек вас уже простил, — и тихо добавила:

— Он хороший мальчик. Очень добрый и чувствительным, хотя притворяется жестким. И все-таки его мягкость все время выглядывает. Ему до сих пор трудно смириться с тем, что мы не живем вместе с его отцом. Он отца идеализирует.

Несмотря на мучившее Его любопытство, Он не осмелился тогда спросить, почему у нее «нет мужа и никого такого», как она недавно выразилась. В глубине души, однако, Он чувствовал некое особенно мужское удовольствие, вспоминая эти слова, хотя это и было эгоистично. Однажды Он говорил об этом со своим Лоренцо. Скорее, как с бывшим психологом, чем как с другом. Лоренцо, который искренне молился каждую неделю в костеле «единому Творцу всего сущего, видимого и невидимого», в то же время был истинным знатоком законов эволюции и считал, что в этом вопросе психологам вообще делать нечего. Он помнит, как Лоренцо развалился в кресле в своем кабинете и менторским тоном, с типичным для него сарказмом огласил свою очередную теорию:

— Самца, сынок, всегда радует тот факт, что самочку, которую он хотел бы покрыть, в данный момент никто не покрывает. Это сильно увеличивает его шансы на распространение своих генов без необходимости сражаться за это, а значит — без особых энергетических затрат. Это хорошо спрятанный атавизм. Он касается в равной степени и орангутанов в Танзании, и современных горилл, одетых в дорогущие костюмы, в Берлине.

— Вы проводите в Гданьске отпуск? — спросила она, прерывая ход Его мыслей.

— И да, и нет. Вообще-то я приехал напиться водки с однокурсниками и повспоминать молодость.

Он рассказал ей об их в общем-то спонтанной встрече выпускников и о своей учебе здесь, давным-давно. Потом, совершенно сменив тему, набрался смелости и спросил, не могла бы она рассказать ему еще о литературе что-нибудь вечером. Например, за бокалом вина. Она взглянула на Него с подозрением и надолго замолчала.

— Конечно. Охотно. Но это должно быть недалеко от нашей квартиры в Гдыне. Я не могу надолго оставлять мальчиков одних. В том районе, где мы живем, в Орлове, есть маленький греческий ресторанчик. Такой, как будто хозяин просто поставил несколько столиков, четыре или пять, в гостиной своей квартиры, накрыл их скатертями и готовит на своей кухне. Называется «Комнатка». Мне помнится, что вино там подают в графинчиках. Правда, я не знаю, может ли быть хорошим греческое вино. Не очень разбираюсь в винах. И кроме того, когда я с детьми — я никогда не пью, — сказала она.

— Они вам будут в очередной раз благодарны, — добавила она, — они обожают, когда я вечером ухожу гулять. Тогда они могут спокойно пялиться в свои гаджеты минимум час.

В тот вечер она подарила Ему целых два часа. Он из солидарности с ней тоже не стал пить. С вечера выпускников в «Приморском» уехал уже около двадцати часов и поехал в Орлов. На пляже в Собешуве они встречались каждый день. Мальчики каждый раз спрашивали Его о Шрёди. Он привез кота в последний день. Бартек надел ему поводок и гордо водил по пляжу, а Крис шел за ними следом и нес миску с водой.

Возвращаясь под утро в Берлин, Он остановился на паркинге у автострады, вынул Шрёди из клетки и долго прижимал к себе. Потом вышел из машины и курил, думая о Собешуве. В понедельник утром Он уже был на работе. Прочитал несколько сот важных писем, пришедших за это время. Вечером дома разглядывал ее фотографию. Шрёди лежал около клавиатуры и смотрел на Него своими прижмуренными глазами. Он нежно почесал кота за ухом, наблюдая, как из его шерсти падают одиночные песчинки на стол. Он пил вино и разглядывал фотографии, одну за другой, и все время возвращался мысленно к той картинке, когда она уходила от Него по пляжу, держа за руки своих мальчишек. Ночью она спросила Его письмом, хорошо ли Он добрался. Утром написала, что «сегодня в Собешуве дождь. И хорошо, потому что мне и так незачем больше ходить на этот пляж… А розы твои пахнут до сих пор».

Он написал, что нашел «Дублинцев» и перечитывает еще раз и что возьмет «Улисса» в библиотеке и все-таки дочитает. Но только в Польше, потому что по-немецки или по-английски с этим Ему не справиться. И что Ему не хватает их разговоров в «Комнатке».

С этого дня каждый вечер Он находил в своем ящике письмо от нее. Иногда Он еле доезжал домой, так Ему не терпелось их прочитать. Он мог читать их и на работе, но не хотел. Он включал лампу на столе, наливал в бокал греческое «Мерло», включал компьютер и читал, почесывая за ушами валяющегося около клавиатуры Шрёди.

Однажды в субботу, под конец сентября, она написала утром. Он ел за компьютером, как обычно, свою яичницу с помидорами и читал новости на порталах. Услышал писк, сигнализирующий о том, что пришло письмо. Кликнул и прочитал:

«Слушай! У меня сейчас такая тихая радость в душе. Мы сегодня рассматривали после завтрака фотографии из Собешува. Бартек показал свои тоже. На планшете. Там в основном был твой Шрёди. Самая лучшая — это когда Крис несет кота на руках и хочет его в море научить плавать. Никогда не видела таких огромных глаз у кота! Больше, чем у тигра, наверно. А потом Крис посадил себе на колени Титуса и стал рассказывать ему эту историю про кота Шрёдингера. И иногда так точно имитировал твой голос. Я ушла в ванную и там хохотала…»

Он долго сидел неподвижно, подперев голову рукой и не отрывая взгляда от экрана компьютера, читал и перечитывал этот текст с начала и до конца и потом снова с начала. Может быть, поэтому Он и сегодня помнит текст этого письма наизусть. Потом Он быстро встал, прямо в халате съездил на лифте в подвал, взял клетку для кота. Принял душ, оделся, захватил миску для воды для Шрёди и сел в машину. Четыре часа спустя Он стоял у ее дома в Познани. Из домофона послышался голос Бартека.

— Я привез из Берлина кота Шрёдингера. Чтобы он познакомился наконец с Титусом. Впустите нас? — спросил Он серьезно.

В домофоне было слышно, как Крис кричит свое привычное «ура!».

Маленькая типовая трехкомнатная квартирка на первом этаже многоэтажки. Эвы не было дома.

— Мама пошла в парикмахерскую. Только что вышла, — сообщил Бартек, подавая Ему руку для приветствия. — Это недалеко, в торговом центре. Прямо за школой.

Крис вырвал у Него из рук клетку со Шрёди и немедленно, не здороваясь, исчез за дверями комнаты.

Он ждал ее, опершись на балюстраду напротив входа в ярко освещенный салон красоты. Она сидела в кресле перед зеркалом, укрытая черным фартуком, и читала книгу. Он смотрел, как молодая девушка с голым животом и колечком в пупке колдовала над ее волосами. Выходя из салона, она Его заметила. Встала как вкопанная. Идущие мимо люди смотрели на нее с раздражением или даже толкали. Она опустила руки, и ее сумочка упала на тротуар. Он подбежал, чтобы ее поднять.

— Ты отлично выглядишь. Еще остался загар с Собешува… — сказал Он тихо и поцеловал ей руку.

Она смотрела на него и молчала. Когда они прошли несколько десятков метров, она вдруг заговорила:

— Я пошла сегодня в парикмахерскую, потому что после завтрака с мальчиками и с Собешувом на фотографиях мне захотелось почувствовать себя другой, захотелось праздника. Я целый день была такая… слегка загруженная, какая-то меланхолия и странная тревога меня одолели. Может быть, это было предчувствие? Я же никогда не наряжалась для тебя, не красилась даже, когда приходила в нашу «Комнатку». Там, в Орлове, в Гдыне. Мне не хотелось ничего искусственного. Хотелось быть такой, какая я дома, с мальчиками. Натуральной и настоящей. Может быть, потому, что я уже тогда чувствовала, что это наше знакомство не имеет ничего общего с поисками летнего приключения. После моего развода таких искателей вокруг меня крутилось множество, причем в любое время года, не только летом.

— Да, это, наверно, было предчувствие, потому что я пошла в парикмахерскую. Больше для себя, чем для тебя. Но мне захотелось для тебя измениться. Даже пусть ты не мог этого увидеть. И именно сегодня на меня это нашло! И вот ты приехал. Это какое-то волшебное совпадение, — добавила она.

Они медленно шли рядом. Но на расстоянии. Все еще порознь, хотя уже столько раз демонстрировали друг друг взаимную близость. Но использовали для этого до сих пор только слова. Иногда жесты. И никогда — свои тела. Словно выжидая, кто первый из них осмелится осуществить эту близость с помощью прикосновения. Он почему-то в тот момент чего-то боялся. Причем явно не того, что Его отвергнут! Почему Он не обнял ее, почему не прижал к себе? В машине, по дороге из Берлина, Он ведь представлял себе эту встречу. Он хотел этого и видел все очень четко, и ждал этого. Но когда момент наступил — Ему не хватило смелости, что-то Его остановило. Уверенность, что еще не время? Что Он испугает ее чем-то, к чему она еще не готова? И тогда им помогла сама судьба. На скользких ступеньках кто-то толкнул ее прямо Ему в объятия. Чтобы не упасть, она схватила Его за руку. И уже не выпускала.

Дома мальчики начали, перекрикивая друг друга, рассказывать, как Титус играл со Шрёди, а потом коты спали «как братики» рядышком на диване в большой комнате. Потом Он сидел на стуле в ее малюсенькой, пахнущей базиликом и мятой кухне и смотрел, как она готовит для Него селедку в сметане с луком и яблоками, потому что «мальчики уже обедали», а в холодильнике у нее оказалась только селедка. Узкая юбка обтягивала ее широкие бедра, Он смотрел на ее губы, когда она языком слизывала сметану с ложки, а когда она поворачивалась спиной — на выпуклые ягодицы, и думал, что она просто очаровательная женщина.

Потом они долго сидели за столом в кухне и разговаривали. Неожиданно появился Крис и спросил, можно ли Шрёди спать в его комнате, потому что это именно он первый дал ему в Собешуве воду попить. Эва с характерным для нее спокойствием уладила спор. Он восхитился ею за это.

Было уже позно. Он попрощался с ними и пошел к машине. Недалеко от ее района Он нашел отель. Утром прочитал письмо от нее. Она писала, что не садится без Него завтракать, и спрашивала, любит ли Он яичницу с луком и грибами. После обеда они все вместе пошли в парк, и Он поиграл с мальчиками в футбол. Эва сидела на скамейке и читала книгу. К себе домой в Берлине Он попал только ночью в воскресенье.

Через месяц она ждала Его на паркинге перед Познанью. В кремовом платье. Том, с большими зелеными горохами. И именно это платье она впервые позволила Ему с себя снять…

В декабре, спустя почти два месяца, Он резал на ее кухне картошку для рождественского салата. Эва готовила борщ, то и дело подходя с ложкой, чтобы Он попробовал, достаточно ли кислый, «такой ли, как ты любишь». Потом оглядывалась вокруг и, если мальчиков рядом не было, целовала Его или прижималась к Нему. Она была права в этой своей осторожности, потому что мальчишки то и дело вбегали в кухню, спрашивая, будут ли подарки после или перед ужином, так как они хотят перед, а еще лучше — прямо сейчас! Когда Он рассказал им о первой звезде и о легенде, которая за этим скрывается, Крис посмотрел на Него с подозрением и заявил:

— Вы такой глупый и верите в эти сказки? Тем более сегодня на небе тучи, а Миколаем у нас всегда был Бронек. Его было легко узнать — он у нас в семье один заикается.

Эва поперхнулась в этот момент смехом и поспешно повернулась к своим кастрюлькам, а Он порезал себе палец от хохота. Он помнит, что пошел смыть кровь в ванную. Из шкафчика под раковиной вынул спрятанную за большой коробкой стирального порошка вазу с букетом кремовых гиацинтов, которые заказал в цветочном магазине рядом с местной пекарней и спрятал еще утром в ванной. Надел белую рубашку, которую Эва Ему постирала на вечер, и вернулся в кухню. Убедившись, что мальчики сидят перед телевизором на диване в комнате, тихо вошел в кухню, встал у Эвы за спиной и обнял ее, прижимая букет к ее груди. Она наклонила голову и губами коснулась Его ладони. Он чувствовал, как она дрожит, когда целовал ее шею.

— Я хотел тебе написать, но это не совсем то же самое. А во время деления облатки это звучало бы слишком банально. Я люблю тебя. И очень благодарен тебе за то, что ты впустила меня в свою жизнь, — прошептал Он ей на ухо.

Она стояла, повернувшись к Нему спиной, и молчала, потом вынула цветы из Его рук, положила на подоконник, встала к Нему лицом и, глядя Ему в глаза, тихо ответила:

— Останься в ней. Нам будет хорошо. Вот увидишь…

Перед ужином они переломили облатку. Мальчики обнимали Эву и шептали ей что-то на ухо. Она их целовала и прижимала к себе. Потом подошла к Нему и протянула руку с облаткой.

Они загадали желания, а потом она положила на мгновение голову Ему на плечо. Когда она отошла, к Нему подошел Бартек и сильно пожал Ему руку. Было видно, что мальчик очень напряжен. Крис улыбнулся Ему и, отломив кусочек от Его облатки, сказал:

— Эти облатки какие-то безвкусные. Мама вкуснее вафли печет. Веселых праздников. Здорово, что вы привезли к нам Шрёди…

И, не дожидаясь пожеланий, убежал и занял место за столом.

После ужина гордый Бартек сидел, поджав ноги, на ковре около елки и раздавал лежащие под ней подарки, читая имена, написанные на упаковках. Он выудил из кучи коробок и пакетов обвязанный зеленой ленточкой прозрачный пластиковый контейнер, плотно закрытый крышкой. Удивленный, он громко прочитал написанный толстым фломастером текст: «Горсточка песка с пляжа в Собешуве. Осторожно: если рассыпать — появляются два кота. Одновременно…»

Бартек обнаружил карточку с Его именем на контейнере и протянул его Ему, громко смеясь.

Ночью, когда мальчики заснули, Эва тихо выскользнула из спальни и юркнула к Нему под одеяло на матрасе, разложенном на полу в гостиной прямо у елки…

Из задумчивости Его вывел громкий стук в дверь. В палату вошла Лоренция. Под мышкой она несла большой блестящий металлический судок. Она поставила его на столик у стены и, торопливо подойдя к Его постели, отдуваясь, села на стул.

— Я постучала, потому что не привыкла, что у тебя двери на четыре оборота ключа заперты. Это дело рук Натана. Но ноу стресс. Могу тебе новости больницы рассказать, чтобы ты был в курсе, — предложила она.

— Я тебе скажу, Полонез, что психов-то я в жизни навидалась достаточно, не только благодаря профессии, но этот сегодняшний, из-за которого я из кабинета Корины убежала и тебя бросила, — это такой безумец, что его только в цирке показывать. Я когда туда пришла, чтобы новенькой в психиатрии помочь, он по кровати скакал, как на батуте, чуть голову об потолок не разбил. Таблетки горстями глотал и кричал, что хочет к Богу, потому что на земле его никто не любит. И выражение лица имел такое, что, говорю тебе, Полонез, ножи в кухне при виде него все затупились бы. Пижама рваная, глаза огромные, как у гиппопотама, а волосы как у старого хиппи. Я ему говорю спокойно, как своей внучке, что я вот его точно люблю, потому что иначе ни за что не поехала бы на лифте с седьмого этажа на первый, чтобы ему жизнь спасти, а он начал кричать, что вообще меня знать не знает, всех негров ненавидит и поэтому такая любовь не считается. А новенькая тем временем совсем запаниковала и по телефону вызвала двух крепких санитаров, которые на «скорой» ездят. Он их как увидел — на подоконник с кровати перепрыгнул, как обезьяна какая-нибудь, и начал окно открывать. Кричал, что он из окна выскочит, потому что может умереть, когда только захочет, потому что в Голландии есть право на эвтаназию и он себя убивает законно. Я не могла смеяться, потому как ситуация не позволяла, сам понимаешь. Хотя мне очень хотелось. Ну сам посуди, Полонез, вот что этим людям в головы их приходит от слишком большой свободы. И тогда я подумала про себя: Лоренция, ноу стресс. Ведь психиатрия-то у нас в больнице на низеньком первом этаже, а под окнами — мягонькая, высокая трава, потому как давно уже наш лоботряс Дмитрий по лени своей не косил. И я ему говорю, что пусть себе прыгает, как его бес подначивает, но только на любовь Господа Бога пусть не рассчитывает, потому что самоубийц на небо не пускают. И тут что-то у него там в голове щелкнуло, видимо, потому как лицо у него сделалось такое, будто он и правда задумался. И не двигался. А только этого наши опытные санитары-то и ждали. Они в мгновение ока к нему скакнули, быстренько его в смирительную рубашку обрядили и в палату с мягкими стеночками увезли.

Я тебе скажу, Полонез, сцена была как в каком-нибудь сериале про героических докторов, только у нас все взаправду разыгрывалось.

Потом бедной новенькой пришлось писать длинное объяснение, как это окно в отделении психиатрии тому психу удалось открыть. А откуда она, бедная, может это знать?! Это, наверно, мойщики стекол забыли закрыть. А под конец заведующий психиатрии мне велел тоже о том, что там случилось, написать. Я ему кратенько в письме изложила, но он хотел подробно, чтобы прямо по минутам. Я сказала, что рассказов писать не привыкла, не должна и к этому делу не пригодна, а кроме того, меня ждет голодный пациент, а бурчание в кишках гораздо важнее, чем литература. И поспешила в кухню, чтобы мне девочки подогреватель в долгосрочное пользование дали.

— Новенький для тебя сообразила. Как будто прямо с фабрики. Такой навороченный — чисто компьютер. Температуру показывает и пищит и гудит, когда нужно выключить, — говорила она радостно, показывая пальцем на столик, где стоял судок.

— Я на лестнице встретила Натана, и он сказал, что ты вроде как голодный, как пара медведей после зимней спячки. Мне нужно тебе эти банки с едой погреть, чтобы твой желудок их лучше принял после такой долгой разлуки с провизией-то.

Она вдруг вскочила со стула, наклонилась над Ним и, взглянув Ему с тревогой в глаза, спросила:

— А ты, Полонез, чего такой мрачный, как будто слишком много фаду слушал? А может, Натан тебя слишком сильно измучил, да? Это так сначала, а вообще он настоящий мастер. Он каждого хочет на ноги поставить. С каждым — как с родным братом. И тебя, Полонез, он в вертикальное положение вернет. Уже жду не дождусь этого представления, когда ты с ним на спине по коридору пойдешь. Ты только потерпи.

А может, ты из-за своего мозга боишься? Маккорник-то тебе потом все по-умному расскажет, но Корина мне прислала смску, в которой пишет, что все у тебя там в голове зажило, как шкура молодого верблюжонка. Рашида мне подробно по телефону все рассказала, потому что она же знает, что старая Лоренция твоим мозгом очень интересуется, но из-за этого полоумного не могла дождаться конца исследования.

— Ноу стресс, Полонез, ноу стресс, — добавила она.

Он смотрел, как она наливала в раковине воду в оставленную Натаном пустую бутылку из-под колы, а потом выливала ее в металлическую кастрюлю.

— Я ничего не боюсь, Лори. Абсолютно ничего, — ответил Он спокойным голосом.

— Можно называть тебя Лори? — спохватился Он.

Она повернула голову и улыбнулась от уха до уха, грозя Ему пальцем, и крикнула:

— А ты, Полонез, еще тот соблазнитель, да?

Рашида мне по секрету призналась, что ты ей так в глаза смотрел, что у нее аж руки затряслись. И ты прав был, потому что глаза-то у нее как у Шахерезады из «Тысячи и одной ночи». Ну той, которая для замужних.

…Он засмеялся, подумав, что Лоренция невольно, случайно и иногда буквально одним словом умудряется описать то, что другие объясняли долго и многословно.

— Раз уж мы заговорили о Рашиде — может быть, ты знаешь, как получилось, что Милена приехала ко мне в Амстердам? Откуда она узнала? Мы с ней очень давно не общались никак…

— Этого я у нее не спрашивала, — призналась Лоренция. — А сама она на эту тему ничего не говорила. Однажды вечером мы с ней сидели у твоей постели и я себе под нос что-то напевала — и тут нас накрыл Маккорник. Он иногда бродит по больнице, как привидение по замку. И так он на нее посматривал, так губки-то облизывал — как будто на свежую клубничку весной смотрел. Я вышла обход делать, чтобы они могли без свидетелей друг с дружкой побеседовать. Может быть, ему она и сказала. Маккорник любопытный, как моя соседка, и так же ловко все у людей выпытывает.

Она подошла к прикроватной тумбочке, в карман халата положила несколько баночек с едой и, улыбаясь, сказала:

— Лори? Ну конечно, можно. Дамский ты угодник, Полонез, ох и угодник. Вот Маккорник-то удивится, хе-хе.

Он к тебе попозже собирался зайти, навестить. Хочет лично спросить, как тебе понравился твой первый обед. Не отравился ли ты случайно и не много ли было соли. Он всегда так делает.

…Она поставила три баночки в воду в кастрюле и, опустившись на колени, стала вставлять провод в розетку.

— Я тебе пока погрею три, Полонез. Будет у тебя обед из трех блюд и добавки, ха-ха.

— А теперь, — торжественно объявила она, вынимая телефон из кармана халата, — я позвоню мадам Ля Упертой, потому что ты, к сожалению, должен непременно съесть свой первый обед в ее присутствии. Она у нас в больнице гастроэнтерологом работает. И при первом приеме пищи после комы, так уж Энгстром завел, она должна быть свидетелем.

Он, честно говоря, не понимал, зачем это все. Ну проглотит Он ложку какого-нибудь пюре — и в чем тут может помочь гастроэнтеролог? Он подумал, что поговорит об этом с Маккорником, потому что в этом должен же быть какой-то смысл. И тут услышал громкий стук каблуков в коридоре. Через мгновение дверь в палату распахнулась и влетела высокая женщина в очень странных розовых очках. Лицо ее было очень похоже на лицо той телекорреспондентки, фотографию которой показывал Ему Маккорник. На серый обтягивающий костюм она надела белый докторский халат. На шее из-под пиджака торчал огромный воротник белой мужской рубашки. В манжетах у нее поблескивали золотистые запонки. Она встала перед Ним и, не подавая Ему руки, сказала по-английски с выраженным тяжелым французским акцентом:

— Приветствую вас. Я мадам доктор медицины Ингрид Лафонтен. Приятно познакомиться. Я заведую в нашей клинике гастрологией. Доктор Маккорник утром проинформировал меня официально, что вам требуется присутствие гастроэнтеролога при принятии пищи через пищевод после долгого периода бездействия пищеварительного тракта. До сих пор вас кормили внутривенно, минуя желудочно-кишечный тракт. Доктор Эрик Мария Энгстром рекомендует и даже требует моего присутствия. Мне доложили, что диетолог составил для вас, в соответствии с моими рекомендациями, подобающее меню. Речь идет главным образом о консистенции, составе и температуре пищи. Ваш желудок сейчас более-менее напоминает желудок младенца, поэтому жидкая консистенция пищи является в данном случае наилучшим решением. Медсестра Лоренция Монтейро подогрела для вас плотно закрытые банки в автоклаве.

— Вы готовы? — скорее сообщила, нежели спросила она, поворачивая голову в сторону Лоренции.

— Так точно, мадам доктор! — крикнула Лоренция, вытягиваясь как солдат на плацу и выпучивая глаза.

Конечно, докторша почувствовала сарказм и издевку в поведении Лоренции. Он видел, как она едва заметно скривилась, как дрогнули у нее губы. Она молча резко вырвала из рук Лоренции одну из баночек, внимательно осмотрела ее содержимое, а потом пальцем проверила крышку. Поставила баночку на столик, не подав ее Лоренции, которая явно не понимала, что ей делать дальше.

— Попрошу открыть банку! Я же не на дружескую вечеринку сюда пришла! — приказала она.

Лоренция надела резиновые перчатки, взяла баночку и открыла. Мадам доктор вытащила из упаковки термометр и опустила его в баночку. Через минуту подала его Лоренции и сказала:

— Можете начинать. Надеюсь, мне не надо напоминать вам о соблюдении соответствующего темпа.

Он смотрел на все это как на какой-то абсурдный эксперимент, в котором Он принимал участие. Причем без Его согласия. То, как эта странная докторша вела себя с Лоренцией, вызвало в Нем сначала недоумение, а потом — настоящее возмущение. Он разглядывал эту высокомерную, нелюбезную, искусственную, словно из пластика, женщину. Ненатурально длинные, приклеенные ресницы, акриловые острые типсы на ногтях, без единой морщинки фарфорово-гладкая кожа на лбу, перекачанные жуткие губы. А сморщенная и неровная кожа на шее, как и не до конца замазанные кремом пигментные пятна на руках показывали, что все в ней ненастоящее, искусственно омоложенное, переделанное.

Лоренция присела на край постели и начала медленно кормить его маленькой деревянной ложечкой, ненамного больше наперстка. Она молчала, что было ей совершенно не свойственно, и смотрела на него с какой-то необыкновенной нежностью. Было что-то невероятно трогательное в этой сцене кормления. Именно в эту минуту Он внезапно понял, что был конченым, космическим идиотом, нося всю свою жизнь эту дурацкую маску, под которой так упорно скрывал беспомощность. Он смотрел в покрытые красными прожилками, усталые глаза Лоренции и испытывал, уже в который раз, огромную близость с этой женщиной и огромную к ней благодарность. В памяти у Него всплыли слова Сесильки, которые она сказала вчера: «Твоя Лоренция — женщина, доброты которой сегодняшний мир не заслуживает…» Когда она набирала ложечкой новую порцию, Он, безуспешно пытаясь сдержать дрожь в голосе, сказал:

— Лори, когда я выйду из больницы, потому что когда-нибудь ведь выйду же, я буду очень по тебе скучать, знаешь? И скажу Сесильке, чтобы иногда она называла меня Полонезом.

— Никто ведь меня не кормил так, как ты сейчас, потому что, как меня кормила мать или бабушка, я не помню, — добавил Он, хихикнув тихонько.

— Вы могли бы наконец перестать разговаривать с пациентом! — услышал Он вдруг. — Это может спровоцировать кашель и удушение, о последствиях которого вы ни малейшего понятия не имеете! Merde![49] Это несерьезно, идиотично и вредно — то, что вы делаете! Я напишу соответствующий рапорт.

Он почувствовал, как в Нем закипает бешенство. Он очень хорошо это чувствовал. Он начинал слышать ритмичное глухое гудение в висках. Откинувшись спиной на изголовье кровати, Он схватился руками за матрас и приподнялся. Осторожно остановил руку Лоренции, которая готовила сунуть Ему очередную ложку еды в рот, и медленно повернул голову в сторону стоящей у постели врачихи. Он старался подбирать слова как можно тщательнее.

— Уважаемая мадам, — сказал Он медленно, глядя ей в глаза, — мадам доктор медицины Ингрид Лафонтен, если я ничего не перепутал вследствие своей афазии, повторяя вашу словесную визитку. У меня, конечно, нет никаких оснований подвергать сомнению ваши знания в области гастрологии. Это я признаю. Но я вполне могу, однако, оценить ваше поведение как врача, профессия которого предполагает хотя бы из гуманизма, что он должен уметь сопереживать. В вашем поведении я не заметил ничего, хотя бы отдаленно напоминающего это умение. Это primo. Теперь secundo. Вам надо что-то сделать со слухом. Медсестра Лоренция Монтейро за все время кормления — с участием желудочно-кишечного тракта — не произнесла ни единого слова. Она сказала ноль слов. Ноль, зеро, по-французски zéro, чтобы вам было понятнее. Я немного разбираюсь в числах, будучи доктором математических наук, а также доктором информатики. Отмечу также, что я охотно слово в слово повторю то же самое в присутствии доктора Маккорника и доктора Эрика Марии Энгстрома. Обратив особенное внимание обоих этих уважаемых господ на употребление вами слова, которое означает продукт жизнедеятельности человека, выходящий из заднего прохода и обозначающийся французским ругательством «merde». А именно его вы употребили минутой ранее. Я не знаю, как с этим обстоит дело в королевстве Голландии, но в парламентской республике Германии употребление подобных слов по закону считается моббингом, то есть издевательством. И вот это уже становится интересным. Для адвоката.

— Слово «дерьмо» вы можете кричать со своим акцентом своему пластическому хирургу, а не работающей здесь, так же как и вы, медсестре Лоренции Монтейро, — сказал Он холодно.

— В отличие от вас — настоящей мадам, — добавил Он медленно, цедя слова сквозь зубы.

Она стояла неподвижно и, потеряв дар речи, смотрела на Лоренцию. По мимике ее лица, кожа которого была натянута, как мембрана на индейский бубен, нельзя было понять ее эмоции. И только когда она взглянула на Него — Он увидел в ее глазах ненависть. Она подскочила к Его постели, схватила термометр, лежащий на покрывале, и, громко стуча своими каблуками, молча выбежала из палаты.

Лоренция все это время сидела молча, с опущенной головой и с ложечкой в руке. Потом она громко вздохнула, встала и поковыляла к подогревателю.

— Остыло у тебя уже все, Полонез. Я подогрею, как положено. Чтобы тебе не есть холодное, — сказала она тихо.

Снова присев рядом с Ним, она начала медленно отправлять в Его рот ложку за ложкой и с грустью сказала:

— Доктор Ингрид раньше такой не была. Я помню, что формалисткой она была всегда, но в ней не было этой злости и горечи. Это вот когда молодость начала уходить — что-то с ней случилось. А ведь молодость — она же как одна весна, Полонез. Когда она человека одурманит, а потом его, одурманенного, обогреет потом лето, то у него появлется чувство, что так будет всегда. А тут вдруг раз-два — и листья с деревьев на землю падают, потому что уже осень в права вступает. И если человеку осенью есть с кем каштаны в парке собирать, то и ничего, а если он одинокий — то ему хочется время вспять повернуть. Назад. А так же нельзя. И даже скальпель тебе в этом не поможет. Потому что не только ведь старый цветок вянет. Красота — она тоже вянет.

Как только дочка доктора Ингрид из дома после окончания университета упорхнула — а я знаю это точно, не из каких-то там сплетен и пересудов, то и суженый ее сразу же новенькую, очень молодую сеньоритку себе нашел, потому что хотел очень заново и весну, и лето пережить. И вот с тех пор она такая стала злющая и к хирургам повадилась ходить.

Я тебе скажу, Полонез, что времена сейчас очень странные. Все хотят жить дольше, но никто не хочет стареть. Нашему Господу Богу удались только два первых акта этого представления. Третий акт что-то не очень получился.

…Она вытерла Ему рот салфеткой и спросила:

— А теперь скажи мне всю правду. Только честно — как на исповеди. Что ты сейчас чувствуешь в своих кишках, Полонез? Тяжесть? Или бульканье? Или, может, газы? А может быть, хочешь, только ты не стыдись, потому как это же человеческая потребность, чтобы тебе Лоренция под одеяло судно сунула? Или добавки тебе принести — потому что в кастрюле-то еще две банки стоят, тепленькие? Съешь еще пюрешки?

Он посмотрел на нее весело и ответил:

— Честно? Я бы съел свиную отбивную с кислой капустой и картошкой. Вот это бы съел сейчас охотнее всего. Такой вот вкус мне бы подошел.

Она смотрела на Него, не понимая. Он вдруг спохватился, что слово «отбивная» произнес по-польски. Не смог быстро найти в памяти соответствующее английское слово.

— Шабовы? — спросила она с интересом.

— Ну такая отбивная в панировке. Это трудно объяснить, если ты не из Польши, — засмеялся Он.

— Я себе эту отбивную запомню и с Джоаной подробно обсужу. Она должна знать. И когда придет время и доктор Ингрид отбивную по-польски разрешит, старая Лоренция тебя уж побалует. Ноу стресс.

Она быстро вскочила с постели и потопала к столику, на котором стояла кастрюля. Вынула из нее две оставшиеся баночки и вытянула провод из розетки.

— Но сейчас она будет лютовать как безумная. Уже же почти пять. Мне надо обход делать и к ужину народ готовить. Скоро Маккорник придет. Ты, Полонез, тут полежи, потому что у тебя типа сиеста же и тебе положено полежать, попереваривать то, что ты съел. А Лоренция к тебе перед отбоем еще заглянет, ноу стресс…

Он слушал ее смех и громкие восклицания, долетающие из коридора. Думал о том, что произошло в палате за несколько минут до этого. Эта врачиха вела себя подло, этому не было никакого оправдания. Высокомерие по причине своего положения, богатства, образования или успеха вообще, по жизни, Он всегда считал неправильным, заслуживающим осуждения, а когда оно выражалось еще в такой грубой форме, как только что, с Его стороны следовала незамедлительная и однозначная реакция. Он вынес это из дома, Его так воспитали родители, которые не были богаты и не имели никаких значительных достижений в жизни, а из-за войны — и достойного образования, которым могли бы кичиться. Он помнил, как Его отец часто повторял: «Сынок, будь умнее других, но никогда им этого не показывай!» Он никогда об этом не забывал. Из людей на своем жизненном пути — тех, у которых Он набирался ума-разума, — Он помнил до сих пор только тех, кто вел себя скромно. Именно скромность для Него была мерой величия. Он совершенно не выносил тщеславия, ненавидел звания. Сначала в институтах, в которых преподавал, а потом и в том институте, в котором работает и сегодня. Вся эта суета со званиями — доцентов, профессоров, докторов — всегда казалась Ему проявлением глупости, гордости или закомплексованности. Однажды Его пригласил к себе в кабинет на разговор Его шеф и спросил, почему во время официальных выступлений Он никогда не говорит о своей докторской степени и не указывает звания на слайдах презентации.

— Ты делаешь гениальные презентации, но могут подумать, что у нас работают только специалисты, а у других — профессора, — сказал шеф.

— Ну и отлично. Если так, то они задумаются: а что было бы, если бы ты отправил туда нашего профессора, — отшутился Он.

С того дня больше разговоров на эту тему не было. Сам Он ко всем обращался без научных званий, независимо от того, делали ли это другие. Скоро в институте к этому стали относиться как к Его очередному чудачеству. И если в Берлине это не играло особой роли, то уже в Гданьске, а потом в Познани очень даже. Не упомянуть там в академической среде о чьем-то звании — это как плевок кому-нибудь под ноги. Поэтому там Его считали неотесанным грубияном.

Но во время этой Его словесной атаки на высокомерную мадам гастроэнтеролога дело было не в этом. Это Он мог принять за ее экстравагантную особенность. В бешенство Его привело нечто другое: ее поведение обладающего властью безупречного командира — и презрение к работе Лоренции. Этого Он не терпел. Поэтому Его удивила реакция самой Лоренции. В ней не было ни капли злости, ни жалости, ни даже претензии. Совсем наоборот — эмпатия и симпатия. Она пыталась оправдать эту мадам, объяснить, найти причины, по которым она ведет себя так, а не иначе. Она не оценивала людей по бинарной системе — один или ноль, не видела исключительно белое или черное. Он этому так и не научился до сих пор. Правда, Он никогда не относился с пренебрежением к новым знакомым, но все-таки если кто-то наносил обиду Ему или Его близким — Он бросался в бой без колебаний, не пытаясь искать никакие объяснения и оправдания.

И кроме того, Ему нравилось слушать Лоренцию. Она умела вплетать в свои рассказы интеллигентный сарказм, причем так, что никого не высмеивала, не обижала и не унижала. Вся ее ирония по отношению к людям, о которых она рассказывала, в результате оказывалась симпатией и заканчивалась похвалами. Ему нравилась ее манера речи. Все эти ее архаизмы, эти ее тщетные попытки умничать, часто — Он не был уверен, что специально, — коверканье языка, перенос предлогов в конец предложений или интонирование там, где этого как раз совсем не нужно. А еще она никогда не была циничной. И вдобавок все эти ее философские высказывания, выходящие далеко за рамки просто жизненной мудрости наученной горьким опытом женщины, ее согласие с устройством мира, понимание, что в людях есть зло, и при этом постоянная готовность искать в них добро.

Кто-то осторожно тронул Его за плечо. Он повернулся и приподнялся на локтях. Около постели стоял Маккорник с длинным бумажным свитком под мышкой.

— Да уж, вы имеете полное право чувствовать себя сегодня измученным. Сначала экстремальный спорт с Натаном, а потом обед с мадам Лафонтен. Второе было, пожалуй, посложнее, да? — улыбнулся он иронично.

— У нас возникли некоторые разногласия на тему роли гуманизма в профессии врача, но в том, что касается различных частей пищеварительного тракта, от пищевода до заднего прохода, мы с ней вроде бы пришли к согласию, — ответил Он спокойно, улыбаясь Маккорнику.

— Она мне звонила, но ни о чем таком не упоминала. Да? Некоторые разногласия? — спросил тот, улыбаясь.

— Раз она ни о чем не упоминала, значит, они не были для нее существенными. Так что оставим это, господин доктор Дуглас Маккорник, о’кей?

— Ну ладно, — Маккорник понимающе кивнул, — у Ингрид есть свои особенности, которые не всем нравятся, но она великолепный гастроэнтеролог.

Маккорник снял с бумажного рулона тоненькую резинку и разложил перед Ним на одеяле цветные распечатки.

— Это сканы РЕТ, — заговорил он быстро и взволнованно, — вашего мозга сегодня утром. Корина… то есть доктор ван Бурен считает, что даже под микроскопом на них не удастся разглядеть никаких травм или шрамов. Мы разглядывали их вместе с Эриком — он даже использовал свою знаменитую на всю клинику лупу. И ничего не увидел.

Корина права! У вас совершенно цельный мозг. Без каких-либо следов повреждений. Завтра во время обхода Эрик вам это подтвердит гораздо более научно и официально, но я не мог ждать — я хотел сам все это рассказать вам еще сегодня. Я очень рад!

…Он свернул рулон и поставил в углу палаты у двери, после чего подошел к окну и сел на подоконник.

— Не помню, чтобы доктор ван Бурен лично доставляла пациентов в палату после исследования в своем отделении. У вас, видимо, какой-то особенный взгляд. Интересно, почему? — спросил он, улыбаясь.

— Может быть, это ностальгия по Берлину, в котором я живу. И «Шарите», — ответил Он тихо.

— Она успела вам об этом рассказать?! Это тоже потрясающе, потому что вообще-то она очень скрытная и недоступная особа…

Маккорник помолчал, глядя задумчиво в окно, потом вынул из кармана своего халата книгу и произнес:

— Кстати! Совсем забыл. Возвращаю вам Зюскинда. Вы были правы — это великолепное литературное произведение. Я страшно расстроился, когда дочитал последнее предложение этой книги: так мне не хотелось, чтобы она заканчивалась. Больше всего меня удивил в ней взгляд на Иисуса как на человека, которого обуревала жажда власти. Вот это сочетание фигуры Иисуса со стремлением к власти для меня было совершенно неожиданным и новым. Обычно его имя связывают с добротой и смирением. А власть ведь автоматически это исключает. И потом, признайте, стремление к власти содержит в себе элемент пренебрежения к подданным. Для меня это было удивительным открытием, должен я вам сказать. Я не совсем уверен, что это правдивый тезис. Зюскинд, конечно, по образованию историк, но он ведь не теолог.

— Вижу, что и вас сильно зацепила эта книжечка, — заметил Он, улыбаясь Маккорнику.

— Иисус как глава секты, любой ценой рвущийся к абсолютной власти? Это звучит действительно очень провокационно, — сказал Он, садясь на постели, — тем более что в «О милости и смерти» Зюскинд ставит это его желание власти в один ряд с желаниями, которыми ведает Эрос. Эти две страсти чаще всего идут рука об руку, парой. Биографии большинства вождей, в том числе и тех, которые были в очень далекие от нас времена, свидетельствуют об этом очень наглядно. Этот фрагмент меня тоже озадачил. Особенно вывод о том, что эротика Иисуса совершенно не интересовала, никогда его не отвлекала, потому что он был слишком занят и поглощен добыванием власти. Даже дьявол, вводя его в искушение, не предлагал ему девственниц или распутных мальчиков в обмен на то, чтобы тот преклонил перед ним колени. Дьявол знал, что этим он его не возьмет, потому что Иисус не поддастся этому искушению. Дьявол предлагал ему неограниченную власть, потому что понимал: она единственная волнует Иисуса. И я как бы подведу итог. Иисус ведь добился власти — только совершенно противоположным способом.

Он взял бутылку с водой, подсунул под спину подушку и, откинув на нее голову, продолжил:

— С другой стороны, хотя это, конечно, чисто мое субъективное мнение, асексуальный Христос гораздо менее убедителен, чем Иисус, который бы вел себя так, как полагается мужчине в его возрасте. По моему глубокому убеждению, это чересчур старательные евангелисты с Библией распространяли эту чушь. И, кстати, совершили огромную ошибку. Потому как Иисус из Назарета с нормальными желаниями, «который стал человеком», был бы на самом деле менее божественным, но зато вокруг него было бы меньше холода, он был бы ближе людям и поэтому еще более культовым.

— Хм… это интересный вывод. В одном вы точно совершено правы. Асексуальность у молодого мужчины всегда вызывает подозрения. А в те времена вообще должна была граничить с извращением.

Маккорник замолчал. Задумчиво вертел книгу в руках, открывал ее и снова закрывал. Потом, улыбаясь, сказал:

— Я вчера не мог заснуть и пошел, чтобы не будить жену, читать эту книгу в ванную. И она меня там застукала…

— Мне это знакомо! — засмеялся Он, не давая ему закончить. — Моя первая жена тоже приходила в ванную, я тоже не хотел ее будить, только я там не читал, а писал программы.

— Вот так раз! Мне-то все-таки лучше, потому что вместе программировать ведь не получится, да? Разве что ваша жена работала вместе с вами. Но вряд ли. А вот читать книги вместе гораздо проще. Я это знаю со вчерашней ночи. Моя жена очень заинтересовалась, с чего это меня обуяла такая страсть к чтению, она меня позвала в постель и попросила, чтобы я читал ей вслух. Никогда раньше я этого не делал! Никогда даже в голову мне не приходило, что можно читать вслух женщине в постели. Правда, эта ваша книжка на немецком, что, конечно, немножко мешает чистоте восприятия, но и так я от этого совместного чтения получил прекрасные впечатления. Думаю, что и моя жена тоже.

— Вы нас невольно натолкнули на совершенно новые возможности супружеского ложа. Я теперь не могу дождаться следующего нашего совместного чтения, — хихикнул Маккорник.

Он смотрел на доктора с удивлением. Всегда такой официальный, держащий дистанцию, немного холодный и официальный, Маккорник вдруг позволил себе неожиданную двусмысленную фривольность.

— Очень понимаю вас. Совместное чтение вслух действительно очень объединяет. А в постели особенно, хотя и в машине тоже, — ответил Он.

— А можно вас кое о чем спросить? — обратился Он к Маккорнику.

— Конечно. Все, я уже серьезный. Спрашивайте. — Маккорник сосредоточился и уставился на Него с серьезным лицом.

— Может быть, вы располагаете информацией, каким образом Милена фон Зейдлитц узнала, что я нахожусь в вашей клинике?

— Это ее так зовут? Надо же, мне она представилась совсем другим именем.

— Возможно, — смутился Он, — но я знаю только это.

— Я вам признаюсь, что меня самого это очень интересовало. Но ответ на этот вопрос достаточно прост. Госпожа Милена — исключительно привлекательная женщина, должен сказать я вам как мужчина мужчине, и любительница оперы, не так ли?

— Еще какая. На грани расстройства. И я довольно долгое время разделял с ней это ее увлечение.

— И тут и кроется ключ к разгадке этой тайны. Как ни удивительно, во всем виновата ваша дочь Сесилия.

— Как это?! Она понятия не имела и не имеет о существовании в моей жизни Милены! — воскликнул Он.

— Это чистая правда, но она действительно оказалась ко всему этому причастна.

Вы выслушайте спокойно. Милена, как бы там ее ни звали, в конца жаркого июля этого года, пока вы у нас тут спокойно спали, поехала в местность Байройт, в Баварии. Там с конца девятнадцатого столетия проводятся вагнеровские фестивали. Несколько дней подряд исполняют только оперы Вагнера, которого я по разным причинам, в основном не связанных с музыкой, не особо люблю. Но речь не о том. Это культовый фестиваль в Германии, для некоторых провокационный, и, вероятно, именно поэтому достать билеты на него простым смертным невероятно сложно, если вообще возможно. Милена — а я это понял во время нашей достаточно короткой беседы с ней в этой палате в вашем присутствии — обычным смертным не является. О чем вы, разумеется, прекрасно сами знаете. Во время антракта «Тристана и Изольды» — она мне рассказала в подробностях — она протискивалась сквозь толпу в буфет за шампанским и встретила двух ваших друзей и одновременно соседей из Берлина. Я их имен не помню, но Милена сказала, что это очень милая пара геев и к тому же, как и она, любителей оперы. Хотя они там находились не только из любви к опере — один из них, о чем вы тоже наверняка знаете, по профессии является акустиком и в Байройте находился по службе. Она их, естественно, спросила о вас, а они рассказали ей о несчастье, которое постигло вас на перроне вокзала в Апельдорне, и сообщили, что вы лежите в нашей клинике в коме. Откуда это знали они? А вот как раз от вашей Сесилии. Понятия не имею, как и почему, но Сесилия с ними тоже знакома. Она связывалась с ними, чтобы они попросили вашего приятеля-почтальона оставлять письма и извещения на посылки, адресованные вам, в их почтовом ящике. Она при случае сообщила им и название клиники.

Вот таким вот образом, благодаря в том числе Рихарду Вагнеру, так называемая Милена добралась до этой палаты, в которой мы с вами сейчас так мило беседуем.

Но меня то, как она сюда попала, интересовало больше от скуки. Гораздо больше меня интриговало другое: зачем, собственно, она захотела сюда приехать. Ведь это не она — женщина с фотографии, которую мы нашли в вашем портмоне. И к тому же она приехала в Амстердам очень издалека, с другого конца света, из Ванкувера в Канаде, где живет последнее время. То есть — жила к началу августа этого года.

Знаете, что она мне ответила, когда я ее об этом спросил?

«Чтобы попросить прощения». Цитирую вам ее слова дословно. И расплакалась. Уж не знаю, чем она вас обидела, в чем провинилась, но, кроме этого единственного предложения, она больше ничего не сказала.

…Он слез с подоконника, подошел к Его постели и положил книгу на полочку прикроватного столика. Сев на стул рядом с Ним, спросил:

— Я вызвал у вас какие-то неприятные воспоминания? Вы погрустнели… Простите меня за болтовню.

— Вызвали воспоминания, да. Конечно. Но дело не в этом. Я просто вдруг понял, что это страшно важно — попросить прощения. До меня это дошло только сейчас, во время моего недолгого пребывания в вашей клинике. Это тоже своего рода мое очередное пробуждение. Мне предстоит попросить прощения у очень многих людей.

Маккорник молча смотрел на него, нервно теребя обручальное кольцо на пальце своей левой руки.

— Я тоже знаю, как это важно. Тоже это понял, — сказал он после паузы.

— Когда я решил вернуться в семью, — заговорил он, — я вовсе не был уверен, примут ли меня обратно. Все зависело от того, сможет ли моя жена меня простить. Это ее прощение было первым и главным условием, потому что я причинил ей огромную обиду. Одурманенный вниманием, которое подарила мне другая женщина, я в какой-то момент своей жизни разрушил все. Внезапно мое существование с женой показалось мне скучным, безвкусным, безрадостным, а гармонию, которая у нас была, я считал тюремным заключением, каким-то незаслуженным наказанием, которое мне придется отбывать до конца жизни. Интерес той женщины ко мне прошел очень быстро, я стал искать внимания других женщин. И каждый раз мне казалось, что я влюблен, а потом очень быстро оказывалось, что это просто кратковременное объединение двух эгоистов. Прошло довольно много времени, пока я понял, что самым большим эгоистом был я сам. Потому что это ведь самый настоящий эгоизм — требовать от других, чтобы они делали так, как тебе хочется. Это эгоизм, а вовсе не «живу как хочу». Я понял, что совсем необязательно рушить целое здание только потому, что в одной квартире потек потолок.

— А вы что думаете? — спросил Маккорник.

— Если это только потолок потек, то точно не надо. Я так думаю. Хуже, когда тебе в этот дом не хочется идти. Даже если в нем вообще нет никаких потеков и он в идеальном состоянии.

Вы помните Юстину, одну из женщин с фотографий, которые вы мне показывали?

— Такая с короткими волосами? — кивнул Маккорник.

— Да, именно. После моего развода — она была единственной женщиной, с которой я жил вместе. Сначала мне казалось, что это мое, что именно этого после развода с женой я и хочу. Спокойный дом, стабильность, регулярный секс, о котором не надо было заботиться, беседы, прогулки, походы в кино и театр, общность, опора.

Прямо-таки все идеально. Якобы. Регулярный секс спустя некоторое время начал напоминать воскресный обед у бабушки: никаких сюрпризов, хотя в конце обеда встаешь из-за стола сытым. Стабильность в какой-то момент стала казаться мне стагнацией, а общность — самым обыкновенным мещанством.

И я почувствовал себя в этом доме одиноким. Потому что меня ждала там не та женщина. И я перестал хотеть туда возвращаться. От того, что мне поначалу казалось пылающим костром, не осталось даже тлеющих углей.

— Хотя наш символический дом был в то время в идеальном состоянии. Без всяких потеков. И не только на потолке, — добавил Он грустно тихим голосом.

— И я совершенно не понимаю, почему Юстина пришла в клинику. В Берлине, когда мы случайно встречались на улице, она демонстративно переходила на другую сторону или делала вид, что не замечает меня, — закончил Он.

— Вы правда хотите это знать? — спросил неуверенно Маккорник после минутного молчания.

— А вы думаете, что это знание может мне повредить? Ну даже если так, то все-таки прошу вас со мной им поделиться, — ответил Он, глядя врачу прямо в глаза.

— Она приехала к нам со своим адвокатом, который получил информацию о вашем местонахождении, отправив официальный запрос в суд в Берлине. Я разговаривал с этим адвокатом. Когда вы жили с Юстиной, она решила выкупить в собственность квартиру, в которой жила с дочерью. И поскольку она зарабатывала мало, вы взяли этот кредит на себя…

— Это правда, — перебил Он, чувствуя, как в душе Его просыпается беспокойство, — и пока мы с ней жили вместе — я целиком выплачивал этот кредит. После расставания с ней я еще долгое время его выплачивал, решив, что буду это делать, пока она не найдет себе более денежную работу. Мне казалось, что это справедливо…

— Да. Но потом вы перестали платить. Что мне лично очень понятно. После долгих пререканий с банком она наняла адвоката, который составил иск с требованием отчислять часть вашей зарплаты по суду. Она приехала сюда, к вам, чтобы показать вам этот иск. Это, конечно, абсурд, потому что в таких ситуациях банк прежде всего забирает квартиру в счет долга. Этот иск — чистой воды угроза, своего рода шантаж. Она была очень разочарована, когда увидела вас в коме. Эта женщина… она очень хочет вам отомстить.

Он чувствовал, как у Него начинает пульсировать висок. В нем закипала злость. Он же выплачивал этот чертов кредит так долго! Хотя сам там не жил. Пока она была одна — Он платил. Его мучило чувство вины, и Он хотел хотя бы таким образом ее загладить. Однако когда однажды случайно увидел, как она идет за руку с каким-то мужчиной, Он подумал, что больше уже не должен этого делать. Потом Он видел их еще много раз. И запретил банку снимать деньги с Его счета. Позвонил ей. Она не захотела с Ним разговаривать. Бросила трубку.

— Не уверен, что это была хорошая идея — рассказать вам об этом, — услышал Он голос Маккорника. — Но с другой стороны, я же понимаю, что рано или поздно вы бы все равно спросили.

Маккорник встал со стула, налил воду в стакан и подал Ему со словами:

— Завтра мы дадим вашему мозгу полный покой. Никаких рентгенов, никаких томографов. И еще переходим на трехразовое питание. Пока, конечно, жидкой пищей. После завтрака вас снова помучает Натан, перед обедом Лоренция возьмет у вас кровь, мочу и, я надеюсь, кал. Мы отправим их в лабораторию, чтобы они сделали все анализы, включая гормональные. После обеда мы привезем в палату ванну и устроим вам здесь настоящее СПА. Вам положена теплая ванна.

Он услышал уже знакомый шум в коридоре. В палату вбежала Лоренция, крича с порога:

— Ну, я тебе скажу, Полонез, что свою отбивную получишь в лучшем виде, как в швейцарском банке! Джоана мне все объяснила. Будет точно как в Полонии твоей, потому что она в польском магазине купит свеженькое мяско, когда будет нужно. И квашеную капусту, потому что якобы только там бывает такая, как надо. Я тебе такую сделаю шабо…

Она заметила сидящего на стуле Маккорника и на мгновение умолкла.

— А доктор все еще здесь? Шастает по больнице и мешает пациентам спать? — удивленно спросила она.

— Знаю-знаю! Жена ждет и друзья в пивнушке тоже. Помню. Уже ухожу. Спокойной ночи, господа, — ответил весело Маккорник и быстрым шагом вышел из палаты.

Лоренция подошла к окну, опустила жалюзи и, стоя к нему спиной, сказала:

— Я тебе, Полонез, сегодня открою на два деления. Такая сегодня теплая ночка. Если что — ты нажми на красную кнопку. Джоана сегодня дежурит в ночь. А я пойду дома поживу немножко. Отдохнешь немножко от старой Лоренции.

Она подошла к Его постели, наклонилась над Ним и, целуя Его в лоб, тихонько произнесла:

— Ты поспи, Полонез, поспи. Тебе надо поспать. До завтра…

Он не мог уснуть. «Ведь ничего же не делал, — думал Он, — абсолютно ничего». А день, несмотря на это, промелькнул, словно картинка в калейдоскопе. Он не мог вспомнить в своей жизни времени, когда был бы таким бездеятельным. Он всегда считал, что каждый день должен заканчиваться подведением итогов — что удалось сделать. То есть должны быть какие-то итоги. А иначе — нет смысла. Иногда в Берлине, когда Он ехал на работу на своем скутере, Он видел ранним утром около пивной палатки мужчин с бутылками пива в руках — и думал, какой смысл имеет их жизнь. Иногда они стояли там и вечером, когда Он возвращался с работы. Он не мог понять, как же можно так бездарно тратить свою жизнь. А на самом деле — может быть, это Он ее тратил бездарно, а они, наоборот, ею жили? Может быть, они жили гораздо в большей степени, чем Он, потому что у них было время на то, чтобы подумать, что они чувствуют, тогда как Он постоянно думал только о том, что Он знает? Гордый сознанием важности того, чем Он занимается, Он им сочувствовал. Именно так. Считал, что жизнь сыплется, словно песок, у них сквозь пальцы, что их постигло огромное несчастье — у них нет цели. И вдруг сейчас, после целого дня бездействия, Он подумал, что очень сильно ошибался, что цель может заключаться в том, чтобы иметь время на простые, обычные и самые важные разговоры. И это тоже было словно какое-то пробуждение.

Потом Он размышлял об этой загадочной, как будто кем-то направляемой, цепочке совпадений и случайностей. Вольфганг, Алекс, Милена, оперы, Байройт… Если бы Он тогда не опоздал, если бы в тот день не шел дождь, то эмпатичный Вольфганг никогда не предложил бы Милене, ожидающей Его, свой зонтик, и она никогда бы с ним не познакомилась, и прошла бы мимо него в толпе, когда направлялась за шампанским в антракте «Тристана и Изольды». А может быть, если бы Он не вышел из поезда на том вокзале в Апельдорне и у Него не лопнула бы эта вена в голове, то Милена никогда не захотела бы попросить у Него прощения? А Он никогда не задумался бы, что сам должен просить прощения у людей, которых приручил, которым сделал больно, которых обидел или бросил? Разве это — не пробуждение тоже?

А потом то ли наяву, то ли в странном полусне Ему виделось или снилось улыбающееся лицо Сесильки, прижавшей к себе Шрёди, виделись руки Эвы, которые Он целовал на пляже в Бжежне, виделись смеющиеся глаза отца, когда тот читал Ему сказки, развивающиеся на ветру волосы Патриции во время прогулки по пляжу в Хели, лицо девушки на фоне туч и неба на станции в Апельдорне. Он уснул.

Разбудил Его обычный утренний шум в коридоре. Он чувствовал сильный голод. Посмотрев на баночки, стоящие на ночном столике, Он решил, что Лоренция, наверно, не заметит, если Он, например, съест содержимое двух или трех, а пустые спрячет в ящике под бумагами. Он дотянулся до одной из баночек и попытался снять крышечку. Не получалось. «Руки по-прежнему слабые», — подумал Он с раздражением. Сел на постели и аккуратно постучал краешком крышки о поверхность тумбочки. Он помнил, что это помогало, когда надо было открыть банки, купленные в магазине. Вдруг Он услышал грубый голос за спиной:

— Давайте помогу…

Подпрыгнув, как маленький мальчик, которого застали за какой-то шалостью, Он покраснел и поспешно поставил банку на место. И медленно повернулся.

— Я вам открою. Иногда эти чертовы крышки так засасывает, что только шуруповертом можно открыть.

Около постели стоял худой костистый мужчина в темном халате. Он сразу его узнал — санитар Йоханнес, который вчера довел Его до кипящего бешенства, обзывая Лоренцию. Он смотрел на санитара, совершенно растерявшись. Сначала Он хотел крикнуть, чтобы тот убирался и что Он никогда не примет помощь от такого гада и расиста. Но тот стоял с опущенной головой, и Он подумал, что так нельзя, что ведь человек Ему помощь предложил как-никак. В этот момент в палату вбежала Лоренция с белой металлической коробочкой в руках. Она взглянула на санитара с удивлением и сказала:

— Спасибо тебе, Йоханнес, но нечего тебе пока тут делать. Но вечером ты понадобишься, потому что Маккорник пациенту прописал купание. Я тут сама все приберу, чтобы тебе два раза не надо было убирать. Одного раза вечерком хватит. Ноу стресс, господин Йоханнес, ноу стресс…

Санитар не двигался с места и нервно потирал руки. Потом поднял голову и сказал, обращаясь к Лоренции:

— Я хотел у вас прощения попросить…

— А за что же, уважаемый господин Йоханнес? Вроде ты мне никакой обиды не учинял, ничего плохого не делал, — ответила она, очень удивившись.

Тот без единого слова подошел к своей тележке и, толкая ее перед собой, вышел из палаты.

— Люди странные такие. Когда нужно извиниться — так не дождешься, а как причин извиняться нет — так пожалуйста. Странный этот Йоханнес сегодня. Надо будет выяснить, что с ним, в столовой, — покачала головой Лоренция и подошла к столику, на котором стоял подогреватель.

— А теперь я тебе завтрак подогрею. Три порции? Потому как ты после этой ночи как-то сильно худым кажешься, — захихикала она громко.

— Потом Натан придет, повыкручивает тебя опять в разные стороны, а когда ты, Полонез, маленечко в себя придешь, то Лоренция у тебя немного крови накачает в пробирки и попросит, чтобы ты в баночку пописал, — сказала она.

— А вот со второй баночкой пока неизвестно, получится ли чего, потому что в кишках-то у тебя пока добра немного. Но поживем — увидим, — добавила она, улыбаясь Ему.

— Потом мы все это, — она показала пальцем на белую коробочку, — в коробку упакуем и отправим в лабораторию. Джоана отнесет. Тут недалеко, за углом. Мы у них делаем, когда надо быстро, потому что наши-то канителятся и не все умеют. А Маккорнику всегда все надо быстро и разом. И так у нас к вечеру все и будет уже — как он хочет.

Она села на край Его постели и стала, не торопясь, кормить Его деревянной ложечкой. В ответ на Его вопрос стала рассказывать о своем детстве на Кабо-Верде, о солнце, о пляжах, о закатах, о прекрасных лесах и водопадах, а также о крайней нищете и оторванности от цивилизованного мира, от той нормальности, которая здесь, в Голландии, так очевидна и которой там еще долго не будет.

Следующим появился в палате Натан, который очень обрадовался, услышав Его жалобы, что после «вчерашней экзекуции» у Него все болит. Натан объяснил, что это очень хороший знак, потому что эта боль вызвана не молочной кислотой, якобы образующейся в мышцах, а микротравмами волокон мышц. А раз есть эти микротравмы — значит, эти волокна «получилось нагрузить и разбудить». Когда это не мешало упражнениям, они разговаривали. Он спросил Натана об актерской школе в Брюсселе. Натан вспоминал о ней с удовольствием, но без сожаления об утраченных возможностях. Вообще Натан был удовлетворен тем, что делал, а из того периода у него осталась огромная любовь к кино и театру. Он, правда, считал себя обычным любителем, но те два года в школе позволили ему заглянуть за кулисы и узнать эту кухню изнутри. Он даже посматривает польское кино. Считает, что, как и скандинавское, оно прошло через период расцвета, когда создавало тренды в европейском кино и задавало тон. Особенно кино семидесятых. Он называл имена Сколимовского, Поланского, Вайды, Кесьлёвского, который, по его мнению, за свои «Три цвета» заслужил «Оскара». К Его огромному удивлению, Натан знал не только польских режиссеров — он знал даже об успехах Януша Каминьского, лучшего, по его мнению, оператора Голливуда, а также знал композитора Яна Качмарека.

Правда, из-за их столь интересной беседы Натан пробыл у Него гораздо дольше, чем было запланировано на это утро. И только когда в палату вошла Лоренция и начала его выгонять, он вдруг понял, что, по его собственному выражению, «напряг ваши мышцы сильнее, чем должен был, по вине польского кинематографа».

Лоренция перетянула Ему плечо резиновым шлангом, ловко собрала в шприц кровь из вены и наполнила ею три небольшие пробирки, после чего ткнула Ему скальпелем в палец и кровь оттуда набрала в две тоненькие длинные трубочки. В конце она сунула Ему под одеяло утку и дала в руку прозрачную пластиковую баночку с крышкой.

— Я сейчас побегу к Джоане, а то она после дежурства какая-то вялая. Да и голодная я. Мы с ней поедим в столовой, а когда я вернусь — посмотрим, переварились ли у тебя эти наши отварчики, ха-ха, — громко засмеялась она и вышла.

Вернувшись, она быстренько все поместила в белую коробку и оклеила ее со всех сторон бумажками с Его именем и фамилией.

— Мы с Джоаной договорились, что я ей этот гостинчик принесу, а она его отдаст по дороге домой в лабораторию. Потому что у нее как раз дежурство закончилось, специально идти не надо, так как это в сторону ее дома, — сообщила Лоренция.

Во время очередного кормления она спросила:

— Пока тебя тут Натан мордовал, я, после нашего с тобой разговора о Верде, ходила по больнице и все думала. И вспомнила, что у меня в кармане халата в шкафу есть песни Сезарушки. Мне дочка купила такую флешку или как это там называется. Втыкаешь в дырку в компьютере — и оно играет. Я в шкаф залезла — и сразу нашла. Я тебе могу, Полонез, включить на сиесту. Ты же долго музыки не слышал, а музыка и для мозга, и для тела хороша. Хочешь послушать Сезарию?

Он посмотрел на нее растроганно и, дотронувшись до ее руки, сказал:

— Спасибо тебе, что подумала об этом. Очень хочу. Конечно. Хватит с меня этой тишины.

Покормив Его, она подвезла к Его постели стойку с компьютером и включила музыку, погасив экран. Выходя из палаты, она задержалась на пороге и сказала:

— Сезарушка много поет о том, о чем мы с тобой говорили. И о море, и о солнце, и о ветре на островах, но и о нищете и несправедливости тоже. Потому что она сама родилась и выросла в нищете. Но больше всего она поет о любви. Потому что она же наша, женщина с островов…

Он слушал эту музыку и вспоминал выступление Эворы в Берлине. Давным-давно. Подруга Патриции осталась с их маленькой тогда Сесилькой, а они поехали на концерт. Когда включили свет, на сцене перед ними стояла босоногая старая женщина, одетая в зеленое платье и зеленый плащ, накинутый на платье. Они с Патрицией оба вышли с того концерта совершенно очарованные. Он вспомнил также, что иногда вечерами, когда Он оставался в офисе один, Он включал для фона эти настроенческие печальные баллады и попивал вино. И тогда чувствовал странную тоску по чему-то несбывшемуся. Потом Он на много лет забыл о ней. Последний раз вспоминал, когда узнал о ее смерти, то есть в 2011 году, кажется.

Глядя на перистые облака на голубом небе за окном больницы, Он снова почувствовал эту необъяснимую тоску. Подумал, что, как только выздоровеет и вернется в мир за окном, Он спросит Эву, не хочет ли она полететь с ним в Кабо-Верде. Убаюканный музыкой, Он уснул.

Он не помнил, как долго спал. За окном спустились сумерки, темнело. В больничном коридоре было тихо. Значит, ужин уже давно закончился. Стойка с компьютером стояла снова на своем месте у стены. Кто-то закрыл оба окна. Скорее всего, это Лоренция не хотела мешать Ему спать. Он приподнялся и подложил подушку под спину. Взял бутылку с водой и стал жадно пить. Вдруг послышался тихий стук. Когда Он повернул голову, то увидел в дверях женщину в светлом плаще.

— Я вам не помешала? — спросила она тихо по-польски, не двигаясь с места.

Он щурился, пытаясь разглядеть ее лицо.

— Нет. Что вы. Вы давно здесь стоите? Заходите, пожалуйста, — ответил Он, отставляя бутылку на ночной столик.

Женщина медленно подошла к Его постели и молча смотрела на него некоторое время.

— Я прошу прощения, что беспокою вас, но меня попросили передать вам одно письмо, — произнесла она негромко.

— Письмо? Мне?! — переспросил Он, не понимая.

Она подошла ближе, подала Ему руку и представилась. Потом сунула руку в карман расстегнутого плаща, вытащила из него зеленоватый конверт и положила на одеяло рядом с Его рукой. Он краем глаза заметил на конверте свое имя.

— Вам мое имя, конечно, ни о чем не говорит, а вот я вас знаю очень давно. Удивительно, насколько тесен наш мир… — сказала она тихо.

— Помните общежитие в Познани, здание, выкрашенное в отвратительный желтый цвет, напротив учебного корпуса? То, в котором вы всегда останавливались? Давным-давно?

— Ну, разумеется, помню. Кончено. Но какое это имеет отношение к вам? И почему вы спрашиваете меня об этом здесь, в Амстердаме? — спросил Он, по-прежнему ничего не понимая.

— Имеет отношение, и самое прямое. На третьем этаже этого общежития в комнате триста восемнадцать я жила долгих пять лет, — произнесла она тихим голосом.

— Моя кровать была прямо напротив кровати Дарьи… — добавила она и умолкла.

Он нервно сжал пальцами конверт и посмотрел ей в глаза.

— Все это очень личное для вас, и я понимаю, что это может вас обескуражить. Я долго сегодня думала, стоит ли вам об этом говорить. Сначала хотела просто передать вам как-то этот конверт и вообще тут не появляться. Потом, однако, мне показалось, что это как-то по-детски. Поэтому я все-таки пришла.

— Если вы считаете, что мне надо уйти, то, пожалуйста, скажите мне об этом. И я пойму, — добавила она быстро.

— Это личное. Очень личное. Однако я полагаю, что вы некоторым образом все-таки во все это впутаны, ибо письмо, судя по тому, что вы только что рассказали, от Дарьи, да? — сказал Он.

— Да. И оно написано тут, в Амстердаме, когда она навещала вас, а вы лежали в коме, — ответила она.

— Расскажите мне, пожалуйста. Как она сюда попала? И зачем? — спросил Он.

— Можно присесть? — Она обошла кругом Его постель, сняла плащ и, сев на стул, положила его на колени.

— Я вас не знала, — начала она. — Несколько раз видела вас в общежитии и в столовой — и все. Я изучала биологию, у меня не было ваших лекций. Но в университете и в общежитии о вас много говорили. Когда стало известно, что вы… ну, что вы встречаетесь с Дарьей — начали сплетничать. Пожилой профессор соблазнил студентку. Это всегда горячая тема. А особенно тут — Дарья ведь была серой мышкой, которую считали скромной деревенской девушкой. Она никогда не комментировала эти сплетни. Никогда ничего о вас не рассказывала. Из-за этого сплетничали еще больше. Когда вы приезжали, то ночью она исчезала из комнаты — и это трудно было скрыть. Только один раз, выпив, она сказала мне, что любит вас. Потом, в конце пятого курса, она уже писала диплом магистра, вы вдруг перестали приезжать в Познань. Я ее ни о чем не спрашивала, но и так прекрасно видела, что с ней творится. Потом, после учебы, каждая из нас вернулась к себе. Но мы не теряли связь. Не то чтобы мы переписывались регулярно, но иногда писали друг другу. Я не могла найти работу по специальности. Однажды летом мой парень поехал в Голландию работать на плантациях тюльпанов. И я с ним. Мы больше не вернулись в Польшу, которая не могла предложить нам ничего в настоящем, не говоря уже о будущем. Мы остались здесь. Сначала было очень трудно, но мы справились. Потом с моим дипломом биолога я пошла учиться, чтобы получить специальность морфолога в медицинской лаборатории. После учебы нашла работу в Амстердаме, недалеко от этой клиники. Мы практически живем за счет анализов, которые делаем для них. Это наши основные клиенты. Когда к нам приходит материал для исследований, то на них написаны имя и фамилия пациента, адрес, дата рождения, потому что это часто имеет важное значение, нормы-то для разных возрастов разные, а также — краткое описание диагноза. И вот однажды я получила образцы с вашими данными. Когда появляется какая-то польская фамилия — я всегда обращаю на это особое внимание. Такая вот своеобразная ностальгия. А ваше имя в Польше достаточно распространенное, фамилия тоже часто встречается, но вот второе ваше имя совершенно уникальное. И год рождения тоже более-менее совпадал. К тому же — Берлин. Из диагноза я узнала ужасную вещь: что вы в коме. Разумеется, я сразу вспомнила о Дарье. Подумала, что не стану ей писать и не стану ничего спрашивать, пока не буду до конца во всем уверена. Я же прекрасно знаю этих девочек, которые приносят нам образцы из клиники. С одной из них, Анастасией, белоруской, я уже давно дружу. Она мне подтвердила, что вы вот уже около двух месяцев лежите в отделении и действительно находитесь в состоянии комы. Это, наверно, не очень хорошо, но я попросила Настю, чтобы она украдкой сделала ваше фото. И это оказались вы! Изменившийся, очень похудевший, но вы. Я написала Дарье. Ни словом не обмолвилась в этом первом письме, что с вами приключилось. Хотела сначала узнать, имеет ли это смысл. Специально ударилась в воспоминания об общежитии. И к слову задала какой-то короткий вопрос о вас. Разбудила в ней то, что вроде бы только-только уснуло. Она так красиво написала о том времени с вами. Через столько лет она решила, что уже можно. Ей хотелось кому-то наконец рассказать обо всем, а я же вроде как и далеко, и в то же время знакомая еще с тех времен — я показалась ей самой подходящей для этого кандидатурой. Она же не могла предположить, что я тут, в Амстердаме, могу иметь с вами что-то общее? Дарья теперь живет в Копенгагене. Через несколько лет после окончания института она познакомилась в Турции с одним датчанином, кстати, врачом. Подробностей не знаю, но там явно какая-то романтическая история. Он намного старше ее. Она никогда не связывалась с ровесниками, когда дело касалось мужчин. Через несколько месяцев после этого отпуска она въехала в его дом в Копенгагене. Стала жить с ним и его детьми от первого брака. Старшая дочь была всего на два года младше Дарьи. Она так и не признала существования Дарьи в жизни своего отца. Устроила ей ад, обвиняла в том, что Дарья хочет обобрать и обмануть ее отца, все время оскорбляла ее, насмехалась над недостаточным знанием языка. На каждом шагу ей докучала. Когда оказалось, что Дарья в положении, выразила сомнение, что это от ее отца, и настроила своего младшего брата против Дарьи. Они поставили отцу ультиматум. Либо Дарья избавляется от ребенка, либо они уходят из дома и прекращают с ним все отношения. Испуганный отец уступил и начал уговаривать Дарью сделать аборт. Вскоре Дарья ушла и поселилась в доме какой-то своей польской подруги. В результате всей этой отвратительной истории она потеряла ребенка. Два года приходила в себя. В Польшу не вернулась. Работает в какой-то страховой фирме, живет одна и, как она мне написала, этим довольна, спокойна и не чувствует, что в ее жизни кого-то не хватает. Я написала ей о вас. Она была в шоке. Сразу позвонила мне. Хотела все знать. Когда, как, почему, выживете ли вы и тысяча еще вопросов. Через неделю я ее забирала из Скипхола. Прямо из аэропорта мы поехали в клинику. Она оставалась у вас два дня. Приходила только ночевать, а в основном все время проводила в клинике. Те две ночи, когда мой муж уходил спать, мы провели в кухне, разговаривая о вас. О Познани, о ваших разговорах, о ее постоянном терпеливом ожидании и о том, что однажды вы к ней просто не вернулись. Она вами восхищалась. Вы для нее были божеством. Она действительно вас когда-то очень любила. В том, что она говорила, не было сожаления или какой-то злости, не было разочарования, обиды, ничего такого. Она считала, что у вас были какие-то ей не понятные, но важные причины к ней не вернуться. Она вам целиком, безоглядно и безгранично доверяла. И в этом тоже. Она верила и до сих пор верит, что вы сделали такой выбор потому, что решили, что так будет лучше для всех — и для нее тоже. Она не может представить себе, что могло быть иначе, потому что, по ее убеждению, вы не смогли бы причинить ей боль просто так — вы же хотели, чтобы она была счастлива. Вы ее в этом убедили. И когда вы были с ней, то она чувствовала себя счастливой, как никогда. Так она мне говорила. В последний день утром она пошла в салон. Причесалась, как когда-то в юности, заплела косу, перевязала ее бантом — я такой ее и помню по общежитию. Такой, наверно, и вы ее запомнили. И в таком виде пошла на целый день в клинику. К вашей постели. Вечером я отвезла ее в аэропорт. Когда мы прощались, она мне сунула в руку этот конверт. И попросила, чтобы я вам передала, когда вы очнетесь. Сегодня в лабораторию принесли образцы на анализы. С вашей фамилией, именем и датой рождения. Из выписки диагноза я поняла, что два дня назад ночью вы вышли из комы. И подумала, что надо принести вам это письмо от Дарьи. Как я ей и обещала…

Неожиданно, как будто материализовавшись из темноты, рядом с ней появилась Лоренция. Он не заметил, не слышал, когда она вошла.

— А ты чего, Полонез, весь в слезах? — спросила она и с подозрением взглянула на сидящую на стуле незнакомую женщину.

— Ты же спал, как усталый ангел, вот Лоренция и подумала, что гигиена может до утра подождать. Ноу стресс. Не буду мешать вашему разговору, только свежего воздуха тебе впущу, чтобы дышалось легко, — добавила она, подходя к окну.

Женщина тут же вскочила со стула и сказала по-английски, обращаясь к Лоренции:

— Нет-нет, я уже собиралась уходить.

Надевая плащ, она взглянула на Него, а потом наклонилась и легко коснулась Его руки. И быстрым шагом вышла из палаты.

— Грусть тебя какая-то объяла, Полонез. И глаза у тебя какие-то сильно красные и мокрые, — услышал Он тихий голос Лоренции.

— Сеньорита, что ушла, никогда тут у тебя не бывала. Какие-то она тебе неприятные воспоминания или новости принесла, да? — спросила она, подходя с баночками к подогревателю.

Откинувшись на изголовье постели, Он сжимал в руке прямоугольный конверт. В голове вертелись ее слова: «Потому что вы бы никогда не причинили ей боль, вы ее в этом убедили…»

— Она принесла мне новости, конечно, — ответил Он спокойным голосом, глядя на конверт. — Но они не печальные.

— В моей жизни есть вещи, о которых я не говорил даже сам с собой. Потому что так мне было удобнее, — продолжал Он. — Потому что я не хотел лишать себя хорошего мнения о самом себе. Правда о себе часто невыносима. Особенно когда ее не оспоришь. Как, например, температура. Мне пришла в голову гениально простая идея, что всегда ведь можно просто разбить термометр. И я разбил. Много термометров разбил. И что хуже всего — был совершенно уверен, что теперь уж точно никто не сможет определить настоящую температуру. В крайнем случае я мог строить какие-то предположения. А они для меня, математика, совсем иное, чем правда. К тому же, и это у же ни к логике, ни к математике никакого отношения не имеет, я полагал, что имею право на такое поведение. И когда у меня это право отбирали — я возмущался. Как каннибал, который протестует, что ему не дали бесплатного дантиста. Я был таким, Лори. Считал себя куда лучше, чем есть на самом деле. Несколько минут назад я узнал, что в эту мою лучшую версию некоторые верили, как в аксиому, которую не надо доказывать. И не могут даже предположить, что я вообще мог иметь версий больше, чем одну. Вот это и есть та новость, которую принесла мне эта сеньорита. Она, конечно, не веселая, но и не печальная.

Лоренция приковыляла к Нему с банкой в руке. Присела на край постели, положила банку с крышкой на одеяло и обеими руками убрала Ему волосы со лба.

— Утром я тебя побрею, Полонез. После ванны. Потому что ты уж больно зарос. Начинаешь выглядеть как монах на диете. Сесилька мне звонила и спрашивала, не разрешаю ли я тебе пользоваться компьютером. Просила меня, чтобы я не разрешала, потому что это ее компьютер, и тебя просила держать от него подальше. Завтра сама тебе все расскажет, — сказала она.

Она начала Его кормить. Всовывала Ему ложку в рот и терпеливо ждала, пока Он языком медленно слижет провернутое мясо.

— А ты мне объяснишь, Полонез, что такое аксиома? Потому что старая Лоренция ведь о ней и не слышала, — попросила она вдруг.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Искал в памяти подходящие слова, которыми ей можно было объяснить понятие «аксиома». И вдруг услышал странный звук, долетающий с улицы. Лоренция сунула Ему в руку банку и торопливо подошла к окну. Он понял, что это шумит вертолет. А через минуту Он услышал ее шаги в коридоре.

«Может, это и есть аксиома», — подумал Он.

Шесть месяцев спустя

Сесилия заглядывала к Нему почти каждый день. Она рассказывала Ему о своей работе в Сиднее и о том, что все чаще подумывает остаться там навсегда. Увидев выражение Его лица, она поняла, что Он не может себе представить их разлуки, того, что они будут всегда так далеко друг от друга, и успокоила Его, что «это все еще совсем не точно». Иногда она связывалась с ним с работы, а когда в Амстердаме наступила зима, а в Австралии началось лето, то несколько раз звонила с пляжа. Но чаще всего все-таки — из своей маленькой комнатки, где рядом с ней на столе восседал Шрёдингер. Не двигаясь и глядя в экран, как будто понимая, о чем они разговаривают. Однажды накануне сочельника — они с Натаном очень старались, чтобы это произошло накануне сочельника, — Он сам, собственными ногами, опираясь на костыли, дошел до компьютера. Встал перед камерой. Самостоятельно. Натан и Лоренция спрятались за стойкой, на которой стоял компьютер, скрестили пальцы, готовые в любой момент кинуться Ему на помощь. Сесилька помолчала, потом поплакала немножко, а потом начала верещать от радости.

Вечером Он рассказал об этом Эве. Правда, повторить не отважился. Через несколько дней Эва встречала с Ним Рождество. Она — у себя в Познани, Он — в Амстердаме. Она не могла оставить мальчиков, а взять их с собой не хотела, потому что они имели право побыть и с отцом тоже. И он это очень хорошо понимал. Сочельник по «Скайпу», облатка по «Скайпу». В какой-то момент к ним присоединилась Сесилька. А потом Он ел борщ, приготовленный Лоренцией. С креветками, «чтобы у тебя в еде, Полонез, было хоть что-то конкретное!». Нет. Никогда Он не забудет этот сочельник.

А потом наступил этот день. Лоренция утром принесла Ему новую пижаму. Он съел полную миску хлопьев и сделал приседания. Потом Натан прошел с ним по коридору до самого дальнего от палаты туалета. К тому, который у стеклянных дверей, ведущих в отделение. Натан вышел из туалета, встал у Него за спиной и обхватил Его за шею. Он подхватил Натана под коленки и, взвалив его на спину, начал маршировать по коридору. Сначала стало очень тихо, а потом Он услышал громкие восклицания и аплодисменты.

Утром следующего дня, после завтрака, к Нему пришел Энгстром. Сел рядом с Его постелью на стуле и заговорил сначала о Берлине, а потом о Петербурге. Он в общем-то не удивился. В эти шесть месяцев Энгстром к Нему часто заглядывал. Чтобы поболтать. Выходя, он обернулся на пороге и сообщил:

— Через неделю мы вас выписываем. Мы уже больше ничего не можем для вас сделать. Доктор Маккорник принесет вам сегодня документы на выписку. Некоторым тут будет вас очень не хватать. Пожалуйста, берегите себя. Мне тоже будет вас не хватать.

Через неделю, утром в следующую среду, Лоренция сидела на Его постели и молча наблюдала, как Он бреется перед зеркалом над раковиной. Потом она подошла к Нему и застегнула пуговицу на Его рубашке, расчесала пальцами Ему волосы и взяла в ладони Его лицо.

— Ноу стресс, Полонез. Ноу стресс… — прошептала она тихо.

На пороге Он повернулся и посмотрел на нее. Она стояла, сложив руки, словно для молитвы, и улыбалась Ему, смахивая слезы со щек. Он поставил чемодан на пол и поклонился. Прошел несколько шагов по коридору и остановился у первого окна. На скамейке под каштаном сидела Эва и разговаривала с Сесилькой. А по газону за скамейкой бегали мальчишки.

Ноу стресс, Полонез…

Сноски

1

C–VIC (Computer-Based Visual Communication), коммерческая система компьютерной вспомогательной терапии для пациентов с афазией, эффективность которой подтверждена многими независимыми исследованиями. — Здесь и далее примеч. авт.

2

Ричард Филлипс Фейнман (1918–1988) — американский ученый, лауреат Нобелевской премии по физике, популяризатор науки, писал стихи «в стол».

3

* NMR (Nuclear magnetic resonance), спектроскопия ядерного магнитного резонанса, одна из техник исследования работы мозга.

4

PET (Positron-emission tomography), позитронно-эмиссионная томография, одна из техник исследования работы мозга.

5

Прозвище культовой певицы Сезарии Эворы (1941–2011).

6

В 1953 году австрийский физик-теоретик Эрвин Шрёдингер (1887–1961) опубликовал научную статью по квантовой механике, в которой среди других экспериментов представил мысленный эксперимент с гипотетическим котом в закрытой коробке, который — если трактовать его как квантовый объект — находится одновременно в двух состояниях: он является одновременно и мертвым, и живым.

7

Начало работы над новой программой или компьютерной системой.

8

Институт имени Кинси по изучению секса, гендера и репродукции — независимый исследовательский институт, основанный при Университете Индианы в 1947 году в Блумингтоне, штат Индиана. Первым многолетним директором (до 1956 года) института был Альфред Кинси, американский сексолог, автор двух знаменитых «отчетов».

9

Сэр Роджер Пенроуз (род. 1931) — британский физик и математик. Вместе со Стивеном Хокингом он доказал теорему о сингулярностях в рамках общей теории относительности.

10

Стефан Банах (1892–1945) — выдающийся польский математик, создатель первого полного нормированного векторного пространства, впоследствии названного в его честь.

11

Кудамм, Курфюрстендамм — главная улица Западного Берлина, располагающаяся в округе Шарлоттенбург-Вильмерсдорф. После объединения Германии бульвар Кудамм стал синонимом городской жизни в западной части Берлина.

12

Карл Густав Юнг (1875–1961) — швейцарский психиатр, психолог, ученый, художник и гностик. Один из основоположников глубинной психологии, частью которой стала разработанная им аналитическая психология, критик психоанализа. Ученик и многолетний друг Зигмунда Фрейда (до 1913 года, когда эта дружба была официально прервана Фрейдом).

13

«The Normal Bar». Chrisanna Northrup, Pepper Schwartz, James Witte; Harmony Books, 2013, New York, USA.

14

Рыбный суп, национальное блюдо в Кабо-Верде. Готовится из рыбы, картофеля, маниоки и плантанов. Часто добавляют также помидоры и паприку.

15

Фаду (по-португальски слово означает «судьба», «фатум») — музыкальный жанр, созданный в XIX веке в бедных кварталах Лиссабона, в особенности — Алфаме и Мурарии. Фаду — это меланхоличная песня, исполняемая одним вокалистом с сопровождением одной или двух гитар. Фаду иногда называют португальским блюзом.

16

Неофициальное название сиднейского международного аэропорта, данное ему по названию района города, в котором он расположен.

17

Отче наш! (португ.)

18

Трехглавая мышца голени.

19

Одна из крупнейших и наиболее уважаемых клиник в Европе. Университетская клиника для Свободного университета Берлина и Университета имени Гумбольдта. В «Шарите» работал помимо других Роберт Кох, микробиолог, в 1905 году награжденный Нобелевской премией по физиологии и медицине.

20

Аутоэротическая асфиксия.

21

Майкл Келланд Джон Хатченс (1960–1997), вокалист и автор песен австралийской музыкальной группы INXS.

22

Де Валлен — район Амстердама в северо-восточной части города, одно из самых популярных туристических направлений. Район известен в основном своими развлечениями: многочисленными публичными домами (с проститутками, стоящими в окнах), кафе, пабами и ресторанами.

23

Район Амстердама в западной части города. В Коленките в основном проживают иностранцы (до 80–85 %). Там самый высокий процент безработных в Нидерландах и высокий уровень преступности.

24

TED (от англ. Technology, entertainment, design — технологии, развлечения, дизайн) — научные конференции, организованные некоммерческим фондом Sapling Foundation. Его цель — популяризация науки, а девиз: «Идеи, достойные распространения». Лекции TED не могут длиться более 18 минут и записываются для канала «Ютьюб». Их цель — простым образом рассказать о сложных предметах из разных областей науки и культуры. Среди докладчиков — много лауреатов Нобелевской премии.

25

В надежде, в замысле, в проекте (лат.) — Примеч. ред.

26

Пн. 8:6. — Примеч. ред.

27

Генрих фон Клейст (1777–1811) — немецкий писатель, драматург, поэт и публицист. Он совершил самоубийство возле Ванзее под Берлином — застрелился, застрелив сначала свою подругу Генриетту Фогель, которую убедил вместе совершить самоубийство.

28

Этот феномен был назван в 1955 году американским этологом Фрэнком А. Бичем. Термин ему якобы подсказал один из студентов на психологической конференции, вспомнив анекдот об американском президенте Джоне Калвине Кулидже-младшем.

Как-то Кулидж и его жена посетили птицеферму. Услышав о том, что петух может вступать в десятки сношений в день, миссис Кулидж сказала: «Пожалуйста, повторите это мистеру Кулиджу!» Когда это было сделано, президент спросил: «Каждый раз с одной и той же курицей?» — «Нет, — ответили ему. — На каждого петуха приходится много куриц». — «Пожалуйста, повторите это миссис Кулидж!» — попросил президент.

Эксперименты на крысах подтвердили, что смена партнера усиливает либидо. Позже исследования показали, что это происходит и у других видов. Сутью эффекта является увеличение концентрации дофамина, который стимулирует лимбическую систему. Недавние исследования показывают, что этот эффект на биохимическом уровне также может иметь место у женщин.

29

Грязные разговоры, слова (англ.) — сексуальная практика, связанная с использованием эротических образов или слов, в основном вульгарных, до и во время полового акта с целью достижения или усиления сексуальной стимуляции.

30

Обязательное, непременное (лат.). — Примеч. ред.

31

Модный район на юге Амстердама. Там находится, помимо всего прочего, крупнейший городской рынок имени Альберта Кейпа.

32

Иначе «Марш Домбровского». Гимн Польши. — Примеч. ред.

33

Термин для научного турнира, в котором различные ученые представляют за короткое время (около 12 минут) результаты своих исследований. Презентации подлежат публичной оценке (сила или продолжительность аплодисментов). В дополнение к содержанию исследования также важна и развлекательная составляющая лекции.

34

Литернет (соединение двух слов «литература» и «интернет») — термин, которым обозначают различные явления, объединяющие литературу и интернет.

35

Роман Витольд Ингарден (1893–1970) — польский философ, представитель феноменологии. — Примеч. ред.

36

Элизабет Нэш, Ричард Фокс, «Радости любви. Путеводитель по чувствам».

37

В самом простом смысле самоподобный объект (то есть отдельные части которого повторяют целое) или объект бесконечно подробный (сохраняющий сложную структуру при увеличении масштаба).

38

Капоната — блюдо из жареных баклажанов и других тушеных овощей, подается холодным как салат или теплым, например, с горячим хлебом. Пармиджана готовится из баклажанов и пармезана, подается преимущественно теплой. Некоторые сицилийцы вместо пармезана используют моцареллу.

39

Замок, крепость (англ.).

40

Одна из самых роскошных и дорогих парфюмерных марок в мире. Основана в Омане в 1983 году.

41

Дональд Г. Даттон, Артур П. Арон. Повышенная сексуальная привлекательность при сильном эмоциональном переживании.

42

Дэвид Басс, Синди Местон. Почему женщины занимаются сексом?

43

«Харпа», концертный зал и конференц-центр Рейкьявика. В 2013 году здание было удостоено премии Миса ван дер Роэ, самой престижной архитектурной награды в Европе.

44

Сеть валютных магазинов в ПНР. — Примеч. ред.

45

«Берлинская комическая опера», «Немецкая опера в Берлине», «Государственная опера на Унтер-ден-Линден» (нем.). — Примеч. ред.

46

Русская стимуляция, или токи Котца — метод, применяемый в физиотерапии. Его используют для стимуляции здоровых мышц. Токи Котца — это модулированные токи в диапазоне 2000–10 000 Гц. Использование низких частот тока (около 50 Гц) в аппарате создает эффект прямо под электродами, а не в глубине тканей.

47

Высший национальный институт искусств кино, театра, телевидения и радиовещания (Institut National des Arts des Spectacles et des Techniques de Diffusion) — известная бельгийская кино- и театральная школа, основанная в 1962 году в Брюсселе.

48

Мировая скорбь (нем.).

49

Дерьмо (фр.). Здесь: черт побери.

Content

Януш Вишневский
Все мои женщины. Пробуждение

Афазия

Дарья…

Пробуждение

Наталья…

Милена…

Эва

Шесть месяцев спустя

Сноски