Андрей Степанов

Бес искусства. Невероятная история одного арт-проекта

Люди, бесы и события, изображенные в романе, являются плодами творческого воображения автора. Все совпадения с реальностью случайны.

© А. Д. Степанов, 2016

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Андрей Дмитриевич Степанов – доктор филологических наук, PhD, профессор кафедры истории русской литературы филологического факультета СПбГУ, переводчик, критик, прозаик.

Каждый человек – художник.

Йозеф Бойс

Все, что мы делаем, – музыка.

Джон Кейдж

Обеспечение качественного культурного досуга населения и формирование условий для развития совриска является насущной задачей областного руководства.

А. Б. Детка

Искусством в современной России считается только то, что я, Синькин Кондрат Евсеевич, назначу искусством.

К. Е. Синькин

Глава 1

Шедевр модернизма

Актуальный художник Беда́ Отмух (по паспорту Борис Мухин) стоял на выставке перед картиной Ван Гога «Арлезианка» и мучительно размышлял:

– Ну что бы с ней сделать такое, а? Может, помолиться? Встать на колени прямо тут – и помолиться. «Винсент, Господи, Винсент!» Нет, было уже. А что, если не помолиться, а помочиться? Ну, будто бы от восторга пузырь не выдержал. «Винсент, не могу, Винсент!» Тоже было. Думай, Бедюша, думай… А может, губы накрасить и всю картину зацеловать? Ладно, не всю, конечно. Сколько успею. Или вот что: нарисую-ка я ей на лбу подсолнух. Красным фломастером, ярко, сочно. Хорошая мысль!

Беда тяжело вздохнул и потрогал себя за поясницу.

– Мысль-то хорошая, да ведь это полгода в тюрьме, а у меня почки. И потом, тоже было. Все было! Все изгадили, хоть уходи из профессии! И ничего нового в башку не лезет. Видно, я и вправду устарел…

Последние три года творческой жизни художника были отмечены жесточайшим кризисом. Проекты лопались один за другим, и продвинутая критика уже занесла свой красный фломастер, чтобы поставить на Беде жирный крест. Мухин буквально на глазах терял самое драгоценное свое свойство: актуальность. Впрочем, свойство это было всегда особого рода. В узком кругу современных художников Беду называли «классиком»: все его акции были как-то связаны с некогда авангардным, а теперь давно уже ставшим азбучным искусством и выражали, как писал один продвинутый критик, «еле слышную в наше время хрустально-ностальгическую ноту тоски по недостижимой реальности».

Найти эту ноту было непросто.

В юности Боря неплохо рисовал и даже поступил в художественно-промышленное училище имени Серова учиться на оформителя. Однако творческую душу юного Мухина эта прагматичная профессия не грела. Ему хотелось писать пейзажи – с жаркими летними полднями, тучными коровами, прохладными речками и тенистыми березовыми рощами. Из него мог бы, пожалуй, получиться народный художник, певец колхозной деревни, но уже в конце второго курса на этом пути возникло серьезное препятствие: он познакомился с жизнью колхозной деревни.

Летом Мухин отправился на этюды в Псковскую область. Речки, рощи, бескрайние поля и чистые озера присутствовали здесь в изобилии, попадались даже коровы, но наряду с ними встречалось много такого, чего привычная Мухину живопись избегала. Все связанное не с природой, а с человеком было очень бедно и очень печально. Кого-нибудь другого эти наблюдения могли бы толкнуть на тернистый путь отражения реальной действительности, но Боре судьба готовила иное будущее.

Однажды, сидя в деревенском нужнике, в окружении гудящего облака мух, и глядя на сколоченную из неструганых досок, знакомую до мельчайших деталей дверь, он задумался, насколько то искусство, которым он занимается и которое громко величают реализмом, далеко от подлинной реальности. Вслед за этой критической мыслью явилась другая, уже философская: а является ли вообще реальность – ну хотя бы вот эти доски или эти мухи – предметом искусства? Затем пришла и третья, этическая: до чего же фатально, окончательно и непоправимо отличается и сама действительность, и мысль о ней от полотен, которые надо сначала намазать несъедобным маслом, а потом попытаться пристроить на выставку. Отчего все так устроено? И зачем? Не найдя никакого ответа, художник толкнул дверь – и вышел из сортира.

Той же ночью ему приснился вещий сон.

Господь Саваоф, похожий на декана факультета живописи Виктора Альбертовича, пожилой, бородатый и суровый, сидел за столом у себя в кабинете и смотрел на него исподлобья.

– Чем вы занимаетесь, Мухин? – спросил Саваоф.

– Картины пишу, – ответил студент и, подумав, добавил: – Прости, Господи.

– А ну-ка посмотрите на эту картину! – велел вдруг декан, ткнув пальцем в стену.

На картине две колхозницы в красных платках жали рожь.

– Что вы видите?

Борис присмотрелся – и вдруг почувствовал отвращение. То, что висело на стене, не было искусством.

– Я вижу тряпку, – ответил он, – грязную тряпку.

– Очень грязную?

– Очень. Она вся в засохшем масле.

Лицо декана посуровело еще больше. Он встал и вытянул руку:

– Изыди из кабинета моего!

Студент повернулся и, замирая от предчувствий, распахнул дверь. Гудящее изумрудное облако окутало его со всех сторон. На секунду Боре показалось, что он попал в основание радуги.

Он вытянул руку, и на ладонь ему села муха.

– Что ты видишь? – раздался голос позади него и в то же время как будто свыше.

– Мух твоих, Господи, – ответил художник, удивляясь тому, как гулко и спокойно звучат его слова.

– Что ты можешь сказать о них?

– У них изумрудные спины, прозрачные крылья и совершенная архитектура тела. Они прекрасны и странны, как все твои творения, Господи.

– А теперь слушай и запоминай! – загремел голос. – Никогда больше ты не должен касаться красок. Сегодня ты распахнул актуальную дверь. Иди и круши!

Несостоявшийся живописец сделал шаг вперед, не отрывая взгляда от собственной ладони. На ней по-прежнему неподвижно сидела зеленая муха. Боря поднес ее к лицу и растворился в ее фасеточных глазах.

Так умер пейзажист Борис Мухин и родился актуальный художник Беда Отмух.

Наутро он покинул деревню и сразу по приезде в город подал заявление об отчислении. Впереди ждала новая, неведомая жизнь.

Жизнь эта оказалась бурной. Начинал он действительно с мух, стараясь как можно лучше выполнить волю тех сил, которые направили его на путь истины. К тому же на самом излете советского андеграунда пошла мода на Сальвадора Дали, Луиса Бунюэля и связанную с ними трупно-мушиную тематику. Чего только не делал Беда с мухами в те чудные предрассветные годы… Эх, да что теперь вспоминать!

А потом порвалась связь времен, лопнули путы соцреализма, сорвалась с цепи колесница современного искусства – и понеслась. Мух Беда вскоре забросил и лишь изредка вводил их в свои перформансы – ненавязчиво, мельком, где-нибудь на заднем плане, скорее в виде талисмана, чем по соображениям художественной необходимости. Так старые мастера, какие-нибудь там фламандцы, оставляли свой автопортрет в толпе пришедших послушать Христа.

Вершиной его карьеры стала выставка 2005 года, идея которой, как утверждали злобные зоилы, была украдена у великого Пьеро Мандзони. Называлась она так: «Полное собрание выделений художника за 2004 год». Базовые выделения были аккуратно разлиты и разложены в красивые разноцветные колбы и аптечные склянки, запаяны и расставлены в живописном беспорядке на полу галереи «Вражина». Стены украшали умеренно абстрактные полотна, названные по временам года. Три картины были сработаны из Бедюшиных ногтей («Весна»), волос («Лето») и подкрашенных желтой акварелью плевков («Осень»). Четвертую, самую выразительную картину – «Зима» – Беда написал собственной кровью. Кровь он сначала сдал в донорский пункт, а потом явился туда в сопровождении корреспондентки журнала «Арт-Хау» и со скандалом добился возврата пробирки.

Сосудов с базовыми элементами набралось довольно много. Хранил их Мухин сначала дома, в коммунальной квартире, но когда сосед-сварщик привел милицейский наряд, да еще с нервной собакой, пришлось срочно эвакуироваться вместе со всем добром за город. Беда поселился в пустующем доме своего тогдашнего благодетеля и покровителя – хозяина «Вражины», легендарного куратора современного искусства Кондрата Синькина. Всю осень и начало зимы художник трудился не жалея сил, и результат оказался впечатляющим. Сразу после Нового года открылась выставка, обозначенная на афишах как «стопроцентно персональная».

Выстраивая экспозицию, Мухин остался верен своему имиджу классика. Он не стал отдавать все выставочное пространство образам современности, а решил сыграть на контрасте двух эпох в искусстве. Для этого Беда расставил по углам большого зала «Вражины» антикварные книжные шкафы, в которых переливалось синевой и золотом полное собрание сочинений Льва Толстого в девяноста томах. В центре он установил прилавок, на который водрузил подобранные на свалке рыночные весы с двумя чашами. Над прилавком высилась во всей своей рубенсовской красе Бедюшина муза и подруга Малаша Букина, завернутая в хламиду Фемиды, с деревянным мечом в руках и с повязкой на глазах. Посетители могли положить на правую чашу любое количество экспонатов по своему выбору и попробовать уравновесить их томом классика. Если кому-то это удавалось, то Фемида снимала повязку и, посмотрев на него с интересом, вручала ему муху в спичечном коробке.

В общем, все было сделано добротно: просто, выразительно, с серьезными затратами и глубоким месседжем. И поначалу дела шли хорошо: газеты сочились сарказмом, а народ валил валом. Но сразу после закрытия удача развернулась к художнику тылом. Беду не взяли на биеннале, и значит, целый год работы пропал зря. Причины были чисто конъюнктурные, не имевшие к искусству ни малейшего отношения. Куратор Синькин этого даже не скрывал. Он сказал, глядя куда-то в сторону от Беды и его выделений:

– Ты, старик, не обижайся, а лучше подумай головой. Из-за таких, как ты, наше искусство считают вторичным. То Мандзони, то Аккончи, то Нитш, то Бойс – одни кальки. Смотришь на твое дерьмо, и даже грустно становится. Думаешь: Господи, как все-таки отстала наша Россия! Лет на сорок, не меньше. Да ты сам-то хоть понимаешь, что ты отстой?

Мухин не отвечал. Потупив взор, он медленно считал про себя до тридцати трех – числа своих лет. Не дождавшись ответа, Кондрат подошел поближе, навел свои голубые глаза на художника и добавил тихо, но так, что было слышно по всей галерее:

– Вот что я тебе скажу, Беда. Становись современным! Слышишь ты меня или нет? Современным, твою мать, становись, пока не поздно. Нюху моему верь: пропадешь ты со своей классикой. Совсем пропадешь, ни гроша тебе никто больше не даст.

Становиться современным Беде совсем не хотелось. В тот момент его больше всего подмывало двинуть Синькину по морде деревянным мечом Фемиды. Но он сдержался. Подобные жесты устарели так давно, что арт-общественность просто ничего бы не поняла. Он промолчал и затаил обиду.

С этой минуты все покатилось под гору. Проекты лопались один за другим, а Мухин злился, худел и на глазах терял актуальность.

Последняя его попытка вернуть себе доброе имя называлась «Стояк». Посетителям «Вражины» было предложено открутить гаечным ключом заевший болт на приделанной к туалетному бачку трубе, чтобы оросить шампанским точную копию писсуара Марселя Дюшана. Сразу после извержения шампанское разрешалось вылакать, но только при помощи рта, не пользуясь никакой посудой. Месседж акции был одновременно и ностальгический, и ехидный: отдавая поклон великому провокатору, Беда тем же жестом наглядно демонстрировал свинскую, корытную и продажную сущность наследников маэстро. Чтобы эта мысль стала предельно ясна, он заготовил сюрприз: в момент распития из динамиков должно было грянуть оглушительное хоровое хрюканье. Фонограмму Мухин записал лично, посетив те самые места, где на него в юности снизошло озарение. Ему хотелось, чтобы свиней было не меньше пятидесяти, но удалось собрать всего десяток: деревня совсем сдала за эти годы.

И кто бы мог подумать – эта искрометная, с огоньком, придумка сорвалась из-за сущей ерунды. Дегенератам-посетителям оказалось просто не под силу отвернуть проклятый болт. Конечно, в неорошаемости Дюшана тоже читался некий художественный смысл, и даже высокий, но… В общем, пришлось вызывать сантехника и сливать акцию. Шампанское вычерпали принесенными с собой пластиковыми стаканчиками бутербродные журналисты, стояк с писсуаром прибрал для своих нужд водопроводчик, а Беда, погоревав с недельку, отправился куда глаза глядят на поиски вдохновения. Худой и бледный, как голодающий Дракула, он блуждал по московским и питерским выставкам, пытаясь нащупать тот самый радикальный, самый небывалый, самый самоотверженный жест, который разом вынесет имя Беды Отмуха на поверхность сознания воротил актуального искусства.

И вдруг – это произошло в Мраморном дворце, на выставке «Шедевры из частных коллекций» – в Бедюшином мозгу что-то щелкнуло и начало тихо потрескивать. Но что же там теплилось, что? Вот это он и пытался сейчас понять.

– Трахнуть? – продолжал мучиться художник, глядя в глаза арлезианке. – Эй, Беда, с ума-то не сходи. Но что же тогда? А вот что – дерьмом вымазать и мух напустить! Хм. А может, не дерьмом? Может, медом? Это, конечно, не так радикально, как дерьмом, но ведь тоже понятно – в принципе. Мол, налипли вы тут на буржуазное искусство, как мухи на мед. Эвфемизм называется. За эвфемизм три месяца дадут по хулиганке. А что, неплохо! Хотя это, конечно, совсем не то, что дерьмом. Критики рожи сморщат. Где, спросят, твоя патетика, где твоя энергетика, таков ли ты был в молодые годы? Да, правы вы, милые, правы, но и меня поймите: за дерьмо-то не меньше года! А за мед можно и на условный закосить.

Беда приободрился, подтянул свои красные штаны и принялся обдумывать детали.

– А что? Технически реально. Значит, так. Мед разбодяжить, залить в клизму. Мух у меня еще осталось немного. В правом рукаве прячу клизму, в левом – мухосброс из проекта «Дали за рубли». И все, выхожу на дело. В левом рукаве мухи, в правом клизма, главное не перепутать. И – быстро, энергично, без лишних слов: правой! левой! Разворот, фото на фоне акции, а потом падать на пол, биться и обозначать протест. И еще: когда потащат на выход, оставлять на паркете след пожирнее. В штаны пакет положить бумажный с тем же медом. А мухи подтянутся, они меня никогда не подводили. Вроде есть концепция, да? Простенько, правда…

Арлезианка смотрела на Беду брезгливо, словно желая сказать ему: «Рыло ты неумытое…»

– А ты – шедевр модернизма, – вслух ответил ей художник.

Повернулся к дуре спиной и перешел к «Испанке» Гончаровой.

Толстый небритый смотритель, скучавший на стуле у дальних дверей, проводил взглядом длинную фигуру в красных штанах и широко зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот ладошкой.

«Ишь ты, пасть какая, – подумал Беда. – Ну ничего, это хорошо. Ты зевай, милый, зевай. Зевай пошире, а у нас все получится. Не может не получиться. Мы еще повоюем! Мы еще поглядим, кто там пропадет со своей классикой!»

Он погрозил воображаемому Синькину кулаком и решительно двинулся к выходу. Уже в дверях еще раз покосился на сонного цербера буржуазной культуры.

И вдруг встал как вкопанный.

Медленно повернулся и подошел поближе к дремлющему толстяку.

– Не может быть… – прошептал Беда, всматриваясь в обрюзгшее лицо.

Но зрение не обманывало. На смотрительском стуле мирно посапывал его старый боевой товарищ, живая легенда московского акционизма Валя Пикус. Как же он изменился!

– Валик, ау! – тихо позвал Мухин. – Не спи, милый, Ван Гога попрут.

Смотритель вздрогнул и выпучил на него красные глаза.

Беда широко распахнул объятья:

– Валька! Брат! Сколько лет! Ну, чего уставился? Не узнаешь, что ли? Я это, Бедюха. Ну!.. Обниматься давай!

Однако Валя, вместо того чтобы обнять товарища, вдруг засопел, как еж, и вскочил. Тяжело переваливаясь, он подбежал к «Арлезианке» и прикрыл ее своей широкой спиной.

– Не подходи! – взвизгнул он. – Не смей, слышишь! Не подходи к искусству, Беда! Винсентом тебя заклинаю!

– Кем-кем? – изумился Мухин. – Валька, да ты чего?

Глава 2

Красное и черное

Валя Пикус был актуальный художник поневоле. Не жажда славы, не авантюризм и не врожденный протестный потенциал заставляли его регулярно совершать поступки, которые милиция квалифицировала как мелкое хулиганство, а продвинутая арт-критика приветствовала как новое слово в искусстве перформанса. Причина была куда печальнее. Дело в том, что Валя с раннего детства страдал так называемым синдромом Стендаля – довольно редким заболеванием, которое встречается только у остро чувствующих красоту людей. Этот проклятый комплекс назвали в честь французского писателя, автора романа «Красное и черное», с которым якобы случился обморок при виде фресок Джотто. Валин случай был куда тяжелее: у него обмороками дело никогда не ограничивалось, а приступ мог начаться не только от итальянской Мадонны, но даже от отечественного протодьякона с красным носом, если его нарисовал Илья Ефимыч Репин.

Стендалевский комплекс обнаружился у Вали в три года, как гениальность у Моцарта. Однажды Валин папа, старший инженер с художественными запросами, принес домой купленную в комиссионке картину без подписи. На ней была изображена залитая солнцем поляна в березовой роще.

Картину рассматривали всей семьей.

– Сколько воздуха! – выдохнула мама.

– Пленэра, – солидно поправил папа.

– А березки-то как живые, – осторожно сказала мама.

– Школа Куинджи, – кратко пояснил папа.

– И куда мы ее повесим? – вздохнув, спросила мама.

Папа прошелся с картиной в руках по квартире, примериваясь к пустым местам на стенах, и остановился возле супружеского ложа.

– Сюда! – решил он. – Тащи гвозди!

Как только глава семьи водрузил картину над кроватью и выровнял ее по рисунку обоев, в родительскую спальню влетел маленький Валик. Радостно вереща, он бросился к отцу. Папа подхватил его, поцеловал, а затем поднес вплотную к картине.

– Смотри, Валечка, что это?

Валя не ответил. Не отрываясь, как завороженный, он вглядывался в солнечную лужайку.

– Березки, – принялся объяснять папа. – Как на даче у нас, помнишь? А за березками – зайчики спрятались. И мишки. Вот такие…

И папа зарычал – довольно убедительно для инженерно-технического работника. Валик задрожал. Лицо его исказилось страданием.

– Не пугай ребенка, – сердито сказала мама, отбирая Валю. – Нет там никаких мишек, Валечка, не бойся. Мишки у Шишкина, а это школа Куинджи.

Но ребенок не слушал. Он вывернулся из маминых рук, взобрался на кровать и уткнулся носом в полотно, будто пытаясь что-то разглядеть на лужайке. Потом повернулся к родителям. В глазах у него стояли слезы.

– Фыфкин, – сказал Валя и вдруг мелко пукнул.

С тех пор все и пошло.

Попав в помещение, где висело или стояло произведение искусства, Валя сразу начинал мелко дрожать, бормотать бессвязные слова, а потом стремительно совершал перформанс. Все картины из папиной коллекции пришлось убрать на антресоли. От уроков рисования – сначала в детском саду, а потом в школе – его освободили по состоянию здоровья. Доктора считали, что комплекс неизлечим, и предписывали строгую изоляцию от мирового культурного наследия. Никаких музеев, никаких театров, никаких передач «Выставка Буратино» по телевизору. Впрочем, один психотерапевт, который придерживался метода лечения подобного подобным, попробовал заставить Валю рисовать. Эффект оказался ошеломляющим. Мальчик не смог изобразить ни маму, ни папу, ни даже кошку задом, но зато из-под его танцующей кисточки стали одна за другой вылетать абстракции такой экспрессивной силы, что им позавидовал бы сам Джексон Поллок. Однако ни родители, ни доктор про Поллока никогда не слышали. Они страшно испугались разноцветной мазни и навсегда отобрали у Вали краски.

Врачи утверждали, что содержание картины при Валиной болезни совершенно не важно. Однако сначала сам подросший Валя, а позже и заинтересовавшиеся им лица подметили определенную корреляцию между жанром произведения искусства и реакцией на него Валиного подсознания. Морские виды вызывали у него непроизвольное мочеиспускание, жанровые сценки – тошноту и рвоту, от пейзажной живописи волосы его поднимались дыбом, – и все это на фоне слезоотделения, икоты и сильнейшей дрожи. От этих трех проявлений чувств Валя не мог удержаться при виде любого полотна, сделанного рукой мастера. А вот репродукции и копии, даже самые точные, таких сильных эмоций не вызывали – от них он лишь слегка подрагивал. Что же касается абстракций, то к ним Валя оставался равнодушен. Но самое странное в этой болезни было то, что все актуальные шедевры, изготовленные с начала шестидесятых годов и до сего дня, вызывали у Валиного организма прямо противоположную, антистендалевскую реакцию: от них ему становилось спокойно и тепло.

В школе Валя учился без всякого интереса: в учебниках было слишком много противных иллюстраций – и к моменту выпуска совершенно не представлял, что будет делать дальше. А между тем пришла пора задуматься об этом всерьез. Папа с мамой были немолоды и накануне больших перемен вышли на пенсию. Как только грянула эпоха первоначального накопления, родительские сбережения бесследно испарились. Жить стало не на что, семье грозил голод, пришлось продавать картины. Тяжко вздыхая, папа полез на антресоли, извлек оттуда покрытую пылью поляну в березовой роще и повлекся в антикварный магазин. Надо ли говорить, что купленная пятнадцать лет назад картина без подписи – та самая, пробудившая в Вале дремлющего Стендаля, – была опознана экспертами как этюд кисти Ивана Иваныча Шишкина. Вернувшись из магазина со сказочной суммой в пятьсот долларов, папа призвал к себе сына и, задумчиво глядя на него, спросил:

– Сынок, а ты не хочешь прогуляться тут… ну, в одно место? Картинки посмотреть.

– Да ты что?! – ужаснулась мама. – Ты смерти ему желаешь?

– Нет, – ответил папа, – хочу только одну вещь выяснить. Мы ненадолго.

Валя совсем не желал смотреть картинки. Но во взгляде отца была такая смесь страха перед судьбой и надежды на лучшую жизнь, что он молча кивнул.

Антикварным магазином «Бронзовый век» владел Иосиф Бурмистров, трижды судимый при советской власти за распыление национального художественного достояния. Впрочем, к описываемому моменту никто не признал бы в нем рецидивиста. Это был добродушный лысенький толстячок с поросячьими глазками. К старым мастерам Иосиф относился как к своим благодетелям и всегда называл их по имени-отчеству.

Рассказ о чудо-ребенке он выслушал недоверчиво, но тем не менее выставил на стол небольшую картинку для эксперимента.

– Вот, – сказал Иосиф, – знакомьтесь. Илья Ефимыч. Со справкой.

На картине две бабы в платках жали рожь. Валя спокойно изучал ее минуту-другую. На лице его ничего не менялось, только пальцы чуть подрагивали.

– Она не настоящая, – сказал он наконец. – Это не Репин.

– Да что ты такое говоришь, мальчик?! – подскочил на месте Иосиф. – Это самый настоящий Илья Ефимыч. Я же объясняю – у нас справка есть. Из-за этой картины уже трех старух убили, а ты говоришь – не Репин.

Валя не стал спорить. Он поднялся и молча прошелся по залу, осматривая висевшие на стенах полотна. Пару раз останавливался и вздрагивал, а в самом дальнем углу вдруг застыл и, уткнувшись носом в холст, принялся разглядывать совсем непритязательный этюд. На нем на фоне заката легкими ударами кисти был намечен могучий дуб.

Валины губы скривились.

– Фыфкин, – произнес он совсем по-детски и мелко пукнул.

Через неделю Бурмистров, собрав консилиум из трех докторов искусствоведения, получил заключение о фальшивом Репине и о настоящем «Фыфкине». А еще через день, к радости папы и страшному огорчению мамы, Валя был приглашен в «Бронзовый век» на высокооплачиваемую должность эксперта-оценщика.

Вскоре его имя уже гремело по всему арт-рынку. Антикварные барыги, не доверяя спецам из больших музеев, потащили к нему новые приобретения.

– Валька фальшак носом чует, – говорили они.

И Валя обреченно поворачивал свой чувствительный нос к очередной поляне в сосновом лесу или девушке, освещенной солнцем, уже чувствуя подступающие спазмы. К счастью, по мере роста ажиотажного спроса на подписанные славными именами березовые рощи ему приходилось все реже дрожать и плакать: океан подделок заливал арт-бизнес. Но с другой стороны, чем больше становилось фальшивок, тем выше поднимались акции Пикуса. «Валькина дрожь» на антикварном рынке считалась вершиной экспертизы и ценилась выше, чем печать Третьяковки или Грабаря.

Материальное положение семьи значительно улучшилось, однако долго такая жизнь продолжаться не могла. Экспертная работа губила Валин организм. Это был путь в никуда. Толстенький, флегматичный и добродушный от природы, Валя исхудал и утратил сон. По ночам его мучили кошмары. То ему чудилось бурное, подсвеченное закатным солнцем море кисти Ивана Константиныча, а среди моря – он сам, нахлебавшийся соленой воды, из последних сил цепляющийся за обломок баржи, с которой на него злобно скалились рожи бурлаков с картины вездесущего Ильи Ефимыча. А то три богатыря кисти Виктора Михалыча высматривали его, Валю, посреди совершенно голой степи. Но хуже всего было вступать каждую ночь в неравный брак с пожилым тайным советником, плодом вдохновений передвижника Пукирева. Как только вся эта нечисть устремлялась на мирно посапывающего Валю, он начинал судорожно перебирать конечностями и неистово лягаться, но никогда при этом не просыпался. Утром вставал с чугунной головой и уныло плелся в «Бронзовый век» навстречу новым мучительным открытиям.

Где-то через год Валя окончательно понял, что от русской классики он может протянуть ноги, причем очень скоро. Нужен был сильный антидот – но какой именно и где его взять, он понятия не имел. Оставалось уповать на судьбу. И судьба смилостивилась над Валентином Пикусом. Когда Вале сделалось совсем невмоготу, в его жизнь нежданно-негаданно, как летучая золотая рыбка из тихого омута, впорхнул легендарный куратор современного искусства Кондрат Синькин. Каким ветром этого буревестника будущего занесло в «Бронзовый век» – так и осталось тайной. Видимо, параллельные миры старого и нового искусства все-таки иногда пересекались.

Однажды, в обычный зимний день, ближе к закрытию, дверь антикварного полуподвала распахнулась, и вместе с облаком пара в магазин ввалился дородный добрый молодец в бекеше. Вале он показался похожим на похмельного золотоискателя из рассказов Джека Лондона, который зачем-то нацепил на нос круглые очки Джона Леннона.

Протерев окуляры, старатель с кислой миной оглядел товар в шкафах и на стенах, а потом уставил свои голубые глаза на оценщика. Магазин был маленький, и процедура экспертизы проходила прямо на людях. Как раз в этот момент Валю вовсю корчило от этюда в багровых тонах, на котором неизвестный мастер конца девятнадцатого века изобразил церковь, кабак и темную крестьянскую массу. Иосиф Бурмистров сидел рядом и внимательно следил за Валиными гримасами.

Синькин понаблюдал с полминуты за Валей, слегка пощупал глазом Бурмистрова, еще раз оглядел стены, а потом громко спросил:

– Слышь, хозяин, а почем у тебя вон та художественная ценность?

И кивнул на крошечную картинку в массивной золотой раме – ту самую, которую Валя забраковал в день своего появления в магазине.

– Илья Ефимыч? Три тыщи баксов, – с готовностью ответил Иосиф. – Со справкой этюдик-то. Сам Илья Ефимыч.

– А ножик вон тот почем?

– Дамасский кинжал? Триста.

– Держи три сто! – сказал Кондрат, извлекая из недр бекеши увесистый бумажник.

Хозяин открыл было рот, чтобы произнести: «Двести долларов», но, встретив взгляд незнакомца, почему-то осекся и молча пошел за стремянкой.

Золотоискатель отсчитал деньги, скинул бекешу прямо на пол, цапнул картину из рук продавца, грубо выдрал холст из рамы – и шлепнул его на стол перед Валей. Рядом тяжело лег дамасский кинжал.

Валя взглянул на знакомый этюд и закрыл глаза. Из-под его ресниц показались слезы. Он, конечно, знал, что это не Репин, – ему было просто стыдно за Бурмистрова.

– Ты, Валик, душу свою не прячь, – проникновенно сказал незнакомец. – А лучше делай, что я скажу. Бери кинжал и режь его, к хренам собачьим.

– Как? – изумился Валя.

– Да ты что?! Вандал! – заверещал Иосиф. – Это же Илья Ефимыч!

– А ты молчи, крыса, – не поворачивая головы, спокойно ответил куратор. – Вещь не твоя. Ты не бойся, Валька, режь его, гада!

Голубые глаза глядели прямо в Валину душу. Они обещали спасение. Дрожащей рукой эксперт ухватил кинжал – и спустя минуту на клочки холста хлынули совсем другие слезы – слезы облегчения.

С этого момента начался отсчет новой жизни. В тот же вечер, сидя в арт-кафе «Кетчуп и яйца», пьяный и счастливый, Валя согласился поступить на службу в синькинскую галерею.

Кондрат в то время осваивал новые формы презентации своих подопечных. Кустарные методы, когда отдельно взятый художник производил какой-нибудь художественный жест перед группой таких же, как он, художников, уходили в прошлое. К тому же выпросить у фондов денег на спектакль или гала-концерт становилось куда легче, чем на единичное деструктивное действие. Синькин, всегда державший нос чуть впереди прогресса, оказался первым, кто вывел искусство перформанса на промышленные рельсы. Его галерея превратилась в постоянно действующую антрепризу с режиссером, билетной кассой, буфетом и фотографиями звезд в фойе.

Во время достопамятной встречи в «Кетчупе» был подписан и скреплен печатью контракт, в соответствии с которым каждую последнюю субботу месяца Валя обязывался бить во «Вражине» старинные вазы.

Его номер всегда шел первым и задавал тон всему представлению. После увертюры, исполняемой в полной темноте, вспыхивал малиновый свет, и на фоне задника с черным квадратом на авансцену выходил зажмурившийся Валя с двумя вазами: одной – антикварной фарфоровой, а другой – ночной никелированной. Широко распахнув глаза, он любовался севром или мейсеном, проводил по нему рукой, вытирал слезы, сморкался, дрожал. Зал затаив дыхание следил за невиданной гаммой чувств, пробегавшей по лицу артиста. Потом, дойдя до кондиции, Валя лупил железным горшком по фарфоровому и с блаженной улыбкой усаживался на оставшийся целым предмет. В эту секунду его мокрое лицо излучало такое неизбывное счастье, такое безграничное приятие мира, что в животах весьма разношерстных зрителей неизменно поднималась теплая ответная волна. Иногда Синькин менял вазы на бюсты греческих богов и философов, а ночной горшок – на старинную кочергу или импортную бейсбольную биту, но суть оставалась прежней. После Валиного разогрева второй номер программы всегда шел на ура. Им, кстати, часто бывал Беда со своими дрессированными мухами.

Пристроившись к делу, бывший эксперт воспрял духом. Актуальное искусство оказалось настоящей панацеей от Стендаля. Расколотив очередное кашпо или врезав кочергой какому-нибудь Эмпедоклу, Валя мог пару недель спокойно смотреть не только на Шишкина, но даже на Айвазовского, от одной фамилии которого у него раньше начиналась морская болезнь.

Нашлось и красивое название для нового течения в современном искусстве: «репродуктивный вандализм». Синькин уже всерьез подумывал о том, чтобы раскрутить арт-группу с Валей во главе, назвав ее «Репродуктивные вандалы» (или ван-даммы – тут надо было покумекать над западной конъюнктурой и контекстом), но неожиданно обнаружилось, что тихий Валя был против.

– Синя, я никого в это дело впутывать не буду, – сказал он, стараясь не глядеть в голубые глаза благодетеля. – Мне Бог, может, и простит по моей болезни, а другим это грех.

Кондрат сперва изумился, но потом прикинул расклад, принял во внимание все Валины изъяны – а их по пиар-понятиям было немало: отсутствие лидерских качеств и внятной программы, полная неспособность к саморекламе, кроткий нрав, пухлое лицо, – и решил, что бог с ним, блаженным. А когда прошло означенное в контракте время, Пикус и вовсе стал казаться куратору сыгранной картой. Однообразные перформансы приелись зрителям, и к тому же Валина борьба со Стендалем влетала галерее в копеечку. Приходилось ежемесячно прикупать антикварное барахло, а оно дорожало день ото дня. А когда в середине двухтысячных наметилась смена культурной парадигмы и дела у «Вражины» пошли гораздо тише, нерентабельный Валя был уволен.

Синькин объявил о разрыве контракта с присущей ему игривой замысловатостью:

– Старик, ты исчерпал свой ресурс, – сказал он. – Ты знаешь, что такое ресурс? Не знаешь. Это слово новое, его пока мало кто знает. Видишь, ты и здесь впереди: люди еще и слова «ресурс» не выучили, а ты его уже исчерпал.

К удивлению Кондрата, Валя не стал ни расспрашивать про ресурс, ни уверять, что еще пригодится, ни плакать, ни жаловаться, ни просить. Он только улыбнулся – широко и счастливо. Синькин даже головой покачал, дивясь людской неблагодарности, но отпустил художника с миром.

Среди причин той ясной, ничем не замутненной радости, с которой Пикус покидал синькинское предприятие, было одно немаловажное обстоятельство. С самого начала работы во «Вражине» у Вали обнаружилась склонность к ожирению. После каждой акции его организм откладывал граммов двадцать чистого жира и утрачивал такое же количество энергии. Бедняга раздувался физически и сдувался духовно. А поскольку акции шли одна за другой, то к концу замечательного десятилетия современного искусства Валя рисковал превратиться в грузного и грустного аутиста.

Поэтому, когда Синькин объявил ему про исчерпанный ресурс, Валя вздохнул свободно. Оставался лишь вопрос, что делать дальше. Родителей уже не было на свете – они не пережили новой карьеры сына. О том, чтобы вернуться в «Бронзовый век», Валя не мог даже подумать без содрогания. Ему хотелось только одного: раз и навсегда порвать со всяким искусством – и с классическим, и особенно с современным. Правда, кроме собственного отношения к искусству, он ничего производить не умел, но лучше было стать нищим, чем окончательно угробить свой организм. Так и вышло: он стал нищим.

Будущая жена подобрала Валю, когда он просил милостыню неподалеку от статуи Петра Первого работы Церетели – самого спокойного для него места в Москве. Звали эту удивительную девушку Галей, и она несомненно заслуживает отдельного рассказа. А пока вернемся на выставку шедевров из частных коллекций.

Глава 3

Проблемы грантососания

– Винсентом! – твердо ответил смотритель.

– Каким еще Винсентом? – вытаращился на него Беда. – Ван Гогом, что ли? Валька, да ты в себе?

Мухин был изумлен до глубины души. Мелькнула даже мысль, что этот толстячок – вовсе не его друг Валя, которого раньше выворачивало наизнанку от одного вида жизнелюбивых подсолнухов, а украденный в детстве Валин брат-близнец. Но нет: друг был самый настоящий, хотя и чуть обрюзгший.

– Ты что дурочку валяешь, а? – строго спросил Беда. – Ван Гог – это художник. Он картины писал. Картины! Понимаешь ты или нет: кар-ти-ны.

– Это не картины, это свет, – тихо, но твердо ответил Пикус.

Беда машинально взглянул на самое светлое пятно в зале – арлезианку, и ему показалось, что стерва подмигнула.

– Пукис! Ты что, просветлел?

– Послушай, Боря, – мирно сказал смотритель. – Во-первых, кончай обзываться. А во-вторых, отойди подальше от искусства – тогда и поговорим.

Мухин пожал плечами и отошел к дальним дверям. Там он крепко уселся на Валин стул и сказал:

– Ну.

Пикус осторожно приблизился и встал со стороны картины – так, чтобы в случае опасности успеть преградить путь вандалу.

– Да не бойся ты, дурачок, – успокоил его Беда. – Ничего твоему Винсенту не будет. Забыл, как публичная акция делается? Информационная поддержка нужна, журналисты, камеры. На Западе адвокат, у нас ментам отстегнуть заранее, чтобы копытами не били. Вспомнил?

Однако эти слова Валю, похоже, не убедили. Он перевалился чуть ближе и драматическим шепотом произнес:

– Борис, что ты задумал? Признавайся!

– Да ничего, – пожал плечами Беда. – Пошел пройтись по музею, кореша встретил, обрадовался. А тут на тебе: выясняется, что он от Ван Гога просветлел.

– Винсента ты не тронь! И знай: пока я здесь сижу, ничего у тебя не выйдет.

Беда махнул рукой и устало сказал:

– Ладно, не бойся. Раз такое дело, значит не быть перфу. Последнюю надежду ты мне обломал…

Валя поглядел на сгорбившегося Мухина и только сейчас заметил, что тот сильно постарел. При верхнем дневном свете были ясно видны и пегие виски, и морщины у глаз. Вале захотелось сказать другу что-нибудь теплое, но тут прозвенел звонок и женский голос объявил на трех языках, что музей закрывается.

– Ну вот, конец твоему смотрению, – поднял голову Беда. – Слушай, а пойдем выпьем! Самое время сейчас!

– Нет-нет, я не могу, – замотал головой Валя. – Меня жена ждет.

– Жена-а? – изумился Мухин. – У тебя что, жена есть?

– А вот представь себе. Жена, Галя. У меня. Есть.

– Да что ты говоришь? Ну тогда точно надо выпить. Слушай, старый, а ну кончай! Ты тут главный орган восприятия отсидел, протрясти его нужно. Делай, что тебе говорят!

Валя хотел обидеться, но взглянул на седые виски и измученное лицо Беды, вздохнул и послушно поплелся за ним следом.

* * *

Полуподвальное арт-кафе «Кетчуп и яйца» располагалось в переулке в двух шагах от музея. Интерьер был выдержан в стиле ностальгического минимализма и воспроизводил почти утраченную за годы буржуазного процветания субкультуру рюмочных. К вечеру сюда подтягивалось множество деятелей местного андеграунда. Всех их Беда отлично знал: с каждым что-то было вместе выпито, сожжено, перевернуто или разбито. Однако на этот раз он пересек небольшой зал молча, не обращая внимания на оклики. В последние годы Беда делил завсегдатаев «Яиц» на иуд и чертей, причем в его сознании эти категории легко пересекались. Валя следовал за долговязой фигурой на почтительном расстоянии, как оруженосец.

Приятели заняли столик в дальнем углу и заказали пол-литра, пиво и фисташки.

Через полчаса Мухин уже приканчивал третью кружку. Он подливал водку в пиво, отхлебывал, морщился и говорил с тоской:

– Никому-то теперь, Валька, наше искусство не нужно. Задолбали мы всех, кто мог денег дать. Восемьдесят процентов коллекционеров уехало.

– Куда уехало?

– А туда, где нас не коллекционируют.

– А гранты?

– Вспомнила бабка, как к Соросу ходила! На текущем этапе развития отечественного грантососания, Валик, мы имеем полный ахтунг на всех фронтах. Старые источники иссякли, мода прошла, скандалы игнорируют, в Европе воротят нос. Осталось два варианта: либо ты присасываешься где-нибудь к местному бюджету, либо тебя ждет финансовый паралич и смерть под забором.

Беда залпом осушил кружку и смолк.

– Эх, уехать бы отсюда к черту… – вздохнул он чуть погодя.

Глаза его увлажнились.

– Да куда ты уедешь-то? – по-бабьи подперев щеку рукой, посочувствовал Валя. – Сам же говоришь: Европу мы задолбали.

– Не знаю. Подальше куда-нибудь. На самый край земли. В Бразилию.

– Это еще зачем – в Бразилию?

– А говорят, там на Амазонке водится пятнадцатиметровая джоконда.

– Бедюха, да ты пьян!

– Нет еще.

– Ну и что ты с ней делать будешь?

– Не знаю. Усы пририсую.

– Нет, Борька, все-таки ты безнадежен, – грустно покачал головой Валя.

– А может, мне на природу переключиться? – встрепенулся Беда. – Вон «вопряки» сожгли березовую рощу и сразу в гору пошли. Это, правда, еще при старом режиме было. Эх, какое время ушло!

Услышав слова «березовая роща», Валя вздрогнул и чуть не протрезвел. Перед его внутренним взором заплясали солнечные пятна, и из них сам собой сложился этюд школы Куинджи. Он встряхнулся и спросил, отставляя кружку:

– Боря, давай поговорим серьезно: что ты собираешься делать?

– Не знаю. Думал вот мадам медом накормить, а теперь выходит, что нельзя, раз ее мой кореш сторожит. Да ты не бойся, Валька, я про музей уже даже не думаю. Я не из тех, кто товарищу гадит!

Последние слова Беда произнес громко, чтобы услышали художники за соседним столиком. Те замолчали и обернулись.

– Бедюха, ты чего, гадить перестал? – весело прищурился один из них, большой и волосатый.

– А как же искусство? – подхватил другой, маленький и лысый.

Остальные заржали.

Беда ничего не ответил. Он повернулся к ним спиной и сказал Вале:

– Черти. Наплевать на них. Хотя знаешь что… Вот смотрю я на их рожи актуальные, и чем больше смотрю, тем больше думаю: а может, мне вообще того… картину написать? С коровами… С речкой…

– А сумеешь?

– Умел когда-то.

– То-то что когда-то. А теперь ты современный художник. Значит, только голову в коровью жопу засунуть можешь, больше ничего.

– Это верно.

Помолчали.

– Ну а ты-то сам как? – спросил наконец Беда. – Научился чему-нибудь? Профессию приобрел?

– Нет, ничего не приобрел. Зато я Стендаля почти победил. Мне теперь свет во тьме светит.

– Это как?

– А так. Я теперь горний свет вижу. Иногда.

– Я бывал в горах, – кивнул Беда и добавил, чуть поморщившись: – Красиво там…

– Не горный свет, Боря, а горний. Гор-ний, понимаешь? – поднял палец Валя. – Он во тьме светит, и нарисовать его никак нельзя.

– Ну и слава богу, не рисуй, тебе вредно. А вообще-то, это ты правильно со светом… Эх, уехать бы отсюда к черту…

Снова помолчали.

– А как там наши? – сменил тему Валя. – Кондрат Евсеича давно видел?

– Кондрашку я видал в гробу, – мрачно ответил Мухин.

– Не понял. Он что, сам теперь выступает?

– Нет, это я в переносном смысле. Обиды у меня на него накопились. Да и вообще не по пути мне с Кондрат Евсеичем. Я тебе вот что скажу… Только ты никому, слышишь? – Беда придвинулся поближе и горячо зашептал Вале на ухо: – Снится он мне почти каждый день. И чем чаще снится, тем больше мне кажется, что это от него все зло. И в искусстве, и в жизни, понимаешь?

– Понимаю, – серьезно ответил Валя.

Мухин отодвинулся от него, хлебнул ерша и сказал уже обычным голосом:

– Зовет к себе, между прочим. Приглашение прислал.

Он покопался в кармане красных штанов и вытащил помятый конверт.

– На, погляди!

Валя разгладил конверт и удивленно покачал головой: правый верхний угол украшал важный герб в виде какого-то геральдического зверя. Внутри оказалось еще интересней. На официальном бланке губернатора Прыжовского края за подписью и печатью было написано приглашение: уважаемого Бориса Васильевича звали принять участие в «КУЛЬТУРИАДЕ» – летнем фестивале искусств.

– Да, неслабо, – сказал Валя, возвращая письмо. – Губернаторы ему пишут… А наш-то тут при чем?

– А при том, что кормится он там. Синькин у этого губернатора теперь вроде серого кардинала.

Валя поглядел на конверт и спросил:

– Прыжовск… Это на Урале, кажется?

– А хрен его знает. Где-то там. Короче, слушай, какая тут история…

И Беда рассказал Вале про то, как Кондрат Синькин стал серым кардиналом.

* * *

Все началось с того, что в Прыжовский край был назначен губернатором Андрей Борисович Детка. Происходил новый руководитель из так называемых американистов, то есть из тех выпускников Краснознаменного института имени Андропова, которые несли службу на самом дальнем и самом ответственном из всех невидимых фронтов – за океаном. Детка выполнял задания родины почти четверть века и за это время сменил немало личин и прикрытий. Последние десять лет он проживал в Нью-Йорке под именем А. Б. Сигала, художника-эмигранта из России (еще с эпохи Рудольфа Абеля у нелегалов сохранялось поверье, что легенда «художника» приносит разведчику удачу). Перемены на родине мало меняли порядок прохождения службы Андрея Борисыча. Год за годом он вербовал агентов, добывал информацию, потихоньку рос в звании и при этом все крепче укоренялся в заграничной жизни, так что начал уже ощущать моральную готовность умереть на чужбине – желательно где-нибудь в районе Центрального парка. Однако судьба распорядилась иначе: в середине двухтысячных его внезапно отозвали. Отчего это произошло, так никто доподлинно и не узнал. История провала Детки не сделалась достоянием прессы, а причины прекращения миссии, разумеется, никому объяснять не стали. Впрочем, среди коллег бродили кое-какие версии, и одна из них даже получила потом широкое распространение. Говорили, что на самом деле никакого провала не было, просто карьеру подполковника подкосил нелепый случай. У него на носу вдруг выросла большая красная блямба. С медицинской точки зрения родинка серьезной опасности не представляла, но в профессиональном отношении это был полный крах. Шпионить с такой приметой на лице было все равно что летать без рук, ног и вестибулярного аппарата. Некоторое время Андрей Борисыч героически продолжал нести службу (говорили, что, встречаясь с агентурой, он надевал накладной нос), но в конце концов скрепя сердце попросил об отставке.

Вскоре после возвращения в Россию Детка был введен в совет директоров Калиево-Марганцевого банка. В коридорах власти шептались, что причиной столь стремительного взлета стала все та же блямба на носу: якобы из-за нее верховный ангел-хранитель отставных подполковников заметил Андрея Борисыча, запомнил его и буркнул: «А этого, с бородавкой, поставьте на марганец».

Старт был многообещающим, но дальше все пошло вкривь и вкось. Вместо того чтобы спокойно сидеть в совете и, как положено опытному агенту, держать рот закрытым, а глаза прищуренными, оторвавшийся от реальности американист стал регулярно озвучивать планы, как нам догнать Америку. Директора на заседаниях совета слушали его молча, с непроницаемыми лицами, но, выйдя из зала, мотали головами, крутили пальцами у виска и разводили руками. Однако выхода не было. Пришло время, когда выгнать заслуженного чекиста только за то, что он ничего не знает и не умеет, стало никак невозможно. Зато жаловаться пока дозволялось, и жалобы на Детку поднимались в высокие сферы равномерно и непрерывно, как дым от костра в хорошую погоду. В конце концов у ангелов-хранителей лопнуло терпение, и они решили убрать инициативного подполковника подальше от кремлевских звезд. Говорят, что с вопросом «куда?» рискнули обратиться к верховному ангелу, и тот снова буркнул, на этот раз раздраженно: «Я же сказал – на марганец». Помощники почесали затылки и выделили Детке для экспериментов некогда богатый полезными ископаемыми, а ныне полностью выработанный и депрессивный Прыжовский край. Этот отдаленный субъект федерации много лет держал первое место в стране по объему продаж крепкого алкоголя, второе – по уровню бытовой преступности, третье – по безработице, и ангелы рассудили, что хуже там ни от каких реформ уже не будет.

Прибыв к месту службы, новый губернатор первым делом ознакомился с краевым бюджетом. Планы преобразований у него были наполеоновские, однако цифры доходов и показатели жизнеспособности населения заставили крепко задуматься, причем уже не о том, как догнать Америку, а о будущем собственных детей. Жалких грошей, которые можно было выдоить из этого бюджета, не хватило бы даже на оплату обучения двух студентов в престижном американском колледже. Марганец давно закончился, предприятия превратились в живописные руины, и о том, как выбраться из перманентного кризиса, никто не имел ни малейшего понятия. Все были солидарны только в одном: надо из последних сил сосать из федерального бюджета. Но как ребенок может убедить многодетную мать, что ему молоко нужнее, чем другим?

– Как-как… Как положено, – ответил сам себе губернатор. – Непрерывным громким криком, резкими жестами и гримасами, вот как.

Привыкший на прежней службе к четким формулировкам, разведчик взял стальное перо, положил перед собой лист мелованной бумаги и строгим почерком без завитушек оформил сам себе задание:

Затратив минимальные средства, создать максимальное количество информационных поводов, которые в кратчайшее время приведут к притоку инвестиций.

– Вот тут-то и вышел из-за кустов наш Кондрат, – заключил свой рассказ Беда. – Его и не звал никто, он словно позывные в ультразвуковом диапазоне уловил. Или сверху кто-то подсказал, из либеральной башни, у него же там большие связи, если не врет, конечно.

– Разумеется, врет.

– Ну, не важно. Значит, просто сложил два и два: губер раньше изображал художника, пусть даже это был и не основной его бизнес. А сейчас он в затруднении, потому что не знает, как себя ангелам показать. Стало быть, самое время предложить план. А планов у Кондрашки всегда громадье.

– Да уж… – откликнулся Валя.

– Ну вот, и пишет наш Евсеич Детке письмо, и рекомендуется культуртехнологом, и предлагает программу развития культуры края на пять лет. А Детка сильно удивляется, пробивает Синькина по всем базам, удивляется еще сильнее – и приглашает в Прыжовск. И вот…

Глава 4

У нас, конечно, воруют

И вот наконец дверь со скромной табличкой «А. Б. Детка», а вот и сам носитель этой редкой фамилии.

Для оценки личности хозяина Прыжовского края Кондрату хватило одного взгляда. Сухое, невыразительное лицо, упрямо сжатые губы, прищуренные глаза, крупная родинка на носу – характер и даже биография ветерана невидимого фронта отпечатались на физиономии Андрея Борисовича предельно отчетливо. Взгляд Синькина скользнул по стенам кабинета и, миновав портреты, дипломы и грамоты, задержался на двух художественных полотнах. Картины были изготовлены, скорее всего, в девяностые годы двадцатого века и представляли собой сильно припозднившийся закос под абстрактный экспрессионизм. Однако сам факт того, что тут, в кабинете начальника отдаленной российской провинции, висели не мишки в сосновом лесу, а эти яркие следы борьбы человека с собственным разумом, чрезвычайно обнадеживал.

Губернатор же чуть не крякнул, увидев, как одет его загорелый гость. А одет Синькин был в коротенькую курточку с какими-то золотыми шнурами на брюхе, белые кожаные штаны и ковбойские сапожки. У Андрея Борисыча мелькнуло смутное воспоминание о прочитанных в детстве рассказах Брет Гарта про золотую лихорадку в Калифорнии, и на периферии сознания засветился желтый баннер с красивым словом «Эльдорадо». Однако опытный разведчик тотчас отогнал ненужные ассоциации и быстро размотал ситуацию. Бывший галерист, по-видимому, заглянул к нему в кабинет по дороге с какой-нибудь карнавальной вечеринки, может быть, прямо с Гоа, где, по слухам, отдыхал весь последний год. Сделано это было, скорей всего, намеренно, но что хотел выразить подобной формой одежды Синькин, оставалось не до конца понятно. В любом случае для мартовского Прыжовска, где с утра было минус семь, его наряд выглядел довольно легкомысленно.

Андрей Борисыч предложил посетителю чаю или кофе (Синькин отказался) и не спеша приступил к разговору. Начал он с обычной рекламной заставки: общей характеристики перспективного, но испытывающего временные трудности Прыжовского края. Размеренно повторяя мантру «эффективность – оптимизация – конкуренция», Детка внимательно следил за реакцией столичного гостя. Губернатор понимал, что перед ним человек тертый, хитрый, циничный, и потому не стал включать регистр «отец родной», а сразу настроился на интонацию «ну мы же с вами умные люди». Однако разговор все равно не клеился. Культуртехнолог ни разу не кивнул, а только молча смотрел на собеседника – сперва изучающе, а потом скучающе. Вскоре он начал позевывать, даже не утруждаясь прикрывать рот ладонью.

– У нас, конечно, воруют, но все-таки не так, как у соседей, – раздавалось мушиное жужжание губернаторского голоса. – Во-первых, ну вы понимаете… красть здесь уже особенно нечего. За двадцать лет практически все освоили, ископаемых больше нет и не будет, если новых не найдут. А во-вторых, у прыжовцев есть и другие традиции. Наш край силен культурой! А у того, кто силен культурой, будущее есть всегда. Вот и в центральных газетах пишут, что у нас есть будущее.

Детка взял со стола газету и принялся ее не спеша разворачивать.

И тут произошло невероятное. Гость потянулся вперед и ловко, как медведь лосося, цапнул газету. Затем смял ее в комок и зашвырнул в угол.

– Ты, Андрюша, не звезди, – сказал он, весело и бесстрашно глядя в глаза ветерану разведки. – Воруют у вас точно так же, как по всей России. Ты этот свой текст для суда прибереги, пригодится защите. А со мной лучше о деле поговорить. Твоя проблема в чем? В том, что ты попал сюда на марганец, а марганец уже скоммуниздили, правильно?

– А чего это вы на ты? – профессионально сдержав эмоции, осведомился Детка. – Мы с вами что, на брудершафт пили?

– Пока не пили, но минут через десять обязательно выпьем, – пообещал Синькин. – Слушай, ты меня зачем позвал – понты колотить или разрулить проблему?

Тут губернатор вдруг осознал, что хамские манеры московского культуртрегера лучше всего просто не замечать. Надо унять гнев и постараться по-деловому вникнуть в суть его предложений. И он ответил кратко:

– Разрулить.

– А если разрулить, то скажи-ка мне, эффективный менеджер: понимаешь ли ты, что повысить уровень жизни населения в крае ты ни за что не сможешь? Что ресурс у тебя коротковат – понимаешь ты или нет?

– Понимаю, – кивнул Детка. – Верно, ресурса самим не хватает, так что поднять уровень жизни населения в ближайшее время не представляется возможным.

– Вот. А я тебе предлагаю выход: вместо уровня жизни будем повышать ее качество.

– Это как?

– А это когда бедно, но весело. Короче, слушай план. Мы будем делать из твоего Попрыгунска…

– Прыжовска.

– Мы будем делать из твоего Попрыжопска новую культурную столицу России, понял, нет?

– Не совсем. Что мы будем делать?

– Сто-ли-цу, – раздельно повторил куратор. – А столицы, Андрюша, своими силами не строятся. Во всех культурных столицах – от Нью-Йорка до Парижа – работают приглашенные художники.

– Про то, как работают художники в Нью-Йорке, ты мне можешь не рассказывать. Я о другом спрашиваю. Что значит «культурная столица»? Что ты имеешь в виду под этими словами?

– Под этими словами я имею в виду только то, что эти слова обозначают в СМИ, – моментально вернул подачу Синькин. – А именно: СМИ называют культурной столицей место, где происходит наибольшее число отражаемых СМИ культурных событий. Но если подойти к этому вопросу с точки зрения не производителя информации, а ее потребителя, то лучшее определение культурной столицы такое: это место, куда человек хочет приехать. Очень хочет. Хотя бы ненадолго. Увидеть Прыжополь и умереть, понимаешь? А еще лучше так: увидеть Прыжополь – и поселиться в нем навсегда.

Губернатор кивнул – ему это было близко. Про себя он ставил задачу сходным образом: люди должны захотеть жить в Прыжовске так же сильно, как он, губернатор Детка, хочет жить в Нью-Йорке, где-нибудь возле Центрального парка. Сказать такое вслух было, конечно, немыслимо, но наглый пришелец, похоже, запросто читал тайные губернаторские мысли и тут же их озвучивал. И с каждой минутой голубоглазый золотоискатель нравился подполковнику все больше и больше.

– Короче, слушай план! – объявил Кондрат. – Наш план, понимаешь? Наш с тобой план культурных преобразований… – Тут он вдруг остановился и спросил: – Кофе есть?

– Есть. Тебе же предлагали, – уже без церемоний ответил Детка.

– Вот теперь тащи! – весело приказал гость. – И коньяка бутылку!

Неприметная секретарша принесла кофе и маленькую бутылочку «Хеннесси». Синькин наполнил рюмки до краев и сказал:

– Ну, за город! Он, кстати, какой у нас? В смысле – крупный?

– Крупный, – ответил Андрей Борисыч, глотая мягко обжигающую жидкость. – Почти миллионник. А что?

– Ничего, ничего. Это хорошо, что крупный. Ты, Андрюша, не волнуйся. Расслабься и слушай план культурных преобразований. Итак. Во-первых, мы обложим допналогом весь бизнес и всю твою чиновную сволочь. Будут у меня с каждого отката отстегивать на совриск.

– На что?

– На современное искусство, солнышко. Подгонишь мне завтра реестр крупнейших налогоплательщиков, а также чиновников до глав районов включительно. Я посмотрю и сам решу, с кого сколько.

– Ты с ума сошел? Что за рэкет?

– Андрюша, не волнуйся. Все будет цивилизованно. Объяснишь им с присущей тебе четкостью: надо оставить наследие тем, кто придет после нас. Поэтому будем покупать произведения совриска и жертвовать их в музей. Что именно надо приобретать, разъяснит эксперт Синькин, Кондрат Евсеич. И еще добавишь потише: люди вы вольные, живите как хотите, но если кто не купит чего сказано, то Кондрат Евсеич собственными руками пошьет на него компромат.

– Да у нас и так все про всех знают, – пожал плечами Детка. – Компромата уже лет семь никто не боится.

– Ну, это смотря какой компромат, кто шил и куда слили. А всего про всех никогда не знаешь, пока сочинять не начнешь. Это, брат, как стихи писать.

Тут Синькин придвинул кресло поближе к столу и сказал, понизив голос:

– Ты, главное, верь мне, Андрюша. Верь, понимаешь? Я ради дела самому Сатане имидж попорчу.

Андрей Борисыч заглянул в ясные глаза галериста и неожиданно – вопреки всему своему воспитанию, образованию и служебному опыту – почувствовал к нему что-то вроде доверия. Возможно, сыграла роль и добрая коньячная теплота, очень вовремя подступившая к губернаторскому животу. Во всяком случае, нечто новое, робко-приятное обозначилось в воздухе – наверное, это была надежда. Детка потянул вниз узел галстука, откинулся на спинку кресла и принялся слушать московского заклинателя, чуть покачиваясь на мягких пружинах в такт его словам.

– Мы откроем творческий центр совриска, – вещал тем временем культуртехнолог. – Сначала в готовом здании. Приспособим что-нибудь поэкзотичней – бывший дворец труда какой-нибудь, я посмотрю, что у тебя тут есть.

– Океанариум есть, – услышал Детка собственный голос.

– Отлично, берем! И представь себе: каждый месяц в океанариуме открывается новая выставка достижений культурного хозяйства. Их будут обозревать все новостные каналы. Все! Офлайновые и онлайновые, официальные и оппозиционные, правые и левые, местные и столичные. Потому что мы будем выдавать крупные информационные поводы. Непрерывно. Упорно. Разнообразно. Большинство журналистов, разумеется, будут брызгать слюной, шипеть, хрюкать и лаять на слона. Но смолчать, Андрюша, не сможет никто. Концепция первой выставки у меня уже есть.

Синькин извлек из недр своего мундира голубую папочку с логотипом в виде белого медведя и помахал ею в воздухе:

– Вот. Здесь всё. Имена художников, инсталляции, перформансы, ассортимент буфета, скандалы, примерный прайс. Тут новый имидж города и края! А может быть, и всей России!

Завороженный губернатор протянул было руку к папке, но куратор ловко упрятал драгоценность обратно под куртку и шутливо погрозил пальцем:

– Ишь чего захотел! Еще начитаешься, когда договорчик подпишем. А пока слушай, что будет дальше. Дальше пойдут летние фестивали под открытым небом. «Культуриада»! Мы пригласим лучшие художественные силы со всего мира. Понаедут туристы. И как не понаехать! Три недели чистейшей радости на свежем воздухе. Выставки, кино, концерты, мастер-классы с холодным пивом на лужайке, актуальное творчество масс… Ты следишь?

– Ага… – слабо кивнул губернатор.

По правде говоря, он уже не следил. С Андреем Борисычем стало происходить что-то неладное: его мозг чем дальше, тем меньше улавливал значения слов. Звуки превратились в мыльные пузыри, которые медленно, но верно заполняли кабинет. Их становилось все больше, они росли, пухли, сливались друг с другом и тяжело покачивались в воздухе, поигрывая всеми цветами радуги. И тут внезапно количество перешло в качество путем скачка. Пузыри лопнули все одновременно, обдав начальника губернии бриллиантовыми брызгами, и в тот же миг висевшие на стенах абстрактные картины вздрогнули и выпрыгнули из своих рам. Вихри красок закружились волчком и стали складываться в высокобюджетное трехмерное видео.

Губернатор увидел, что на поляне рядом с Домом художника выросли разноцветные шатры, по форме напоминающие чумы коренных народов Прыжовского края. Впрочем, доносившиеся из шатров лихие песни и маячившая поодаль кибитка наводили на мысль, что никакие это не коренные народы, а залетный цыганский табор.

Из самого большого шатра вышел Кондрат Синькин, одетый в ритуальный халат с лисьими хвостами. Он ударил в бубен и хрипло запел:

А ехали цыгане да ехали цыгане…

А ехали цыгане на гору через лес.

А ехали цыгане да ехали цыгане,

Да остановилися на полюшке чудес…

Бубен забрякал всеми бубенчиками, и губернатор, вздрогнув, очнулся. Наваждение пропало, и он снова услышал голос куратора:

– А теперь слушай главное. Зачем мы все это делаем? А вот зачем: мы будем копить деньги в фонд. Долго копить. Все твои губернаторские сроки. И первый, и второй, и третий. А когда соберем миллиард – выстроим в центре Прыжовска волшебный Дворец искусств. Ты следишь?

– Слежу… – чуть слышно откликнулся Детка и снова закрыл глаза.

Наваждение послушно вернулось: он увидел ту же поляну, но только шатров на ней уже не было. Прыжовский Дом художника проплыл перед его глазами и вдруг стал медленно и жутко оседать, как небоскребы 11 сентября. Все заволокли клубы белой пыли – и тут же, без проволочек, совершилось чудо. Прямо из дымящихся развалин начал расти причудливый рогатый чум – и Андрей Борисыч сразу понял, что это и есть волшебный Дворец искусств.

– Это здание войдет во все учебники архитектуры, – парил за кадром голос Синькина. – Его будут сравнивать с ананасом, рыцарским шлемом, распускающейся розой, фонтаном, но лишь мы с тобой, Андрюша, будем знать, что это дивное сооружение на самом деле – межконтинентальная ракета. И в тот день, когда окончательно завершится твое пребывание на посту губернатора, ты выйдешь на балкон дворца…

Андрей Борисыч увидел самого себя в белом костюме с красной гвоздикой в петлице. Он стоял на балконе, приятно улыбаясь, и утирал слезы.

– …взмахнешь платком…

Губернатор подобрал последнюю слезинку и взмахнул белоснежным платком, прощаясь с собравшимися на площади Искусств избирателями. Толпа зашумела – или это загудели мощные двигатели?

– …и взревут моторы, изрыгнется пламя, и ракета унесет нас – то есть тебя, меня и деньги из фонда… А куда она нас унесет-то?

Вдохновенный Синькин сам не знал ответа на этот вопрос. Он уже хотел сказать «к едрене Матрене», как вдруг очнулся губернатор.

– В Нью-Йорк?! – выпалил он.

– Бинго! – подхватил куратор. – А куда же еще? Приземлимся в Центральном парке, раскинем музей-шапито и покажем Соломону Гуггенхайму матку Кузьмы!

Толпа стала уменьшаться в размерах, стремительно превращаясь в абстрактную картину на стене кабинета.

Наваждение кончилось.

– Тебе плохо, что ли? – заботливо спросил Кондрат, протягивая новому другу стакан воды.

– Нет, все о’кей, – собрал волю в кулак разведчик.

– Тебе бы, Андрюша, еще коньячку хлебнуть. Со здоровьем-то не шути.

На этот раз губернатор не стал звать секретаршу. Он открыл ящик стола и извлек оттуда бутылку «Hennessy 44 Limited Edition».

– А, обамовка, – усмехнулся Синькин, взглянув на этикетку. – Но мы лучше не за него, мы за тебя выпьем. Служи подольше!

Проглотив напиток, он откусил половину шоколадки, прожевал и спросил словно невзначай:

– А кстати, ты сам-то как думаешь: лет десять еще просидишь?

– Кто же это может знать? – пожал плечами Детка. – Но при нынешних раскладах, если все по плану пойдет, я и двенадцать просижу. А что?

– А вот что. Ты учти, что через десять лет из ста крупных городов в стране останется всего пять.

– Это еще почему?

– Так жизнь устроена: одним время тлеть, другим – цвести. Закон Пушкина. У тебя сколько народу в прошлом году уехало?

– Двенадцать тысяч.

– Вот. Значит, действует закон Пушкина.

– Интересный закон.

– Интерес твой состоит в том, чтобы город Попрыжополь неуклонно развивался, население его увеличивалось, а ты бы сидел в этом кресле вечно, как статуя фараона.

– И что, по-твоему, надо для этого делать?

– Меня слушаться.

Когда допили коньяк, губернатор сказал, одолевая шум в голове:

– Ты, Кондратий, конечно, наглец, но твоя идея культурной столицы мне почему-то нравится. Видимо, оттого, что это мне по профилю. Я в прошлом… ну, скажем так, имел отношение к искусству. Но только это секрет, ты смотри, никому ни-ни.

– Могила! – приложил обе руки к брюху Синькин.

– Идея мне, повторяю, нравится, и надо дать тебе шанс. Однако есть сомнение. Вот скажи: зачем нам приглашать варягов? Можно же сэкономить. Тут полным-полно деятелей каких хочешь искусств. Целое отделение Союза художников. Председатель – Редька Геннадий Андреевич, мы с ним встречались недавно. Крепкий такой старик. С виду кремень, но с хорошим чувством юмора. Ты, говорит, почти дедка, я почти репка, боюсь, как бы нам сюда не прислали еще бабку, кошку и мышку.

– Старик беспокоится правильно. Считай, что кошка у вас уже есть. – Синькин посмотрел в упор на Андрея Борисыча, а потом вдруг фыркнул и залился хохотом: – Ой, не могу!

Не в силах усидеть в кресле, он даже прилег на стол от смеха.

– Деятелей искусств у него тут, говорит, полно. Ой, не могу!

Смех у куратора был такой заразительный, что бывший разведчик чуть было не улыбнулся в ответ и только в последний момент усилием воли сумел сжать губы в куриную гузку. Отсмеявшись, галерист вытер глаза, надел свои круглые очки и наставительно молвил:

– Запомни, Андрюша, что я тебе скажу по поводу Прыжовского отделения Союза художников. Нельзя следовать за баранами. Баранов надо вести.

– Куда вести?

– А то ты не знаешь, куда ведут баранов. Сперва на пастбище. В общем, насчет местных живописцев ты не волнуйся. Через неделю прилетят из Москвы и бабка, и внучка, и сучка, и целая бригада креативных мышек. И если твой Репка вздумает оказать сопротивление инновациям в культурной политике, то мы его вытащим из бюджета и схарчим с подсолнечным маслом.

Губернатор встряхнулся, сжал губы еще крепче, чем обычно, и, пристально глядя на собеседника, спросил:

– А ты не слишком тут раскомандовался?

– Да вроде нет, – пожал плечами Синькин.

– Послушай, Кондрат. Чтобы мы с тобой могли эффективно работать, ты должен усвоить одну важную вещь: конфронтации мне не нужны, и чувств ничьих оскорблять не надо. Я за мирное сосуществование. Так что придется тебе подыскать прыжовским художникам место в нашем проекте. Короче, у меня к тебе личная просьба: сходи к ним с открытым забралом, о’кей?

– Конфронтация, Андрюша, это всего лишь бесплатная реклама, и бояться ее нечего. Но если ты просишь, почему не сходить? Схожу, по душам поговорю. Ты, главное, не волнуйся. Я тебя буду слушаться, ты меня будешь слушаться, народ нас будет слушаться – и все у нас получится. Станешь ты любимцем партии и культовым губернатором. Ну, договорились? По рукам?

– По рукам, – ответил Андрей Борисыч, но руки не протянул. Он замер, уставившись в одну точку на столе, а потом вдруг резко поднял голову и спросил, как выстрелил: – А почему культура, а не спорт?

Синькин ответил мгновенно, словно ждал этого вопроса:

– А потому что в шесть раз дешевле. Расчеты показать?

И потянул из-за пазухи папку с медведем.

– Ладно, не надо. – В голосе Детки послышалось уважение. – Верю.

Он снова помолчал, а потом сказал раздумчиво:

– Надо бы еще нового министра культуры назначить.

– И насчет этого, Андрюша, не волнуйся. Я подыщу. Тут главное – чтоб не мешал. Не дай бог гадить начнет. Надо такого… без инициативы.

– Ну ладно, ищи. Доверять так доверять.

Губернатор допил последние капли коньяка, встал и официальным тоном, хотя и чуть запинаясь, произнес:

– Полагаю н-необходимым развивать в крае с-совриск и принимаю вас, товарищ Синькин, на государственную службу в должности директора краевого арт-центра. Подчиняться будете лично м-мне, с другими руководителями – ни-ни! Никаких контактов, чтоб соблазна не было. Считай, Кондрат Евсеич, что мандатную комиссию ты прошел.

Договор был скреплен рукопожатием. Прощаясь, губернатор задержал руку нового арт-директора в своей и сказал с неожиданной теплотой в голосе:

– А знаешь, Кондраша, ты бы у нас в конторе далеко-о пошел…

– В какой еще конторе? – не понял Синькин.

Детка замолчал и, поджав губы, прищурился.

– А-а!.. – дошло до Синькина. Он тоже сжал губы, сузил голубые глаза до щелочек и тихо ответил: – А ты не думал, Андрей, что я в ней и так далеко пошел?

Губернатор выпрямился, и его рука сама потянулась отдать честь. Щелкнув в ответ каблуками ковбойских сапог, Кондрат Синькин сделал поворот налево кругом и вышел из кабинета.

Глава 5

Музеон

Мухин допивал уже пятую кружку, а Пикус все еще мучился с первой. Публика в «Кетчупе» успела несколько раз смениться, и только компания художников за соседним столиком продолжала пить и беседовать, никуда не торопясь.

– Я, Боря, еще тогда понял: не могу больше, – исповедовался другу Валя, – ну, когда горшки колотил. Не могу – и все. Тошнит с утра до ночи, даже если никаким искусством рядом не пахнет. Чувствую – уходить надо. А как уйти? Куда? Делать-то ничего не умею. Понимаешь?

– Понимаю, – кивал Беда, – я и сам такой стал. Бывает, акцию подготовишь, все по секундам распишешь, пора на дело, а с кровати не встать. Тошнит…

Некоторое время Мухин сидел потупившись, глядя в кружку. Потом поднял голову и сказал:

– Слышь, Валь! А давай за реальные дела возьмемся!

– Что значит – за реальные? – не понял Валя.

– Ну что мы всё – искусство да искусство? Это же не нужно никому. Только мошну набивать таким, как Кондрашка. Давай за справедливость бороться!

– За какую справедливость?

– За божескую и человеческую, – с чувством сказал Беда. – Поставим свои таланты на службу трудовому народу. Как завещал великий Ленин.

Валя глотнул пива и замотал головой:

– Ты извини, но как Ленин я не могу. Мне сразу свет выключат.

– За н-неуплату?

– Горний свет, Боря, – поднял палец Пикус. – Горний!

– А, ну это фигня! Не выключат. Свет должен людям светить. Вот слушай, как мы с тобой будем действовать. Сначала, значит, выхожу я и крушу, к собачьим хренам, объекты буржуазного идо… идолопоклонства. А потом входишь ты – и вносишь свет. Как раньше, только наоборот, понимаешь? Я тебе буду пригоу… приуготовлять дорогу.

Валя задумался и долго не отвечал.

– Ой, не знаю, – сказал он наконец. – Не могу я сам такие вопросы решать. Надо с женой посоветоваться. Галя, она…

– Стой! – перебил Мухин. – Молчи. Я за тебя уже все решил. И дело нашел. Доброе дело. Святое!

– Это какое же дело?

– А Кондратию палок в колеса навтыкать. Я ведь тебе говорил: понял я, откуда все зло. Ночью снизошло, во сне. И знаешь что… – Беда схватил Валю за рукав, придвинулся совсем близко и зашептал, обдавая друга пивным духом: – С тех пор как осенило, стал он ко мне по ночам прилетать. Прилетит – и сразу за понты. Я, говорит, властелин тьмы и глав… главнокомандующий бесами, иди ко мне служить. А сам черный весь, как демон ада, и крыльями перепончатыми поводит. Вот так…

И Мухин показал, как поводит крыльями демон Синькин.

– Вот так. А потом вдруг хихикнет, съежится и в карман ко мне – шмыг! И затаится там. Страшно мне, Валька…

– Послушай, Боря, да ведь это тебя сам дьявол морочит! – схватил его за руку Пикус.

– А я о чем?! Будто я не понимаю? Он самый. И остановить его надо, пока не поздно. Но одному-то мне не справиться, понимаешь? Он силу набрал, с властями подружился.

Валя храбро, почти не поморщившись, отхлебнул из кружки и сказал:

– Дело хорошее. Я бы помог, конечно, но…

– Никаких «но»! – не дал договорить Беда. – Я на тебя уже положился. Вдвоем всяко лучше. Но двоих тоже мало. Тут верные товарищи нужны. Вот слушай, что я вчера в сети накопал: есть такая арт-группа «Призраки Маркса». Хорошие ребята, молодые, горячие, идейные. Давай познакомимся, закорешимся.

– Призраки? – опасливо отодвинулся Валя.

– Ты что, привидений боишься? – уставился на него Мухин. – А ну, пошли к ним прямо сейчас!

Он вскочил, но тут же покачнулся и шлепнулся на место.

– Боря, успокойся. Послушай, что я тебе скажу… – тихо и проникновенно заговорил Валя. – Кризис – это не «Леман бразерс». Кризис, он внутри нас, понимаешь?..

Высказав свою заветную мысль, Пикус с надеждой посмотрел на друга: может быть, сразу поймет? Но Беда в ответ только пожал плечами:

– Подумаешь, Америку открыл! Будто я сам не знаю, что сдулся. Да про мой кризис вся тусня уже два года шипит. Сволочи! Но мы еще посмотрим… – Беда грохнул кулаком о стол и возвысил голос: – Но мы еще посмотрим, кто тут пропадет со своей классикой!

Художники за соседним столиком обернулись.

– Бедюха, держись! Кому сейчас легко? – раздались возгласы.

– За ветеранов девяностых! – поднял тост волосатый.

Его собутыльники дружно сдвинули кружки. Мухин вместо ответа лишь сплюнул и отвернулся.

– Да послушай же, Борис! – потянул его за рукав Валя. – Я ведь не о том говорю. Ты помнишь, как я от Стендаля мучился?

– А то! Помню, конечно.

– Ну вот. А теперь я могу в музее хоть сутки просидеть. А почему? Потому что Галю встретил.

– Жену?

– Ну да. Она чудо со мной сотворила! Слушай, Борь, а давай к ней сходим? Она же у меня добрый доктор Айболит, все лечит. Пусть и тебя посмотрит. Вдруг возьмется, а? И кризис этот твой тогда как рукой снимет. Пойдем, а?

Предложение было заманчивое. Беда давно мысленно сравнивал себя с неизлечимо больным, который окончательно разуверился в официальной медицине и почти созрел для встреч с народными целителями. Если что и удерживало его до сих пор от такого шага, то лишь врожденный скепсис. Однако теперь перед ним сидело живое доказательство факта чудесного исцеления, и скепсис нехотя отползал в свою вонючую пещеру.

– Ну и как она тебя вылечила, твоя Галя?

– Я все расскажу, только давай уйдем отсюда. Поздно уже, она там беспокоится. Ты допивай быстрее, пожалуйста. Сейчас придем к нам, все Галочке выложим и спросим, как дальше быть. И если она скажет, что надо народу служить, я тут же в этот твой комсомол запишусь, клянусь! Призраки так призраки. Маркса так Маркса. Хоть этого черта… Бен Ладена. Ну, пойдем, не упрямься! Мы близко живем, на Гороховой.

– Ладно, – сдался Мухин. – Сходим. Любопытно посмотреть, что у тебя за жена такая. Но помни – насчет призраков ты слово дал. Завтра же к ним.

– Боря! Не давал я слова!

– Тогда прощай!

– Ну хорошо-хорошо, обещаю!

– А раз обещаешь – вперед, к Гале!

Мухин встал и, стараясь держаться прямо, двинулся к выходу из полуподвала мимо коллег по искусству.

– Бедюха, ты куда? Туалет же не там! – крикнул ему вслед волосатый черт.

Остальные заржали.

Беда дернул плечами, но не обернулся.

– Ну, рассказывай! – скомандовал он, когда вышли на Миллионную.

И Валя рассказал, как он победил Стендаля.

* * *

– В общем, Галя меня возле Петра подобрала. Я там милостыню просил, потому что идти мне после Кондрашкиного шоу было совсем некуда. Знаешь в Москве памятник Петру Первому, который на реке стоит? Ну вот, а рядом с ним – вход в парк городской скульптуры. «Музеон» называется. Там у ворот еще Аполлон такой мордатый на лире бренчит, а две музы его слушают. Вот на этом месте я и сидел. Прислонюсь, бывало, к Аполлону, чтобы не видеть ни рожу его, ни муз этих долбаных, ни городскую скульптуру, и перед глазами у меня – один Петр Великий. Огромный! Страшный! Уродливый, как моя жизнь! И пока смотрю я на это идолище усатое, Стендаль сидит тихо-тихо. Не тошнит, не корчит, не выворачивает, а напротив, тепло внутри, словно выпил граммов сто пятьдесят. Но как только отвернешься – снова все по новой. А надо тебе сказать, Бедюша, что там хоть и центр города, но точка для попрошайного бизнеса совсем никудышная. Пешком никто не ходит, одни машины туда-сюда шмыгают. Так что конкурентов у меня не было, и даже менты не сильно драли за место. В общем, прижился я там. Сижу себе тихо, а если из парка кто-то выйдет или, наоборот, зайдет посмотреть на художественную скульптуру, то, бывает, подаст копеечку. Немного выходило, конечно, но мне ведь миллионов и не нужно.

И вот однажды – я и день помню, восьмого сентября это было – останавливается вдруг такси, и выходит оттуда она. То есть сначала я ее не увидел, просто почувствовал, что рядом человек стоит, а глаз не поднимаю, потому как нищему всяко лучше вниз смотреть. И слышу я тут, Бедюша, ангельский голосок: «Привет, чистюля!» Ну я, конечно, удивился. «Кто это чистюля?» – спрашиваю. А надо тебе сказать, Боря, что я к тому времени сильно опустился. Ну прямо скажем – превратился в бомжа, и пахло от меня, как бомжу полагается. «Куртка эта пока и правда не очень грязная, – говорю я небесному голосу, глаз по-прежнему не поднимая, – но вы, девушка, все-таки близко не подходите. А если пожалели инвалида, то бросьте монетку и езжайте себе дальше с богом». А она отвечает, как равному: «Вы, – говорит, – ничего не понимаете. Вы внутри весь чистый. В вас темного совсем ничего нет». Тут я глаза и поднял. Поднял я глаза, Борька, и с тех пор ни на кого другого, кроме нее, уже не смотрел. Вот придем сейчас, сам все поймешь.

А Галя мне вдруг говорит: «Вставайте, Валентин Андреич, хватит дурака валять». У меня, конечно, челюсть отвалилась, а она смеется: «Не удивляйтесь, я все про вас знаю». Я, говорит, ученый исследователь, и как раз такими, как вы, со Стендалем то есть в анамнезе, занимаюсь. Случай ваш известный и даже был опубликован в научном журнале. Насилу вас разыскала.

В общем, привезла она меня в клинику, дезинфицировала, одела как человека, накормила, поместила в отдельную палату и стала расспрашивать. Ну, я ей все про себя и выложил, с самого начала, с детства. Ничего не утаил. Рассказал – и жду, что она решит. На чудесное исцеление, понятное дело, не надеюсь, но втайне думаю – а ну как пожалеет? Кому доброе слово не хочется услышать? А она ничего не сказала, ни звука. Зато сделала такое, что ты не поверишь!

На следующий день приходит с утра и приносит с собой краски, бумагу и кисточку. Берет эту самую кисточку, макает в краску и протягивает мне: «Рисуй!» Я, конечно, отвечаю: не могу я рисовать, меня от одного вида этого инструмента сейчас стошнит, как от паленой водки. А она не слушает: «Не прячь, – говорит, – свою душу! Мажь, как получится, и ни о чем не думай!»

Ну, закрыл я глаза, взял кисть – и как в холодную воду нырнул. Набросился на бумагу, мажу что-то, брызжу, опять мажу из последних сил. И вдруг чувствую – тепло по телу пошло. Снизу вверх, как будто оттаиваю после обморожения. Приоткрыл я один глаз, смотрю – а кисточка-то у меня в руке сама танцует. Устанет, нырнет в краску, освежится – и снова пляшет. Галя еле успевает листы подкладывать. И вылетают, знаешь, такие абстракции, как у Джексона Поллока, будь он неладен, одна за другой. А внутри у меня все теплее, теплее, теплота уже к голове подходит… Потом – раз! – вспышка по глазам, и сразу выключили мне свет. Вырубился я и проспал часов двенадцать. На следующий день повторили мы с ней процедуру, и уже легче пошло. Потом еще. А через неделю – ты не поверишь, Борька! – нарисовал я кошку задом. Нарисовал! Я! Кошку задом! Полосатую. Собственной рукой! Это же счастье какое…

В общем, съежился гад Стендаль, сдулся – и отступил. И почувствовал я себя почти человеком.

А еще через неделю выписали меня. Стою я на ступенях этой самой клиники и не знаю, куда идти дальше. И как без нее, без Гали, жить, тоже не знаю. Решил ее дождаться. Ну, простоял часа два, выходит она. Обрадовалась. «Пойдем, – говорит, – со мной. На вокзал меня проводишь, я сегодня в Питер уезжаю». Выяснилось, что Галя – она питерская, а в Москве находилась в научной командировке. «Очень приятно, – отвечаю, – какое совпадение. А я как раз собрался посетить северную столицу». И поехали мы сюда. А ты ведь помнишь, Бедюша, я раньше этот город не очень любил. Ну погляди вокруг: тут зданье любое кругом обойди – нигде не приделаешь лишней колонны. Подташнивало меня от него, в общем. А тут – гуляем мы с ней, вокруг бюсты, шпили, лепнина всякая – вот как сейчас, – и ничего, не воротит! Гуляли-гуляли, болтали-болтали, а потом вдруг раз – и полюбила она меня. Ты спросишь – за что? А я и сам не знаю. Каждый день себя спрашиваю, за что мне, дураку толстопузому, такое счастье? Первый месяц вообще как пьяный ходил. Потом стал думать, как дальше жить. Жена – не шутка, это ведь семья, ответственность. А как я, вот такой, буду семью содержать? Не сидеть же мне у нее на шее? И тут Галя говорит: «Я тебя, суслик… – она меня сусликом зовет, ты не смейся, пожалуйста, – я тебя, суслик, устроила на работу». – «Вот как? И куда же?» – спрашиваю. Стараюсь, знаешь, не подавать виду, хотя в душе все поет: сейчас жизнь наладится, я деньги в дом приносить буду! А она и отвечает: «В Русский музей». Тут у меня все внутри и рухнуло. Испугался я, похолодел. «Нельзя мне в музей! – кричу. – Я эстетический инвалид первой группы!» А она отвечает, прямо как в американском кино: «Ты, суслик, не бойся. Мы должны победить болезнь, и я в тебя верю. Ты сможешь».

И я правда смог.

Ну, не сразу, конечно. Сначала меня в современный зал посадили, где еще можно кое-как дышать, потому что там одни абстракции да инсталляции. Но уже через месяц в русский авангард перевели. А это, знаешь, совсем не шутки. Там такие красные кони по синим холмам носятся, что можно разом копыта отбросить. Очень тяжело поначалу пришлось. Однако ничего, сжал зубы, высидел. А теперь, видишь, выставка приехала, из частных коллекций, так мне самого Винсента доверили. Единственную картину! В общем, поправляюсь я, Борька, не по дням, а по часам. Александр Сергеич говорит: еще пара месяцев – и посадим мы тебя, Валентин, в русский реализм. Александр Сергеич – это начальник мой. У Гали с ним соглашение: если я сумею высидеть полный рабочий день в зале Шишкина Иван Иваныча, то курс моего лечения будет считаться законченным. Ну вот мы и пришли!

* * *

Беду так увлек рассказ Вали, что он уже не замечал ни Дворцовой площади, ни Большой Морской и даже забыл о ноющей боли, с самого утра сверлившей правый висок. Поэтому последние слова застигли его врасплох. Он вздрогнул и огляделся. Друзья стояли перед тяжелой и высокой дверью парадного входа в старинном петербургском доме на углу Гороховой и Мойки. Поднялись по широкой выщербленной лестнице на третий этаж. Валя позвонил.

Открыла маленькая девушка. Внешность Гали в первый момент не произвела на Беду никакого впечатления – восторженное токование влюбленного супруга готовило его к большему. Серьезное лицо, взгляд, как будто устремленный внутрь себя, небольшой рост, волосы, стянутые в хвост на затылке, – вот и все, что он заметил в темной прихожей.

Они прошли в комнату и сели за круглый стол, на котором были в беспорядке разбросаны книги. Мухин заметил светлые прямоугольники на обоях: видимо, тут еще недавно висели картины.

Галя присела напротив гостя и, поглядев на него с улыбкой, спросила:

– Чаю хотите? С медом?

Что-то очень знакомое было во всем ее облике. Беда наморщил лоб, вспоминая, где он уже видел эти внимательные черные глаза, эту изящную руку – и его прошиб холодный пот.

Перед ним сидела арлезианка с картины Ван Гога. То же лицо, только значительно моложе.

– Хочу, – ответил он. – Очень.

Глава 6

Высокоурожайное культурное пастбище

По утрам Кондрат всегда чертом вскакивал с кровати и, не теряя ни секунды, вприпрыжку несся в ванную. Однако сегодня, едва разлепив глаза, он тут же плотно их сомкнул и некоторое время лежал неподвижно, пытаясь понять, чем он так злоупотребил накануне? Ничего не вспомнив, снова разлепил один глаз. Наваждение не исчезло: сверху, прямо с облаков, весело поглядывали колхозницы со снопами ржи и подозрительные палеоазиатские охотники с пушным товаром.

Мобилизовав усилием воли мыслительные способности, Кондрат наконец осознал, где находится. Вчера друг Андрюша после совместного возлияния отвез нового арт-директора на так называемую Правительственную дачу, бывшую загородную резиденцию Прыжовского обкома КПСС, превращенную в вип-отель для личных гостей губернатора. Особняк стоял на горе, возвышавшейся над Прыжовском и носившей, явно в подражание столице, название Николиной.

Осознав свои координаты в мире, Кондрат улыбнулся колхозницам, погрозил пальцем оленеводам и спустил ноги на пол – однако тут же с воплем убрал их обратно. Куратор был человек совсем не робкий, но при виде оскаленных клыков белого медведя заорал бы спросонья и храбрейший из старателей Аляски. Окончательно продрав глаза, Синькин разглядел наконец, что на полу лежит всего лишь шкура – совершенно не опасная, хотя и очень внушительная. На стуле возле кровати раскинулось одеяние золотоискателя, рядом с ложем стояли вычищенные ковбойские сапоги. Облачившись, арт-директор вышел на балкон осмотреться.

С Николиной горы открывался великолепный вид на город, и к тому же местная власть позаботилась о дополнительном удобстве: к перилам балкона была прикреплена зрительная труба, как на видовых площадках в Европе, но только без прорези для монетки – смотри не хочу. Синькин снял очки, подкрутил колесико и принялся не спеша озирать свои новые владения.

Прыжовск оказался застроен в основном пятиэтажками и брежневскими панельными домами, но иногда по ходу осмотра куратор издавал короткие одобрительные возгласы: это значило, что в окуляре возникал купеческий особняк позапрошлого века или пышный образчик сталинской архитектуры. Лучше всех смотрелся стоявший на берегу реки океанариум: роскошный Парфенон верхом на Парфеноне. Разглядывая его фронтоны и портики, Синькин аж заурчал от удовольствия.

– Доброе утро, Кондрат Евсеич! – послышался позади него сдержанный голос.

Куратор обернулся и увидел одетого в безупречный костюм сотрудника вип-дачи. На согнутой руке тот с трудом удерживал медвежью шубу.

– Кондрат Евсеич, вы так простудитесь. Сегодня минус шесть с утра. Вот, наденьте, пожалуйста. Небольшой личный подарок от Андрея Борисовича. Геральдический зверь, символ Прыжовского края.

– Ну везде у вас мишки! – усмехнулся гость. – Ладно, давай примерим.

Шуба Синькину пришлась впору и к лицу. В ней он сразу стал напоминать какого-то дореволюционного мецената или оперного певца – может быть, даже самого Шаляпина.

– Тебя как зовут-то? – спросил он лакея с барской модуляцией в голосе.

– Тимофей. Можно также называть Тимоти. Я здесь батлер, иначе говоря, дворецкий со знанием иностранных языков. Обычно обслуживаю зарубежных гостей, но теперь буду состоять при вас для особых поручений. Андрей Борисыч распорядился. Если вы не возражаете, конечно.

– Со знанием языков, говоришь? – снова усмехнулся Синькин. – А звание у тебя какое? Ну-ну, шучу. На-ка, Тимоша, прими шубу, повесь пока куда-нибудь. Ну и завтрак подавай. Кофе по-турецки сваришь. А я мигом, только умоюсь.

Через пятнадцать минут благоухающий Кондрат сидел в роскошной столовой и поглощал сервированный на тарелках с золотыми гербами завтрак, одновременно тыкая пальцами в айпад.

Обновлять свой блог давно стало у Синькина потребностью, и двенадцать тысяч его френдов получали известия о процессах, происходящих в голове неуемного куратора, не реже трех раз в сутки. При этом Кондрат придерживался самой либеральной политики: никого зря не банил и на толковые замечания всегда отвечал не чинясь, кратко, но емко. Скорость печати у него была чрезвычайно высокая, близкая к скорости мысли, а стиль посланий к миру отличался каким-то особенным ласково-эпическим тоном.

Приветствую вас, дорогие мои, из древнего Прыжовска, – писал он в это утро, разжевывая тарталетку с кетовой икрой. – Добрался я благополучно, и главная проблема оказалась не долететь, а название города запомнить. Ну никак оно в голову не помещалось, всё какие-то обидные каламбуры вылезали: то Попрыгунск, то Попрыжопск, а то и вовсе Усть-Поджопинск. Сказалось, видимо, пренебрежение к географии, проявленное в четвертом классе. А может, и снобизм московский – кто из нас без греха? В общем, пару раз чувствительно задел местную гордость, но, слава богу, губер тут не из обидчивых, все понял и простил.

А надо вам признаться, родные мои, что о Прыжовском крае, как и вообще о Сибири (я правильно понимаю – тут ведь уже Сибирь, да?), имел я до вчерашнего дня самое смутное представление. Что я, собственно, знал о ней, о матушке? Да ничего я не знал о матушке, кроме того, что водятся в ней белые медведи, амурские тигры и лихой человек. И вот лечу я в этот город, а сам гадаю – чего бы там такое замутить? Скучно ведь, наверное, живется бедолагам. Девять месяцев зима, из культурных учреждений одна баня. Зрелищ им надо, ясный день, зрелищ! И тут посещает меня следующая идейка: а не устроить ли там Колизей настоящий, с медведями да с тиграми – теми самыми, амурскими? Пусть хищники поработают на имидж города. А на покушать мы им отдадим местный Союз художников. Потом одумался: ну нет, пускай лучше не у потенциального противника, а у нас будут свои мученики.

И тут осенило меня. Прямо раз – и картину увидел перед глазами: «МУЧЕНИКИ СОВРИСКА» называется. Напрягитесь, родные, и представьте большое полотно: поднимается толстая такая решетка, за ней шумят трибуны Колизея, по арене, плотоядно облизываясь, разгуливают тигры, рычат в клетках мишки, а на переднем плане готовятся к смерти Валя Пикус и Беда Отмух. Валька, ясное дело, перепугался, но виду не подает. А Беда, гладиатор наш, точит о камень короткий меч и хмурит брови. (Бедюха, ты, если мой блог читаешь, не обижайся, а оцени красоту идеи. А если не читаешь, то и хрен с тобой.) Ну, как вам, ребятушки? Неплохо, да? Надо такую картину заказать кому-нибудь, кто рисовать еще не разучился. Эй, есть такие во френдах? Только не врать, я же вас всех знаю как облупленных.

Ну ладно, это была присказка, если кто не понял, а вот вам и сказка. Сегодня утром, осмотрев предварительно город, пришел я к следующему выводу: удивительно плодородное в плане будущих инноваций место. Серо тут, конечно, мрачно, домишки убогие, но затем нас сюда и призвали, аки Рюрика с братвой, чтобы горю этому пособить.

Теперь, значит, о братве. Эй, Гошан, ты уже подключился? Фишку сечешь? К тебе обращаюсь, друг мой, можно сказать, в прямом эфире, потому что скрывать тут нечего. Не гусей крадем, а беремся за культурное обустройство родного дома. И предстоит нам большая и плодотворная работа. В ближайшее время организуем здесь Центр дизайна, и заведовать им, Гошаныч, придется лично тебе, ну хотя бы на первых порах и дистанционно. Поэтому живенько погугли наш городок – и выходи на связь. Завтракать я почти закончил, но еще минут десять буду кофе пить и новости читать. Жду ответа, как соловей лета.

А вы, милые, тоже думайте: как нам реорганизовать и всесторонне обустроить город Прыжовск? Дело это теперь общее, святое дело.

Синькин положил в рот еще одну тарталетку и, немного подумав, вбил заголовок:

ВЫСОКОУРОЖАЙНОЕ КУЛЬТУРНОЕ ПАСТБИЩЕ

Как только пост повис в сети, Тимоша подал кофе по-турецки.

– Умница, – одобрил высокий гость, отхлебнув из чашки, – то, что надо. Еще коньячка тридцать пять граммов добавь. Но не больше, андестенд?

– Йессэр!

После коньячка куратор пришел в безоблачно-благодушное настроение, в котором его и застал звонок губернатора.

– Кондрат Евсеич?

– Аушки! А чего так неласково-то, Андрюш? Евсеич… Давай-ка сразу договоримся: отчество мое, голуба, забудь отныне навсегда. А то гляди – обижусь.

– Забыл, забыл. Как выспался?

– Отлично. Спасибо, дорогой. Светлое будущее нашего города всю ночь снилось. А утром осматривал с балкона его настоящее.

– Понравилось?

– Это я тебе лично расскажу, при встрече. Когда повидаемся-то, друже?

– Скоро, Кондраша, скоро. Через полчаса заберу тебя. Поедем океанариум смотреть, как договаривались. Жди!

– Жду!

Куратор снова зашел в свой блог и обнаружил, что на пост слетелось уже тридцать комментов. Первой шла краткая реплика от юзера gosha – дизайнера Гоши Достоевского: «Инструкции?»

Кондрат тут же принялся отвечать ему в личку:

Гошаныч, я тебе в общих чертах задачу поставлю, а ты дополняй по вкусу, лады? Короче, смотри. Городок тихий, сонный, очень приватный. Структура отражает жизнь аборигенов: работа – выпивка – дом. Значит, будем расширять публичную сферу. Ставь искусство на площадях, на крышах и ни в чем себе не отказывай, я прикрою. Скульптура должна быть простая, очень дешевая, но концептуальная. Зеленых человечиков везде сажай, пусть все видят, что мы за экологию. Шагающих людишек тоже ставь. Надо внушать народу: выход есть всегда. Ну, да ты сам все понимаешь. И логотип, конечно, нужен, чтобы узнавали нас с большого расстояния и запоминали до самой смерти. Вообще, Гошаныч, жми на символику. Гербы, флаги, сувенирка для будущих туристов – все это на тебе. И главное – медведей, медведей побольше! Думай в медвежью сторону, понял? Ну, ладушки, через семь минут испечешь мне креатив, чтобы с пылу с жару губеру подать.

Очень довольный, Кондрат отправил письмо и быстро просмотрел комменты к посту. Они содержали в основном поздравления, которые куратор проигнорировал. Пожеланий обнаружилось только два: завесить город доброй социальной рекламой и поярче раскрасить старые дома. Первую идею Кондрат благословил («Правильно, мы же цивилизаторы, блин!»), о второй обещал подумать («Проще все снести на хрен… Посмотрим по деньгам»).

Вскоре подоспел и креатив от Достоевского. Кондрат быстро, не читая, распечатал его на принтере в примыкавшем к столовой кабинете и сунул в голубую папочку с белым медведем.

Тут в столовую бесшумно вошел губернатор Детка.

– Привет, Андрюша, будь как дома! – широко улыбнулся Кондрат. – Выпьешь?

– Ехать пора, дел много.

– Тридцать пять граммов – и едем.

– Ну разве что тридцать пять.

– Тимоша, сообрази! – мигнул Синькин батлеру.

Губернатор и директор арт-центра вышли с рюмками на балкон.

– Ну, как тебе город? – спросил Андрей Борисыч.

Синькин посмотрел на послушно перевернувшийся в коньячной рюмке Прыжовск и ответил:

– Да как сказать… Сам-то он растянут, но центр ничего: компактный и построен, в общем, грамотно. Домишки, само собой, серые, неказистые, но этому горю мы поможем. Первый пункт нашей программы – красивизация некрасивых домов путем жизнелюбивого раскрашивания. Если, конечно, не найдем денег на снос и переселение.

– Посмотрим, посмотрим… А раскрасить – мысль хорошая.

– Но совсем без перемещений, Андрюша, не обойтись. – Синькин еще раз оглядел город и спросил, указывая на самый центр рюмки: – Вот скажи, что это там посередине за трубы торчат?

– Завод оборонный. Кормилец наш.

– Придется убрать на окраину. В центре не должно быть ничего, кроме развлечений. Город, Андрюша, – это бизнес по хорошему проведению времени. Все остальное следует прятать, как женщины прячут нерыночные части тела.

– Мысль богатая, обсудим по дороге. Ну, поехали!

Губернаторский лимузин спустился с горы, выехал из леса и двинулся вдоль берега небольшого озера. На его противоположной стороне высился белый куб с панорамными окнами на верхнем этаже. Дом тихо отражался в неподвижной воде, и от всей картины веяло прямо каким-то вечным покоем.

– Это что такое? – спросил Кондрат.

– Как что? – удивился Андрей Борисыч. – Прыжовский Дом художника. Тот самый, куда ты обещал сходить с открытым забралом. Когда пойдешь, кстати?

– А, точно, вспомнил! Обязательно схожу на днях. Тем более красота такая. Надо прикинуть, что с ним делать, с красивым таким.

Когда проезжали по промышленному району, Синькин говорил Детке:

– Если честно, Андрюша, я сначала думал, что городок придется сносить к свиньям и полностью перестраивать. Однако, слава богу, ошибся. Почти ничего ломать не будем, так что ты не волнуйся. Фасады покоцанные раскрасим – и ладушки.

– А когда ты мне свои идеи расскажешь?

– Уже рассказываю. Красивизация – это первая идея. А вторая – вывески поменять. Ну скажи ты на милость, вот это что такое?

И Синькин показал на длинное безнадежно-серое бетонное здание, поднимавшееся над таким же серым бесконечным забором.

– Завод «Прыжтяжмаш», тот самый наш кормилец, – ответил губернатор.

– «Прыжтяжмаш». Убиться веником! Ну разве ты сам не чувствуешь, Андрюша, как душа человеческая пищит, придавленная этим названием? А назови его «Пушинка», а покрась этот барак в розовый цвет, а пригласи граффитчиков ограду расписать – что будет?

– Что?

– Люди к тебе потянутся, вот что. Потому что увидят твою заботу о городской среде и об их настроении. И для кармы хорошо.

– А ты что… веришь во все такое? В карму?

– Ну, не то чтобы верую. Я, вообще-то, агностик-одиночка. Но с высшими силами, Андрей, ссориться не стоит. И ты, как губернатор, должен это понимать лучше нас всех.

Обогнули привокзальную площадь, подъехали к океанариуму и вышли из машины на набережную. Кондрат глубоко вдохнул чистый речной воздух и, задрав голову, стал всматриваться в барельеф на верхнем Парфеноне.

– Крутая хата! А что тут раньше было?

– При Сталине – Дворец культуры водников. Это, кстати, наша река, познакомься, Ловча называется. Потом дворец закрыли. В девяностые пустили сюда барахолку, а в начале двухтысячных устроили океанариум. Рыбы, тюлени, котики, крабы, акулы, каракатицы – кого тут только не было. Настоящий дикий капитализм.

– Класс! Ну, пошли внутрь.

Они поднялись по широкой деревянной лестнице с толстыми балясинами.

Высокие своды залов бывшего Дворца культуры поддерживали гранитные колонны с позеленевшими медными капителями. К потолкам лепились грязно-белые барельефы, изображавшие подвиги водников. А основное пространство залов занимали огромные разбитые аквариумы. Все было страшно замусорено, под ногами крошилось битое стекло, стены покрывали выбоины и трещины, на потолке виднелись протечки, а на полу – какие-то темные пятна.

– И кто же здесь океанариум устроил? – спросил Кондрат.

– Ну… был такой Миша Торпеда, – неохотно отозвался губернатор. – Из бывших подводников. Я его не видел никогда, меня тут еще не было. Богатый человек, марганцем занимался, пока час икс не наступил.

– Понятно. А рыбы где?

– Так ведь час икс ему прямо здесь наступил. Аквариумы все вдребезги. Кое-кто, правда, выжил – из рыб, в смысле, но вдова решила океанариум не восстанавливать. Тяжело, говорит, мне будет на этих иуд смотреть. Словно рыбы могли Торпеду предупредить! Женская логика. Ну, в общем, съедобная часть контингента пошла на поминки, а несъедобную слили в реку. Некоторые, говорят, даже прижились там, на дне, размножились. А здание с подмоченной репутацией я, вступив в должность, вернул в казну как памятник советской архитектуры. Все думал, куда бы его приспособить, а тут и ты подоспел.

– Да, подоспел я вовремя. Ну что ж… Мир праху героического подводника Михи Торпеды и его съедобных любимцев. Несъедобные же пусть плодятся и размножаются на дне речном, а мы станем жить далее. Аминь. Ремонт тут надо сделать, Андрюша, причем срочно. Давай-ка так: в ближайшие две недели, пока я собираю лучшие силы, ты здесь все подлатаешь и творчески оформишь. Кстати, креатив-мейкера я тебе уже нашел. Есть в Москве такой всемирно известный дизайнер Гоша Достоевский. Слыхал, небось?

Губернатор неуверенно кивнул.

– Вот он дизайном и займется, – продолжал Кондрат. – Точнее, уже занялся.

Синькин извлек из шубы голубую папочку с белым медведем и вытащил оттуда свежеотпечатанный листок.

– На-ка, взгляни. Видишь, сколько предложений прислал? И это всего за день.

Губернатор внимательно прочел список инноваций, а затем спросил:

– Он что, потомок?

– Чей? – не понял Синькин.

– Да писателя.

– Ах, вот ты о чем! Ну, этого никто не знает. Одни считают, что «Достоевский» у Гошана не фамилия, а погоняло: доставучий, мол, очень. А другие говорят: потому и доставучий, что потомок. Только какой же он доставучий? Из него лишнего слова щипцами не вытянешь. Еще есть такая версия: любую вещь достанет, только попроси. А я думаю, дело просто-напросто в гениальности. Но ты его фамилией не заморачивайся. Все в нашей власти. Если захочешь, чтобы он стал прямым потомком Пушкина или Стива Джобса, то он станет. Главное, креатив из него прет, как из них всех вместе взятых. Так понравилось?

– В целом – да, – ответил Андрей Борисыч, возвращая листок. – Однако хотелось бы кое-что дополнить.

– Это всегда пожалуйста. Фиксирую!

Синькин одним экономным движением убрал в шубу папочку и достал оттуда айпад.

– Я вот насчет сортиров думаю, – неспешно молвил Андрей Борисыч, глядя на загаженный пол. – Уж очень они тут, в России… средневековые, что ли. За границей сортир и пахнет иначе. Бывало, летишь в Америке на внутреннем рейсе, зайдешь в туалет – и как будто в парикмахерскую попал.

– Точно, – кивнул Синькин, принимаясь что-то выстукивать. – Я тоже, как из-за рубежа вернусь, сразу это самое средневековье замечаю. Так оно в нос и шибает, проклятое. Дня два замечаю, потом перестаю. Но я не понял директивы. Ты о чем вообще, Андрюша? Мы что, строим новые сортиры?

– Нет, конечно, – пожал плечами Детка. – На новые никакого бюджета не хватит. Стульчаки и держатели для бумаги поменяем, а в остальном – только инновативная модернизация. Понял, о чем я?

– Пока нет.

– Пленка-самоклейка! – торжественно объявил губернатор. – Но очень красивая. Креативная. Так и передай своему писателю: креативная самоклейка – это наше все.

– Жадничаешь ты, губер, – усмехнулся Синькин, продолжая стучать по планшету. – Ну да ладно, надо же с чего-то начинать. Значится, так: прямо сейчас объявляем конкурс. Вот смотри сюда. Это мой блог. Видишь заголовок: «КАК НАМ ОБУСТРОИТЬ СОРТИР?» Так, так… И так… И внизу красным курсивом: «Авторы проектов, принятых к реализации, получают право бесплатного посещения всех прыжовских туалетов до конца жизни. Живите в Прыжовске!» Ну как?

– Молодец! Все-таки я в тебе не ошибся, Кондратий!

Глава 7

Галя

– Галчонок, это Боря Мухин, – представил друга Валя. – У него тут кризис случился, ну мы и подумали: может, ты того… поможешь?

Галя уже разливала чай.

– А я сразу поняла, что Мухин, – улыбнулась она. – И что кризис. И что выпили вы лишнего. Помогу, помогу… Нет ничего проще. На, держи!

Беда осторожно взял чашку, пригубил горячий отвар с медовым привкусом, и у него сразу отпустило правый висок. Не дожидаясь, пока напиток остынет, он жадно отхлебнул еще. С каждым глотком в голове рассеивался алкогольный туман, а вместе с ним улетучивался и ненужный кураж. Мухину сделалось необыкновенно легко, и даже сошедшая с картины арлезианка уже не казалась чудом.

– Ну как, прояснилось? – спросила Галя.

– Ага. Блаженство.

– Тогда рассказывай.

– О чем?

– Как о чем? О кризисе.

– А, ну да, конечно! Сейчас везде кризис… С чего бы начать?

– Начни с самого главного.

– Хорошо, попробую. Ну, значит… – запинаясь, заговорил Беда. – В общем, озарило меня. Или, лучше сказать, осенило. Снизошло. Короче, понял я, от кого все зло.

– И от кого?

– От Синькина Кондрата Евсеевича, – твердо, с убеждением произнес Мухин.

Галя улыбнулась:

– Да-а, открытие! А раньше ты этого не знал?

– А ты что, знала? – вмешался Валя.

– Суслик, я догадывалась. Когда работаешь с больными от искусства, то каждый день слышишь эту фамилию: Синькин, Синькин и Синькин.

– Да мало ли кто на кого жалуется! Ты же сама меня учила: зло внутри нас.

– Внутри, – кивнула Галя. – Но когда зла становится слишком много, оно частично выходит наружу.

– Как лава?

– Примерно. Только зло не застывает. Суслик, ты не обидишься, если я попрошу тебя пока помолчать? Дай с пациентом поговорить. Так, и что было дальше? – обратилась она к Беде.

– Дальше он стал по ночам являться. В виде демона.

– А ты?

– А я просыпаюсь и не сплю до утра. А потом весь день хожу, как дубиной огретый, и мучаюсь. Желания разные возникают. То одного хочется, то другого.

– И чего тебе хочется больше всего?

– Раньше прославиться хотелось. А сейчас больше всего хочется трудовому народу послужить. Чтобы реальные дела делать, а не мошну Кондрашке набивать.

– Да, понимаю, это достойное желание… – серьезно кивнула Галя. – Но не думал ли ты, Боря, что для этого надо сначала очиститься? Ну сам посуди: как изгонять паразитов, если ты и есть паразит?

Беда помолчал, уткнувшись в чашку, и буркнул:

– Никак.

– Вот! Значит, с себя и начни. Изгони из себя паразита, а там, глядишь, дойдет дело и до Кондрата… как его там… Евсеича.

– Галя, скажи… а ты сама не паразит?

– Нет. Я паразитолог. Ну, на какие желания ты еще жалуешься?

– Уехать хочу.

– Ага! – Галя кивнула так, словно ждала этого ответа. – И куда? Небось, в Берлин?

– Почему в Берлин? Нет. Я в Бразилию. Да и не то чтобы очень хочу. Это все так, по пьяни накатывает.

– Понятно, понятно. Ты отварчик-то пей. Сейчас совсем отпустит. И запоминай, что я скажу: просто так ничего не накатывает. Вот смотри: в любом состоянии, кризис или не кризис, ты думаешь только про Запад. То есть про хорошую жизнь. Как любой паразит. А что, если тебе вместо этого направиться в противоположную сторону? На Урал, скажем?

– Это еще зачем – на Урал?

– Так ведь ты же сам сейчас сказал: зло – в Кондрате. А Кондрат где?

– В этом, как его… в Прыжовске.

– А Прыжовск где?

– А хрен его знает. На Урале?

– Совершенно верно. Значит, если ты хочешь бороться со злом, надо ехать на Урал, где окопалось зло. Понял? Отлично. Но есть и другая причина. Видишь ли, Боря, твоя одержимость разрушением – это болезнь, и тяжелая. И психотерапия тебя не спасет. Ты сколько лет актуальным искусством занимаешься?

Мухин попытался мысленно подсчитать годы, прошедшие после псковского озарения, но их оказалось так много, что он только махнул рукой.

– Мы с ним еще в ХУШО познакомились, – подал реплику Валя.

– Ага, значит, лет десять как минимум… Послушай, а тебе не приходило в голову, что ты всю жизнь занимаешься вовсе не искусством, а художественной критикой?

– Как?

– Ну, то одного художника покритикуешь, то другого. Или всех сразу. Ты ведь, в сущности, не перформансы делал. Ты громил те или иные виды современного искусства.

– Точно! – хлопнул себя по коленям Валя. – Мы же с ним вроде как антиподы были. Меня от реализма тошнило, а его от провокаций. Вот и крушили оба, каждый свое, по медицинским причинам. На самом деле мы вовсе не художники…

Повисла пауза.

– Не совсем так, – с трудом заговорил Мухин. – Все сложнее. Мы ведь с тобой не сразу встретились. Сначала я был художником. Коров рисовал, пейзажи. Но потом понял, что реальность воссоздать нельзя. И мне откровение было, знак свыше: иди, мол, и круши. Пошел ломать, а что делать? А с годами до того доломался, что стал главные провокации в истории искусства доводить до абсурда, то есть тоже разрушать. Ну и запутался в конце концов совсем, уже сам не понимал, за что я и против чего.

– Да… – вздохнула Галя. – Случай запущенный, хронический. А в последний раз ты что разрушать собирался?

– В последний раз… Ну, думал тут одну картину медом намазать и мух напустить. Ван Гога.

– И зачем? При чем тут вообще Ван Гог?

– Ну как… чтобы заметили, короче. Меня же слили совсем. А после этого скандал бы вышел знатный.

Валя с Галей переглянулись.

– Что тут скажешь… – вздохнула Галя.

– Это тебя, Борис, Бог уберег, что я там оказался! – торжественно объявил Валя. – И тебя, и Винсента.

– Боря, а ты сам-то понимаешь, как ты опустился? – спросила Галя. – Ты ведь уже не миссию какую-то выполняешь, типа «иди и круши». И даже не прославиться желаешь. Ты просто хочешь во что бы то ни стало понравиться кураторам – вот и все твои цели.

– Ну да, – опустил голову Мухин, – так и есть. Я пока с Малашей жил, еще понимал, что зачем. А бросила она меня – и как в лесу заблудился.

– А почему бросила?

– Ну… не то чтобы бросила… Творческие разногласия, короче. Я из ХУШО ушел, а она осталась. Поговорили крупно на прощанье. В общем, все из-за того же Кондрата. Мне бы в Бразилию… Или за справедливость… Запутался я.

– Понятно. Итак, подведем итоги. Случай, повторяю, застарелый, хронический и запущенный. В первоначальном анамнезе – бред собственной избранности, типа «я ангел-разрушитель, повелитель мух». Потом все это, как водится, выродилось в обычный свинячий цирк, который вы называете актуальным искусством. Борис, ты что молчишь? Согласен?

– Я… да, согласен.

– А если согласен, чего же ты от меня хочешь? Нет, я могу, конечно, побеседовать, успокоить. Отварчиком медовым напоить. Ты пей, пей! Но вылечить тебя я не могу. Тут нужна твоя собственная воля плюс правильный наставник. И лучше всего тот, кто сам через такое прошел. В общем, надо тебе, Боря, ехать к Силычу.

– К кому?

– Я знаю! – снова влез Валя. – Силыч – это целитель такой. Врач, художник, мудрец.

– Суслик, пожалуйста, дай нам поговорить. В общем да, он вроде целителя, а может, и художника, для кого как.

– Погоди-ка… – сообразил Беда. – Это не тот… ну, поджигатель покаявшийся?

– Можно и так сказать. Группа «Вопряки́». Слышал?

– Ну еще бы! Селиванов? Березовая роща? Да как же мне их не знать! Классика провокации. Я им даже подражал когда-то, когда совсем дураком был. Но это было черт знает в каком году; я тогда только-только актуальную дверцу открыл. Надо же! Сто лет про него не слышал.

– Ничего удивительного. Просто он с тех самых пор живет в Прыжовске.

И Галя рассказала Беде историю художника Петра Селиванова по прозвищу Силыч.

* * *

Кумиры мухинской юности – участники шок-группы прямого действия «Вопряки» – занимались в основном утилизацией подростковой агрессии. Эти рослые, под два метра, недоросли хулиганили совсем по-детски: били бутылки о стены, дрались, срывали шапки с прохожих, а также проводили соревнования по смешанным видам спорта, дополняя, скажем, правила футбола правилами бокса, причем состязались на самых людных улицах Москвы.

Но самой известной акцией вопряков стало сожжение березовой рощи.

Дело было поздней осенью, и облитые бензином мокрые дрожащие березки никак не хотели разгораться. Когда примчались пожарные, вопряки сами помогли им потушить немногочисленные очаги возгорания, а после без лишних разговоров полезли в милицейский «воронок». Ни следователи, ни журналисты не смогли добиться от членов группы внятных объяснений их поступка, однако впоследствии те из них, кто очутился на Западе, попытались выдать поджог за экологическую акцию, и это им удалось.

После победы капитализма группа распалась. Трое из четверых вопряков продолжили свою деятельность в Европе, где в начале девяностых любили поглазеть на постсоветскую агрессию и порассуждать о том, что надо дать многострадальному народу возможность изжить психологическую травму. Постсоветскую травму ушлые вопряки изживали с большим энтузиазмом. Один из участников группы, Коля Шебуршин, сделался чуть ли не символом нового российского искусства. Двое других звездного статуса не достигли, но прославились достаточно, чтобы никогда больше не работать и лишь время от времени устраивать перформансы. А вот четвертый вопряк отказался от верного места у кормушки и впал в противоположную крайность. Петр Селиванов не только остался в России, но и переехал на свою малую родину – в город Прыжовск, где ему достался по наследству домик с огородом. И там он внезапно и необратимо, как евангельский Савл, отрекся от прежней жизни и обернулся целителем Силычем.

– Как это произошло, никто толком не знает, – рассказывала Галя. – Только слухи ходили. Решил, говорят, Селиванов как-то раз вечером картошки с луком пожарить. Выдернул три луковицы, начал чистить и на сковородку крошить. Одну покрошил, вторую и едва взялся за третью, как вдруг замер. Луковка-то оказалась тихая, ясная; золотой огонек внутри так и светится. Залюбовался на нее вопряк, а потом словно током его пробило. Понял Петр Селиванов, что родился он на свет не для того, чтобы изжить постсоветскую травму, а чтобы помогать Господу Богу выращивать такую вот красоту. И еще понял он, что нет выше задачи, чем примирение противоположностей.

С тех пор Силыч сделался художником-агрофантастом. Конечной целью он поставил создание гармоничного мироустройства, но начал с самого простого: стал бороться за дружбу растений. Высаживал у себя в полевой мастерской что-нибудь несовместимое – скажем, картошку с фасолью или виноград с капустой – и ждал, что получится. Ждал терпеливо, подолгу, а если ничего не выходило – пересаживал, менял виноград на дыню, снова ждал, снова пересаживал, и таким образом потихоньку продвигался к вселенской гармонии. Добиться идеала было, разумеется, непросто. Силычу иногда казалось, что после многих лет труда расстояние до цели не сократилось ни на йоту, но он не падал духом и упорно продолжал опыты. В процессе духовного роста ему довелось пережить серьезный кризис. Говорили, что агрофантасту явился во сне с проповедью сам Махатма Ганди, после чего художник стал сеять без разбора и системы, как на душу ляжет, а сам прекратил есть даже овощи и питался одной простоквашей. Эта дорога несомненно вела к окончательному освобождению, однако отдать концы Силыч не успел. После двух недель на простокваше он понял, что на столь прямом пути нет заслуги, и вернулся к истоку.

В мирных занятиях сельским трудом протекли годы, показавшиеся бурными всему населению страны, кроме Петра Селиванова. Крестьянская жизнь сделала Силыча спокойным, рассудительным и доброжелательным. Он отпустил бороду, стал говорить неторопливо и даже немного окать. Людям, не знавшим его раньше, и в голову не могло прийти, что этот почтенный, благообразный старик в молодые годы был способен скакать в мешке по улице Горького, ныне Тверской, с городошной битой в руках, догоняя коллегу по искусству, или поджигать кудрявые березки. У бывшего вопряка не только исчезла склонность к агрессии, но начали расти, как мышцы у культуриста, гипертрофированные формы смирения. Чтобы их нарастить, пришлось приложить немало усилий. Силыч самоотверженно не противился злу, как мог подчинял себя чужой воле, и в актуальных кругах заклубились странные слухи о том, что кротким агрофантастом помыкают какие-то прохвосты.

Сама Галя в это не верила.

– Он не людям служит, а идее, – объясняла она. – Прохвосты приходят и уходят, а внутренняя гармония остается.

Как бы то ни было, известий о Силыче становилось все меньше. Бывший вопряк с годами утратил не только актуальность, но и историческую значимость в глазах критиков и искусствоведов и был бы забыт навсегда, если бы не прошел слух о новом чуде. Рассказывали, будто от долгих лет праведной жизни у Силыча открылся дар исцеления. Точнее, он научился каким-то образом заражать своей философией других: пообщавшись с ним совсем недолго, современные художники прозревали, а потом сразу и навеки исчезали с просматриваемого арт-сайтами горизонта событий. В Прыжовск потянулись страждущие, но большинство возвращалось несолоно хлебавши. Выяснилось, что лечил Силыч только от художественного призвания, за остальные недуги не брался и не любил, если кто-то об этом просил.

– Так как он исцеляет? – допытывался Беда. – Руки накладывает?

– А вот про это не скажу, – улыбнулась Галя. – Приедем – сам увидишь. Пусть тебе сюрприз будет.

– Как это – «приедем»? – вскочил ее муж. – Ты что, с Борькой поедешь? А я?

– Да, поеду, отпуск в институте возьму. А ты не волнуйся, суслик, ты тоже поедешь, если хочешь. Проконсультируешься у Силыча, овощей поешь благодатных, подлечишься.

Валя выпятил грудь и выставил одну ногу вперед.

– Консультироваться, то есть сотрясать воздух самому и терпеть, когда это делают другие, я готов, – объявил он гордо. – Но лечиться – нет и нет. Никогда! Только опора на собственные силы!

– Это правильно, – кивнула Галя. – Ты у меня герой.

– Штаны с дырой, – автоматически добавил Беда.

Галя обернулась к нему:

– Да, и вот еще что, Боренька. Давай договоримся: с завтрашнего дня ты объявляешь мораторий на любые проявления агрессии. Никаких драк, скандалов, разрушений. И даже от дружеских подколок воздерживайся. Тебе это трудно, я понимаю, но ты уж постарайся, будь добр. А то все лечение пойдет насмарку.

– Борька, я тебя буду морально поддерживать, – тут же вызвался необидчивый Валя. – Как анонимный алкоголик. В первые дни особенно тяжко, уж я-то знаю, так ты мне душу раскрывай.

– Ну что, согласен? – спросила Галя.

– А куда деваться-то? – почесал затылок Беда. – Как ни крути, а все дорожки к этому Прыжовску сходятся. И зло, и добро, и вход, и выход – все там. Значит, поеду. Ну а насчет моратория – попробую, но только не сегодня, ладно? Скажем, послезавтра.

– Это почему?

– Видишь ли, Галя… Нам с твоим мужем надо еще к призракам Маркса сходить, а если к ним совсем без агрессии прийти, то огрести можно. Валька, ты не забыл? Завтра в час на «Чкаловской».

Глава 8

Хушосовет

Синькин блефовал: если не считать послания от Достоевского, голубая папочка была пока что совершенно пуста. Рисуя губернатору картины светлого будущего, Кондрат то пересказывал комменты из своего блога, то вспоминал старые проекты, то вдохновенно импровизировал, но при всем том отлично понимал: долго водить власть за нос у него не получится. Требовалось срочно составить план культурных преобразований, и для этого в Прыжовск были вызваны участники ХУШО – прославленной арт-труппогруппы, членами которой когда-то побывали и Валя, и Беда. Полное название синькинского предприятия звучало страшновато: «Арт-трик-анатом-перформ-антреприза „ХУдожественное ШОу“». Года два назад кризис жанра вынудил Кондрата распустить коллектив. Художники занялись сольными проектами, но по первому же зову вождя охотно слетелись в неизвестный им город: все знали, что босс зря не позовет.

Собрание проходило на втором этаже бывшего океанариума, в пока единственной отремонтированной комнате, где вскоре предстояло разместиться кабинету нового арт-директора. Стены были завешены черным бархатом, однако никакой мебели пока что не наблюдалось: буржуазные кожаные кресла Миши Торпеды Синькин собственноручно покидал с балкона в реку, некая загадочная «обстановка специального назначения» по эскизам Гоши Достоевского только начинала готовиться в нью-йоркских театральных мастерских, а временной мебелью из «Икеи» Кондрат брезговал. Пришлось сидеть на оставленных рабочими стремянках. Впрочем, одно новорусское кресло, больше напоминавшее трон, директор пощадил за его редкое безобразие и приговорил к использованию в особо торжественных случаях, вроде нынешнего.

Напротив трона демократичным полукругом разместились на стремянках хушисты. Кондрат всматривался в физиономии соратников и морщился: эти до мельчайших прожилок знакомые лица казались ему постаревшими и уже негодными для серьезного дела: из них как будто выпустили воздух. Но выбора не было: времени на то, чтобы подобрать новых людей, не оставалось вовсе.

Среди участников заседания была только одна представительница слабого пола (хотя сама она за такое определение обычно сразу била кулаком в нос). Перед Синькиным сидела, положив ногу на ногу, высокая, атлетически сложенная девушка с решительным выражением лица и уверенными движениями. Это была Малаша Букина – еще недавно боевая муза Беды, а ныне свободная художница-перформансистка. После расставания с Мухиным Малашин и без того брутальный имидж мало-помалу приобрел такую жесткость, что ее стал побаиваться сам Кондрат.

Оглядев собравшихся, Синькин обратился к ним с короткой тронной речью:

– Наша задача – разработать генеральный план, – объявил он. – Рассматриваем любые проекты. Выкладывайте все, что накопили в загашниках или что прямо сейчас в голову придет. Но мне нужны только реальные тараканы. Понятно? Только реальные тараканы. Если понятно, поехали! Кто первый?

Первым предложил свой проект концептуалист Вадим Бесполо, высокий сухощавый мужчина со скорбным лицом и лысым черепом. В прошлом Вадим был художником-абсентистом: он получил известность в узких кругах картинами «Девочка без персиков» и «Девочка без шара», но затем испытал душевный перелом, ушел на пару лет в себя и вышел оттуда обновленным: его перестали интересовать и девочки, и шары, и картины. Теперь он занимался исключительно пустотными концептами.

– Идея следующая, – сухо, по-деловому начал Бесполо. – Расклеить по всему городу афиши: «Выставка московских художников». Зрители приходят и видят: никакого обмана. У стен, по четыре штуки в каждом зале, неподвижно сидят московские художники. Рядом с экспонатом – табличка. Напротив – стул. Посетители могут присесть и рассмотреть их, то есть нас, как следует.

– А трогать можно? – поинтересовалась Малаша.

Этот вопрос вызвал бурю эмоций:

– Фигушки! Мы же экспонаты!

– Ну и что? Еще музейные запреты соблюдать!

– Может, и на пол не плевать?

– А в туалет сходить можно?

– Иди, смотритель за тебя посидит.

– Или посетитель!

– Малаш, а давай я тебя потрогаю!

– Рук лишишься!

Вадим дождался, когда схлынет волна, и ответил на вопрос со всей серьезностью:

– Трогать в принципе можно. Буржуазные запреты нас, разумеется, не касаются. Но не забывайте, для чего все это делается. Смысл акции заключается в следующем: мы утверждаем право человека на свободный выбор. Посетители выбирают художников. Художники решают, можно их трогать или нельзя, и извещают об этом посетителей. А те, в свою очередь, определяют – выполнять волю художника или нет. В этом и состоит главный концепт не только данной выставки, но и всего, чем я занимаюсь: пустота рождает выбор. Понятно?

Художники молчали, видимо пораженные глубиной идеи.

– Кстати, и одежду пусть каждый выберет себе по вкусу, – добавил Вадим, чтобы снизить пафос. – И цвет стен.

– Чур, у меня все красное! – тут же объявила Малаша.

Унявшаяся было буря поднялась снова:

– Тогда пусть у всех будет красное!

– Нет, я за белых!

– А лучше голыми сидеть!

– Чур, я с Малашкой!

– А я с тобой!

– Кондрат, чего ты молчишь? – переждав волну, спросил Вадим. – Как тебе идея?

Синькин, выстукивавший что-то на айпаде, ответил, не поднимая головы:

– Неплохая идея. В долговременный план берем, пришли концепцию в письменной форме. Но начинать с этого, конечно, нельзя. Ну ты сам подумай, какой вой поднимется: «Ма-асква понаехала». Представил? На всю Сибирь завоняет!

– Ну да, будет скандал, – пожал плечами Бесполо. – Так нам этого и нужно.

– Хороший скандал раскалывает общество в пропорции два к одному в нашу пользу, – терпеливо объяснил Синькин. – А тут получится один к ста не в нашу. И знаешь, что я скажу тебе, Вадик: задолбал ты со своим концептуализмом. Тут народ простой, ему надо делать либо страшно, либо красиво, либо весело.

– Ты что, предлагаешь гнать попсу? – изумился Вадим.

– Границу попсы и элитарного искусства отменили за год до твоего рождения. А предлагаю я только одно: выпустить реальных тараканов. У кого есть, вперед! Вот ты, Азефушка, что скажешь? По глазам вижу – не пустой ведь приехал, а?

Вопрос был обращен к сидевшему справа от Бесполо Егору Прудомореву, который по старой дружбе разрешал Синькину ласково называть себя Азефушкой (он когда-то пописывал в сетевые издания статейки под псевдонимом Азиан Европеус).

Егор встал и, пригладив бороду, объявил:

– Имеется задумушка, как же! Но прежде хочу поддержать уважаемого председателя и выступить с дружелюбной и конструктивной критикой в адрес товарища нашего Бесполо Вадима. Скажи ты мне, Вадик, ради Создателя: ну у кого в груди потеплеет, если ты свое личико превратишь в музейный экспонат?

– Ты лучше мне сам скажи, Егорушка. Вот ты у нас воинствующий русист, верно? Так какого черта ты вообще в совриске делаешь? Разве здесь твое место?

– В совриске… Соврать вам не даю, вот что я делаю. В правильную сторону увести вас стараюсь, человеками сделать. А ты не виляй давай, отвечай на вопрос. Ну! Кто от концептов твоих добрее станет, чище, у кого духовный потенциал вырастет?

– И это, по-твоему, задачи искусства? – саркастически поднял брови Бесполо.

– Эх ты, незадача… – вздохнул русист. – В общем, не дело ты предлагаешь, Вадя.

– А что дело?

– Так ведь то же самое, что и две тыщи лет назад. От Писания надо исходить, братие, а остальное все от лукавого.

Егор запустил обе руки в свой старый портфель и вынул оттуда довольно увесистую папку. На ее обложке было любовно выведено красным фломастером: «Библейский проект».

– Вот, дорогие братья и сестры, план большой духоподъемной работы. Реализация притч. Сто перформансов как с куста – завидуйте, скудоумные!

– Ты что, все сто зачитывать будешь? – оторвался от планшета Синькин.

Егор лукаво крякнул и оглядел собрание весело прищуренными глазками:

– Ага, испугались? Цифрушка немалая, согласен. Писали – не гуляли. Однако не страшитесь. У меня вся суть действа в названии заключается, поэтому изложу в два счета. Что, не терпится? Уже начинаю. Итак, нумер первый: «Прицельное бисерометание». Веселый такой проект – игровой, интерактивный, все посетители примут посильное участие. И недорого стоит. Свинок только надо завезти да бисеру прикупить перламутрового. А деткам-то радость какая будет, Кондраша, ты прикинь!.. Нет? Ну не беда, слушайте дальше. Тут немного подороже пойдут проекты. Вот, нумер третий: «Конкретный верблюд». Для реализации понадобится всего лишь одна штопальная игла. Правда, солидных габаритов. Ну и верблюд, конечно.

– Настоящий? – поинтересовался Кондрат, оторвавшись от айпада.

– Зависит от бюджета. Можно небольшого совсем, одногорбого. Как, опять не угодил? Да что ты будешь делать! Ладно, дальше пойдем, благословясь. Нумер девятый: конкурс красоты духовной для местных девиц: «Девы мудрые и девы неразумные». Тут, стало быть, две номинации…

– А горячее где? – прервала его Малаша. – Что ты все сопли жуешь? Жесткие перфы у тебя есть?

– Имеются, а как же! – лукаво улыбнулся Азефушка. – Вот, например, проект под нумером тринадцатым: «Встреча с шестикрылым серафимом».

– Где серафима возьмем? – тут же деловито осведомился Синькин.

– Серафим не проблема, – подал голос Бесполо. – Мурзика вызовем из-за границы, у него большой опыт художественного членовредительства.

– На хрен Мурзика, – отрезала Малаша. – Что он там начудесил, твой серафим? Язык чуваку вырвал и жало в рот засунул? Беру на себя.

– Да ну вас к богу! – отмахнулся от них обоих Кондрат. – Придумают же, а! Да еще концепт такой наворотят, что надо сперва филфак закончить, а потом уже на выставку идти. Нет, Азефыч, это не пойдет. Давай чего попроще.

– Да куда проще-то?! – всплеснул руками Прудоморев. – Куда проще? Ну хорошо, сейчас. Что бы такое совсем простенькое-то?.. А, вот, например, нумер тридцать второй. Перформанс «Откапывание талантов». Сперва, значит, закапываем, а потом, значит, откапываем. Понятней уже некуда.

Синькин отложил в сторону свой планшет, видимо пытаясь воочию представить себе тридцать второй перформанс. По лицу его медленно расплылась улыбка.

– Годится! – провозгласил он. – То, что нужно!

Автор проекта гордо приосанился.

– Только знаешь что, Егор, – продолжал Кондрат, – надо еще фольклора добавить. Ты сказку про репку помнишь?

– А то! – заулыбался Азефушка.

– Тогда смотри: мы талант не просто выкапываем, а выдергиваем, как репку. Всеми силами добра, всем ХУШОм. Чтобы приняли участие и дедка, и бабка, и внучка, и сучка, и кошка, и мышка, понял? Ну и умница. Если понял, изложи концепцию в письменной форме. Всё! Остальные притчи – в долговременный ящик. Свиньи, верблюды… С животными работать надо, это ты верно почуял. Но не с такими.

– А с какими?

– Вот сиди и думай с какими. Кто следующий? Ты, Тереша?

Озадаченный Прудоморев сел на место, и все взоры обратились к обвешанному гаджетами парню с бритым черепом, сидевшему выше всех – на самой верхней ступеньке центральной стремянки.

– Короче, есть проект ретро-фьючер-шоу, – пробурчал бритый, ни к кому особо не обращаясь.

– Хорошо, очень хорошо, Терешенька, – откликнулся Синькин так ласково, будто говорил с маленьким ребенком. – А ну, расскажи-ка нам, милый, что это за шоу такое ты придумал?

– Ну, пейджеры, твейджеры, тамагочи, мобилки из девяностых, – забормотал парень, словно заклиная кого-то. – В общем, дамп-контент, но с реставрацией и в брюликах. Концепт простой: трансформируем кал динозавра в совриск за счет рестайлинга. Брюлики, изумруды, жемчуг на крайняк. Короче, ты понял: тот же череп Хёрста, но в хай-теке.

– Хорошо, очень хорошо, Тереша, – покивал Кондрат. – Ты эту идею не выбрасывай, мы ее обязательно реализуем, когда станем чуть побогаче. Пришли концепцию. А больше у тебя ничего нет? Ну, совсем простенького, для местного населения.

– Эй-эс-эм-пи только, – буркнул Тереша.

– А расшифруй, заинька, будь добр!

– Animal Style Mobile Phone – зверский стильный мобильный телефон. Ты же сам заказывал. На, глянь эскизы!

Синькин взял у Тереши планшет и начал перелистывать пальцем картинки. На них были представлены мобильники, стилизованные под так называемый прыжовский зверский стиль, известный по найденным в окрестностях города древним металлическим украшениям. Вместо обычных телефонов с дисплеем и клавиатурой на арт-директора глядели психоделические олени, ящеры и медведи.

– Отличная работа, Терешенька, – похвалил Кондрат. – Берем в среднесрочный план. Еще до конца года всем первым лицам в губернии такие подарим, вот увидишь. Пусть в Москве хвастаются. И про брюлики ты молодец. Надо просто совместить идеи: эй-эс-эм-пи – и с брюликами. Понял? Умница. План растет! Ну, кто у нас еще? Ага, вижу новое лицо. Ты чего молчишь, друг? Тебя как звать?

Кондрат обращался к незнакомому художнику, которого привез Бесполо. Субъект был чрезвычайно похож на Шарикова из известного фильма, но с еще более диким выражением на морде. Он сидел на нижней ступеньке крайне левой стремянки, тяжело уронив руки между колен, поглядывал на собравшихся волком и, казалось, совершенно не понимал, что происходит вокруг.

На вопрос Синькина заместитель Шарикова ничего не ответил. Вместо этого он глухо зарычал, достал из кармана френча большую обглоданную кость и с урчанием впился в нее зубами.

– Познакомьтесь, коллеги, – сказал Вадим. – Новый член нашего коллектива, Коля Убей Мозги.

Коля снова рыкнул, не отрываясь от своей добычи.

– Коля – специалист по неандертал – и каннибал-арту, – ровным голосом продолжал Бесполо. – Перформанс, который он сейчас демонстрирует, так сказать, в миниатюре, называется «Разгрызание костей». С виду все просто, но за этим стоит глубокий доисторический смысл. Современная эволюционная антропология окончательно доказала, что наши предки были падальщиками. Другими словами, они доедали мясо за хищниками, а если хищники не оставляли им мяса, то разгрызали обглоданные кости. Когда же и грызть было уже нечего, нашим не приспособленным к охоте пращурам приходилось убивать себе подобных, полностью их обгладывать, а потом опять же грызть с голодухи кости. Это научное открытие ставит перед актуальным искусством сложнейшую задачу: найти новые формы возвращения к истокам и припадания к корням. И вот перед вами художник, который первым нащупал такой путь. Колин перформанс посвящен всем доисторическим геноцидам и голодоморам с момента начала прямохождения и до создания первого государства. Но главный поминальный объект его действа – геноцид неандертальского народа. Коля считает себя последним неандертальцем.

Коля Убей Мозги оторвался от кости и зарычал погромче.

– Чего он говорит-то? – тихо спросила Малаша.

– К сожалению, неандертальский язык полностью утрачен, – сделал совсем скорбное лицо Вадим, – и реконструкции не поддается. Но Коля считает, что это еще не причина говорить по-кроманьонски. Правильно, Коленька?

Артист рыкнул одобрительно.

– Чтобы справиться с этой проблемой, Коля решил отказаться от любой речи, кроме звуков, прямо выражающих чувства. И тут мы подходим ко второму и главному смыслу акции. Задача – не просто рычать и грызть кости, но вернуться через эти действия к чистоте эмоций забытых предков. К той чистоте, которая позволит нам примириться с их вынужденным бессердечием. В конце концов, родителей не выбирают.

Бесполо замолчал. Все остальные тоже молчали и смотрели – но уже не на Колю, а на арт-директора, ожидая его приговора.

– Н-да… – почесал затылок Синькин. – С одной стороны, перф непростой. Для народа сложновато. А с другой – что ж, рычать так рычать. Я вообще считаю, что рычать – это правильно. Рык, он прямо до сердца доходит. Короче, пришли концепцию. А место в проекте мы тебе всяко найдем, ты мне понравился.

Коля Убей Мозги спрятал кость в нагрудный карман френча и вполне осмысленно кивнул.

– Ну а ты, Малашенька, чего состряпала? – обратился Кондрат к единственной даме. – Опять что-нибудь с кровью испекла?

– Обойдешься, – усмехнулась художница. – Кровь теперь неактуальна. А вот насчет еды – угадал.

Синькин задал свой вопрос неслучайно. Когда-то давно, еще до сожительства с Бедой, Малаша прославилась кулинарными шоу. На одном из концертов ХУШО она предложила зрителям отбивные с кровью, причем отбивные были свиные, а кровь – ее собственная.

– Короче, проект политический. Называется «Пироги со смертью. XXI век», – объявила Малаша. – Открываем компромат-пирожковую на местную элиту. Компромат подаем в готовом виде. Уличающие госслужащего документы оборачиваются в полиэтилен и запекаются в пироги с зеленым луком, яйцом и печенью. Пирожковая открыта для всех: жрите на здоровье. Но цены нехилые, и есть условие: купленное съедается только на месте, с собой не заворачиваем. На всех продуктах, как положено, написан срок годности. Просроченные беляши выбрасываем шакалам, то есть журналистам.

– Ты прости, Малашенька, я чего-то не догоняю. Значит, чиновники на глазах у всех станут жевать компромат на самих себя? – спросил Прудоморев. – Но ведь это все равно что явиться с повинной, разве нет?

– Сами они, ясный буй, ничего есть не станут и на выставку не придут. А вот едоков за себя наймут. Если поверят, что пироги того стоят.

– А документы-то у тебя есть?

– Документы – это к нему, – показала Малаша на Синькина.

Все снова обернулись к шефу.

– Между прочим, все правильно, – сказал тот. – У нас губернатор сам призывал на себя компромат собирать. Полная, говорит, полупрозрачность. Но все это, конечно, только в долговременный план годится. В самый долговременный. Туда возьмем обязательно. Пусть жулики и воры лишатся покоя. Пусть не спят, думая о том, что в случае краха новой культурной политики им предстоит питаться в пирожковой. Молодец, Малашка! Ясно изложила и даже не выругалась ни разу, я фигею. Что, больше нет идей? Тогда я скажу. Все, что вы предложили, очень хорошо. Попадает почти в десятку. Подчеркиваю: почти. То есть хорошо, но не отлично. Животные, рык, жратва, зверский стиль – все верно. Ну а последнее усилие сделать слабо? Общий знаменатель найти? С учетом специфики места?

Синькин замолк и, откинувшись на троне, обвел сотрудников арт-центра хитрым взглядом. Все молчали.

– «Рус-ско-е мед-вежь-е», – медленно, будто ощупывая языком эти странные звуки, произнес Кондрат. – Понимаете?

Судя по лицам, никто ничего не понял. Только Азефушка Прудоморев, уловив слово «русское», одобрительно кивнул, погладил бороду и сделал вид, что задумался.

– Короче, слушайте, – заговорил арт-директор. – В Прыжовском крае медведей больше, чем в Европе правозащитников. И все это богатство пропадает зря. Некому наших мишек воспеть, некому прославить, некому для потомства память о них сохранить. Даже нарисовать их теперь некому. Рисовальщиков-то не осталось. Вы же только стенки подпирать умеете. А мы сделаем большую тематическую выставку исключительно про них. Мишки во всех видах. Все, что связано с русским медведем. Теперь ясно?

– Ясно, – кивнул Бесполо. – Двухходовка: сначала тут нашуметь, а потом отправить на экспорт. Ребрендинг России. Русский медведь – продукт проверенный, надо ему только имидж поменять: был агрессивный, станет добродушный. Так?

– Умный ты, Вадя, прямо загляденье, – одобрил Кондрат. – Все так, скрывать нечего. Мастерим выставку с прицелом на европейские гастроли. Сколько мы тут продержимся, пока ни фига не понятно. Завтра могут снять губера, или у него перещелкнет в голове. Значит, надо подстелить соломки. Готовим продукт для внешнего и внутреннего потребления. Из этого и будем исходить. А теперь – брэйнсторм! Кратко и быстро – все, что связано с мишками. Поехали!

Мозговой штурм был для ХУШО привычным делом, им обычно заканчивалось каждое собрание. Проекты посыпались один за другим:

– Скульптуру медведя из бабла поставить!

– Ты рухнул? Тогда точно гражданская война начнется.

– Пусть мишка по местному телевидению программу ведет. «Телемедведущий».

– Да они и так уже все медведущие…

– Нет, правильно, пусть ведет! А еще лучше парочка, он и она.

– «Целующиеся медведи»!

– Было!

– А может, не только целующиеся?

– Эй, посерьезней! – прикрикнул Кондрат.

Хушисты примолкли.

– А может, город переименовать? В честь тотема? – подал кто-то мысль.

– А что, – заметил умный Вадим, – вот центр Фаюмского оазиса в Древнем Египте назывался Крокодилополь. А у нас мог бы быть Медвежополь.

– Да… Идея хорошая, но звучит как-то…

Снова замолчали.

– Пускай медведь икру мечет, – прервала молчание Малаша. – Красную и черную. Допустим, бурый медведь – красную, а белый – черную. Чего вылупились? На экспорт так на экспорт. И о несправедливости говорит. Одним икра, а другим…

– Малаш, а каким местом он метать будет?

– А тем самым!

– Эй, посерьезней! – снова прикрикнул Синькин. – Ни медведь из бабла, ни медведь с икрой не катят. Дорогие проекты делать нельзя, потому что местный зритель в любом случае будет думать только об одном – сколько мы убили на эту хрень народных денег. Проще давайте!

Теперь художники замолчали надолго.

– Можно сделать серию картин «Наши», – предложил наконец Вадим Бесполо. – Копии или просто репродукции классических полотен. И в каждую внедрен медведь. Ну, с бурлаками баржу тащит, с казаками в обнимку стоит, пока они пишут письмо султану…

– Годится! – одобрил Синькин.

– То же самое можно сделать с фотоальбомами, – подал голос с левого фланга еще один художник, маленький, похожий на пионера Саша Брусков. – Ну, типа школьная фотка, а посредине вместо учителки – он.

– Пойдет! Еще давайте! Гришка, чего молчишь?

Гриша Мичурин, специалист по гибридизации, откликнулся как бы нехотя:

– Да вот, сижу и удивляюсь: чего это у вас все медведи да медведи? Задолбали своими гризлями. Давайте лучше выведем нового русского зверя. Я его уже придумал вчера, даже эскиз нарисовал, вот смотрите. Называется Снегуру. Он как кенгуру – уникальный, водится только в России. Прыгает по сугробам, а в сумке дети и бутылка водки, чтоб не замерзнуть. Морда мохнатая, симпатичная.

– Класс! Класс! Мичурин, ты просто Кулибин!

– В сумку еду тырить удобно в магазине!

– И в гостинице за завтраком! Руссо туристо!

– Пойдет! Еще что?

– Медведь стимпанковский, из прибамбасов, как у Чейза, – пробурчал Тереша со своей высоты и смолк. Видя, что никто ничего не понял, он добавил: – Рост три метра.

– Ну и что, Терешенька?

– Ну, типа, уже не наш медведь…

– А кто?

– Ну, типа, их терминатор. Образ врага.

– Да ну тебя! – отмахнулась от него Малаша. – Скучно! Вот слушайте: есть у меня знакомый художник-анималист. Можно позвать. Но он только обосравшихся животных рисует. «Обосравшийся рак», «Обосравшийся крокодил», понимаете?

– А медведя может?

– Может. Но только обосравшегося. С политическим подтекстом.

Кондрат встал с трона и поднял руку, как цезарь. Художники смолкли.

– Всё! Хватит! – объявил он. – Теперь дуйте в гостиницу, и чтобы сегодня никаких пьянок. Все пишут сочинения. Концепции в письменной форме буду принимать завтра до десяти ноль-ноль. А в двенадцать всем явиться с оружием на площадь Ленина!

– С каким еще оружием? – вытаращил глаза Азефушка.

– С кистями и красками.

Глава 9

Призраки Маркса

Ровно в час дня Борис Мухин и Валентин Пикус вышли из метро «Чкаловская» и углубились в район глухих заводских заборов в северной части Петроградской стороны.

– Борь, а Борь!.. Долго еще идти? – ныл Валя.

– Не скули! – цыкал на него Беда.

– Борь, а может, не пойдем, а? – не слушался Пикус. – Ну зачем они нам? Мы и сами с Кондрашкой справимся!

– Ошибаешься. Справиться с Кондратом Евсеичем способна только революционная коалиция. Тем более сейчас, когда он снюхался с властью.

– Коалиция… Оппозиция… Призраки какие-то… Скажи хоть толком, к кому мы идем?

– К коммунистам. К троцкистам, радекалистам, перформарксистам.

– Перформ… Борь, а может, не пойдем, а?

– Да не бойся ты! Они только с виду страшные.

– Да-а, с виду… А ты хорошо их знаешь?

– Пока совсем не знаю. Но до знакомства осталось минут двадцать. Терпи и не скули!

На самом деле терпеть Вале пришлось не меньше часа. Отыскать бывшую фабрику по имевшемуся адресу никак не удавалось: табличек с названиями улиц тут не было, а редкие прохожие испуганно шарахались от красных штанов и безумного взгляда Беды. Не пугалась его лишь вооруженная пивными бутылками молодежь, часто попадавшаяся навстречу. Завидев потенциального противника, Валя тут же перестраивался: занимал позицию оруженосца за спиной у рыцаря и начинал мысленно готовиться к бою. Но его усилия каждый раз пропадали зря: пролетариат проходил мимо, не вступая в схватку.

Наконец им повезло.

Длинный глухой забор вдруг прервался воротами с красной звездой – из тех, что еще сохранились в некоторых воинских частях. За забором виднелось кирпичное здание, закутанное в зеленую защитную сетку. Ветер раздувал ее оторвавшиеся концы, как паруса, и тогда старый дом становился похож на случайно заплывший на Петроградскую корабль-призрак.

Рядом с воротами висела треснувшая плита из серого гранита:

ФАБРИКА ДЕТСКИХ ИГРУШЕК

имени Блюхера

– Какого еще Блюхера? – нахмурился Валя. – И звезда зачем?

– Да какая разница! – махнул рукой Беда. – Фабрика уже сто лет не работает. Пусто там.

– Ага, пусто… Смотри!

На левой, приоткрытой половине ворот было аккуратно выведено красным спреем:

СВЯТО МЕСТО

ТЕРРИТОРИЯ ПРОЛЕТАРСКОГО ИСКУССТВА

– Ну все, нашли! – обрадовался Мухин. – Заходим!

Они пересекли двор, вошли в здание и стали подниматься по широкой грязной лестнице. На каждой площадке Беда распахивал ведущие внутрь двери, но за ними открывались только страшноватые пустые цеха. Забрались на четвертый этаж. Тут у входа была криво прикноплена бумажка с загадочной надписью:

В 14 час. засед. арт-группы

«Призраки Маркса».

Козерогам просьба не беспокоиться

Изнутри доносился невнятный гул. Шумело так, словно фабрика восстала из руин и снова взялась за производство игрушек. Валя чуть приоткрыл массивную дверь.

– Крывелёва почитай, троцкист! – утробно заревел оттуда мощный бас.

Пикус захлопнул дверь и нерешительно почесал себе шею.

– Может, не пойдем, а? – спросил он, робко взглянув на друга.

– А ты, случаем, не козерог? – поинтересовался Беда.

– Нет, я дева.

– Тогда заходи!

Внутри оказался еще один заброшенный цех, уставленный рядами древних зеленых станков, похожих на обиженных эволюцией, утративших зубы динозавров. Среди ящеров вольготно расположились десятка два деятелей пролетарского искусства.

На барабане сверлильного станка, как на башне броневика, стоял во весь рост стройный юноша с пышной копной каштановых волос. На его высоком лбу сверкали бриллиантовые капли пота. Он громко и взволнованно выкрикивал, выбрасывая вперед правую руку:

– В нашем отношении к деятелям буржуазного искусства, которые и при смене культурной парадигмы остаются бессовестными наперсточниками, льющими воду на мельницу кровавых тонтон-макутов, недопустимы ни малейшие уступки так называемому «антропологическому сдвигу». На антропологический сдвиг, действительно оправдывающий революционное искусство, сознательный арт-пролетариат может дать свое согласие только при условии полной реабилитации социально активного субъекта. Но эта реабилитация, товарищи, идет недопустимо медленными темпами. И вина за это всецело ложится на наше интеллектуальное охвостье – дельцов и козерогов!

– Верно говоришь, Лапин! Так их, Лапуля! – яростно загудела часть собрания. Вторая часть столь же яростно засвистела.

– И что главное в текущем моменте? – вопросил оратор, перекрывая гам. – Главное в текущем моменте – это перейти от взгляда вкось к взгляду прямо в глаза. Хватит коситься! Вот ты, Пятаков, чего на меня скосился?

Последние слова были обращены к другому юноше, с копной белокурых волос. Тот словно ждал этого вопроса.

– А потому что ты мышь парламентская! – гаркнул он в ответ, вскакивая на станок с противоположной стороны. – Товарищи! Сколько можно порожняк гонять?! Наша задача совсем не в том, к чему призывает этот грантосос. Пора перестать сотрясать воздух и создавать оторванные от труда арт-объекты! Надо раствориться в производственном процессе! Откажемся от клички «художников», будем просто рабочими от искусства! Слышишь меня, культуртрегер?!

– Ты, Пятак, как и вся ваша фракция дельцов, – рудимент советского авангарда почти столетней давности. В теоретическом плане вы сущие младенцы.

– А ты, Лапа, как и вся ваша фракция виноватиков, – белая парламентская мышь и отрыжка обер-грантососа Жижека.

– Рудимент!

– Сам рудимент! Зелёнки выпей!

Тут все заговорили одновременно, отчего поднялся страшный шум. Валя испуганно озирал собравшихся. Преобладала, разумеется, горячая молодежь. Людей в возрасте было только двое. Один – старец с огромной седой бородой, похожий на общего правнука Льва Толстого и Рабиндраната Тагора, – внимательно вглядывался в лица спорящих, беззвучно шевеля губами. Он показался Пикусу смутно знакомым. Другая – крупная и с виду спокойная тетенька – сидела в самом дальнем углу и, не поднимая головы, что-то вязала длинными деревянными спицами.

– А ты – бойцовый пес мировой олигархии! – орал между тем Пятаков. – Даже не пес! Ты тень пса! Тень тени пса!

– А ты… неактуальный производитель мертвых объектов!

– А ты… Нет, ты не призрак Маркса! Ты призрак Сталина, скалящий прокуренные зубы на утопический импульс революционного авангарда!

Услышав слово «Сталин», правнук Рабиндраната Тагора приставил обе руки рупором ко рту и загудел тем самым мощным басом, который напугал Валю еще в дверях:

– Гон! Байки волкогоновских замполитов!

Пикус почему-то сразу вообразил, как волки гонят меж красных флажков людей в погонах, и мелко задрожал. Беда взглянул в его сторону, презрительно сморщился и отвернулся.

Тут к Вале подошел маленький человек с двумя антеннами на голове и проговорил, картавя:

– Бунт кибертаракана против приказов дистанционного пульта!

С этими словами он нажал какую-то кнопку у себя на животе и плюнул Вале на башмак. Ойкнув от ужаса, Пикус попятился и быстро ретировался в тот угол, где сидела спокойная тетенька.

– Вы его не бойтесь, – сказала она. – Просто играет детка.

Посмотрев на ее доброе лицо, Валя набрался смелости и спросил:

– Скажите, а козероги – это кто?

– Правое крыло, соглашатели, – непонятно ответила любительница вязания. – Да вы не бойтесь, их уже выгнали отсюда. У нас с ними тактические разногласия.

– У нас? Вы что, тоже из этих? – с ужасом спросил Пикус, показывая пальцем на дискутантов.

– Нет-нет, не бойтесь, – успокоила его тетенька. – Я из КПРФ. В секторе по делам молодежи состою. Курирую я их. Барбариску хотите?

Валя взял сразу две конфетки: одну съел сам, а вторую припрятал, чтобы потом угостить Беду. Сейчас этого было лучше не делать: Мухин возвышался в толпе у самого станка и, совершенно позабыв о друге, крутил головой, следя за развитием дискуссии. Глаза бывшего повелителя мух сверкали, и Валя знал: в таком состоянии трогать его ни в коем случае нельзя.

Пососав конфетку, Пикус успокоился и прислушался к ораторам. Вскоре он начал кое-что понимать. Арт-группа «Призраки Маркса» делилась на две фракции – дельцов и виноватиков. Источником этих прозвищ послужили, по-видимому, так называемые диалектические вилы русской интеллигенции: вопросы «что делать?» и «кто виноват?». Судя по тому, как резко отличались позиции спорящих по всем ключевым пунктам, «призраки» уже балансировали на грани раскола. Дельцы выступали за прямое коллективное действие, виноватики – за философскую ясность по вопросу о социально активном субъекте. Дельцы исповедовали простое и наглядное пролетарское искусство, виноватики уклонялись в постмодернизм и требовали цветущей сложности. Дельцы хотели приносить реальную пользу рабочему классу, виноватики предпочитали самодостаточный и самоцельный протест. Все это сейчас и озвучивали у станка белокурый и каштановый.

– Пока ты тут дискурс крошишь, мы с ЖКХ воюем! – кричал делец Пятаков.

– Да ну? – иронически отзывался виноватик Лапин. – И много навоевали?

– Побольше вашего! Мы поэтический вечер провели, сто сорок рублей собрали, для бастующих, когда появятся. Газету ежемесячную напечатали дважды. С ЕГЭ боролись, с попами. А вы что сделали?

– А мы запустили круглосуточный семинар протеста.

– Да? И о чем болтали?

– Мы не болтали. Мы сначала условия труда обсуждали, а потом самоорганизацию. В экспериментальной форме.

– Что в экспериментальной форме?

– Обсуждали. Мы во время кофе-брейков вокальные перформансы исполняли. Танцы тоже. Попоем, потанцуем, обновим моторику – и снова за дискуссию. Потом еще городскую среду исследовали, в процессе прогулки.

– Гуляли, что ли?

– Ты, Пятак, тупой. Я же тебе объясняю: не гуляли, а прогуливались в городской среде и занимались коммуникацией внутри группы.

– Все ясно. А теперь, значит, в Ниццу с этим поедете? На биеннале?

– Не в Ниццу, а в Акапулько. И не на биеннале, а на триеннале. Да, поедем! А тебе вот!

И виноватик показал дельцу нос.

– Что, Пятак, завидно? – выкрикнул из толпы звонкий девичий голос.

– Нет, не завидно! – ощетинился Пятаков. – Не завидно! Сознательный пролетариат не завидует паразитам, он копает им яму! Уже близок день, когда мы начнем выводить вас на чистый белый снег. Будем выводить и выводить, выводить и выводить, выводить и выводить – до тех пор, пока вы не кончитесь! Пока ни одного гада позорного возле искусства не останется. И ни в каком Акапулько не скроетесь вы от карающей руки рабочего класса! И туда докатится кровавая волна!

– Ага! Перманентная, значит, революция? – вскинулся каштановый виноватик. – На те же грабли хотите?

– Эти старые грабли еще сгодятся на то, чтобы вычистить из рабочего движения шестерил олигархии вроде тебя, Лапин! А потом мы в последний раз поднимем эти грабли, чтобы распороть ими жирное брюхо капитала!

Напор белокурого был так силен, что каштановый попятился в замешательстве. Чаша весов диспута клонилась в сторону красноречивого дельца.

Однако виноватик не сдавался.

– Все, что ты говоришь, – это миф о мифе, обращенный к мифу! – объявил он. – Когда ты раскрываешь рот, сознательный пролетариат затыкает уши.

– Сам ты миф! – огрызнулся Пятаков. – И морда у тебя, как у Анубиса!

– За Анубиса ответишь!

Ораторы спрыгнули с трибуны и, растопырив локти, стали наступать друг на друга, как бойцовые петухи. Собрание снова накрыла волна шума и свиста.

– Тише! Тише! Послушайте! – послышался внезапно чей-то призыв.

Спорщики смолкли и оглянулись. На барабан сверлильного станка лез Беда Отмух. Он выпрямился и посмотрел на собравшихся сверкающими глазами.

– Вот что я скажу, ребятки! – громко объявил он. – Слушал я вас тут целый час и ни хрена не понял. Точнее, так: понял только то, что вы можете спорить еще сутки. Скажет мне кто-нибудь из вас ясно и четко, чего он хочет?

– Не надо! – резко выкрикнул Пятаков.

– Не является задачей текущего момента! – поддержал его Лапин.

– Как это не является? – удивился Беда. – А ну, ребята, не слушай их! Говори смело! Чего вы хотите?

Со всех сторон понеслись выкрики:

– Чтобы на стипендию можно было жить!

– Чтобы в Альпах ледники не таяли!

– Чтобы всех миллиардеров пересажали!

– Чтобы меньше работать и больше получать!

– Мы против театра марионеток! Демократия должна быть неуправляемой!

– Мы против фьючерсов и хедж-фондов!

– Мы за учредительное собрание!

– Право на аборты форева!

– Мы за арт-рефлексию!

– Только пропаганда действием!

– Только саботаж!

– Только активизм!

– Агитация здесь и сейчас!

– Выход один – мочить!

– Тише! Тише! Тише! – выкрикивал Беда. – Послушайте меня! Я не революционер. Я вообще не знаю, кто я такой. Нахожусь в процессе поиска. Но в любом случае я хочу заниматься делом, а не болтовней. И к вам я пришел как художник к художникам, чтобы призвать вас к борьбе с общим врагом. Мы должны уничтожить худшее из зол, какое только есть в современном искусстве! Хотите вы взяться за дело или будете и дальше болтать?

– Хотим! Не хотим! Хотим! – понеслось со всех сторон. Хотящих было больше.

– Тогда слушайте. Вы же арт-группа, да? Значит, должны знать: есть такой куратор – Кондрат Синькин.

Собравшиеся притихли. Имя было известное, медийное и нелюбимое очень многими.

– Так вот: Синькин решил захватить в свои руки целую область на Урале. Выкачать из бюджета крупную сумму денег и скрыться.

– Ну, гад! – выдохнул кто-то из собравшихся.

– Сорвем его планы! Отправимся туда и устроим флэш-моб против экспансии буржуазного искусства!

– Правильно, товарищ! – мигом влез на станок Лапин. – Никакой поддержки Кондрату Синькину! Разъяснение полной лживости всех его обещаний, особенно относительно отказа от взглядов вкось!

– Опять порожняк! – одним прыжком взмыл на станок с другой стороны Пятаков. – Пацаны! Предлагаю заочно приговорить Синькина к высшей мере художественной защиты!

– Правильно!

– Утопить!

– На части разорвать!

– Переработать в белую краску и покрасить белую стену!

– Да разве так можно? Одумайтесь! – услышал вдруг Валя свой собственный голос. – Нельзя судить ближнего!

Взоры революционеров обратились в тот угол, где он стоял. Пикус съежился, но почему-то сделал шаг вперед.

– А это кто?! – чуть не хором спросили оба вождя.

– Деточки, не ссорьтесь! – попыталась вмешаться добрая тетенька с вязаньем. – Наберитесь терпения! Вот дождемся победы революции, пристроим вас всех куда надо, а потом и новая жи…

Но ей не дали договорить.

– Узнал я его! – крикнул вдруг седобородый правнук Льва Толстого. Собрание разом повернулось у нему. – Валька это! Валька Пикус, артист! Он у Синькина в театре горшки бил. А этот, который с призывами, – провокатор. Он тоже там подъедался, в ХУШО. Мух заклинал!

Молодые люди в силу возраста не могли помнить антрепризы девяностых годов, но ветерану поверили сразу.

– Товарищи, будьте бдительны! – самым суровым тоном предупредил Лапин. – К нам просочился правый постмодернизм!

– Держи провокаторов! – взвизгнул кто-то невидимый.

– Хватай! Гниды! – понеслось со всех сторон.

Несколько человек крепко взяли Валю под руки.

– Пустите! – попытался вырваться Пикус. – Какой я постмодернизм? Я свет узрел! Послушайте!

Но перформарксисты слушать не желали. Валю скрутили моментально, а Беда еще минуты полторы очень достойно бился с дельцами, однако в конце концов оказался повержен.

– Пролезли, гады! – раздавались голоса. – Что делать будем? Сразу к стенке?

– Нет! – решил за всех Лапин. – Сначала судить. Товарищи, давайте выберем революционный трибунал. Предлагаю три кандидатуры: меня, Пятакова и Сергея Иваныча.

Он показал на седобородого.

– Кто против? Воздержался? Принято единогласно!

Валя почувствовал прилив сил.

– Поругание темными есть похвала! – выкрикнул он тонким голосом. – Вы же темны дважды: и потому, что служите злу, и потому, что делаете это по своему невежеству. Умоляю вас: пока не поздно – опомнитесь!

– Да не слушайте вы его! – кричал Беда, извиваясь в руках сознательного пролетариата. – Больной он! Просветленный! Малахольный! Пустите, гады!

Каштановый и белокурый переглянулись в нерешительности.

– Сань, а может, правда отпустить? – тихо спросил Лапин своего недруга. – Ну их на фиг, а?

Пятаков раскрыл было рот, чтобы ответить, но тут на лестнице раздался совершенно дикий, разбойничий, какой-то волжский посвист, от которого у Вали кровь застыла в жилах.

– Менты идут! – ахнул кто-то в толпе.

Ему ответил грозный нечленораздельный рык.

– Это не менты! – крикнул белокурый. – Это не́гляди!

– Не́гляди идут, не́гляди идут! – пронеслось по территории искусства.

Ужас сковал лица коммунистов. Все, включая членов революционного трибунала, застыли, забыв о подсудимых. Беда схватил Валю за руку и потащил в темный угол, где по-прежнему вязала носки тетенька из молодежного сектора.

– Кто это там? – дрожащим шепотом спросил ее Валя.

– Группа «Непродажное искусство», она же «Бей не глядя», – так же тихо ответила тетенька. – Они тут по пятницам собираются в подполье, под лестницей. Да вы не бойтесь. Покричат и уйдут. У нас каждую неделю так. Молодежь, что вы хотите…

Тяжелая дверь отлетела в сторону, и в цех ворвались сторонники непродажного искусства. Их было человек десять, и вид они имели самый грозный: обриты наголо, и у каждого в руке – велосипедная цепь или железный дрын. Впереди выступал крепкий парень в короткой кожаной куртке.

– Ну что, приссали, очковые? – радостно щерясь, спросил он. – Правильно приссали. Сейчас мочить вас будем!

– Стой! – смело выступил вперед Пятаков. – Погоди! Драка не убежит. Давай сначала сравним позиции.

Бритый вождь принял предложение так охотно, словно пришел сюда именно за этим. Он уселся верхом на станок, а его воинство равномерно рассредоточилось по цеху и приготовилось смотреть, как лидер морально унизит врагов.

– Значится, так, чмокалки! – начал грозный вождь. – Вы обвиняетесь в том, что берете деньги у западных фондов. Тем самым вы позорите нашу родину. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Это досадная ошибка, – отчеканил Пятаков. – Мы, фракция дельцов, такие же адепты непродажного искусства, как и вы. Мы отказываемся торговать своими произведениями, а также получать гонорары и гранты.

– А вам предлагали? – выкрикнул из зала Лапин.

– А ты помолчи, до тебя очередь дойдет! – погрозил ему цепью вождь и продолжил, обращаясь к дельцу: – Непродажные, значит? А кто французских троцкистов доил? Кто в Ниццу ездил?

Вождь был на удивление хорошо осведомлен о том, чем занимаются призраки Маркса.

– Мы не доили, – снова отчеканил Пятаков. – Мы развивали координацию. В Ницце мы были наблюдателями на Всемирном конгрессе левых сил. А потом они к нам приезжали, на седьмой съезд партии.

– Болтай! А кто Розу Люксембург два года доил?

– А вот это не мы. Это виноватики.

Лапин, услышав обвинение в адрес своей фракции, тоже выступил вперед.

– Да, я готов признать: Фонд Розы Люксембург дал нам грант на постоянно действующий семинар протеста, – объявил он. – И я не вижу в этом ничего позорного. Роза – душа революции. Она чистая, как слеза!

– Болтай-болтай! – покивал бритой головой грозный вождь. – Только до конца добалтывай. Про Макартура расскажи, про Форда, про Рокфеллера. Тоже чистые слезы, да? Внуки Клары Цеткин? Да легче назвать, кого вы еще не доили.

– Мы продолжатели традиций…

– Вы доярки! Короче, суду все ясно. Гаси их, братья!

Пришедшие будто ждали этих слов: со всех сторон одновременно раздался страшный рев. Валя зажмурился, обхватил голову руками и приготовился к худшему.

Худшее не заставило себя ждать: его грубо сгребли в охапку и куда-то потащили.

– Свет, свет, свет! – повторял Пикус как заведенный.

Тащили, видимо, вниз по лестнице: ноги бились о ступеньки, а похититель тяжело отдувался. Валя решил, что негляди несут его в свое людоедское подполье, где он пополнит черный список жертв коммунизма, и от этой мысли зажмурился еще крепче. Но вдруг повеяло прохладой.

– Уф! И тяжелый же ты! – услышал он знакомый голос.

Валя открыл глаза и обнаружил себя сидящим на асфальте перед воротами с красной звездой. Защитная сетка на здании фабрики по-прежнему наполнялась ветром, словно парус, а из окон доносились отзвуки идеологической борьбы: сумасшедший корабль двигался прежним курсом.

Рядом стоял мрачный Беда Отмух.

– Спасибо тебе, Борька! Ты мне жизнь спас, – сказал Валя, поднимаясь с земли.

– Да брось ты! – отмахнулся тот.

Немного помолчали, прислушиваясь к воплям. Потом Беда грустно вздохнул и сказал:

– Видишь, как все обернулось? Не вышло у нас революционной коалиции…

– И слава богу! – махнул рукой Валя. – Ну их всех. Я же говорил: сами справимся. Пошли отсюда скорей к черту, пока ментов нету.

– Пошли. Эх, нет в мире справедливости, хоть плачь. Руку протянуть – и то некому. Значит, послезавтра отправляемся в Прыжовск сами по себе. Ты готов, Валентин?

– Всегда готов!

Глава 10

Памяти Тома Сойера

Хушисты не подвели: черновой вариант плана культурных преобразований был готов на следующее утро. К десяти ноль-ноль все сдали проекты, а в двенадцать Кондрат, еле удерживая у живота стопку папок, ввалился в кабинет губернатора.

– Андрюха, пляши! – заорал он с порога, скидывая все добро на стол для совещаний. – Сейчас будем изучать небо в алмазах. Уф, запарился! Значит, смотри. Тут два плана: первоочередной и генеральный. С чего начинаем?

– Давай с первоочередного.

– О’кей. Но предупреждаю: этот план сочинял Гошаныч.

– Писатель?

– Он самый. И сейчас я вас познакомлю.

– Это как?

– Ну как-как? По скайпу. В офлайне его еще никто ни разу не видел, даже я. Значит, познакомитесь, а потом и договорчик подмахнем.

Кондрат поколдовал над своим планшетом, поставил его стоймя на стол и сел рядом с Деткой.

– Раз! Два! Три! Гошанушка, зажгись!

На экране послушно загорелось изображение упитанной бородатой физиономии с несколько преувеличенным носом.

– Здравствуй, далекий друг! – ласково приветствовал его Кондрат.

– Ну, что у тебя там? – хмуро и невежливо отозвался дизайнер.

– Во-первых, не что, а кто. У меня тут губернатор Прыжовского края. Точнее, мы с тобой у него. Знакомьтесь. Андрей Борисович. Георгий Алексеевич.

Кондрат повернул планшет так, чтобы в камеру попал хозяин кабинета.

– Здрст, – буркнул виртуальный Достоевский.

Детка солидно кивнул, всматриваясь в лицо столичной знаменитости.

– А во-вторых, у меня тут план и договор. С твоей фамилией в графе «исполнитель».

С этими словами Синькин ловким движением добыл из кучи две голубенькие папки с медвежьими логотипами – одну потолще, другую потоньше.

– Итак, Андрюша, вот предложения нашего дизайн-гуру. Гошан рот зря не раскрывает, поэтому перечень за него оглашу я. Первый пункт ты знаешь. Красивизация некрасивых домов. Семь цветов радуги и лютики-ромашки. А дома у тебя все как один некрасивые, и работы хватит надолго. Что касается переноса промышленности за город, то от этой идеи решено пока отказаться. Деньги твои бережем. Гошан, мы сейчас будем смотреть эскизы, поэтому твое лицо временно исчезнет с экрана. Но ты бди.

Достоевский стушевался, и Кондрат показал Детке несколько вариантов раскраски прыжовских домов. Хрущевки приобрели на картинках детски-розовый, а брежневки – небесно-голубой цвет. Снизу по периметру они были густо покрыты галлюцинаторного вида ромашками и примулами. Дальше шли примерные эскизы размалеванных городских заборов и оград, именовавшихся в проекте «вертикальными площадками для свободного самовыражения граждан». Завершал презентацию вид Прыжовска из стратосферы, на котором город был очень похож на клумбу.

– А теперь послушаем автора. Гошаныч, проявись! Хочешь что-нибудь сказать исполнительной власти?

Дизайнер снова возник на экране и пожал невидимыми плечами:

– А чего говорить? Пусть сам оценит, понравилось или что.

– Андрею Борисовичу твой проект нравится. Скажи, Андрюша!

– В общем, скорее, да, – снова солидно кивнул Детка. – Заставляет задуматься. Ярко, красиво, выразительно. И главное – стоимость умеренная. Принято. Ну что, есть еще предложения?

– Еще была идея смены всех тяжелых вывесок на легкие и воздушные. Но с этим мы погодим, дорого. А вот проект, который почти ничего не стоит. Гошан, испарись!

Достоевский снова исчез, и вместо него возникла уходящая вдаль перспектива главной магистрали Прыжовска – проспекта Ленина – с дорисованными в фотошопе деталями: на каждом перекрестке восседало по крупному зеленому чучелу с поднятой вверх правой рукой.

– Официальное название – «Зеленые голосуют за экологию». Неформальное – «Враги культурной столицы выпили зеленки».

Детка на шутку не отреагировал. Лицо его было непроницаемо, губы сжаты.

– Сумма такая, что отказаться грех, – тихо добавил Синькин.

– И какая? – тоже негромко поинтересовался губернатор.

Кондрат наклонился к его уху и что-то прошептал.

– А, ну тогда, пожалуй, можно… – протянул Андрей Борисыч. – В общем, мне понравилось. Идея неочевидная, но мы ведь экспериментируем, ищем. Заставляет задуматься. В целом скорее подходит, чем не подходит.

– Гошаныч, зажигайся! Два пункта уже согласовали. Теперь третий, более личного характера. Нет, это я не про твою личность, это я уже Борисычу говорю. Не кажется ли тебе, Андрюша, что в последнее время ты маловато присутствуешь в сознании жителей вверенного тебе субъекта Федерации?

– Как это маловато? Я регулярно на места выезжаю, по графику.

– Выезжаешь, да. А где наглядная агитация? Баннеры, шманнеры, растяжки, перетяжки, щиты, наклейки, вывески?

– А зачем все это? Выборы давно отменили.

– Во-первых, никогда не говори «гоп». А во-вторых, Андрюша, независимо от электоральной политики партии и правительства, ты у меня очень скоро станешь культовым руководителем. А для этого каждый житель Прыжовска должен видеть твое заряженное позитивной энергией портретное изображение ежедневно утром и вечером, по дороге на работу и обратно. Это как минимум. Эскизы плакатов наш классик уже приготовил. Гошан, испарись!

Следующие пять минут губернатор молча рассматривал постеры, которым вскоре предстояло украсить рекламные щиты по всему городу. Лицо Детки оставалось невозмутимым, хотя внутри у бывшего разведчика все кипело. Человеку, привыкшему без остатка растворяться в толпе и не следить даже на приморском песке, было совсем непросто решиться на столь мощный выброс собственного имиджа.

– Ну ничего, Андрюша, – подал голос Кондрат, чутко уловивший напряженность губернаторской души, – потерпи. Взялся за гуж – проявляй прозрачность. А ты как думал?

– Ладно! – махнул рукой Андрей Борисыч. – Плакаты одобряю. Что еще?

– Школа Изящного Арта, вот что. На стариков, дружище, надежды мало. Пора нам готовить себе смену. Ты выступишь за развитие в крае художественного образования, а я, так и быть, возьмусь его курировать. Давно, знаешь ли, хотел с молодежью поработать. Буду по попе бить, в угол ставить, родителей вызывать, зато в люди выведу! В люди, а не в менеджеры-борзайчики! И тебе польза: ты подумай, сколько талантливых ребят в городе останется! А там, дай срок, и из других мест приедут учиться. Тут такие зубры преподавать будут – мировые имена! Бренды! Один Борис Прайс чего стоит…

– Вот это хорошее дело. Одобряю безусловно. Держи. Ну, что еще?

– А ничего, – улыбнулся арт-директор. – Первоочередные мероприятия утверждены. Надо теперь договорчик подмахнуть. Глянь-ка сюда. – Синькин придвинул к губернатору тонкую папку. – Указ об учреждении Центра развития дизайна, сокращенно ЦРД, и о назначении Гошана его генеральным контент-девелопером, сокращенно ГКД. Гошаныч, зажигайся, о тебе речь! Посмотри, Андрюша, еще раз на это честное лицо. Надеюсь, ты не против кандидатуры Георгия Алексеевича в качестве ГКД нашего ЦРД? Вообще-то, это большая честь для города.

– Георгий мне понравился, – ответил Детка, подмахивая бумагу. – Говорит мало, а делает много. Всем бы так…

– Теперь он будет говорить еще меньше, – заверил шефа Кондрат, забирая готовый документ и тут же подкладывая следующий. – Слов ты от него больше не услышишь, зато дела будут сиять отсюда и до самых кремлевских звезд. Ну, последняя закорюка осталась. Указ об учреждении Школы Изящного Арта.

– А кто директором будет? Ты?

– Нет, я буду попечителем. А с ректором вопрос решим. Есть у меня один хороший парень, тоже немногословный. Коля его зовут. Он раньше костями занимался.

– О’кей, доверять так доверять. Держи. А это что?

– А это предварительные сметы на подписанные тобой проекты. Смотри-ка, чудеса: на них уже стоят автографы Кирилла Петровича и Валентины Николаевны.

Губернатор осмотрел подписи архитектора и бухгалтера, а потом молча наложил свою резолюцию.

– «О-бес-печить», – раздельно прочитал Кондрат. – Эх, люблю я это слово, как поросенок родную свиноматку, ну прямо до визга, ничего с собой поделать не могу. «О-бес-печить». Всё! Гошаныч, дальше мы будем обсуждать генплан, а ты можешь погаснуть надолго. Если понадобишься, я свистну.

– Дсвдн, – буркнул гений дизайна, и экран потемнел.

– А теперь, Андрюша, поговорим о главном, – объявил арт-директор. – Или, может, лучше выпьем? За первый шаг, с которого началась дорога длиной в миллиард долларов? Не зимбабвийских, надеюсь.

– Выпить мы всегда успеем, – ответил губернатор. – Ты мне лучше вот что скажи: когда ты наконец к художникам пойдешь?

– К каким еще художникам? Я и так весь в художниках. Они у меня из ушей лезут, эти художники.

– Я имею в виду – к союзным. В Дом художника. Ты уже месяц резину тянешь. Они молчали-молчали, а теперь начинают повякивать. Значит, почуяли неладное. Вчера Редька приходил, принес коллективное письмо. Пока, говорит, вручаю лично в руки, но если не примете меры, начнем кампанию в «Правдочке». Это газета у них такая. Газетка дрянь, пятьсот экземпляров, но ведь подхватят, раздуют! Слушай, я же тебя предупреждал: мне нужен консенсус здоровых сил. Сколько ждать-то?

– Андрюша, верь слову, схожу. Ну ни минутки не было свободной, пока эти самые здоровые силы собирал. Не спал, не ел, даже коньяка не пил. Ты, кстати, пришли мне еще ящик на дачу. До конца недели все покрашу – и бегом к твоим редькам. С открытым забралом, как договаривались. Они, кстати, и для генплана могут сгодиться.

– Какого еще генплана?

– Вот. Наконец ты о деле. А то все – консенсус, консенсус… Видишь вон ту кучу?

Он показал на сваленные на стол папки.

– Ну. И что это?

– Это и есть генплан. А вот тут на трех страницах краткая концепция.

И Синькин шлепнул перед губернатором еще одну папку. На ее обложке красовалась свежая надпись, сделанная от руки большими красными буквами:

РУССКОЕ МЕДВЕЖЬЕ

– Если в двух словах, Андрюша, это самая масштабная презентация национального символа в новейшей истории. Изучай внимательно, вноси поправки, думай. Я не тороплю. Тут самые общие контуры, скелет, так сказать. А мясо само набежит, только свистни. Уже сейчас все здоровые силы рвутся в Прыжовск, прямо как нездоровые. Кстати, твою идею с туалетами народ поддержал. Вот варианты пленки-самоклейки, а вот стульчаков и держателей бумаги. Ну все, Борисыч, мне пора. Прямо сейчас начинаем красить. У меня ведь как в сказке: сказано – сделано!

– Ну, иди-иди, я посмотрю.

Засунув поглубже в карман шубы драгоценную папочку с подписанным договором, Кондрат скатился по лестнице и вылетел на свежий воздух.

Жизнь радовала. Апрельское солнце жарило изо всех сил, птицы орали, в лужах на площади сияли большие куски синего неба, а прямо напротив губернаторской резиденции, под памятником Ленину, стояли табором участники арт-трик-анатом-перформ-антрепризы «Художественное Шоу». Вокруг них теснились ведра с краской и здоровенные, похожие на швабры, кисти. Завидев командира, хушисты вскочили и выстроились по росту: выше всех оказался Вадим Бесполо, последним встал маленький Саша Брусков. Кондрат охотно включился в игру: прошелся вдоль шеренги тяжелым генеральским шагом, вглядываясь в лица бойцов художественного фронта, а затем влез на верхнюю ступень ленинского пьедестала и громко объявил:

– Товарищи! Сегодня нашим губернатором утвержден и подписан первоочередной план культурных преобразований! Ура!

Маленькая армия дружно грянула тройное «Ура! Ура! Ура!».

– Вольно! Можете расслабиться, но не до конца. Теперь надо развивать успех. И потому прямо сейчас, не теряя ни минуты, мы направляемся к месту первой акции. Запоминайте инструкции. Когда дойдем до забора, все спокойно, без суеты занимают места. Не теснитесь, распределитесь подальше друг от друга, оставляйте между собой пустые секции. Ну а дальше – полная свобода! Рисуйте все, что на душу ляжет, агитируйте, привлекайте народ. Только об одном прошу: не умничать. Помните – для людей стараемся. Вадик, ты меня слышал? Все всё поняли? О’кей. Взво-од! Слушай мою команду! Шагать в ногу, держать строй. Пусть жители видят, что город заняли силы порядка, а не хаоса. Нале-во! За мной шаго-ом марш!

И процессия двинулась по направлению к заводу «Прыжтяжмаш». Впереди чеканил шаг вождь. За ним, взяв швабры на плечо, попарно топали хушисты. Дальше следовал заранее нанятый Кондратом небольшой духовой оркестр – горн, тромбон и барабан. И наконец, позади всех не спеша двигалась черная служебная машина, которую губернатор закрепил за директором арт-центра, с батлером Тимошей за рулем.

Нельзя сказать, что демарш армии искусств остался незамеченным, хотя и большого ажиотажа он не вызвал. Как бы то ни было, уже на площади Ленина за художниками потянулись несколько зевак, по большей части мальчишек. Пока шли по проспекту, число любопытствующих возросло до десятка. К месту назначения – серой бетонной ограде завода «Прыжтяжмаш» – подошли уже две примерно равные группы исполнителей и зрителей перформанса.

Расставив бойцов вдоль забора и еще раз персонально озадачив каждого, Синькин приказал Тимоше отвезти себя в ближайшее кафе. Там он принял наконец кофе с коньячком, съел булочку, а заодно обновил свой блог: оповестил френдов о первой победе совриска над косностью, невежеством и сарсапариллой и в очередной раз призвал всех жить в Прыжовске. Затем позвонил в Москву и долго с кем-то разговаривал, повторяя: «Ищи на него выход! Как нет? Выход есть всегда!» Покончив с делами, Кондрат вернулся к машине и велел Тимоше ехать обратно: пришло время пожинать плоды.

На Прыжтяжмашевской улице они увидели настоящее столпотворение. Зрители облепили секции забора плотными группами, словно пассажиры – автобусные остановки в час пик. Некоторые даже подпрыгивали, пытаясь разглядеть, что рисуют художники.

– Ну ни фига себе! Holy shit! – не удержался вышколенный Тимоша.

– Разберемся! – безмятежно отозвался босс. – Давай сигналь и причаливай!

Человеческая масса не только запрудила тротуар, но и выплеснулась на проезжую часть, так что пришлось распугивать ее гудками. Припарковаться удалось лишь в самом конце улицы. Кондрат вылез из машины и направился к ближайшей кучке зевак. Верный Тимоша выскочил следом и забежал вперед, чтобы проложить дорогу:

– Позвольте, господа! Товарищи, не толпитесь! Мужик, отвали, тебе говорят! Граждане, пропустите закупочную комиссию!

В конце концов комиссию пропустили, и перед глазами куратора открылось дивное зрелище. Возле ограды сидел на корточках перемазанный краской Саша Брусков и дорисовывал бородку Ильича на огромном, во всю секцию, пионерском значке. Двое мужчин среднестаршего возраста, явно бывших пионеров, вооружившись кисточками, заостряли красные языки пламени над звездочкой, а еще один добровольный помощник, совсем юный, тщательно выводил золотые буквы «Всегда готов!». Лица у всех четверых были блаженные.

Кондрат постоял немного и, ни слова не сказав, тихо растворился в толпе.

– Ни в коем случае не мешать, – велел он Тимоше. – Главное – не спугнуть удачу.

Тот понимающе кивнул, и во вторую толпу зевак врезался уже без лишних слов, молча работая локтями. Кондрат протиснулся за ним и узрел картину еще отраднее, чем первая.

Азефушка Прудоморев ничего не рисовал. За него трудилось не менее полудюжины юных добровольцев обоего пола, а сам он сидел в тенечке на перевернутом ведре, прихлебывал из пластиковой бутылки квас «Тимофеич» и раздавал указания.

– Ты, дочка, краски не жалей! – наставлял он маленькую девчушку, выводившую на заборе полевые цветочки. – Лютик азиатский, он посередке чуть с зеленцой, а по краям желтый-желтый, что твой желтый дом. Мажь гуще, не боись!

Рядом с девчушкой трудился хулиганистого вида паренек. Его Азефушка тоже не обделил отеческим наставлением:

– А ты, братишка, раз уж взялся за подсолнух, так хоть семечки по-людски нарисуй, покрупнее. И на Ван Гога не смотри, не указ он нам. Винсент, он вообще, если хочешь знать, не подсолнух рисовал, а ерусалимский артишок. Это овощ такой навроде картошки. Так он, Винсент этот, клубни-то сожрет, а цветок нарисует. А нам ихний артишок без надобности, мы люди русские. Я как-то поел этих семечек ерусалимских, так потом три года гнил изнутри. Еле спасли доктора.

– Вскрывали? – поинтересовался парнишка.

– Не, по юзерпику откачали. Да мажь ты сёмки погуще, тебе говорят!

Разглядывая Азефушкин натюрморт, Кондрат аж прищурился: стена переливалась таким солнечным блеском, что было больно смотреть. Куратор снова тихо выбрался из толпы и двинулся к третьей секции.

Там густо крыла стену красным Малаша Букина. Окунув квач в ведро, она на пару секунд замирала, как львица перед броском, а потом делала резкий выпад: стряхивала краску на забор или проводила по нему полосу, а то и просто с размаху лупила кистью о бетон. Несмотря на всю экспрессию метода, среди разнокалиберных пятен узнавались контуры органов человеческого тела: сердца, легких, печени и мужских принадлежностей, хотя нарисовано все это было кое-как и разобрать, где что, было нелегко. Зато не вызывала разночтений верхняя часть картины: густое темно-синее небо и крупные серебряные звезды.

Зрителей у Малаши собралось даже больше, чем у Прудоморева, но держались они скованно: испуганно жались к проезжей части, стараясь сохранить дистанцию между собой и художницей. Помогать никто не решался.

– Кондрат Евсеич, а что она рисует? – поинтересовался Тимоша, когда они уже выбиралась из толпы.

– А тебе зачем? – прищурился Синькин. – Что, Малашка понравилась?

– Ну… в общем, да.

– Ты смотри, осторожней с ней. Баба обоюдоострая. А насчет картины – взял бы да пораскинул мозгами. Что ты там увидел?

– Ну, печенки-селезенки какие-то. Звезды еще.

– Ага! И что вместе получается? Не догоняешь? Ладно, так и быть, скажу. Картина эта, май диа френд Тимоти, чисто британского содержания. Называется „A Midsummer Night’s Dream of Female Jack the Ripper“. А ну-ка, батлер, переведи!

– «Сон… Джеки-потрошительницы в летнюю ночь», – медленно произнес Тимоша.

– Точно! Соображаешь. Маня этот гендерный сюжет уже седьмой раз разрабатывает. Только раньше краской не пользовалась.

– Все бы вам шутить, Кондрат Евсеич, – насупился Тимоша.

Больше он вопросов не задавал.

Работы других хушистов оказались добрее и доступнее для народа. Гриша Мичурин нарисовал пальму, на которой вместо кокосов росли исконно российские овощи – репа, морковь да свекла. Под пальмой, прислонившись щекой к стволу и прижимая к сумке бутылку водки, спал симпатичный Снегуру. На него падали крупные хлопья снега, которые Грише помогали выводить местные школьники. Овощи, несомненно, занимали важное место и в творческом подсознании Тереши Гаджета: он нарисовал похожую на морковку ракету, изрыгающую из сопла зеленоватое пламя.

Что касается техники этой живописи, то она оставляла желать лучшего: все работы были выполнены на уровне подготовительной группы детского сада. Приятно удивил куратора только Коля Убей Мозги. Неожиданно для всех он произвел на свет очень внушительный образ поднявшего лапу в приветствии гигантского бурого медведя.

Наконец инспекция достигла крайней левой секции. Возле Вадима Бесполо стояло всего человек десять. Да и смотреть им, в общем-то, было не на что. Бывший абсентист молча разглядывал нетронутый участок забора, словно пытаясь загипнотизировать серую бетонную поверхность. Местные его лениво подначивали:

– Чё, Москва, заело?

– А слона можешь?

– Да он и моську не нарисует.

– Эй, художник! Напиши три буквы, и идем бухать!

Вадим не реагировал. Однако, когда подошел Кондрат, он вдруг обернулся и поглядел на куратора, словно почувствовав его присутствие спиной. Затем уверенно шагнул к ведру с белой краской, макнул туда кисть и вывел на заборе печатными буквами:

ПАМЯТИ ТОМА СОЙЕРА

ГЕРОЯ НАШЕГО ДЕТСТВА

Зрители смолкли, смешки прекратились.

Оглядев надпись и немного подправив шрифт, Вадим снова опустил кисть в ведро и медленно провел вдоль верхней кромки забора ровную белую линию. Затем, не оборачиваясь и не глядя назад, протянул кисть себе за спину, словно передавая эстафетную палочку. Неприметный пожилой мужчина, стоявший ближе всех, подхватил ее. Постояв немного, он растерянно оглянулся на других, а потом макнул кисть в краску и провел такую же белую линию пониже первой. Вслед за ним эстафету приняла девочка лет девяти. Встав на цыпочки, она не без труда довела до конца свою линию. Когда девочка обернулась, чтобы передать кисточку следующему, за ней уже тянулась длинная очередь.

Кондрат взял Тимошу под локоть и повел прочь к машине.

– Слушай, батлер, есть тут поблизости большой лакокрасочный магазин? – спросил он озабоченно. – Очень большой.

– А как же. Прямо в центре, на Ленина.

– Тогда держи деньги, купишь на все кистей и красок. На еще, скупай подчистую все, что там есть. И пулей обратно. Будем раздавать оружие народу.

Глава 11

Силыч и Господин

Прилетев в Прыжовск рано утром, столичные гости наняли у аэропорта старенькие «жигули» с шашечками.

– До Прямой улицы сколько возьмете? – спросила Галя у пожилого таксиста.

Тот хмыкнул и покрутил головой:

– Четыреста рублей дадите – повезу.

Галя согласилась, не торгуясь.

– Силыч в предместье живет, на другом конце, – пояснила она своим. – А город тут вдоль реки идет, змейкой.

Беда и Валя кинули сумки в багажник и уселись на заднее сиденье. Галя заняла место рядом с водителем.

Пейзаж за окнами не радовал: недавно прошел дождь, дорога была грязной, деревья казались серыми, а вороны на них – зловещими. Зато через каждые триста метров гостям города улыбался с больших баннеров Андрей Борисович Детка. Проводив взглядом пять или шесть губернаторских улыбок, Галя обернулась и спросила:

– Эй, вы там не уснули? Объявляется конкурс на лучшее название следующего плаката.

– «Идиот» Достоевского, – буркнул Беда.

На очередном щите Детка, в смокинге и белой бабочке, парил в окружении пухлых ангелов. Внизу было написано: «Рождаемость в Прыжовском крае увеличивается на 2,1 % ежегодно».

– А ведь точно, Гошкина работа! – заулыбался Валя. – И как я не узнал?

– Ага! А вон и «Бесы», – показала Галя на следующий баннер.

На этот раз губернатор по-отечески грозил пальцем кучке мелких хулиганов с перепуганными лицами. «Уровень преступности в Прыжовском крае снизился за год на 2,9 %», – поясняла надпись.

– Любят они статистику, – заметил Пикус. – Борь, а с ним мы тоже будем сражаться? Ну, с классиком?

– С Достоевским? А зачем? Его надо просто выключить раз и навсегда.

– В смысле – выключить?

– Забанить везде, где можно, и скайп отключить. А живого его все равно никто не видел.

– А если бы ты его увидел, что бы ты сделал?

– Что бы я сделал с Гошаном, если бы встретил живьем? Дай подумать… Наверное, повесил бы его на рекламном щите. И знаешь за что?

– За что?

– За яйца.

– Боря, послушай, что я тебе скажу, – резко обернулась Галя. – Минут через сорок мы будем на месте. Ты помнишь наш уговор? Насчет агрессии и скандалов? Ты обещал.

– Раз обещал, значит выполню.

– Ты уж постарайся, ладно? А пока едем, попробуй прийти к душевной гармонии.

– Хм. И как к ней прийти?

– Закрой глаза, сосредоточься и вспоминай свою жизнь.

Беда последовал ее совету, но сосредоточиться ему не удалось, потому что посторонние мысли быстро разгоняли воспоминания. Он знал за собой это свойство: никогда у него ничего не получалось без творческого позыва, даже пописать в баночку в поликлинике. Мухин вздохнул, открыл глаза и принялся глядеть в окно.

Проезжали через центр. Плакатов с губернатором стало меньше, зато обнаружилось много других следов присутствия в городе Кондрата Синькина. Программа красивизации некрасивых домов работала вовсю. Хрущевские пятиэтажки и брежневские панельки, из которых в основном состоял центр, были выкрашены в самые яркие цвета спектра и разрисованы ромашками. На фоне низкого неба с плотно вогнанными в него заводскими трубами эта картина смотрелась как галлюцинация. Проехали завод «Прыжтяжмаш». Его монументальную бетонную ограду уже полностью освоили уличные художники. Среди ярких красно-желтых пятен выделялось одно темное: воздевший лапу в приветствии бурый медведь. Нарисован мишка был очень профессионально. Ну и, конечно, привлекали к себе внимание зеленые человечки, торчавшие на всех перекрестках. Безголовые творения Гоши Достоевского весело поднимали руки, голосуя за экологию, но при этом странно подергивались, словно припадочные. Приглядевшись, Мухин понял, в чем дело: человечки были вырезаны из чего-то хлипкого, вроде поролона, и дрожали от ветра.

Тут он вспомнил, как в училище им рассказывали про ленинский план монументальной пропаганды. Начитавшись утопий, Ильич велел расставить по всей территории республики памятники революционерам, чтобы пролетариат знал, с кого брать пример. Однако из-за нехватки средств в условиях Гражданской войны скульптуры понаделали из нестойких материалов, и большая их часть вскоре погибла от дождя и снега. Впрочем, постарались не только природные силы. Гипсового душителя свободы Володарского на Конногвардейском бульваре в Петрограде подорвали динамитом кронштадтские моряки. Беда поглядел на очередного зеленого человечка и приосанился, мысленно примеряя на себя матросский бушлат с пулеметными лентами. Словно в ответ на это, его качнуло не на шутку, по-морскому: подкинуло вверх, а потом повело вбок так, что он повалился на Валю.

Беда сдвинулся обратно на свое место и поглядел вперед. Центр уже миновали, и таксист ловко, как роллер, огибал ямы и трещины, одновременно высказывая оценочные суждения в адрес местного руководства.

Вдоль дороги тянулись черные, словно обуглившиеся после пожара, деревянные дома с резными наличниками. Покосившиеся заборы то и дело открывали вид на захламленные дворы, сараи, бани, огороды, а также на другие покосившиеся заборы. Никаких следов не то что современного искусства, но даже эпохи Просвещения на окраине Прыжовска не наблюдалось.

– Возле дома с железной крышей остановите! – скомандовала Галя водителю.

Пока она расплачивалась, Беда осматривал единственный на Прямой улице дом с железной крышей. Изба была старая, но крепкая: высокий кирпичный подклет, стены, сложенные из толстых бревен, забор с козырьком – все казалось построенным основательно, на века.

Услышав голоса, на крыльцо вышел хозяин. При виде гостей он всплеснул руками и расцеловался с Галей. Силыч оказался крепким высоким стариком, бодрым, загорелым и бородатым. Говорил он округло, вкусно и при этом иногда сильно окал, словно нарочно.

– Беда, значит? – удивлялся Силыч, пожимая руку новому знакомцу. – Откуда же у тебя прозвание такое? Много бед, что ли, в твоей жизни приключилось?

– Это от меня много бед приключилось, – хмуро ответил Мухин.

– Силыч, он к тебе лечиться приехал, – поспешила вмешаться Галя. – Шлюзы у него прорывает, агрессия прет. Очиститься ему надо.

– Да понял я, чего уж. Ну, заходьте в избу. Ты не стесняйся, Бедюша, чувствуй себя вольно, как на собственной персональной выставке. Только просьба у меня: вы пока не шумите, там человек спит.

– Подружка твоя? – улыбнулась Галя.

– Какая подружка! Мужчина.

Зашли внутрь. Никаких картин в жилище бывшего художника не наблюдалось, только в сенях висел график подкормки и прополки овощей на огороде – к сельскому хозяйству Силыч относится со всей серьезностью. Обстановка в комнате была обычная, деревенская: старый холодильник, такой же старый телевизор, стол, кресло и несколько стульев. В красном углу висела большая фотография президента Российской Федерации, а над железной кроватью – коврик с оленями.

А под оленями действительно спал, завернувшись в одеяло, какой-то мужчина.

– Кто это? – вполголоса спросила Галя.

– Тсс! – зашипел Силыч. – Не разбуди!

Гости подошли поближе, чтобы рассмотреть спящего. Они увидели упитанного мужичка с маслянистыми губами и подозрительной рыжей эспаньолкой, претендующей не то на интеллигентность, не то на причастность к искусству. Мужичок мирно похрапывал на левом боку.

– Пациент? – шепотом спросила Галя.

– Да нет, что ты… Куда мне… – отчего-то засмущался и даже замахал руками целитель.

– А кто же? Ты чего темнишь-то, Силыч? А ну отвечай, кто это такой?

– Это-то?.. Это Господин.

– Какой еще господин?

– Да мой Господин. Он, видишь ли, Галюша, трудом своим пожертвовал. Отказался от труда. Такая у него художественная концепция. Теперь он на мой труд смотрит, а я его за это кормлю помаленьку, чем бог пошлет.

Господин почмокал во сне губами и с тяжким вздохом перевернулся на правый бок.

– И где это он так перетрудился? – осведомился Беда.

– А ты не смейся, – горячо зашептал Силыч. – Жизнь у него тяжелая была. Он раньше, понимаешь ты, антихристом торговал. Нарисует антихриста и продает. Только плохо дела шли. Никто, понимаешь ты, рогатого брать не хотел. Бедовал сильно, горе мыкал. Зато теперь отъелся у меня, раздобрел. Живем ладно.

Беда всмотрелся в лицо спящего и вдруг вполголоса выругался.

– Эй, ты чего? – попятился от него Валя.

– Да знаю я хмыря этого! Он к Кондрату с товаром приходил, давно уже.

И память охотно нарисовала Мухину картинку из далекого прошлого.

Это было лет десять назад, в Москве, жарким летним днем. Синькин и Беда сидели посреди «Вражины» в белых пластиковых креслах и тянули через соломинки что-то синее, крепкое и холодное. Дверь на улицу была открыта.

Внезапно в галерею вбежал посетитель: мужичок в зеркальных очках терминатора, с лицом испуганным и в то же время нахальным. Прямо с порога, не здороваясь, он выкрикнул:

– Антихриста берете?!

– Антихрист неактуален, – равнодушно отозвался Кондрат.

– Да ты посмотрел бы хоть. Отборный антихрист-то!

– Тебе говорят: антихрист неактуален. Его еще Деррида отменил, вместе с апокалипсисом. Ты к сатанистам сходи.

– Да был я у них.

– Ну и что? Не берут?

Продавец антихриста только рукой махнул.

– Ладно, некогда нам тут с тобой, – лениво процедил Синькин. – Ты иди, мужик, куда хочешь и создай нечто иное. Рынок ждет от тебя новаций.

Продавец начал было нахваливать свой товар, но Кондрат лениво приподнялся, взял непонятливого негоцианта за шиворот и выставил на солнышко.

И вот теперь перед ними лежал и посапывал тот самый коммерсант. За десять лет он располнел, отпустил бородку, но выражение физиономии осталось прежним: испуганно-нахальным.

– Проголодались, небось? – спрашивал тем временем Силыч. – Сейчас завтракать сядем. Вы пойдите умойтесь на дворе, а я тут на стол накрою.

Гости послушно вышли на свежий воздух. Пока Валя и Галя плескались у рукомойника, Беда любовался грядками. Посадки у Силыча оказались необычные, фигурные. Овощи были высажены то ромбами, то кругами, а то и вовсе какими-то иероглифами. В целом картинка выглядела странно, но весело. Мухин выдернул из земли за хвост ближайшее растение и внимательно его изучил: судя по всему, это была репка. Потом оглянулся и, убедившись, что никто не смотрит, быстро закопал овощ обратно в землю.

Умывшись, вернулись в дом. Силыч усиленно хлопотал, расставляя на белой парадной скатерти множество тарелочек с соленьями, как в восточном ресторане. А единственное кресло во главе стола уже занял пробудившийся постоялец.

– Ну здравствуйте, здравствуйте! – вальяжно приветствовал он вошедших. – Очень рад. Зовите меня просто Господин, других имен я теперь не признаю. Пишется с большой буквы. А вас я и так знаю: ты Беда, а ты, значит, Валентин. Вот только с дамой мы не представлены.

– Это Галя, жена моя, – сказал Валя.

– Очень приятно. Господин, – любезно кивнул Гале новый знакомый. – Ну-с, что же вы стоите, прошу покорнейше садиться! Угощайтесь, гости дорогие, чем бог послал. Силыч, морда собачья, подай даме стул, чего встал?

– Слушаюсь! – с готовностью откликнулся бывший вопряк.

Подвинув Гале стул, он занял место за креслом хозяина.

Все переглянулись. Беда рефлекторно стиснул кулаки. Галя умоляюще посмотрела на него и приложила палец к губам. Мухин мотнул головой и, сжав зубы, сел к столу.

К еде гости приступили молча. Они сами наполняли свои тарелки, а Силыч кружил вокруг Господина: подкладывал овощи и подливал напитки. Ел паразит самостоятельно: уписывал за обе щеки и при этом ухитрялся без умолку трещать.

– Салат из кабачков с редькой попробуйте, он у него неплохо получается, хотя и пересаливает безбожно. А вообще он повар недурной, когда его не заносит. Силыч, подай другой соевый соус, этот портянкой воняет. И горчицу принеси. Да поживей, двигай булками!

Старик безропотно выполнял все распоряжения.

– А попробуйте-ка, гости дорогие, вон ту золотую рыбку! – провозгласил Господин, показывая на дальний от себя конец стола. – Вчера в нашем озере… А, черт!..

Он задел локтем вилку, и та полетела на пол. Силыч мгновенно поднял ее, сполоснул кипятком, протер и с поклоном вернул на место.

– А сам поднять не мог? – не выдержал Беда.

– Разумеется, не мог, – ответил Господин, жестом приказывая Силычу положить гостям золотой рыбки. – Поднять упавшую вещь – это труд, а я от труда отказался.

– А почему отказался-то?

– А для осязаемости отказа.

– Чего?

– Отказ от труда производит наиболее осязаемые формы производства отказа, – разъяснил Господин, одновременно следя за тем, как Силыч поливает кусок рыбы белым соусом. – Больше, больше лей! – прикрикнул он.

– Чего ты сказал такое?

– Чего-чего? Чевокалка с хвостиком! – рассердился наконец Господин. – Отцепись, понял? Я лекции задаром не читаю. У меня тариф.

– Да ты понимаешь, что ты паразит, или нет?! – забыв свои обещания не скандалить, загремел Беда.

– Понимаю. И что дальше? – пожал плечами бывший торговец антихристом. – Подумаешь, Америку открыл! Да, я паразит. И ты паразит. Мы все тут паразиты, кроме Силыча, который на земле работает. Только я свой паразитизм отрефлексировал и сознательно сел на шею трудящемуся в качестве художественного жеста. А вы просто так чужую редьку едите.

Услышав последний аргумент, все дружно прекратили жевать, отложили вилки и посмотрели на Силыча. Представитель трудового народа смиренно молчал, глядя в пол.

Первым подхватил оборванную нить разговора Валя:

– Вы меня извините, э-э… Господин. Я только спросить хотел. Вот вы сознательно едите чужую редьку, это я понял. А почему это искусство?

– Из-за неоднозначности жеста, – снисходительно ответил теоретик. – Вот скажи мне, Валентин: когда твой друг маэстро Отмух чужие картины фекалиями мазал и мух напускал, у тебя возникали вопросы «зачем» и «почему»?

– Нет, не возникали.

– Вот. И ни у кого не возникали – ни у критиков, ни у журналистов, ни у милиции. Потому что с маэстро и его протестными жестами всем все понятно. А когда я от труда отказываюсь, тут далеко не всё и не всем ясно. А в художественной акции должна быть – что? Неясность.

– А почему «должна»? – спросил Валя. – Кто сказал, что должна?

– Я сказал.

– Ну хорошо, допустим, она необходима, эта неясность. А зачем?

– Ради высших ощущений. Чтобы почувствовать, как через тебя проходит знаковый поток. Чтобы выйти в запредельность. Для того и работаем.

Услышав звучное слово «запредельность», Валя уважительно кивнул, задумался и смолк. Беда тут же перехватил инициативу.

– Так, значит, все-таки работаешь? – спросил он, насмешливо глядя на Господина.

– Духовно – да, тружусь, – признал сознательный паразит. – Поговорить, например, могу. За деньги или за еду. Но ишачить, двигать руками – боже упаси. Это для меня все равно что… ну как тебе объяснить?.. Вот скажи: ты гомофабера в себе чувствуешь?

– Чего ты сказал? – нахмурился Беда.

– Я говорю – гомо-фабера, – отчетливо произнес Господин. – Человека творящего есть в тебе малая толика? Творец ли ты своей судьбы?

– Вот я тебе щас покажу гомофабера, – сказал Беда, вставая.

– Мальчики, мальчики, успокойтесь! – заволновалась Галя. – Борис, сядь на место немедленно!

Мухин неохотно повиновался.

– И правда, зачем ссориться? – поддержал Галю Господин. – Будем жить дружно. А если кто-нибудь из вас захочет получить консультацию, то пусть сначала положит пятьсот рублей вон туда, на холодильник. Я за спасибо информацией не делюсь. Такая у меня художественная концепция. Я вообще, если хотите знать, убежденный рыночник.

– Ну и наглая же ты морда! – снова прорвало шлюзы у Беды.

– Боря! – прикрикнула на него Галя.

– Ладно, хрен с ним, молчу, – смирил себя будущий пациент целителя. – Силыч, пошли покурим!

Хозяин дома взглядом попросил разрешения у Господина. Тот милостиво махнул рукой.

Когда вышли на крыльцо, Силыч распечатал «Беломор» и предложил гостю. Беда взял папиросу, а хозяин убрал пачку, не закурив.

Мухин затянулся и спросил уже более спокойным тоном:

– А теперь объясни: зачем тебе этот хмырь?

– Концепция у меня такая, Бедюша, – вздохнул Силыч. – Я в мире работник, значит должен у меня на шее хозяин сидеть. Вот он и сел. Совпали мы с ним концепциями.

– А как же ты жил, пока его не было?

– Ну как… Сначала бунтовал. Слыхал, небось, про вопряков? Вот. Никаких хозяев мы знать над собой не желали, анархисты хреновы. И того, дурачки, не понимали, что все равно нами советская власть рулила, сколько деревьев ни жги. А когда власть эта вдруг кончилась, то понял я, что это мне в наказание. Я больше всех виноват. От моего бунта, от таких, как я, она и преставилась. Покаялся я тогда и решил приучаться ко смирению. Тогда и хозяина себе подыскал. Сначала одного, потом другого, третьего. Этот-то пятый у меня уже.

– Но это же рабская психология, Силыч!

– Да уж какая есть, Бедюша. Ты не серчай. По мне, так лучше рабство, чем смута.

– Во как! Силыч, так у тебя что, и политические убеждения есть?

– А как же!

– Ну и кто ты?

– Я-то? На сегодня – мягкий путинец. Каждый день, восстав от сна, обращаюсь ко Господу, глаголя: «Боже милосердный, сделай так, чтобы нами вечно правила партия сам знаешь кого, сам знаешь с кем во главе. Пусть они разворуют всю нашу нефть и газ, пусть украдут все, что можно украсть, пусть снимут лично с меня последнюю рубашку и отберут последний капустный лист. Только не дай прийти к власти прозападному демократически ориентированному правительству, не дай повториться семнадцатому и девяносто первому году, избавь нас, Господи, от развала, разрухи и гражданской войны. Аминь».

– Складно у тебя получается.

– Жизнь научила, Бедюша.

Помолчали.

– Силыч, скажи, а добрые хозяева тебе попадались? – спросил вдруг Мухин.

– Добрые-то? – вздохнул агрофантаст. – Да все они добрые.

Снова помолчали.

– Ну, ладно, – заговорил Беда решительно, – все с твоими концепциями понятно. Последний вопрос: прутья у тебя есть?

– Какие еще прутья?

– Гибкие, длинные и прочные. Розги, короче.

– Вон ива растет, – пожал плечами Силыч. – Да зачем тебе?

– Хочу за справедливость побороться, – ответил Мухин, вынимая из кармана красных штанов перочинный нож.

Он подошел к иве и срезал длинный прут.

– Какую такую справедливость?

– Божескую и человеческую, – с убеждением сказал Беда, пробуя прут на прочность. – Короче, будем из твоего Господина беса гнать.

Силыч почесал затылок:

– Это ты, Бедюша, зря. Бес у него особенный, он отсюдова никуда не уйдет. Значит, ты из одного Господина двух сделаешь, а потом они оба от меня питаться будут. А огород у меня небольшой.

– Ладно, не хнычь. Он сейчас сам ноги унесет, вместе с бесом, вот увидишь. Пошли!

Открыв дверь в сени, Беда услышал громкий голос Господина:

– …и понял, что Кондрат гений! Скоро и вы в этом убедитесь. Он тут всех на дыбы поставит, как Петр Великий.

Бывший торговец антихристом только что доел мороженое и вытирал пунцовые губы салфеткой. Силыч принялся молча собирать тарелки.

– Ну как, поели, покурили, всем довольны? – милостиво поинтересовался Господин. – Пора, значит, за дело приниматься. Силыч, что у нас сегодня по расписанию?

– Прополка, барин.

– Ага, прополка, отлично, – сказал Господин, поднимаясь. – Кресло бери!

Силыч сгрузил тарелки в раковину и послушно подхватил кресло.

– Куда это вы? – спросила Галя.

– На огород. Он полоть будет, а я надзирать и наказывать. Порядок есть порядок.

Беда вдруг шагнул к Силычу, выдернул из его рук кресло и уселся в него посреди комнаты.

– Вот и все, – объявил он Господину. – Кончился твой порядок!

– Что-о? – вскипел паразит. – Это почему кончился?

– А потому что господин теперь я.

– Как это ты? А я?

– А ты пошел вон!

– Как это пошел вон? – упавшим голосом переспросил тот. – Силыч, скажи ему!

Однако Силыч безмолвствовал, глядя в пол. Галя и Валя тоже сидели тихо, не вмешиваясь.

– Давай, давай! Собирай манатки!

И Беда хлестко рубанул воздух розгой.

Господин взглянул на прут, почесал ягодицу, а потом молча вытащил из-под кровати чемодан и стал кидать в него одежду.

– Увидишь Кондрашку, – мстительно добавил Беда, – передай, чтобы тоже на выход готовился.

– С чего это ты взял, что я его увижу?

– А куда ты денешься? Прямо сегодня и увидишь. Или завтра.

Собрав вещи – чемодан, как ни странно, оказался наполовину пуст – бывший хозяин робко спросил:

– Присядем на дорожку?

– Садись, – разрешил Беда.

Тот уселся на кровать рядом с Силычем.

Все немного посидели молча.

– Ну, прощайте! – вздохнул изгнанник. – Пришла, значит, пора менять концепцию. Надо в государственники подаваться. Я и сам, если честно, хотел уйти.

– Так и уходи наконец!

Господин встал и вышел.

Все не сговариваясь посмотрели на Силыча и увидели, что в глазах работника стоят крупные слезы.

– А я-то как теперь? – дрогнувшим голосом спросил он.

Галя подошла к нему и погладила по голове, взъерошив седые космы.

– Ничего, обойдется, – утешила она старика. – Мы тебя не бросим. Ты постарайся немного без господина пожить. А если совсем прижмет, так хоть я за барыню побуду. Я же как-никак психотерапевт.

– Ты уж побудь, Галюша, пожалуйста, – закивал Силыч.

– И я помогу, – добавил Валя.

– И ты.

– Тьфу! – сплюнул Беда. – Смотреть на вас не могу!

Вытаскивая на ходу сигареты, он вышел из комнаты и хлопнул дверью.

– Видишь, Силыч, как все запущено, – сказала Галя после паузы. – Срочно надо лечить. Пропадает человек.

Силыч вдруг лукаво улыбнулся, показав белые зубы.

– А что, и полечим, – вкусно окнул он. – Завтра же раба Божия облегчим.

Глава 12

Утрите слезы

Белый трехэтажный ПДХ – Прыжовский Дом художника – был построен на берегу левитановской красоты озера и окружен шишкинской красоты лесом. На первом этаже располагался выставочный зал и «Лавка художника», на втором – кабинеты начальства, на третьем – мастерские с огромными окнами.

Зайдя внутрь, Кондрат задержался в вестибюле у большой афиши:

ВОЗРАСТ СВЕРШЕНИЙ

юбилейная выставка

к 80-летию

ПДХ

Куратор приоткрыл дверь выставочного зала и секунд на пять просунул туда нос. Понюхав воздух и стрельнув глазами по полотнам, он кивнул каким-то своим мыслям и стал подниматься по лестнице.

У кабинета председателя правления не оказалось ни приемной, ни секретарши. Кондрат пнул обитую стареньким дерматином дверь, шагнул внутрь и громко объявил:

– Я пришел к вам с открытым забралом, в одиночку и без оружия!

В кабинете за маленьким журнальным столиком сидели и выпивали два старичка. Один – одуванчик с пушистыми белыми волосиками – с необыкновенной готовностью хихикнул в ответ на шутку. Другой – подтянутый, военно-отставного вида старик – криво усмехнулся и с ядовитой вежливостью парировал:

– Так ведь к нам, Кондрат Евсеич, с пистолетами никто и не ходит. А что забрало у вас открыто, это и по лицу видно.

– Ага, ага! – подхватил пушистый. – У них всегда всё наготове – и забрало, и хватало, и прихватизировало.

И снова захихикал, теперь уже над собственной шуткой.

Кондрат, решивший во что бы то ни стало держать курс на мирные переговоры, пропустил шпильку мимо ушей. Он подошел к столику, взглянул на бутылки – пили художники исключительно «путинку» – и спросил:

– Пьете?

– Пьем! – дружно ответили хозяева.

– А мне нальете?

Старички переглянулись, и суровый молча наполнил до краев стакан.

– За великое искусство, не ваше и не наше! – провозгласил Кондрат и разом влил в себя обжигающую жидкость.

Пушистый ухмыльнулся и поднес гостю огурчик на вилке. Синькин взял.

Суровый поправил галстук и сказал:

– Ну что ж, давайте знакомиться. Я – Редька Геннадий Андреевич, председатель правления, заслуженный художник РСФСР. А это Пухов Илья Ильич, баталист.

Пушистый старичок, чья внешность так подходила к его фамилии и так не подходила к жанру, подмигнул и наполнил сразу три стакана – правда, на этот раз лишь до половины. Деятели искусств выпили за знакомство, а потом Синькин, уже самостоятельно выковыривая из банки соленый огурец, задумчиво произнес:

– Прямо не знаю, с чего начать. Честно скажу вам, отцы: я только тут, в Прыжовске, обнаружил, что у нас в стране до сих пор есть Союз художников.

– А что, в Москве уже нету? – поинтересовался Редька.

– А в Москве они его чик по горлышку – и в колодец, – показал на себе пушистый.

– Да кто вам такие песни поет? – искренне возмутился Кондрат. – Я, граждане живописцы, в жизни не сделал вашему Союзу ни малейшего зла. И знаете почему? А потому что мы с вами никогда не пересекались. В параллельных мирах живем. Так что даже любопытно на вас посмотреть. С виду люди вы хорошие, пьете правильно. А огурцы у вас просто охренительные, я возьму еще.

В этот момент в кабинет просунулась чья-то кудлатая и бородатая голова.

– Пьете?

– Пьем!

– Шаманов-Великанов Алексей, анималист, – назвался вошедший чудо-богатырь, выставляя на столик бутылку путинки. – А вас я и так знаю, слух уже прошел.

Кондрат улыбнулся пошире:

– Фамилия у тебя, Леха, клевая, сразу видно, что художник, – бодро польстил он и тут же, не дав опомниться, спросил: – А чего вы все на вы да на вы? Может, пора сближаться, братья? Как насчет брудершафта?

На брудершафт художники пить отказались.

– Сближаться с вами, Кондратий Евсеевич, мы покамест погодим, – ответил за всех ядовитый Редька. – Мы тут, знаете ли, тоже интернет-машинами пользоваться научились и с биографией вашей ознакомились.

– А, вот в чем дело… – поморщился гость. – Ну и что пишут?

– Ох, много чего пишут, – ехидно вздохнул Редька. – Особенно насчет служебного собаководства. Однако поскольку оригиналов уличающих вас документов у нас нет, то и формальных обвинений предъявить не можем. А так – чего воду толочь? Мы не блогеры, мы художники. Давайте лучше об искусстве поговорим.

– Вот, а я о чем? Давайте! – весело сверкнул глазами Кондрат. – Ну что, отцы, научить вас жизни в искусстве?

– Спасибо вам, Кондратий Евсеевич, за доброту, но только мы о вашей науке уже догадываемся, – ответил председатель. – Вы собираетесь устроить у нас так называемую культурную революцию, освоить бюджет…

– …и отвалить, – закончил Пухов.

Он надул щеки, а потом с громким пукающим звуком вытолкнул воздух наружу. Редька посмотрел на него осуждающе. Пухов ничуть не смутился, тонко заржал и показал всем присутствующим свернутый в трубочку язык.

– Тут дело не в бюджете, – ответил Кондрат, с любопытством поглядывая на неприличного старичка. – Конечная цель – привлечь лучшие художественные силы для возрождения края, чтобы к вам потекли туристы и инвестиции.

– Ну что, желание благородное, – усмехнулся Редька.

– И бескорыстное! – влез Пухов и повторил свой фокус.

Анималист Шаманов разлил принесенную бутылку по стаканам. Участники переговоров приняли еще по сто граммов и потянулись за огурцами. Тут снова послышался вопрос:

– Пьете?

В дверях торчала новая голова – лысая и круглая, как бильярдный шар, но с большим носом.

– Пьем!

– Шашикашвили Шалва Георгиевич, – почти без акцента представился крупный мужчина, выставляя литровую путинку. – Монументалист.

– Лауреат премии Ленинского комсомола Грузинской ССР, – значительно добавил Редька.

– А почему не вино, дорогой? – спросил Синькин у монументалиста, показывая на бутылку.

– А потому что в России давно живем, дорогой, – кратко объяснил пришедший.

– Понял. Ну, за дружбу народов!

Когда повторили и закусили, Редька продолжил свою речь:

– Поскольку вы, Кондрат Евсеевич, пришли к нам с открытым забралом, то и мы, пожалуй, снимем на время забрало и поговорим откровенно. Скажу прямо: в мирное сосуществование с такими, как вы, я не верю. Но должность обязывает сделать шаг навстречу. Готовы вы к мирным переговорам?

– А как же? – пожал плечами Синькин. – Зачем я, спрашивается, сюда пришел?

– Так-так, хорошо. Тогда объясню нашу позицию. Во-первых, мы совсем не против культурной революции, хотя слово это и не из нашего лексикона. Но если реформы повысят в Прыжовском крае значение культуры, то мы за реформы. Дальше. Мы не против и помощи из центра, хотя ваша организация симпатий у нас не вызывает.

– Какая еще организация? – насупил брови Кондрат.

– Как это какая? А галерея?

– Э… Да я давно все продал. Жене продал и с ней же развелся. Уже год на пляже голый лежу и фиговым листком прикрываюсь. И ничего за мной нет, никаких структур. Вольный копейщик, вот я кто.

– Вольный рублёвщик, – скаламбурил Шашикашвили.

– Доллáрщик! – пробасил бородатый Шаманов-Великанов.

– Еврейщик! – пискнул Пухов и подавился смехом.

Кондрат не реагировал.

– Тише, тише, товарищи! – осадил разошедшихся коллег Редька. – Так вот, наша согласованная позиция состоит в следующем: мы не против реформ, но считаем, что надо выходить на мировой рынок со своим, родным, корневым искусством, а не с жалкими подражаниями Западу.

– Точно! В десятку! Золотые слова, Андреич! – загалдели художники.

– Пьете?

– Пьем, заходите!

К собранию присоединились завсекцией графики Бочкин и пейзажист Сенокосов.

После повторения ритуала Кондрат перекрыл своим зычным баритоном общий галдеж:

– Тише, граждане! Я все понимаю. Варяги вам не нравятся. Но что вы, прыжовцы, можете предъявить миру такого, чтобы всех завидки взяли? Кроме огурцов, конечно. Это я серьезно говорю, потому что огурцы охренительные.

– Шалва, будь другом, достань из холодильника еще банку, – распорядился Редька. – А мировому сообществу, господин Синькин, Прыжовск готов предъявить много чего.

Он встал и взял с письменного стола большой альбом.

– Ну что, товарищи, покажем приезжему наш край?

– Покажем!

– А на фига?

– А чтобы знал!

– Пьете?

– Пьем, заходи!

К собранию присоединилась женщина с большим бюстом – искусствовед Жарова. Ее встретили радостными криками:

– Смотри, как вовремя! В самый раз! Критик! Кандидат наук! Доцент! Анна Санна, расскажи гостю про наш край! Сначала повторить!

Когда повторили, доцент Жарова раскрыла альбом и показала Синькину большой, в два разворота, пейзаж: какая-то тропическая местность, на заднем плане скалистые горы, на переднем – пальмы, агавы и заросли папоротников. К этому открыточному виду очень подошли бы белые курортные павильоны и беседки, но вместо них в зарослях возились неповоротливые туши и высовывались жуткие зубастые морды.

– Перед вами прыжовский пейзаж времен раннего мезозоя, – тоном экскурсовода начала Жарова. – Здесь изображены динозавры, останки которых найдены на территории Краснопыталовского района. Вот это – старейший стиракозавр, живший в наших краях двести миллионов лет назад. Его копролиты были открыты в 1954 году.

– Чего открыто? – не понял Кондрат.

– Копролиты, окаменевший навоз. А вот самый страшный из наших земляков – игольчатый спинозавр. Он помоложе, чем стиракозавр, ему всего семьдесят миллионов лет.

– Этот посимпатичней будет, – кивнул Синькин. – Хотя сракозавр более стильный, что ли. Ну-ну, а еще что есть?

– А вот зверский стиль двенадцатого века.

– Погоди-ка, погоди! А что, между динозаврами и зверским стилем ничего не было? А куда вы семьдесят миллионов лет заныкали?

– Что-то наверняка было, – ответила доцент Жарова, – однако науке это неизвестно. Археологические раскопки ведутся недостаточно интенсивно.

– Финансирования не хватает, – пояснил Редька.

– Итак, Средневековье, – возвысила голос искусствовед. – Места тут отдаленные, и рука Москвы дотянулась до нас далеко не сразу. А правили здесь князья – сначала местные, а потом удельные русскоязычные. Вот портрет могульского князя Горзиллы, который разметал монгольские тумены в битве при Чемандорре.

– Зыко! – восхитился Кондрат. – Звучит! И морда зверская. Как у этого, у игольчатого спиногрыза.

– А вот последний удельный князь Гаврила, которого царь Иван Третий чуть было не посадил на кол.

– Тоже видный мужчина. А чего не посадил-то?

– Договорились, наверное. Науке неизвестно. Ну, пойдем дальше… Дальше ничего особенного не происходило, поскольку при царской власти тут были в основном места лишения. При Советах, в общем-то, тоже. Но зато в советское время расцвело искусство. В Прыжовске творили народный художник СССР Ярослав Семенович Пукиш, народные художники России Викентий Иннокентьевич Лежебоков и Савватий Мефодьевич Дно, заслуженные художники…

– Ладно-ладно, хватит! Я все понял. Давайте теперь за всех за них выпьем.

Синькин сам разлил путинку и поднял свой стакан:

– За славное прошлое вашего края и отдельно – за игольчатого спиногрыза!

– Спинозавра, – поправил Шаманов-Великанов.

– Пусть так.

Выпили.

– А теперь, отцы, слушайте меня внимательно, – сказал Кондрат Синькин, поднимая на вилке охренительный огурец. – Пришло вам время узнать истину. Сейчас я объясню, что такое искусство и как стать востребованным на его рынке.

Художники притихли. Пухов хотел сказать что-то ехидное, но Редька двинул его локтем под ребра, и бойкий баталист прикусил язык.

– Рынок современного искусства, – произнес Кондрат в наступившей тишине, – начинается со структурной самоорганизации комплексов социальных инстанций и механизмов, наделенных не только определенными функциями по актуализации символического капитала, но и обязывающей совокупностью конвенций. При этом цена, значение и признание произведений совриска основаны на собственных регулятивных механизмах отбора и канонизации, а не на вкусах потребителя, как то принято на рынке массового производства товаров. Поняли?

Анималист Шаманов мотнул головой, как лошадь. Остальные сидели неподвижно, словно парализованные, и молчали.

– Короче, перевожу, запоминайте, – отчеканил куратор. – Искусством в современной России считается только то, что я, Синькин Кондрат Евсеевич, назначу искусством. А востребованными вы можете стать, если будете меня слушаться.

Художники разом загомонили:

– А кто вас уполномочил?

– Да кто ты такой?!

– А ты знаешь, сколько у нас на юбилейной выставке народу побывало? Три тысячи! Три!

– Варяг!

– Спокойно, спокойно, граждане! – попытался перекричать их Кондрат. – Мнение публики, как я сказал, не учитывается! Мнение изготовителей сувениров тоже!

– Да ты прыщ на ровном месте, и будь моя воля…

– Граждане жанристы, анималисты, баталисты и маринисты! – до предела возвысил голос Кондрат. – Послушайте меня внимательно! Вся ваша маринистика на ближайшие год-полтора замораживается. Город объявляется территорией совриска. Призываю вас не дурить, не сопротивляться инновациям и мирно переходить к новой культурной парадигме!

Однако мирно переходить художники не желали. Они обступили приезжего со всех сторон, готовые броситься на него по первому знаку председателя. Лысина монументалиста Шашикашвили покраснела, как помидор. Искусствовед Жарова держала альбом двумя руками перед грудью, словно собираясь ударить им Синькина по голове.

– Погодите, товарищи! Переговоры не окончены, – охладил их пыл Редька. – Присядьте, пожалуйста! Присядьте!

Художники неохотно расселись по местам, и председатель спросил официальным тоном:

– Так что же вы нам предлагаете, господин Синькин?

– Я предлагаю вам полноправное сотрудничество, – ответил Кондрат. – Соединим ваши и наши возможности. У меня есть знание рынка, связи и деньги, а у вас…

Тут он сделал паузу и, хитро прищурившись, спросил:

– А как вы думаете, граждане Айвазовские, что у вас-то есть? Кроме спиногрыза?

Художники молчали.

– Ну… Да рисовать вы умеете! – торжественно провозгласил Кондрат. – Только поэтому я с вами и разговариваю. В Москве рисовать перестали лет двадцать назад, и теперь этот навык полностью утрачен. Про заграницу даже не говорю. А вы пока умеете – я же выставку видел внизу, когда шел сюда. Вот. А у нас скоро медвежья тема широко пойдет. Вечный символ России. Значит, понадобятся люди, способные худо-бедно нарисовать медведя. Ну, кто может?

Все посмотрели на Шаманова-Великанова.

– А, точно! – сообразил Синькин. – Ты же анималист, да? Слушай, а это ты пьяного орка на лосе нарисовал? Ну там, внизу?

– Сам ты пьяный орк, – обиделся Шаманов. – А это могул. Они на боевых лосях сражались.

– Ну, что я говорил! – хлопнул себя по коленям Кондрат. – Продадим вас со свистом по этнической квоте, вы и охнуть не успеете. Короче, господа Шишкины и Пышкины! Утрите ваши сиротские слезы и следуйте за мной! Каждому найдется место в проекте. Председатель, наливай давай! Утрите слезы, вам говорят! Я продаю вас на Запад!

Редька поднялся, взял бутылку путинки, но, вместо того чтобы наполнить стаканы, подошел к холодильнику и убрал ее на верхнюю полку. Потом вернулся к столу и в наступившей тишине очень спокойно и ровно сказал:

– Медведе́й, Кондратий Евсеевич, мы вам рисовать не будем.

– Вы чего, граждане? – удивился Синькин. – Для вас же стараюсь. Вашему краю от меня сплошная польза, движуха и расслабление.

– Не надо нам движухи, – ответил Редька и тем же ровным тоном произнес: – Пошел вон!

Художники разом вскочили, словно ждали этого сигнала. Буря поднялась мгновенно.

– Все загадили!

– Варяги!

– Да какие варяги! Татаро-монголы! После их набега тут останется выжженная земля!

– Князя Гаврилу будить надо! В поход на них!

– Да мы же вам оплачиваем имидж! Городу вашему! – пытался перекричать их Кондрат.

– Вы – нам?! Это мы вам оплачиваем! Вас в Москве никто не покупает, вот вы сюда и полезли!

– Пусть рискнет с нами в одном зале выставиться! Пусть рискнет! Все сразу поймут, кто художник, а кто…

– Да что с ним разговаривать? Бейте его!

– Стойте! Стойте! – выкрикнул Пухов. – Бить не надо! Есть идея получше.

Художники остановились и посмотрели на него. Баталист хихикнул, а потом вдруг громко и противно заверещал:

– Внимание-внимание! Почтеннейшая публика! Сегодня в нашем цирке премьера нового перформанса! В программе – экологическая художественная акция «Золотая рыбка». В роли рыбки – заслуженный куратор и культуртехнолог из Москвы Кондратий Синькин… В озеро его!

Радостно взревев, живописцы подхватили Синькина и понесли вниз по лестнице. Кондрат не сопротивлялся. Он ехал на руках членов Союза гордо и величественно, как труп Гамлета, несомый четырьмя капитанами.

Выйдя на берег левитановской красоты озера, художники раскачали тело и на счет три швырнули его с двухметрового обрыва.

Столпившись у края, они с интересом смотрели, что будет дальше.

Однако ничего страшного не произошло. Кондрат вынырнул, отфыркнулся, как тюлень, и, мощно выбрасывая руки, поплыл кролем к противоположному берегу. Там он вылез на песок, отряхнулся по-собачьи, и, сложив ладони рупором, громко крикнул:

– Перформанс удался! Поздравляю! Все вы будете мастерами совриска!

* * *

На следующее утро на том месте, где Синькин вылез из воды, словно по мановению волшебной палочки выросли красные фанерные буквы, превосходно читавшиеся из всех кабинетов и мастерских Дома художника.

Явившись на работу ровно в десять утра, Геннадий Андреевич подошел к окну и прочитал:

ВСЕМ СНЯТЬ ШТАНЫ И ПРИГОТОВИТЬСЯ!

Глава 13

Транспортный разговор

Выслушав горячую и путаную исповедь Беды – и про кризис жанра, и про желание написать картину, и про заключенное в Синькине зло, и про Бразилию, и про реальные дела, – Силыч вздохнул и сказал Гале:

– Ну что зря болтать? Все ясно: срочно в душевую. Ты потерпи немного, Бедюша, – сочувственно обратился он к страдальцу, – мы тебя теперь быстро облегчим.

– Да-да, пошли скорее! – заторопился Валя.

– А ты-то куда собрался? – удивился целитель. – Кто тут кричал, что знахарям не верит? Опора, мол, на собственные силы и все такое.

– Я не лечиться. Я для тренировки.

– Нет, суслик, тебе туда нельзя, – решительно вмешалась Галя. – Останешься со мной. Пусть Силыч лечит Борю, а мы тут пока приберемся.

– Ну Галь!.. – обиженно протянул Валя.

– Нельзя сказала! Кто здесь врач?

– Ну Галь!.. Мне тренировка нужна. Я сколько залов уже отсидел, а ты все нельзя да нельзя. Я так никогда до Шишкина не доберусь! Ну пожалуйста! Ну Галь!..

– Ладно, так и быть, – сжалилась супруга. – Но как только почувствуешь малейшее недомогание – бегом домой. Силыч, присмотришь за ним? Я тебе доверяю.

– Присмотрю, присмотрю, – улыбнулся в бороду Силыч. – Ишь, какая подруга у тебя боевая!.. А ты, Галюша, не стесняйся, командуй мною так же, как супругом командуешь. Ну все, пошли, ребятки!

– Далеко идти? – спросил Беда.

– Недалёко. В шаговой доступности.

Они вышли из дома и двинулись мимо огородов к строению на самом краю участка, возле леса. С виду это была обычная деревенская банька.

– Ты жену не огорчай, – наставлял по пути Силыч притихшего Валю, – ты ее жалей, цени, слушайся. Ее тебе сам Бог послал.

– А то я не знаю! Но надо же мне посмотреть, как ты бесов шугаешь.

– Почему это вдруг – надо?

– Ну как… Подучусь у тебя, потом сам гонять буду.

– Ты-то? Ох, вряд ли, – усомнился Силыч. – Ты бы для начала собственного беса погонял маленько.

– А я что, по-твоему, делаю? – обиделся Валя. – Да ты знаешь, сколько я уже залов отсидел?

– Валюша, ты только не переживай! Отсидел – и ладно. Хорошему человеку все на пользу, даже самолечение.

Валя обиженно замолчал.

– Я смотрю, Силыч, не бросаешь ты землю, – сменил разговор Беда, кивнув на грядки.

– Это она меня не бросает, – уютно окнул Силыч.

– Пашешь ее, значит?

– Землю-то? Пахаю помаленьку. Вот осенью чесноку озимого посеял. Взошел чеснок-то, гляди.

– А что с ним рядом растет? – поинтересовался Валя, уже забывший обиду.

– А дыня. И такая, знаешь ли, цаца эта самая дыня – уму непостижимо. Ни с кем она, подлая, вместе не уживается. Однако я своего добился: слюбились они с чесноком. Что, красиво?

– Угу, красиво, – чуть поморщился Валя.

– Значит, задача – совместить противоположности? – спросил Беда. – Правильно я понимаю?

– Нет, неправильно. Этих, знаешь, совместителей хреновых теперь развелось до чертовой бабушки. Ты почитай в сетях. Один прохвост зверей на куски режет, а потом из разных ихних частей чучела мастерит. Другой овощи-мутанты выставляет. Третий трупы живых людей, понимаешь… Ах, мать твою за ногу! И ведь думает, жулик, что если он лисий хвост муравьеду приставил, то у него искусство получилось. Да хрен тебе! Не искусство это, а одна таксидерьмия. Настоящее искусство, брат Беда, только тогда явится, когда живые муравьед с лисой подружатся. Но до такого искусства человечеству еще далеко. Нам бы пока с овощами разобраться.

– Нет, ты скажи: главное, чтобы все уживались? – не отставал Мухин.

– А ты как думал? Ты на людей посмотри – что им трудней всего. Да и у овощей, хоть они и простые ребята, совместимость разная бывает. На грядке, скажем, одна, а в желудке другая. А ежели какие растения вместе жить не желают, тогда ни красиво не будет, ни вкусно.

– Ну хорошо. А почему у тебя все так кустарно устроено? Методы же есть. ГМО, гидропоника, лампы особые. Меняешь свет – меняется вкус. Захочешь – можно клубнику вырастить со вкусом лука.

– Нет, Боря, этого я совсем не уважаю. Природу нарушать нельзя, отомстит она.

– Слушай, Силыч, а почему ты не женишься? – прервал ученый разговор Валя. – Проверил бы эту совместимость на собственной шкуре. Да и барыня бы у тебя своя появилась, законная.

– Эва куда хватил! – засмеялся старик. – А годы, Валюшенька? В моем возрасте уже не о бабах печалишься, а о времени, когда баб хотел. Меланхолия называется. Ну, хорош болтать, пришли.

Он повозился с замком, распахнул дверь баньки и щелкнул выключателем.

– Заходьте!

Пахнуло сыростью, краской и запахом свежего дерева. В темном предбаннике гости разглядели стол, печку и грубо сколоченную самодельную кушетку. В углу виднелась поленница дров, а у окна стоял мольберт с чистым холстом на подрамнике. В следующее помещение вела низкая дверка, на притолоке которой были вырезаны ножом какие-то странные закорючки, напоминавшие руны. Силыч немного помедлил, беззвучно шевеля губами, а потом решительно толкнул дверь, согнулся и вошел.

Беда шагнул следом за ним и ахнул: в бане, приспособленной под мастерскую (наверху было прорублено световое окно), разместилась самая настоящая картинная галерея. На стенах жались друг к другу тщательно выписанные портреты людей в черном. Некоторых Мухин узнал с первого взгляда. Прямо напротив входа красовалось поясное изображение прославленного акциониста Никиты Дурова, в прошлом активного участника ХУШО, а ныне иеромонаха Пафнутия. С боковой стены на Пафнутия смотрела большими безумными глазами бывшая звезда боди-арта Маша Ртуть, которая лет пять назад внезапно завязала с искусством и уехала за границу. Говорили, что она вышла замуж за какого-то шведа, чуть ли не деревенского пастора.

Выражения лиц и у Никиты, и у Маши были совершенно счастливые, они просто светились от радости.

Оглядев портреты помельче, Беда обнаружил еще с полдюжины старых знакомых.

– Ну ни фига себе! Блинов, Карасик, Джон Побери… Да тут пол-ХУШО! Валька, узнаёшь? – обернулся он к товарищу.

Валя не ответил: лицо бывшего смотрителя побелело, как чистый холст. Чтобы не упасть, ему пришлось схватиться рукой за дверной косяк.

– Ой, Валюшенька, плохо тебе? – всполошился Силыч. – Ах я, старый василиск! А еще присмотреть обещал! Ну-ка дуй назад, живо! Дойдешь сам-то? Или проводить?

– Не надо провожать, – мужественно ответил Валя. – Я с-сам.

Он повернулся и, чуть покачнувшись, вышел на улицу. Силыч выглянул наружу – посмотреть, дошел ли гость до дому.

– Ах я, старый леший! – повторял он. – Тут же, понимаешь, сплошной реализм, русская школа, Репин да Крамской, а я больного человека привел. Видел, какой сильный рецидив? Чуть лыжи не откинул, бедняга.

Однако Мухин не слушал: ему не терпелось расспросить о подробностях лечения:

– Так ты, значит, пишешь портрет художника, и его тут же перестает интересовать искусство? – допытывался он.

– Не совсем так, Бедюша. Хитрее все. Вот погляди-ка!

Силыч снял со стены Никиту Дурова и перевернул полотно. На оборотной стороне оказался еще один портрет. Это был, несомненно, тот же Никита, но в каком виде! Нос вытянулся вперед и вверх, так что получилось свиное рыльце, глазки сузились до щелочек, заячьи зубки прикусили нижнюю губу, острые уши стояли торчком. Критически осмотрев свое произведение, Силыч что-то недовольно пробурчал и повесил Дурова на прежнее место карикатурой к стене.

– Или вот на этих посмотри!

Он подошел к штабелю картин на полу и вытащил еще пару двойных портретов. Все они были выполнены сходным образом: на лицевой стороне – деятель совриска, на оборотной – похожее на него свинообразное существо.

– Слушай, Силыч, – тихо спросил Беда, – это бесы, что ли?

– Они, – кивнул целитель. – Наконец-то ты догадался.

Художник и его будущая модель немного помолчали, глядя друг на друга.

– А почему не все картины развешены? – спросил наконец Мухин.

– Да не помещаются! Вон гляди, сколько понаделал, галерею открывать можно. А все едут и едут. Вот еще! И еще!.. Лувр! Уффици!

Силыч расчистил середину мастерской, передвинув штабель к стене, вытер пот со лба и обратился к гостю:

– Однако заболтались мы с тобой. Пора за работу. Сеанс-то долгий. Ну, раб божий, будешь лечиться? Готов муки принять? Я никого не неволю, все только по добровольному согласию. Говори: готов или нет?

– Готов.

– Тогда садись.

Силыч показал Беде на кресло, где позировали модели, а сам вышел в предбанник за мольбертом. Кресло с гнутыми ножками и богатой резьбой было похоже на то, в котором утром восседал Господин. Беда попытался переставить его под верхний свет, но оно оказалось привинчено к полу.

– Не трожь, не трожь, все у меня продумано! – закричал с порога вернувшийся Силыч. – Садись давай!

Он установил мольберт посреди комнаты и взял краски.

– Трон-то вроде знакомый, – заметил Беда, устраиваясь поудобнее. – Слушай, Силыч, а почему ты из этого хмыря – ну, из Господина своего – беса не выгнал?

– Легко сказать, – вздохнул целитель, выдавливая краску на палитру. – У него бес-то совсем чужой.

– Чужой?

– Ну как бы тебе объяснить?.. В общем, Господин этот – одна только оболочка, видимость. А внутри у него все бесом занято, до последней возможности. И выгнать его оттуда никак не получится. Потому если выгнать, то что тогда от носителя останется? Ты извини, Бедюша, – вдруг перебил художник сам себя, – я тебя привязать должен. Ты уж не сердись, это для твоей же пользы.

Мухин лишь теперь заметил, что на ручках кресла висят прочные кожаные ремни. Силыч быстро и ловко зафиксировал ими руки и ноги модели.

– Ты не бойся, – успокоил он Беду. – Это я не тебя, это я его привязываю. Чтобы он, значит, всякой надежды лишился. А то некоторые сбежать пытаются, а это разве дело? Не хватало, чтоб из моей бани по деревне бесы разбегались. И так соседи косятся.

Силыч набросал карандашиком контуры мухинской физиономии и взялся за кисти.

– Начинать всегда с нечистика надо, – наставительно сказал он, – с оборотной то есть стороны. Нарисуешь шарж – бес разволнуется, обидится, начнет из себя выходить, то есть из клиента. Носитель просветлится маленько, тут его и фиксируешь. А иначе толку не будет. Это, знаешь, как раньше фотографии печатали, ты и не помнишь, наверно. Сперва проявитель, потом закрепитель. Перво-наперво, значит, беса твоего надо проявить.

– Что-то сложно у тебя все.

– Да не сложно, не сложно! Тут вообще не в художестве дело. Картинки – это так, отвлекающий маневр. Главное – во время сеанса начистую поговорить и потихоньку, слово за слово, отослать душу в дальнее путешествие. Желательно, конечно, в самое начало творческого пути.

– Как у Фрейда?

– Ну, почти. Оно похоже, это верно. Я, знаешь, в первый год даже кушетку сколотил, вон она там в предбаннике пылится, так и не выкинул. А потом решил: нет, кресло лучше. Тесно тут, сам видишь. Да и расхождение у нас с Зигмундом имеется, принципиального характера. У него ведь чистый допрос был, «полицай-верхёр». А у меня беседа русская, задушевная, можно сказать, транспортная. А в русской беседе важнее всего – что?

– Что?

– А чтобы субъект сам себя отрицанию подверг. Самокритика то есть. Оно ведь как обычно происходит? Похвастается клиент раз, похвастается два, щеки надует, напыжится, только к самому главному понту подойдет, как вдруг – бабах! – и лопнет. Приступ самокритики. Вот тут его и надо брать тепленького.

– Если дело только в этом, то я и без сеанса исцелюсь. Я ведь, Силыч, сильно себя не люблю в последнее время.

– Нет, Бедюша, в одиночку ни за что не исцелишься. Да ты Фрейда-то читал, голубь сизокрылый?

– Не-а, – признался Мухин. – Так, слышал звон.

– Вот и зря. Он, между прочим, правильную вещь сказал: психоанализировать самого себя нельзя. Медиум нужен.

– А, ну это понятно. То есть сам он и нужен, чтоб было кому платить. Дело ясное. А что, разве в самом Фрейде беса не было?

– Был, был. Еще какой! Жирный, здоровый, как венский шницель.

– И что же его не выгнали?

– Да кто ж его выгонит? Он для того и анализ свой придумал, чтобы никто на его беса не позарился. Хитрющий был старик.

Силыч отступил на шаг от холста и, прищурив глаз, оглядел подмалевок.

– Вроде ничего получается, – заключил он. – Вот мы с тобой уже и по душам маленько поговорили, а ты даже не заметил. Теперь вторую ступень отделить надо. Прогуляемся-ка мы по твоим воспоминаниям. Значит, слушай меня, друг, внимательно. Сейчас ты вспомнишь что-нибудь светлое, к искусству относящееся. Пока без критики, просто вспоминай – и все. А я тебе помогать буду по мере сил и словом, и кисточкой. Ну, с богом! Сосредоточились, начали!

Беда попробовал вызвать в памяти что-нибудь важное, но, как всегда, без творческого позыва у него ничего не получилось.

– С чего начать-то? – спросил он у аналитика.

– Ну, скажем, вспомни, как ты вообще к искусству приобщился.

– Ну… Я рисовать всегда любил. Учился на оформителя, хотя мне больше пейзажи нравились. С самого детства.

– Вот-вот, с детства и начни. Чем я не Зигмунд?

Беда закрыл глаза, прислушался к себе – и вспомнил.

Картина называлась «Вид в окрестностях Брюгге». На ее репродукцию девятилетний Боря наткнулся во «Всеобщей истории искусств», стоявшей на самой нижней полке книжного шкафа в старой квартире. Однажды осенью он заболел и не пошел в школу. Делать ничего не хотелось, по телевизору шла передача «Сельский час». Мухин перетащил тяжеленный том на диван и принялся листать бесконечные картинки. Черно-белые, плохо пропечатанные иллюстрации перемежались редкими цветными вклейками.

Когда открылся «Вид», весь окружающий мир вдруг разом перестал существовать. Точнее сказать, пропал не мир, а исчез, растворившись в полотне, он сам, Боря Мухин.

Он был уже не мальчик Боря, а художник в широкополой шляпе, который в сопровождении нагруженного кистями, красками и провизией слуги поднимался на небольшой плоский холм. Взойдя на самый верх, он установил мольберт и осмотрел раскрывшийся перед ним вид. Солнце отвесно спускалось на безбрежную, без единого бугорка равнину, тянувшуюся до самого горизонта. На ней, словно на карте, лежал город: несколько башен, колокольня, канал, остроконечные крыши – и все это служило как бы подставкой для залитого нежнейшим пурпурным закатом и украшенного парой пухлых сливочных облачков неба. Вдали, за городом, чуть виднелись крыши и пруды скрытых за деревьями ферм. Тонкие струйки голубоватого дыма расстилались по воздуху. Ветряные мельницы с тихим скрипом проворачивали свои лопасти, и во всем мире стояла тишина, та тишина семнадцатого века, которой теперь уже нет и никогда больше не будет. А на переднем плане, у заросшего травой вала крепости, паслись коровы – кряжистые, неспешные, совершенно никого не боящиеся.

И снова, как в детстве, его охватило желание написать пейзаж.

– Силыч, а дай порисовать!

– Ага, – обрадовался Силыч. – Значит, действует транспортный разговор!

– Почему транспортный?

– А разве ты в транс не вошел? Ну ничего, погоди, сейчас войдешь окончательно. Рисовать же тебе рано. Это еще не лечение, а так, закуска. Будем считать, что светлое ты уже вспомнил. Теперь, стало быть, наступает третий, самый важный этап. Соберись-ка с духом, Боренька. Сейчас по мукам пойдешь. Очиститься тебе надо. Так как ты, говоришь, актуальную дверцу-то открыл? Ну-ка припомни!

Беда зажмурился – и вдруг оказался в деревенском дощатом сортире во время летней студенческой практики. Он хотел сказать об этом Силычу, но не смог пошевелить губами. Гудящее изумрудное облако окутало его со всех сторон. Беда вытянул руку, и на ладонь ему села муха. Он поднес ее к лицу, заглянул в ее фасеточные глаза, и ему вдруг стало страшно – так страшно, как не бывало никогда в жизни.

Он увидел себя стоящим перед входом в ад современного искусства.

Глава 14

Господин министр

После утреннего кофе Тимоша доложил:

– Кондрат Евсеич, вас тут с вечера один тип домогается. Настырный – сил нет.

– С вечера, говоришь? – почесал затылок арт-директор.

Вчерашний день он провел бурно и помнил не все.

– Так точно. С семи часов.

– А что за тип-то?

– Не представился. Доложи, говорит, что пришел старый друг по секретному делу.

– Ишь ты!.. А с виду как?

– С виду вип, – со всей серьезностью ответил Тимоша. – Бородка, костюм дорогой, голосом модулирует. Но не вип, это точно: на такси приехал, с чемоданом. Хотел я его выставить, а потом думаю – пусть подождет. А ну как и правда старый друг? Он у охранника в будке ночевал, под присмотром.

– Так, значит, он из Москвы прилетел? Из аэропорта сюда?

– Кондрат Евсеич, разумеется, я побеседовал с таксистом. Пассажир нанял машину на Прямой улице. Это у нас такая ass of the world[1] в Прыжовске. Водитель не поверил собственным глазам и ушам: стоит в луже холеный барин и просит отвезти на Правительственную дачу.

– Забавно. Ну зови!

Кондрат запахнул полы роскошного халата с лисьими хвостами – это был последний подарок друга Андрюши – и уселся в кресло у камина, скрестив ноги на медвежьей шкуре.

Бывший Господин Силыча вошел в столовую с чемоданом в руке. Вошел не спеша, вальяжно, на губернаторскую роскошь даже не взглянул и сразу расплылся в приятной улыбке, завидев хозяина. Неласковый взгляд знаменитого культуртехнолога его, кажется, ничуть не смутил.

Кондрат подозрительно оглядел растрепанную бородку и заплывшие глазки незваного гостя и спросил, не здороваясь:

– Пили мы с тобой вчера, что ли?

Господин улыбнулся еще слаще и заговорил живо, гладко, с барскими интонациями:

– Нет, Кондрат Евсеич, к сожалению, не пили, хотя могли бы. Выпиваю я регулярно и очень это дело люблю, особенно за чужой счет, но вчера совсем не до того было…

Он сделал интригующую паузу и, переменив веселое выражение лица на скорбное, продолжил:

– А физиономия моя пусть вас не смущает. Не от пьянства опух, а от горьких слез. Пережил предательство близкого человека. Сказывается также голод и ночь, проведенная в спартанских условиях. Я ведь, знаете ли, привык к мягким матрасам и четырехразовому питанию. А вы уже поели?

И Господин выразительно покосился на стол с остатками завтрака аристократа.

Кондрат не ответил. Пока посетитель трещал, он морщился, как от зубной боли, пытаясь что-то припомнить. Гость, однако, истолковал хозяйскую гримасу превратно:

– Да вы не беспокойтесь, я на завтрак почти все ем, – заверил он. – Устриц тоже могу, если не найдется достойной альтернативы. Суши люблю. И сашими.

И снова посмотрел на стол. Кондрат молчал.

– Я вам больше скажу: по-моему, человек, который отказывается есть на завтрак морепродукты, – это раб предрассудков. Возьмем, к примеру, каких-нибудь островитян – ну, скажем, чтобы далеко не ходить, багамцев…

– Да погоди ты с багамцами! – прервал его наконец Синькин. – И так голова пухнет. Скажи лучше: где я тебя мог видеть? Ты вообще откуда взялся?

– До вчерашнего дня я жил тут неподалеку, у одного художника, – охотно ответил Господин. – У агрофантаста Петра Селиванова по прозвищу Силыч, может, слышали?

Синькин встал, прошелся по комнате, заглянул в окно, а потом уселся обратно.

– Слышал, – ответил он сухо. – Ну, валяй дальше. А до этого что делал?

– До этого у другого художника жил, питерского. У Козова.

– А еще раньше? В девяностые?

От этого вопроса лицо гостя просветлело и барские интонации куда-то улетучились:

– В девяностые я антихристом торговал. Я тогда еще сам работал. Индивидуальный предприниматель, все своими руками: сам нарисуешь, сам продашь. Хорошее было время, легкое, фартовое. И антихрист выходил как настоящий. Я и живопись, и скульптуру делал, и чеканку бить пробовал. Но не оценил меня рынок…

И Господин снова сделал скорбное лицо.

– Так вот оно что! – хлопнул себя по колену Кондрат. – Значит, это ты во «Вражину» с товаром приходил?

– Точно, я! – заулыбался Господин. – Ну и память у вас. Вы еще меня послали на три буквы и велели создать нечто иное.

– Ну и как, создал?

– А как же, Кондрат Евсеич! Разве не заметно? Да вы приглядитесь. Я же самого себя создал! Уникальное произведение искусства, законченный гомофабер.

Господин поставил чемодан на ковер и несколько раз повернулся вокруг собственной оси, чтобы дать себя получше рассмотреть. Синькин покачал головой и неопределенно протянул:

– Да-а… Ну что ж, присаживайся, гомофабер.

Гость мигом занял мягкое кресло, стоявшее у огня напротив хозяйского, и скрестил ноги на медвежьей шкуре, точь-в-точь как Кондрат. Теперь они напоминали Ученого и его Тень из пьесы Шварца, но только оставалось неясно, кто есть кто.

– Ну хорошо. Значит, почему ты назвался моим старым другом, я понял…

Гость осклабился.

– А скажи-ка мне, товарищ по детским играм, – продолжал Синькин, – что это за дело у тебя такое секретное?

Улыбка пропала: Господин сжал губы.

– Донести пришел, – преданно глядя в лицо будущего благодетеля, шепнул он.

– Вот те на! И на кого же?

– На врагов, Кондрат Евсеевич. Хочу предупредить о грозящей опасности.

И он рассказал о приезде в город Беды, Гали и Вали. Кондрат слушал внимательно, а когда Господин принялся подробно описывать страшную розгу и угрозы со стороны сумасшедшего мухобойца, вызвал звонком дворецкого:

– Вот что, Тимоти, это действительно мой старый знакомый. Пусть поживет пока у нас. Прими-ка у него чемодан и поставь в малую гостевую. И еще кофе принеси.

Господин торжествующе поглядел на батлера, небрежно придвинул к нему ногой чемодан и продолжил, обращаясь к Кондрату:

– А главного-то я не сказал. Этот длинный в красных штанах, самый агрессивный, он и вам угрожал. «Увидишь Кондрашку…» – вы уж извините, я дословно: – «Увидишь Кондрашку – передай, чтобы на выход готовился». Так и сказал. И розгой своей – вжжик! вжжик!

Тимоша вернулся с чашечкой кофе.

– Значит, есть ты хочешь? – задумчиво спросил Синькин.

– Очень хочу. Со вчерашнего дня ни росинки. Я бы сейчас с удовольствием съел омлет с ветчиной. Но могу и устриц.

– Тим, принеси ему омлет. А кофе сюда давай. Нет, без коньячка. Подумать мне надо.

Минуты две арт-директор сидел молча, с отрешенным видом, глядя в огонь, и лишь изредка прихлебывал кофе без всякого коньячка. К реальности его вернул звонок губернатора.

– Да, Андрюш, – рассеянно сказал он в мобильник.

– Здравствуй, Кондратий. Скажи, пожалуйста, что произошло позавчера в Союзе художников? Ходят слухи, будто тебя кинули в озеро.

Голос Андрея Борисыча был подчеркнуто сух.

– А почему слухи? – пожал плечами Кондрат. – Никакие не слухи, все так и было. Отказались редьки от сотрудничества. Без них придется справляться, одним. Ты да я, да лучшие силы…

– Нет, ты погоди, я не понял. Значит, получается, что у нас будет такая футбольная команда – десять негритят, один местный?

– Одиннадцать негритят, Андрюша. Одиннадцать. И тренер тоже негритенок. Но команда возьмет кубок. И кстати, Абрамовичем в этой команде будешь ты.

– Абрамовичем? Ты же говорил – Лоренцо Медичи.

– Слушай, ну не наплевать на слова, а? Ты суть ухватывай. А для членов Союза художников придется подготовить симметричный ответ. Мне из-за них пришлось проплыть двести метров в ледяной воде. Ну-ка скажи: симметрично воде – что?

– Что? – не понял Детка.

– Сразу три стихии, Андрюша. Земля, огонь и воздух. Богатый выбор. Даже не знаю, с чего начать… Пожалуй, начнем с воздуха. Будем закрывать ПДХ.

– Это еще почему?

– На реконструкцию. В связи с недостаточной ураганоустойчивостью здания. Объявишь им: так, мол, и так, надвигается ураган «Кондрат», и дом ваш не устоит…

– Ну нет, – решительно отрезал губернатор. – Это не пойдет. Я тебе говорил: ищи консенсус.

– Так я нашел! Присмотрел там одного анималиста – сгодится для медвежьего дела. А остальные шеи держат упруго, так что придется напустить на них стихии.

– Короче, мне все это не нравится. Буду разбираться сам.

– Разбирайся. На то ты и начальник губернии. Да, кстати, Андрюша, вот еще что! Ты мне машину песка не выделишь? Побольше. Лучше КамАЗ. Чтобы завтра утром подвезли за город, куда я скажу.

– Это еще зачем?

– Надо, Андрюша. Ради искусства. Ты же мне веришь?

– Хорошо, я распоряжусь. Тебе позвонят. Ну, пока!

– Пока!

Кондрат выключил телефон и обратился к Господину, который уже ополовинил омлет:

– Вкусно?

– Угу, – промычал тот, не переставая жевать. – Пересолено только.

– Ничего, переживешь. Значит, так, господин хороший. За донос тебе спасибо. Тех двоих я знаю как облупленных, и с ними все ясно: в каждом ковчеге есть пара дятлов. Это не страшно, не потонем. А вот Силыча твоего надо прояснить. Займусь, как только время появится. Н-да… Значит, остается решить, что с тобой самим делать. Вот ведь не было у бабы порося… С одной стороны, раз уж ты проявил такую преданность, надо тебя куда-то пристроить.

– Да, вы уж пристройте, пожалуйста!

– Я и говорю – надо. И Селиванова ты хорошо знаешь, может пригодиться. Это с одной стороны. А с другой: и куда же я тебя, такого гомофабера, пристрою?.. Слушай, а ты сам чего бы хотел?

Господин прекратил жевать, отложил вилку и сказал очень серьезно, глядя Синькину прямо в голубые глаза:

– Есть одно желание.

– И какое?

– Заветное. Хочу за ваш счет пожить. Ну, я имею в виду, под вашим руководством в рамках краевого бюджета. Говоря высоким слогом – за счет трудового народа. Я и раньше так жил, до вчерашнего дня, но теперь видите, как вышло. Я и пришел к вам – концепцию менять. Вы только не подумайте, что я дурак. Я понимаю, какое у вас количество таких желающих. Но у меня есть два больших конкурентных преимущества.

– Да что ты говоришь? И какие же?

– А вот смотрите. Во-первых, я полностью осознаю все безобразие своей жизни в целом и каждого поступка в отдельности.

– И с чего ты взял, что это преимущество? – пожал плечами Кондрат. – Это минус, по-моему, в плане конкуренции.

– Не скажите, Кондрат Евсеич. Чем лучше человек сам себя познал, тем циничней он действует.

– Ну допустим. А второе какое?

– А второе и главное – воровать не буду. Мне ведь деньги вообще ни к чему. Сирота я. Ни семьи, ни детей, ни родных, ни друзей. Плюс окончательная половая дисфункция. Точней, не плюс, а минус. В общем, мне только одно от человечества нужно: пожить за его счет. И то исключительно из принципа, скромно и культурно.

– Культурно, говоришь… Слушай! – осенило вдруг Синькина. – А может, тебя в министры выдвинуть? В смысле, в министры культуры Прыжовского края? Место уже два месяца вакантно. А если губер на него серьезного человека посадит, делового, активного, да еще и с идеями, мне это надо?

– Не надо, совсем не надо! – радостно подхватил Господин. – Вам надо бездельника и паразита, и чтобы каждое ваше словечко на лету ловил. Послушайте, лучше меня никого не найдете, клянусь! Я же вообще пальцем не пошевельну! У меня концепция отказа от труда. Я только кушать могу, да и то исключительно за чужой счет.

И, словно желая доказать правдивость своих слов, Господин взял вилку, подобрал на нее кусок омлета и отправил в рот.

– Кушай на здоровье, – кивнул Синькин. – Можешь и водочки выпить. А скажи-ка мне, Гаргантюа: как у тебя с дискурсивностью? Ну, речи толкать ты умеешь?

– Господи! Да как не уметь-то! – чуть не подавился кандидат в министры. – Это же хлеб мой насущный! Да если меня покормить как следует, то я целый день могу говорить без малейшей запинки, как писатель Михаил Шпуллер!

– Хм… А ну-ка попробуем! Испытаем. Представь, что ты открываешь выставку и произносишь речь.

– Уже представил. А как выставка называется?

– Ну, допустим, «Русское медвежье».

– Ага-ага, понятно… понятно… Сейчас.

Господин снова отложил вилку, сосредоточился, нахмурил лоб, а потом улыбнулся и заговорил гладко и плавно:

– Дорогие друзья! Коллеги! Сограждане! Широка наша матушка Россия. Много в ней лесов, полей и рек, много международно признанных символов: тут и крепкий мороз, и жгучая водка, и тающая во рту икра, и задорная «Калинка», и безотказный автомат Калашникова. Но именно медведь стал самым понятным и востребованным символом России в мире. Всех людей доброй воли привлекают такие его качества, как сила, широта натуры, бесстрашие, всеядность, преданность родному лесу, неуязвимость для когтей и клыков врага, а также присущие медвежьей душе загадочность и непредсказуемость.

Тут Господин сделал интригующую паузу, переменил открытое выражение лица на суровое и продолжил:

– Медведь незлобив и легко поддается дрессировке, но, если его обидеть, он мстит немедленно и жестоко. Этот веселый сладкоежка может безмятежно проспать полгода в своей берлоге, но горе тому, кто разбудит его понапрасну. Его называют неуклюжим, но еще никто из тех, кто считает себя уклюжим, не захотел побегать с ним наперегонки. Долгие годы все только посмеивались над нашим мишкой, а он рос, крепчал, мужал и вдруг – раз! – обернулся эмблемой новой России. Однако пока не все соотечественники готовы его принять и полюбить.

Оратор снова переменил выражение лица – теперь на торжественное – и закончил с большим подъемом:

– И вот сегодня мы делаем первый шаг к тому, чтобы наш народ подружился со своим медведем!

Господин умолк и испуганно-нахально, будто убоявшись собственного красноречия, посмотрел на потенциального работодателя.

Кондрат встал и протянул ему руку:

– С назначением вас, господин министр!

Глава 15

Контемпорари-ад

Он увидел себя стоящим перед входом в ад современного искусства.

Точнее сказать, он увидел себя у края пропасти, над гигантской воронкой, дальний край которой терялся в тумане. Все вокруг напоминало Данте: скалы, дымки ядовитых испарений, хмурое, словно отвернувшееся от грешников небо, холод и приглушенный гул, сквозь который иногда пробивались стоны и взрывы хохота. Пахло дымом, серой и почему-то масляной краской.

Ад был точно таким, каким полагалось быть аду, но что-то в нем казалось ненастоящим.

Что именно было не так, Беда сумел разглядеть, только когда налетел порыв ветра, слизнувший верхние слои тумана. Осторожно, пригнувшись и держась за камни, он подкрался к краю уступа, лег на живот и заглянул в бездну. Вот те на! Оказалось, что воронка вовсе не состояла из концентрических колец, как утверждал автор «Божественной комедии». Вместо них по стенам гигантской ямы закручивался спиральный спуск, отгороженный от пропасти ярко-белой лентой перил. Круги ада плавно перетекали один в другой, и Беда подумал, что их едва ли возможно пронумеровать, хотя одни шли явно выше, а другие – ниже. В целом картина была очень знакомой. Много раз он видел эти перила, много раз спускался по этому бесконечному пандусу. Но где это происходило, во сне или наяву? Да и не спит ли он сейчас?

Мухин отполз от пропасти, присел на камень и ощупал все свое дрожащее тело от затылка до ступней. Убедившись в собственной материальности, художник приободрился. Значит, он не осужденный грешник, присланный сюда навечно, а всего лишь гость, посетивший ад по приглашению кого-то из администрации, – вероятно, для того, чтобы совершить экстрим-тур по маршруту синьора Алигьери. Однако ни встречающих, ни других туристов, ни указателей, куда идти дальше, видно не было. Что же делать?

Немного поразмыслив, Беда решил, что самое мудрое в его положении – это заблудиться в сумрачном лесу и дожидаться там Вергилия. Но как на зло, ле́са тоже не было – отовсюду торчали одни голые скалы. Правда, возле самого обрыва цеплялись за камни три-четыре сосенки, но выглядели они так жалко, что назвать их лесом или хотя бы рощей было бы преувеличением даже с поправкой на адскую экологию. Что ж, ничего не поделаешь, надо принимать реальность такой, как она есть, решил Мухин. Он уселся на камень возле ближайшего деревца, подпер голову кулаком и стал ждать проводника. Сначала Беда сидел спокойно, однако, послушав минут пять нехорошие завывания из воронки, не выдержал, вскочил и принялся вышагивать вдоль обрыва, поглядывая на гигантскую спираль.

И тут его осенило – да так, что он встал как вкопанный. Ну конечно же! И как он сразу не догадался? Конструкция ада совриска в точности повторяла архитектуру Музея Соломона Гуггенхайма в Нью-Йорке. Именно там он видел этот текучий пандус, эту непрерывную белую ленту, сползающую с этажа на этаж. Постепенно стал проясняться и замысел адского Фрэнка Ллойда Райта, кто бы он ни был. В современном мире, в отличие от времен Данте, – подсказывала архитектура ада, – исчезли не только разграничения между грехами, но и представления об их сравнительной тяжести. Более того, для большинства людей не существует даже самого понятия греха, а значит, и границ между добром и злом. Стоп! А разве с искусством произошло не то же самое? Вот, например, он сам, актуальный художник Беда Отмух. Разве не стирал он всю жизнь все и всяческие границы, расширяя, как принято выражаться у критиков, «территорию искусства»? Разве не выдавал свои провокации за некий «контемпорари арт», а самого себя – за художника? И с другой стороны, разве не была вся его деятельность, в сущности, исследованием пределов человеческого терпения: долго ли еще почтеннейшая публика согласится выносить его активность? Значит, пришла пора отвечать за все свои дела – вот он и попал в ад, где карают нарушителей границ.

От этой мысли Мухину сделалось по-настоящему худо. Если догадка верна, то экскурсия, безусловно, отменяется. Вместо нее ему подыщут местечко в самом нижнем круге. А не убраться ли отсюда подобру-поздорову, пока его никто не заметил? Но как?

Тут Беда вспомнил, что в Музее Гуггенхайма всегда можно уйти с центрального пандуса в боковые залы и спуститься на лифте вниз, к выходу. Он оглянулся по сторонам – нет ли где лифта? Увы, ничего похожего нигде не наблюдалось, зато на ближайшей скале сияла надпись, сделанная по трафарету белой краской:

ВЫХОД ЕСТЬ ВСЕГДА

Оценить это открытие Мухин не успел. Ветер рванул так, что он чуть не улетел в пропасть. Чтобы удержаться, пришлось ухватиться обеими руками за корни сосны. Беда зажмурился, а когда открыл глаза, то обнаружил, что встречающие все-таки явились. Два беса в рабочих комбинезонах сидели неподалеку на камнях и с интересом рассматривали новоприбывшего.

– Никак Бедюха? – прищурился один из них, большой и волосатый.

– Он! Он самый! – радостно всплеснув ручонками, пискнул второй, маленький и лысый.

– Здорово, друг!

Мухин сплюнул, протер глаза, ущипнул себя сперва за руку, потом за шею, но черти из «Кетчупа» никуда не делись.

– Он не хочет здороваться. Он гордый, – пожаловался мелкий бес крупному.

– Точно. Всегда много про себя понимал, – кивнул тот. – Но теперь мы это быстро поправим. Эй, грешная душа, чего молчишь? А ну-ка кайся давай!

И черти весело расхохотались.

Мухин снова сплюнул, на этот раз презрительно, и вытер плевок ногой. Бесы перестали смеяться и переглянулись.

– Ну что, Палыч, кто клиента оформлять будет, а кто до места тащить? – деловито спросил маленький большого.

– По инструкции, – солидно пробасил тот в ответ. – Старший по званию оформляет, младший отвечает за транспортировку.

– А вот хрен тебе! – ощетинился лысый черт. – У меня от них спина болит. Целыми днями тяжести на горбе таскаю!

– А ты директору напиши!

– И напишу! А ты что думал? И напишу!

«Или этих сотрудников не уведомили об экскурсии, – соображал тем временем Беда, – или я и вправду попал. Что делать-то? А, была не была! Лучшая защита – нападение».

– Эй вы там, остыньте! – прикрикнул он на ссорящихся. – Рано радуетесь. Я живой!

Бесы смолкли. Маленький приблизился к клиенту и опасливо обошел вокруг него.

– И правда, живой. Палыч, слышь, он живой еще!

– Классик, что ли?

– Да какой классик? Это же Беда! Его в шутку классиком называли.

– Ну а если не классик, то жизнь – дело поправимое, – промолвил старший бес, поднимаясь с камня и доставая из-за спины здоровенный топор.

– Это точно! – поддакнул младший, плотоядно глядя на неудавшегося экскурсанта. – И быстро поправимое!

Беда понял, что наступает момент истины, и осмотрелся в поисках оружия. Но как на зло, с земли было ничего не подобрать, кроме мелких камней. Тогда он начал отступать, растопырив руки и всем своим видом показывая, что отдаст жизнь задорого. Бесов это страшно развеселило.

– Эй, Бедюха, ты куда? Туалет-то не там! – пробасил большой.

Маленький радостно захихикал.

Мухин отступил еще на пару шагов – и вдруг застыл, всей спиной ощутив холод скалы. Он отскочил и обернулся. Прямо над его головой белела трафаретная надпись, обещавшая выход. Но никакого выхода не было.

И тут послышался чей-то сердитый голос:

– Это еще что такое?!

Со стороны сосен не спеша приближался некий господин, принадлежавший, судя по наружности, к топ-менеджменту адского учреждения. На высокое положение указывали дородность, белый костюм и в особенности тросточка, которой он небрежно помахивал. Лицо неизвестного скрывала широкополая шляпа.

– Это что такое, я вас спрашиваю? Вам кто разрешил разгуливать в рабочее время? – напустился важный франт на бесов. – А ну брысь по местам! На землю захотели? Или под землю?

И замахнулся тросточкой. Униженно кланяясь, стараясь не повернуться к начальству задом, бесы попятились к краю воронки и, хорошенько согнувшись напоследок, синхронно сиганули в бездну.

– Ну, здравствуй, Бедюша! – обратился к Мухину адский босс. – Не узнаешь?

У художника похолодело в животе. Неужели все сны и видения оказались правдой? Неужели…

– Ага, он самый, – кивнул Кондрат Синькин, снимая шляпу и широким жестом отправляя ее в пропасть. – Вот и встретились два одиночества. Ну, что скажешь?

Беда понятия не имел, что нужно говорить в такой ситуации.

– Земную жизнь пройдя до половины, – с трудом вымолвил он наконец, – я очутился в сумрачном лесу.

– Да брось ты, – ухмыльнулся топ-менеджер. – Ну чего напыжился? Расслабься! Ты же сюда на экскурсию пришел, да? Так и смотри на здоровье. Да расслабься, тебе говорят!

И он ткнул гостя тросточкой. Толчок был совсем легкий, но все-таки материальный, ощутимый, и от этого Беда почувствовал себя гораздо лучше.

– А крылья ваши где? – спросил он осторожно.

– Какие еще, на фиг, крылья?

– Черные, перепончатые.

Командующий чертями скорбно покачал головой:

– Ай-яй-яй! Слушай, Беда, приходи-ка в себя потихоньку. Нет тут ни у кого никаких крыльев. Не Средние века. И чего ты меня на «вы» называешь? Мы же с тобой старые кореша, можно сказать, боевые соратники. Ты что, брат?

Беде захотелось ответить по-пацански: «Не брат ты мне, демон толстопузый», но он вовремя сдержался.

– А вы… а ты кем здесь… работаешь?

– Директор по развитию и реструктуризации, – важно ответил демон. – Короче, главный по реформам. Эффективность, оптимизация, конкуренция, слыхал?

– Ага. А с кем конкуренция?

– С учреждениями того же профиля, естественно. Ты что думал – в наше время все грешники в один ад помещаются? Про гиперболический рост населения слыхал? Закон ускорения исторического времени тебе что-то говорит?

– Нет, – признался Беда. – Я этим вообще раньше не интересовался. Так вы… ты, значит, больше по художникам?

– Именно. Ты, дружище Отмух, попал в ад совриска. А я занимаюсь его развитием и по мере сил реструктурирую.

– Ну и как он, рестру… меняется?

– Меняется. Хотя и медленно. Учреждение старое, келейное, крайне консервативное, что твоя патриархия. Но наша команда профессионалов делает все возможное. Сейчас сам убедишься.

Он взял Беду за локоть – хватка у демона Синькина оказалась крепкая, земная – и подвел к краю обрыва.

– Вот гляди, тут у нас смотровая площадка. Сейчас туман совсем рассеется, и ты увидишь всю панораму. Здесь лучший вид на ад во всем аду. Вон речка течет, Ахерон, а потом раз – водопад, и она уже не Ахерон, а Флегетон. Нравится?

– Ну, в общем…

– Любуйся на здоровье. И попутно решай, что именно будем сегодня смотреть. Весь ад я тебе показать не смогу при всем желании. Коллекция огромная, сто лет собирали.

От этих слов Беда окончательно успокоился: значит, ему предстояли не вечные муки, а всего-навсего познавательная прогулка со знающим гидом. Правда, директор по развитию ни малейшего доверия не внушал, но ведь и выхода по-прежнему не было. Оставалось прикинуться любознательным туристом.

– И с чего начинается коллекция? – бодро спросил он. – В смысле, с какой эпохи?

– Перед тобой, как я уже сказал, ад современного искусства, – с важным видом принялся объяснять гид. – Современность же обычно отсчитывают от импрессионистов. Это ведь они первыми Божий мир искажать начали, гады.

Демон Синькин произнес эти слова привычно, как нечто давно известное. Ни скорби, ни гнева по поводу искажения Божьего мира импрессионистами в его голосе не слышалось.

– А почему искажать? – заступился за коллег Беда. – Они как видели, так и писали. Клод Моне, говорят, вообще был инвалид по зрению – близорукий, да еще с катарактой.

– Совершенно точно! – подхватил демон. – Именно поэтому мы их держим в полной сохранности, не подвергая никакой обработке. Просто живут себе в отдельном круге на всем готовеньком. Могут даже пейзажи писать. А настоящий совриск, брат Беда, начинается с авангардистов. Вот этими мы занимаемся уже на полном серьезе. Понял?

– Понял. Значит, и Ван Гог у вас есть?

– Есть.

– А Малевич?

– И Малевич.

– И Энди Уорхол?

– Еще какой! Тебе понравится.

– Слушай, я тогда не знаю, кого лучше посмотреть. А всех нельзя?

– Всех не выйдет. Самое большее, что могу для тебя сделать по старой дружбе, Бедюша, это провести обзорную экскурсию чуть длиннее, чем обычно. Но ты не переживай. Бог даст, не в последний раз. Еще приедешь, подольше у нас задержишься. Итак, начнем с общей панорамы. Поди-ка сюда!

Кондрат подвел гостя к краю смотровой площадки и принялся объяснять:

– Видишь пандус? Витки перетекают друг в друга, и весь ад кажется единым целым. Но так было раньше, до меня, а я тут навел порядок. Теперь экспозиция делится на три больших отдела по три круга в каждом. И нумерация, кстати, сохранилась, только она, как в современном хит-параде, обратная: верхний круг – девятый, а нижний – первый. Теперь смотри, как все устроено в содержательном плане. Три верхних, самых легких круга, – это исказители репрезентации. Врубаешься?

Беда задумался:

– Ну, в общем, да. Те, кто решил изображать не мир, а…

– …а свое восприятие мира, совершенно верно. В верхнем, девятом круге отдыхает мэтр Моне со своей близорукой братией, ниже – постимпрессионисты, в том числе твой любимый Винсент, а в седьмом отделе начинаются уже серьезные дела – первый авангард, кубисты.

– Значит, и Пикассо там?

– Пикассо содержится по очереди в нескольких отделах. Иначе никак, много натворить успел. С большими художниками всегда такой геморрой: или устраивай им персональный ад, или хоть сам за них сиди в разных кругах. Но ты смотри дальше. Следующие три круга – репрезентирующие нерепрезентабельное. Другими словами – те, кто считал, что надо изображать не поддающееся изображению. Тут тебе и сюрреалисты, и абстракции всех видов. Понял?

– Вроде да.

– Наконец, три нижних круга – нерепрезентирующие. То есть концептуалисты всех мастей: Дюшан, Кляйн, Кошут, да кого там только нет!..

– А Мандзони? – с живым интересом спросил Беда.

– И Мандзони.

Мухин наклонился над пропастью, уже совсем свободной от тумана, и разглядел далеко внизу блестящую ледяную поверхность.

– Эй, погоди, а что на самом дне?

– Ишь ты, опять стихами заговорил. А ну, спроси-ка в рифму, брат, тогда ответ и даст Кондрат! Какая рифма к слову «дне»? Да неужели «Клод Моне»?

– Кончай издеваться! – обиделся Беда.

Однако демон только начал входить во вкус стихотворства. Он принял классическую позу и с чувством продекламировал:

А ниже, Мухин, всех лежит Джудекка.

Там хеппенинг, перформанс и флешмоб.

Там те, что искажали человека,

Побольше денег заграбастать чтоб.

Там Кейдж, и Нитш, и Бурден, и Аккончи,

И тот, кто зайцу все мозги про…

– Зайцу? – прервал его Мухин. – У вас что, сам Йозеф Бойс сидит?

– А как же! Только он не сидит, а лежит. Ну, короче, кого выбираешь?

– Вниз хочу, ясный пень! Да поскорее! Слушай, но мы ведь мимо верхних все равно пройдем?

– Не пройдем, а проедем.

– Как проедем?

– А вот как!

Синькин подошел к скале и, словно набирая пин-код, четыре раза легонько стукнул рукояткой тросточки по надписи, обещавшей надежду. Выступ скалы дрогнул и медленно пополз в сторону. За ним оказался просторный современный лифт с прозрачными стенами и полом.

– Вот, Бедюша, наглядный пример инновационной модернизации в отсутствие воровства. Врата ада 2.0. Панорамный лифт последней модели. Довозит до любого этажа, включая Джудекку. Может замедляться для удобства обзора и делать остановки по требованию. И никаких тебе трехголовых Церберов, склочных Харонов и прочей затратной нечисти. Всех поувольнял. И кто-то еще смеет говорить, что я зря зарплату получаю!

Беда хотел уже шагнуть в лифт, но у него закружилась голова: внизу, под ногами, за тонким прозрачным покрытием, ничего не было.

– Да ты не бойсь, не бойсь, – подтолкнул его тросточкой директор по развитию. – Заходи! Здесь страх не должен подавать совета. Сейчас привыкнешь. Просто вниз первое время не смотри. Еще насмотришься.

Мухин перевел взгляд на панель лифта и увидел табличку в красной рамке:

8 ЧЕЛОВЕК,

или

22 ДУШИ

– А я думал, души ничего не весят… – удивился он.

– Смотря какие души, – отозвался демон, входя за ним следом. – Есть такие, что не только ничего не весят, но и ничего не стоят. Сейчас увидишь.

И он нажал кнопку «J».

Скала неспешно встала на место, и кабина начала опускаться – мягко и бесшумно, как во сне. Смотровая площадка ушла вверх, а внизу показался скалистый пейзаж верхнего, девятого круга. Беда заставил себя взглянуть под ноги и понял, что шахта лифта пронизывает всю адскую конструкцию насквозь, как небоскреб – слои облаков или шампур – куски мяса.

Он огляделся по сторонам и поежился, пораженный внезапной переменой погоды. Вокруг тихо скользившего вниз лифта кружилась самая настоящая метель, постепенно скрывавшая скалы.

– Смотри, смотри! – ткнул тросточкой в стекло Синькин. – Летят!

Беда взглянул туда, куда указывал вожатый, и увидел, как белые хлопья, которые он принял за метель, сложились в крутящийся столб вроде смерча. Столб быстро приближался, и вскоре стало видно, что он состоит из голых бесплотных душ. Впрочем, души были не совсем голые: все они прикрывали срам какими-то картинами – по-видимому, собственного изготовления.

– Кто это? – выдохнул Мухин.

– Подражатели. Тут, видишь ли, есть старинная традиция: держать на границе ада ничтожных. В нашем случае – тех, кто лишь копировал чужие стили.

– А разве это грех?

– Вот и я думаю: никакого криминала, нормальная коммерция. Будь я генеральным, я бы их вообще ликвидировал как класс. Только погоду портят. Но приходится терпеть: учреждение, как я уже говорил, крайне консервативное. Чтим традиции.

Крутящийся столб прошел в нескольких метрах от лифта, и Беда разглядел группу знакомых художников с Арбата, вместе с которыми он в незапамятные времена, еще студентом, заколачивал легкие деньги. В руках у них был весь набор жанров ликвидной живописи: бурное море под Айвазовского, тихое море под Айвазовского, березовая роща под Куинджи, зимняя дорога с русской тройкой и голая девушка, романтично освещенная со спины оплывающей свечой. Мухин вдруг отчетливо вспомнил, как назывались эти жанры на арбатском жаргоне: бурька, морька, рощка, зимка и нежняк.

Мимо стеклянной стены пролетали все новые и новые лица. Смерч закручивался куда-то ввысь, и казалось, что ему не будет конца.

– Неужели их так много? – спросил Беда у проводника.

– А ты как думал? Причем заметь, здесь только халтурщики. А вон ту фиговину видишь?

И он показал на солидное, похожее на зрелый мухомор торнадо, подлетавшее с противоположной стороны.

– А там кто?

– А там Союз художников Российской Федерации в полном составе. Баталисты и маринисты.

– Значит, в этом круге только халтурщики и официоз?

– Почему только? Актуальные тоже имеются. С тех пор как стало модно хулиганить, от подражателей, Борис, отбою нет… Какая рифма к слову «хулиганить»? Что лучше – «цыганить» или «поганить»? Ладно, хватит! Давай-ка быстро решай: делаем трехминутную остановку или нет? Хочешь выйти, поболтать, жалобы послушать?

– Да ну их…

– Вот это правильно. Как говорил старик Вергилий: «Они не стоят слов, взгляни – и мимо». Мы лучше к настоящим художникам поедем.

Лифт приближался к темному отверстию шахты.

– Смотри, смотри! – внезапно закричал Синькин.

– Куда?

– Да вон же!

Беда пригляделся. Возле самых перил спиной к ним сидел за мольбертом коренастый бородач в соломенной шляпе. Он не спеша писал пустынный пейзаж со скалами. Пустыня была серой и, что называется, безвидной, но на холсте она переливалась синевой с красивыми всполохами желто-красных огней.

– Кто это?

– Не узнал? Ну ты даешь! Клод Моне собственной персоной.

– Он что, нас не видит?

– Он вообще ничего не видит уже сто лет, кроме своей картины. Увлекся.

Лифт вошел в вертикальную шахту, пробитую в скале между девятым и восьмым кругами.

Глава 16

Операция «Репка»

Про Илью Ильича Пухова всю жизнь говорили: у него шило в заднице.

Началось это еще в первом классе, когда белокурый ангелочек Ильюшечка стал приносить в дневнике замечания вроде «вертелся», «болтал с соседом», «корчил рожи», а чаще всего – «показывал язык». Выговоры на гиперактивного ребенка не действовали. Спросит его, бывало, учительница: «Пухов, у тебя что, шило в заднице?» – все заржут, а Ильюша в ответ только высунет язык да как даст учебником по голове соседу!

Наряду с непоседливостью рано проявился у Пухова и талант рисовальщика, причем с явной склонностью к карикатуре. Будущий художник начинал свой творческий путь с очень злых и очень похожих шаржей на одноклассников. Его много раз били, отбирали карандаши, рвали рисунки, но карикатуры от этого становились только выразительней. Все время упражняясь в рисовании шаржей, Илья успешно закончил художественную школу, потом училище, однако профессиональным карикатуристом так и не стал. Потребность в сатириках при развитом социализме была совсем небольшой, да и самому Пухову не очень-то улыбалось всю жизнь обличать подхалимов и стиляг. К тому же у него имелось другое, куда более востребованное увлечение. Он с детства обожал рисовать битвы – с краснозвездными самолетами, орудиями и танками, поливающими огнем немецко-фашистских захватчиков.

Это увлечение высоко оценил подполковник Сергеев – ветеран войны и замполит гвардейского бронетанкового дивизиона, в котором довелось служить рядовому Пухову. Надо сказать, что благодаря своему таланту и покровительству подполковника настоящей службы Илья даже не понюхал. Способного солдатика сразу бросили на оформление наглядной агитации, а по ночам он, озадаченный замполитом, корпел над эпическими полотнами, представлявшими сражения Великой Отечественной войны. Его произведения украшали Ленинский уголок части, парадную лестницу местного ДК, квартиры офицеров, а также в обязательном порядке дарились заезжему начальству. За три года Пухов, как говорится, насобачился. Он мог на спор с закрытыми глазами нарисовать «тридцатьчетверку», «тигр» и даже немецкое самоходное орудие «Фердинанд». Правда, ни в армии, ни позже в институте он так и не сподобился прочесть ни одной книги по военной истории, и потому знатоки часто находили у него досадные ошибки. Но дело свое он любил. Врожденные пуховские легкость и ехидство как бы уравновешивались тяжестью и серьезностью производимых им батальных полотен.

Достигнув зрелости, Илья Ильич на время поутих и остепенился. Он вступил в Союз художников, получил премию на республиканском конкурсе и даже купил автомобиль. Карикатуры были заброшены, но легкость и ехидство никуда не делись. Словно пар в котле, они постоянно искали выхода и в конце концов нашли: годам к сорока Пухов приобрел в городе известность как крупный мастер дружеского розыгрыша. «Слыхали, что Илья Ильич отмочил? Вот ведь шило в заднице у человека!» – снова послышалось в Прыжовске.

От пуховских шуток пострадали, кажется, все без исключения местные художники, а также значительная часть членов других творческих союзов – журналистов, писателей и композиторов.

Председателю Редьке он как-то привез из заграничной командировки горшок с удивительным цветком – амазонской фуксией – и объяснил: сие влаголюбивое дитя тропиков нужно поливать не реже трех раз в день. О том, что фуксия была искусственная, Геннадий Андреевич догадался только недели через три.

Другому коллеге – заслуженному художнику России, мастеру лесного и болотного пейзажа Сенокосову – Пухов привез уникальное финское средство от комаров под названием «Хуккуя». При этом, вручая подарок, он ни словом не обмолвился о способе применения – и не случайно. Как выяснилось впоследствии, в инструкции, написанной на финском, шведском и английском языках, указывалось: ядовитую жидкость надо наливать в блюдечко и ставить на ночь подальше от постели, поскольку комары любят ее так сильно, что в три-четыре слоя облепляют любую смазанную ею поверхность, а в блюдечке и вовсе тонут целыми сотнями. Не владевший иностранными языками Сенокосов прихватил «Хуккую» с собой на этюды в Рюхины болота и, усевшись писать закат, смазал ею все открытые части своего тела. После этого заслуженный художник чуть не утонул в трясине, когда, бросив палку и этюдник, сломя голову несся в деревню.

Целый месяц не разговаривал с Пуховым добродушный богатырь Алексей Шаманов-Великанов. Однажды два приятеля крепко выпили, загорая на берегу озера возле ПДХ, после чего Шаманов уснул на солнцепеке, а Илья Ильич вырезал из газеты заранее припасенными маникюрными ножничками три буквы и положил их на могучую спину товарища. Пробудившись через час, сильно обгоревший Алексей полез в воду и никак не мог понять, почему, глядя на него, одни отдыхающие умирали со смеху, а другие громко возмущались.

Любопытна и история женитьбы Пухова, в которой тоже не обошлось без розыгрыша. Говорили, что со своей Марьей Петровной он познакомился в поезде «Москва – Прыжовск», выдав себя за сотрудника уголовного розыска и вернув девушке сумочку, которую сам же ранее и увел.

Но не все пуховские розыгрыши были столь невинны. Весьма серьезные последствия для всего города могла иметь, например, шутка, которую он сыграл с монументалистом Шашикашвили: она едва не привела к народному восстанию.

Все началось с того, что Шалве, тогда совсем молодому скульптору, недавно женившемуся на русской и перебравшемуся в Прыжовск, поручили ответственное задание: изваять бронзовый монумент первопроходцу и завоевателю здешних земель казацкому атаману Мосею Елисеичу Хорунжему. Огромный гранитный пьедестал для трехметрового Хорунжего был уже воздвигнут на Пионерской площади, но сам памятник пребывал пока что в зачаточном состоянии: автор успел вылепить только его модель в одну шестую величины.

Подружившийся со скульптором Илья Ильич чуть не каждый вечер заходил к новому другу в мастерскую и обучал его местным питейным традициям. И вот как-то раз, поздно ночью, когда непривычный к крепким напиткам Шалва уснул, Пухов сдернул с модели покрывало, зачерпнул влажной глины и быстренько придал лицу атамана карикатурное сходство с грузинским скульптором. Потом сунул статую под мышку и, воровато озираясь, побежал на Пионерскую площадь. Там он взобрался на постамент и водрузил на него маленького Хорунжего. Размер в данном случае имел значение: могучий завоеватель выглядел ужасно несолидно, больше всего он напоминал носатого мультяшного карлика. Полюбовавшись на свою работу, Илья Ильич отправился домой и заснул сном праведника. А наутро на площади начался стихийный митинг: граждане были до глубины души возмущены пасквилем, слепленным неблагодарным кавказцем. Особенно громко костерил инородца Харитон Недятлый – лидер возрождавшейся из небытия общины «заяицких казаков», о которых на Прыжовщине, по правде говоря, не слыхали последние лет двести. Статую тут же сняли, Шашикашвили влепили взыскание по партийной линии (друга-шутника благородный грузин не выдал), а митинг, поскольку уже началась перестройка, было велено считать общественными слушаниями – первым в истории Прыжовска демократическим обсуждением облика города. Шалва учел прозвучавшую на слушаниях критику и переработал статую в сурово-монументальном духе. Однако вскоре пришли другие времена, прыжовцам стало не до памятников, и Хорунжий так и не был отлит в бронзе.

Понимал ли Илья Ильич, что всю жизнь занимается перформансом и хеппенингом? Вряд ли. Слов таких он до приезда в город Синькина ни разу не слыхал, а к тем, кто выдавал подобные фигли-мигли за искусство, относился даже хуже, чем твердокаменный коммунист Редька. Правда, после начала культурной революции Пухов не только выучил слово «перформанс», но и, как мы видели, выступил в качестве инициатора экологической акции «Золотая рыбка». Однако с настоящим актуальным искусством ему еще только предстояло познакомиться, причем буквально на собственной шкуре.

* * *

В понедельник утром Илья Ильич собрался ехать с дачи, где они с женой жили все лето, в Дом художника, на расширенное заседание правления, посвященное борьбе с Синькиным.

– Я, Маша, сегодня вернусь поздно и ужинать не буду, – сказал он, вытирая губы салфеткой после обильного завтрака.

– Ты хоть не напивайся, горе мое, – вздохнула Марья Петровна, отлично, впрочем, знавшая, что эти ее слова совершенно бесполезны.

– Как же я напьюсь, если я за рулем? – гордо спросил супруг. – Танкета пьяных не любит.

Для путешествий из города на дачу и обратно у Пухова имелось транспортное средство, приобретенное в 1968 году на гонорар за иллюстрации к роману «Танки идут ромбом». Машина называлась «Волга ГАЗ-21», до сих пор исправно работала и была любима хозяином за то, что тяжестью, габаритами и толщиной железа напоминала небольшой танк. В минуты хорошего настроения Пухов даже звал ее по имени-отчеству: Танкета Ильинишна.

– Любит – не любит, а напьешься, как обычно, – махнула рукой жена. – Ты хоть закусывай, что ли.

– Обязательно. Выловим из озера золотую рыбку, подкоптим ей хвост и закусим.

– Ох, опять что-то задумал… Ну и шило у тебя в заднице, Ильич! Когда приедешь-то?

– Никогда!

Показав своей половине язык, Илья Ильич сел за руль. Машина завелась почти сразу, и очень довольный этим Пухов двинулся в путь, громко и фальшиво подпевая звучавшей из магнитолы песне «Моторы пламенем объяты».

Проселочная дорога шла вдоль высокого обрыва, под которым протекала мелководная речка Спичка. На противоположном берегу рос заповедный сосновый лес, называвшийся почему-то Манькин бор. Красивый вид каждый раз не только радовал Илью Ильича, но и навевал на него творческие мысли. А не попробовать ли себя в качестве пейзажиста? – думал он. Нарисовать, скажем, с натуры Манькин бор, а потом вместо Спички приделать к нему широкую полноводную реку, которую форсируют наши танки. И чтобы из реки вставали двухметровые столбы воды от вражеских снарядов…

Но тут мечты художника прервались самым прозаическим образом.

На полпути был небольшой подъем, который тяжеловесная «Волга» всегда одолевала с заметным пыхтением. Но сегодня ее ждала настоящая засада: как раз на этом месте начались дорожные работы. Ремонтников видно не было – наверное, ушли обедать, но прежде успели засыпать песком метров пятьдесят трассы.

Объехать препятствие не получалось, и значит, оставалось либо разворачиваться и возвращаться в поселок, а оттуда долго выбираться на шоссе, либо положиться на удачу и попробовать проскочить нахрапом.

Пухов был человек рисковый.

– А ну вперед, Танкета! – скомандовал он. – Авось проскочим. И корабли штурмуют бастионы!

«Волга» взревела и бодро пошла на штурм, однако, не одолев и половины подъема, забуксовала и, жалобно хрюкнув напоследок, заглохла. Пухов завел ее снова, но колеса прокручивались в песке, и Танкета не двигалась с места.

Смачно выругавшись, Илья Ильич дернул ручной тормоз и вылез.

Дорога была совершенно пуста: ни машин, ни прохожих. Зато – вот она, удача! – всего в сотне метров от места аварии, на краю обрыва с видом на Манькин бор расположился с этюдником кто-то из братьев-живописцев.

Радостно ухнув, Пухов припустил к нему вприпрыжку, однако почти сразу перешел на шаг. Художник, как ни странно, оказался незнакомым. Это был коренастый мужчина средних лет, с бородой, при галстуке и в допотопной соломенной шляпе – прямо какой-то импрессионист.

– Здрасте! – осторожно поздоровался Илья Ильич. – Рисуете?

– Ага, – добродушно откликнулся незнакомец. – Самореализуюсь понемножечку, прости Господи. Чтобы, значит, как в Писании сказано, талант в землю не зарывать. А то закопаешь в землю, а потом поди достань его оттудова, талант-то.

Слова незнакомца были так же странны, как и его внешний вид.

– А чего это я вас не знаю? – прищурившись, подозрительно спросил Пухов. – Вы что, художник?

– Ну, художник – громко сказано! Так, любитель. Дачу я тут в поселке снимаю. Места у вас удивительные.

Пухов покосился на его мазню и сразу успокоился, убедившись, что мужик и правда любитель.

– Короче, слушай, – уже без церемоний заговорил Илья Ильич. – Видишь, вон там на подъеме машина завязла? Поможешь толкнуть?

– Отчего не помочь? – охотно согласился любитель. – Толкнем старичка.

– Это старушка.

– А старушку тем более.

Аккуратно сложив свои принадлежности, импрессионист повесил этюдник на плечо и двинулся за Пуховым.

– Ну, еще разок, Танкета! – попросил Илья Ильич, садясь за руль. – Напрягись!

Он повернул ключ и выжал педаль газа. «Волга» взревела. Любитель налег сзади, пытаясь ее раскачать. Но все усилия были тщетны: колеса по-прежнему прокручивались в песке.

– Тут еще пару человек нужно, – прохрипел импрессионист, вытирая пот со лба, когда хозяин вышел из машины. – А лучше трактор.

– Смотри, идет кто-то! – воскликнул вдруг Пухов.

Из-за поворота показалась странная пара: высокая, атлетически сложенная девица и крепкий приземистый мужичок. У мужичка было обезьяноподобное лицо, напомнившее Илье Ильичу Шарикова из известного антисоветского фильма.

– Граждане! Помогите художникам! – заорал им Пухов. – Подтолкните старушку!

– Да чего тут толкать-то? – пожала плечами девица. – Вот ведь соплежуи! Мужики называется.

Она подошла к машине сзади и уперлась могучими руками в багажник. Рядом встал импрессионист-любитель. Шариков взялся за бампер и кратким рыком подал Пухову сигнал к началу движения. Илья Ильич поспешил завести мотор. Танкета дернулась, раскачалась и на счет «три» двинулась вперед.

– У-и-и! Давай, Ильинишна! – подвывал Пухов. – Двадцать! Пятнадцать! Десять! Пять метров еще! Стоп, приехали!

Машина одолела подъем, и счастливый баталист вывалился наружу.

– Вот спасибо, ребятки! Ну, удружили! Ай, молодцы! Может, подвезти вас?

– Да зачем же нас? – подал вдруг голос Шариков. – Давай-ка, папаша, лучше мы тебя подвезем!

С этими словами он подхватил тщедушного Пухова на руки и запихнул его на широкий задний диван «Волги». Сам похититель уселся слева, а справа путь к отступлению отрезал подлый импрессионист. Девица плюхнулась на водительское место и стала с интересом изучать рычаг переключения передач на рулевой колонке.

Пухов обомлел. Только что на его глазах террористы похитили заложника, причем заложником оказался он сам. Как теперь быть? Сопротивление ни к чему хорошему не вело. Значит, надо было поскорей определиться с выкупом.

– Денег нет! – громко объявил Илья Ильич. – Сейчас за настоящее искусство ничего не платят. Нет у меня денег, понятно?

– Нет – и не надо, – буркнул в ответ Шариков. – Ты, главное, сиди смирно.

Пухов понял, что этот страшила у террористов главный. Но что же им нужно, если не выкуп? Ага, вот что! Шайка задумала похитить уникальный антикварный автомобиль.

– Граждане бандиты, машина ничего не стоит, – тут же объявил он во всеуслышанье. – Ни одной родной детали не осталось, я их за сорок лет все сменил. Ни гроша вы за нее не получите. Такие ведра даже в металлолом не берут.

– Да уймись ты, дед! – оборвал его Шариков. – Малашка, заводи мотор, чего копаешься? Там три передачи всего.

Малаша осторожно поставила рычаг на единицу и тронулась с места. «Волга» покатилась вдоль реки.

Иван Ильич ерзал, поглядывая по сторонам, и мучительно размышлял, что делать дальше. Кричать на пустой дороге смысла не имело.

– Денег нет и не будет, – на всякий случай еще раз предупредил он бандитов.

– Да не вертись же ты, сволочь! – рассердился наконец Шариков. – У тебя что, шило в заднице?

Услыхав этот вопрос, Пухов автоматически высунул язык.

– Вот ведь старичок какой неприличный, – покачала головой Малаша. Ей было все видно в зеркало. – Колян, а ты пхни его в бок.

– Я тебе пхну! – заверещал Пухов, подпрыгнув от возмущения. – Я вас всех так пхну, что вы костей не соберете! Хулиганы! Стервятники! Евсюковы! Нет у меня денег!

– Ты, дедуля, поори еще… – грозно начала Малаша.

– Эй, красотка, поворот не пропусти! – гаркнул вдруг импрессионист. – Сворачивай!

«Волга» свернула на лесную просеку и, одолев метров тридцать, остановилась за кустом.

– Вылазь! – велел главарь террористов Колян.

Пухов к тому времени решил, что оказывать сопротивление все-таки нужно, но только звуками. Поэтому он громко крикнул еще раз: «Денег нет!» – и самостоятельно выбрался из машины. Злоумышленники взяли его под руки и повели в лес.

Минуты через три они вышли на поляну, и тут Илья Ильич увидел нечто такое, от чего душа его стремительно нырнула в пятки.

Посреди поляны была вырыта большая просторная могила. Рядом высилась куча свежевыкопанной земли. А на куче сидел, отмахиваясь от комаров голубой папочкой, Кондрат Евсеич Синькин.

– Ну что, дедуля, не жалеешь, что отпустил золотую рыбку в воду? – спросил он у Пухова. – А теперь, смотри-ка, она сама тебя поймала. Придется выполнять ее желания. Или, может, лучше в другую сказку поиграем? Ты про репку помнишь?

Глава 17

Джудекка

– Тут, Мухин, те, кто самовыраженье

Ценил превыше всякой красоты.

Мы видим здесь начало разложенья.

Взгляни! Перед собою видишь ты…

Пред вами, а точнее, пред тобою…

Пред вами, а точнее, пред тобою…

Говорить стихами директору по развитию явно нравилось, однако вирши с каждым разом получались у него все хуже: пафос их нарастал, а форма съеживалась. Рифмы почти не давались, да и ритм то и дело рушился.

– …так называемые постимпрессионисты, – закончил он, махнув рукой.

Беда смотрел сквозь темное стекло лифта на странные неподвижные фигуры узников восьмого круга. Постимпрессионисты сидели на разбросанных по площадке плоских камнях, по-восточному поджав под себя ноги и положив руки на колени. Тела их выглядели расплывчатыми, приблизительными, словно были второпях наляпаны крупными мазками, и чем ближе к зрителю располагался художник, тем небрежнее казалась техника его исполнения. Головы сидящих клонились к земле, а глаза были полуприкрыты, как у певцов, завороженных собственным пением. Погруженные в созерцание прекрасных видений, они не чувствовали, что сами тем временем распадаются на цветные пятна.

– В данном разделе экспозиции представлены начальные стадии разложения изобразительного искусства, – объяснял прозой гид. – Видишь вон того, на пригорке? Он пока более-менее четко выражен и поэтому называется полусиньяк. А вот этот, поближе, уже законченный синьяк.

– А если совсем разложится, что будет? – поинтересовался Беда.

– Матисс будет.

– Я серьезно спрашиваю.

– А я серьезно отвечаю. Если разложить художника на чистые цветовые элементы при сохранении фигуративности, то получится так называемый матисс. Но это в теории.

– А на практике?

– А на практике кто же ему даст разложиться? У меня не забалуешь. Ты погляди-ка вон на того хлопца!

И Синькин показал на рыжего черта, который со скучающим видом прохаживался между камнями. В руках черт держал что-то вроде маракасов – погремушек с ручками. Как раз в этот момент один синьяк, согнувшийся ниже других, коснулся лбом камня, на котором сидел. Рыжий бес тут же подскочил, развел руки в стороны и сильно хлопнул нарушителя порядка по ушам своими шаманскими погремушками. Постимпрессионист дернулся, выпрямился и прояснился: контуры его стали четкими, взгляд – осмысленным. Бес одобрительно похлопал клиента по плечу и двинулся дальше. Однако не успел он пройти и десятка шагов, как художник снова сник. Голова его склонилась на грудь, веки опустились, и все тело начало медленно оседать и расплываться.

– Понял теперь?

– Как не понять, – вздохнул Беда. – А вон там, под скалой, кто отбывает?

– Надо же, углядел! Ничто не скроешь от тебя, мой друг. Пред вами, а точнее, пред тобою так называемые пуантилисты. Эти вообще состоят из цветных точек или, говоря птичьим языком ай-ти, пикселе́й. Пикселя просто висят в воздухе: дунь – и рассыпятся. Смотри!

Синькин нажал кнопку громкой связи на панели лифта и рявкнул:

– Фаер!

Рыжий черт вздрогнул, словно его самого огрели по ушам маракасами, подбежал к скале и, набрав побольше воздуха, принялся дуть во все щеки. Из пуантилистов взвился вверх столб разноцветных искр, звездочек и конфетти. Черт дул до тех пор, пока художники не исчезли полностью. Яркие пятнышки повисели в воздухе, а потом стали медленно опускаться, переливаясь синими, желтыми и красными вспышками.

– Красиво, скажи? – спросил Синькин, любуясь этим зрелищем. – А еще говорят, что в аду скука смертная. Да у нас тут, считай, каждый день Новый год!..

Демон сделал паузу, а потом с безразличным видом поинтересовался:

– Ну что, Бедюша, не захотелось у меня поработать?

– Новый год, говоришь? – повторил Мухин, не отвечая на вопрос. – А души, значит, вместо хлопушек? Хлоп – и нет художника?

– Да соберутся они назад, никуда не денутся, твои художники. Вот ведь нашел о чем беспокоиться. У меня так легко не отмучаешься.

И действительно, опустившись почти до земли, пятнышки быстро стянулись в прежние мерцающие фигуры. Рыжий черт стоял навытяжку, готовый повторить фокус, но Кондрат даже не взглянул в его сторону. Он нажал кнопку, и панорамный лифт послушно нырнул в шахту, ведущую к седьмому кругу.

– И чего у вас тут все импрессионизм да импрессионизм? – спросил Мухин тоном пресыщенного туриста. – А экспрессионисты, скажем, есть?

– А как же!

– Так показывай!

– Нельзя их увидеть, Боря. Невидимые они. Превратились в чистую экспрессию. Только услышать можно, да и то если сильно захотеть. Вот я сейчас громкую связь включу, а ты прислушайся. Напрягись хорошенько – вдруг получится.

Было тихо. От быстрого хода лифта кружилась голова. Однако Беда сумел сосредоточиться, обратился в слух и уловил: по шахте был размазан тончайший, почти неощутимый, звучавший на самом краешке ультразвукового диапазона, но непрерывный и дикий вопль.

– Кто это орет?

– Мунк.

– А что с ним делают?

– Ох, лучше тебе этого не знать.

– Все, выключай! – крикнул Беда, затыкая уши. Когда звук исчез, он спросил: – Слушай, директор, а еще быстрей твой лифт идти не может? Что-то нехорошо мне здесь.

– Может, может. Айн, цвай, фрай! Добро пожаловать на седьмой этаж. Стоянка три минуты.

Седьмой круг при взгляде сверху казался каким-то неуклюжим – это слово подходило к здешнему пейзажу лучше всего. Грубо, на скорую руку слепленные скалы и валуны были как попало свалены в кучи. Тусклое невнятное освещение забраковал бы любой профессиональный осветитель. Мухин хотел узнать, кто тут так нахалтурил, но вовремя сообразил, что художником-постановщиком может оказаться сам директор по развитию, и промолчал.

– Ну и кто тут у вас? – спросил он сухо.

– Первый авангард, – ответил Синькин. – Кубисты, орфисты, всёки, ничевоки и разные подмалевичи. Сейчас увидишь.

Лифт опустился еще немного, и Беда увидел.

Души кубистов тоже разлагались на части, но не на отдельные мазки, как у их предшественников, а на простые геометрические формы. Лица у них были топорные, фигуры – примитивные, движения – угловатые, а части тел смешались и перепутались до полного неразличения. Хаос усугубляло то, что художники не сидели на месте, а бродили по квадратной площадке, опустив головы и стараясь не наступать на какие-то черные пятна у себя под ногами. При этом они натыкались друг на друга, словно слепые.

– И чего они так мыкаются?

– Им зрение кубизм их исказил. Не видят больше ни себя, ни мира… Слушай, какая рифма к «исказил»?

– Крокодил. Хватит уже, а? Достал ты со своей поэзией. Не умеешь – не берись. Объясняй по-простому. Вон там в воздухе кто висит?

– Супрематисты. Те совсем слепые.

На самом деле супрематисты не висели, а почти все время спокойно сидели на камнях – неподвижные, похожие на могильные памятники. Но иногда их вдруг охватывал приступ эйфории, и тогда они с воплем подскакивали, зависали в воздухе и на пару секунд превращались в разноцветные круги, квадраты и прямоугольники. Потом, словно не выдержав напряжения, лопались, рушились на камни беспорядочной цветовой массой и постепенно обретали прежнюю форму и прежнее безразличие.

– Парят в безвоздушном пространстве, где действуют силы иные, чем гравитация, – объяснил Синькин. – Все согласно их собственному проекту.

– Слушай, а почему у вас ад такой странный? Сплошь аттракционы да фейерверки. Диснейленд какой-то.

– А ты мучений захотел? – осклабился демон. – Пыток? Средневековья? Да пожалуйста! Дроблением художников на части здесь занят специальный контингент. А ну-ка, айн… цвай… фрай! Обернись!

Беда обернулся – и тут же сплюнул, протер глаза и ущипнул себя за руку: перед ним снова замаячили рожи чертей из «Кетчупа». Правда, вид у них теперь был не расслабленный, как в кафе, а очень даже деловой. Мухин впервые увидел своих заклятых друзей за работой. Большой черт, засучив рукава комбинезона, ловко шинковал острым мясницким топором чью-то душу на поперечные сегменты. Мелкий бес столь же ловко подхватывал получившиеся куски, подравнивал их садовыми ножницами, придавая форму овалов или трапеций, а затем укладывал друг на дружку стопкой, как блины. Когда накапливалась порядочная горка, он подхватывал ее, подбегал к площадке и принимался метать части мертвых душ прямо под ноги кубистам. Теперь Беда понял, на что старались не наступать представители первого авангарда.

Как только лифт остановился, труженики ада побросали инструменты и со всех ног рванули к начальству, перепрыгивая с камня на камень. Добежав до цели, они припали к тонированному стеклу, о чем-то оживленно переговариваясь. Кондрат включил громкую связь.

– …наш Бедюха, – щурился старший, пытаясь разглядеть пассажиров.

– Да может, может! Он самый! – радовался младший. – И шеф там! Сам привез!

– Значит, все-таки к нам его? Ну, слава богу!

– Слава богу!

– Вы про бога-то потише у меня! – рявкнул на них демон.

– Босс, прощения просим! К слову пришлось! – наперебой загомонили черти. – Давай поскорей клиента выгружать. Мы его мигом оформим! Спасибо за доставку!

– Цыц, дармоеды! – снова рявкнул директор. – Где вы тут клиента увидели? А ну живо по местам!

Рожи чертей перекосились. Переглянувшись, они поспешили вернуться к работе. Старший встал к столу и еще усерднее застучал топором, а младший подобрался к территории искусства, ухватил под каждую руку по душе (кубисты даже не пикнули) и потащил на оформление.

Беда отвернулся.

– И что, Пикассо тоже так форшмачат? – спросил он.

– Вообще-то, да, но не сегодня. Он по пятницам кругом ниже отбывает.

– Почему? Разве он не кубист?

– Слушай, я уже устал объяснять. Пикассо отбывает по очереди в семи кругах, за каждый период отдельно. У него даже дни так называются: голубой, розовый и так далее. По пятницам он в отделе сюрреализма. Хочешь посмотреть?

– А можно?

– Да ради меня! Но тогда про Джудекку забудь. Поздно будет. Кстати, тебя наверху-то не заждались?

– Слушай, мы недолго. Ну не будь свиньей!

– Как ей не стать при адовой работе? – вздохнул Кондрат, почему-то снова переходя на ямбы. – Теряешь человечность тут подчас. Ну ладно, едем, глянешь по дороге, хоть лучше бы смежить нам зренье глаз. Смежи-ка, о Беда, свои ты очи! Послушай доброго совета в добрый час… Очи – короче… замочим…

Мухин сделал вид, что смежил очи, но, как только лифт набрал скорость, прижался к стеклу и, пока директор подбирал рифму, стал жадно вглядываться во вспыхивавшие в полутьме пятна. Он увидел, как ярко-желтый тигр на журавлиных ногах с аппетитом поедает чей-то огромный плачущий глаз. Тигр оглянулся на лифт и облизнулся, а глаз проводил неведомых путников грустным взглядом.

– Что, страшно? – с довольным видом осведомился Синькин, который, разумеется, все заметил.

– Да не особенно, – пожал плечами Беда, стараясь не смотреть в ту сторону, где голый черт с надписью на спине «Я не ангел» гадил на голову господину в котелке.

Глядя на это зрелище, хохотал, держась за живот, моложавый бес с нахальными остроконечными усиками. Завидев его, Кондрат тут же ткнул кнопку громкой связи и радостно заорал: «Ола, компаньеро!» Бес послал в ответ воздушный поцелуй.

– Гений наш, – с теплотой в голосе сказал Синькин. – Его прямо с кладбища сюда старшим чертом взяли. Работник каких поискать: смелый, инициативный. Хочу ему свое место передать, когда на повышение пойду.

Вдруг с ближайшего пригорка покатилось что-то круглое, юркое, стремительное и неуловимое, как колобок.

– Пикассо! Пикассо! – толкнул Беду в бок куратор.

Мухин увидел, как гениальный старший черт подпрыгнул, ловко вскочил на колобок и, весело ухая и перебирая копытцами по поверхности шара, помчался дальше вместе с ним.

– Мучача кон балон![2] – орал он во все горло. – Мучача кон балон!

Мухин не выдержал:

– Кондрат, а давай выйдем! Ну когда я еще с ними повстречаюсь…

– Слушай, я уже объяснял. Времени нет. Выбирай: или Джудекка, или все остальное. А хочешь с ними говорить – поступай ко мне на службу. Каждый день будешь беседовать.

– Ну хорошо, хорошо, поехали. Только в абстрактном экспрессионизме остановимся, ладно? А потом сразу вниз.

– В абстрактном – обязательно, – кивнул Синькин, нажимая кнопку. – Круг пятый – гордость нашего музея. Его нам грех бы было пропустить. Досто… Дстопрмчательность не хуже Колизея… Нет… Дстопрмчательность не хуже Мавзолея… Тьфу!..

Лифт ускорился. Шестой круг, в котором содержались первые абстракционисты, промелькнул, как одно мутное пятно, а на пятом лифт притормозил.

– Матушки! Да что ж такое тут деется? – ахнул пораженный открывшимся зрелищем экскурсант.

– Ха! – усмехнулся довольный гид. – Штырит, да? Вставляет? Что просил, то и получай. Пред вами, а точнее, пред тобою так называемый абстрактный экспрессионизм.

Беда только руками развел. Пейзаж и правда впечатлял. Всюду дымили вулканы, прыскали гейзеры, чмокали болота, клубился пар. Казалось, что рвущаяся из почвы энергия вот-вот обернется извержением, землетрясением, тайфуном или всем этим одновременно.

– Слушай, а почему здесь такая баня?

– Не почему, а зачем, – поправил демон. – Чтоб ребятам веселей жилось. Они же к истокам стремились, back to the basics.[3] Архетипы всякие, силы плодородия, индейские примитивы, тоху-боху. А у нас тут правило золотой рыбки: сказано – сделано. Ад, как ты уже, наверное, догадался, Боря, есть наиболее полное исполнение желаний клиента. Так что добро пожаловать в пустыню воображаемого. Давай-ка остановимся на минутку. Стоп машина!

Лифт послушно замер, и Беда увидел еще одну ровную площадку. На ней очень тесно, бок к боку, как грибы на просушке, были уложены голые художники: руки прикрывают сердце и пах, ноги плотно стиснуты, головы запрокинуты. А по периметру территории искусства, едва не наступая на контингент, шествовал в страшном ритуальном танце похожий на Шиву огромный лысый бес. В его многочисленных руках клубились здоровенные кисти, а поспешавшие следом бесенята волокли чан с кипящей краской. Макнув несколько квачей в чан, бес брызгал разноцветными струями на художников и оглушительно орал с американским акцентом:

– Дрип-дрип! Дрип-дрип! Дрип-дрип!

Если абстрактные экспрессионисты дергались, Шива заливался радостным хохотом и потирал сразу десяток рук.

Беду едва не стошнило.

– Все, хватит! – крикнул он. – Давай в Джудекку!

– В Джудекку так в Джудекку!

Лифт резко ускорился, и снаружи, за его стенами, наступила непроглядная ночь. Не было видно совсем ничего, лишь изредка мимо проплывали светящиеся точки.

– Что там за огоньки? – спросил Беда, когда немного пришел в себя. – Костры жгут, что ли?

– Да нет, это вторая смена пайковое телевидение смотрит. Отдыхают ребята.

– Пайковое? У вас что, телевизор по карточкам?

– По карточкам? Нет! – рассмеялся директор по развитию. – Просто название такое. Черти мои Нам Джун Пайка на части разобрали и в телевизоры вставили. Пусть, говорят, светит людям, как хотел при жизни. Ну, не людям, конечно, но все-таки…

– А сам он не против?

– Да кто его спросит? Он же разобран.

Беда вспомнил друга Валю, который тоже хотел светить миру, и погрустнел.

Вообще все увиденное наводило на печальные размышления. Бес, разумеется, не случайно водил его по кругам ада. Беду нагло вербовали, открыто звали на службу в этот бесчеловечный музей. И в нынешней ситуации о таком предложении стоило задуматься всерьез. С одной стороны, так называемый совриск уже не вызывал у Мухина ничего, кроме отвращения, причем столь сильного, что он был бы не прочь поучаствовать в его оформлении. Но с другой стороны, остаться здесь навечно значило добровольно отказаться от всякой возможности выйти к свету. Да и зачем это нужно демону? Не окажется ли этот контемпорари-ад просто очередным проектом неутомимого куратора, который он потом, даже не моргнув голубым глазом, кому-нибудь задорого продаст?..

– Эй, ты не спишь? – прервал его мысли Синькин. – Третий круг проезжаем. Тут тоже много интересного. Вон на той площадке Кляйном порисовать можно.

– Каким еще Кляйном?

– Что значит «каким»? Ив Кляйн, француз, который девок синей краской мазал и об холст вытирал. Неужели не слыхал? Звезда шестидесятых.

– А, знаю, знаю. Ну и где он? Ничего же не видно, темно.

– Э, брат… Да тут хоть десять солнц включи – все равно ни фига не разглядишь. Кляйн, он же пуганый, гад. Как только лифт увидит, сразу шугается и за камни прячется, замучаешься ловить. Но зато когда поймаешь – ну просто масса удовольствия. Берешь его этак не спеша за шиворот, макаешь в синюю краску – и мажешь, и мажешь. Самый популярный аттракцион у наших. Точнее, два таких: Кляйном порисовать или Фонтану порезать. Эх, жаль, времени нет!

– А на чем рисуют?

– Сейчас самая популярная техника – художником по бетонной стенке. В связи с модой на стрит-арт. Но вообще выбор от беса зависит. Я ведь говорил: учреждение тут с традициями, очень консервативное. Не признают наши ветераны труда модных трендов, предпочитают по старинке об холст его вытереть. Вон за той скалой грязные холсты в кучу свалены. Все думаю, кому бы толкнуть. Ты, кстати, не знаешь? Кляйн-то подлинный, могу справку выписать.

Мухин мысленно прикинул, как он явится с такой справкой на аукцион, и решил перевести разговор на другую тему:

– А не жестоко это – художником по стенке?

– Послушай, – нахмурился куратор, – ты не забывай: тут какой-никакой, а все-таки ад. И кроме того, почитай сначала его биографию, а потом берись за правозащиту. Всё, вылезай, приехали. Джудекка!

Лифт остановился, и Беда осторожно вышел на искрящийся лед. Он задрал голову и посмотрел вверх. Высоко над ними, как на дне колодца, поблескивала Большая Медведица в окружении россыпи звезд помельче.

Лед был идеально чистым, ровным, прозрачным, без единой снежинки, он словно светился изнутри. По ледяной пустыне здесь и там были расставлены покрытые инеем скульптуры. Мухин разглядел бюст Сталина с сиськами, папу римского на горшке и еще какие-то выбросы коллективного бессознательного. Одна композиция была сложная, многофигурная, похожая на Лаокоона. Беда спросил, кто на ней изображен.

– Да это так, ерунда, – махнул рукой куратор. – Черти мои балуются. Стилизация под барочную скульптуру. «Три знатнейших художества разрывают пасть Питу Мондриану». Мондриан, кстати, настоящий. Но ты лучше вот на это чудо посмотри! Сказка! Хрустальный дворец!

Беда оглянулся и увидел: позади лифта сияло и переливалось высокое квадратное сооружение без крыши, что-то вроде крепостной стены, выложенной из маленьких ледяных кирпичиков. В стороне от него виднелась небольшая обледеневшая горка, а на ее вершине – водозаборная колонка, словно каким-то чудом перенесенная сюда из той деревни на Псковщине, где Беда приобщился к современному искусству.

На горку карабкался, оскальзываясь и тихо матерясь по-английски, одетый в рубашку и джинсы бородатый мужик с детским пластиковым ведерком в руке. Поднявшись после долгих усилий по ледяным ступеням на самый верх, он наполнил ведерко водой из колонки и неуклюже съехал вниз на пятой точке, бережно прижимая ношу к груди обеими руками, чтобы не расплескать ни капли. Добытую с таким трудом жидкость строитель крепости залил в три маленькие детские формочки, а их поставил последними в длинный ряд таких же формочек – застывать на морозе. Потом подошел к началу ряда, вытряхнул пару готовых ледяных кирпичиков и уложил их в недостроенный участок стены. Тщательно выровнял по линии, потом достал из-за пазухи горбушку черного хлеба и украдкой куснул. Подхватил ведро и снова поплелся к колонке. Лицо строителя выражало страшную усталость. На зрителей он даже не взглянул.

– Кто это? – шепотом спросил Беда.

– Аллан Капроу, основатель хеппенинга, – так же негромко ответил Синькин.

– А зачем он воду таскает?

– Так называемый сизиф-арт. Его, кстати, этот самый Капроу и изобрел. Он в начале шестидесятых выстроил с друзьями-хипанами ледяной дом в Калифорнии на самом солнцепеке. Дом растаял, Капроу прославился. Ну а здесь надо повторить точно то же, но только без халтуры. Там-то ему ледяные кирпичи в рефрижераторе подвозили, чтобы не перетрудился. А у нас, сам видишь, какие удобства. Ад-то русские умы строили. Сходи-ка, брат Капроу, к колонке, накачай водички, вернись и в формочку залей. Как замерзнет – уложи в стенку. А вечером придет ангел, дыхнет – и нет твоего домика. Начинай заново.

– Что ты врешь? Откуда у вас ангелы?

– Ха! Я смотрю, тебя не проведешь, – рассмеялся директор. – Ангелов тут нет, это верно. Один из наших в хитон наряжается, а сзади вместо крыльев…

– А-а-а-а!! – истошно заорал вдруг Беда, отпрыгивая в сторону.

Прямо под ним в прозрачном льду виднелась чья-то замороженная голова. За ней торчала рука, а еще дальше, кажется, нога. Мухина пробила крупная дрожь.

– Ну чего ты испугался, дурачок? – ласково пожурил его демон второй категории. – Кто у нас в Джудекку рвался? Кто на гениев хотел посмотреть? Ты? Ну так смотри. Пред вами, а точнее, пред тобою краса и гордость ада намба ван: Аллея Славы мирового перформанса. Нигде такой нет, даже в Голливуде. Потому что у них звезды латунные, а у нас настоящие. Сейчас еще подсветку включу, ты совсем угоришь. Айн, цвай… смотри!

По поверхности замерзшего озера поползли, образуя аллеи, желто-голубые огни, и находившееся под ногами стало видно во всех подробностях. В прозрачный лед были вмурованы сотни неподвижных фигур. Одни вмерзли горизонтально, другие вертикально – вверх или вниз головой. Виднелись и те, кто изгибался дугой, прижимая лицо к ступням.

– А почему они… так по-разному отбывают? – спросил, стараясь унять дрожь, Мухин.

– Ну как… В Джудекку ведь доставка простая: кидай сверху со скалы как попало – все равно не промахнешься. Значит, кто как воткнулся, тот так и засыпает. А из колонки водичка кап-кап, кап-кап – они и погружаются помаленьку. Терзаются, жестоким льдом зажаты… горбаты… патлаты… великолепные соорудив палаты…

Стихотворство директора по развитию обретало второе дыхание, но Беде было не до стихов. Он быстро продвигался вперед, разглядывая лица спящих. Многие из них казались смутно знакомыми. У одного экспоната Мухин вдруг застыл, словно его самого окатили ледяной водой.

– Ага, узнал? – заулыбался Синькин. – Он самый! Пьеро Мандзони собственной персоной. Видишь, он даже внешне на поросенка был похож. Но ты не думай, что ему там плохо. Смотри, какой довольный. Прямо как Хёрст после продажи.

Беда не стал возражать. Вид кумира далекой юности почему-то не вызывал теперь никаких чувств. Видимо, дойдя до дна ада, Борис Мухин сделался другим человеком.

Демон тем временем объяснял экспозицию:

– Тут у нас шестидесятые – начало семидесятых. Какие люди тогда творили, какие люди!.. Богатыри! Вот, например, погляди сюда. Здесь вмурован в лед итальянский богатырь Вито Аккончи. Мастурбировал в течение двух недель по восемь часов в сутки без выходных и соцпакета. И при этом без устали рассказывал в микрофон о своих сексуальных фантазиях посетителям перформанса. Теперь он спит и видит сны цветные…

– А художницы у вас есть? – не дал закончить стих Мухин.

– А как же! Но им отдельный модный ад построен. Так лучше всем, а то дождешься бед. Впрочем, феминисток берем и в мужской, если сильно настаивают.

– А почему ни у кого срок не указан?

– Срок, Бедюша, тут у всех один – вечность. Хотя некоторым дали и по две.

– И что, они всё так и терпят? Не ропщут?

– А на что им жаловаться? У них тут собрания бывают, выборы. Декларации разные принимают, за права борются. Мы всячески поддерживаем.

– А поощрения?

– Ну а как же! Премии даем регулярно. Премий у нас сколько хочешь. Имени любой звезды с Аллеи Славы можно получить. Даже имени самого себя. Но только им быстро надоедает. Сначала награждают друг друга, радуются, а потом очень тихие становятся. Закукливаются, так сказать. Вон как тот.

И он указал на площадку, где происходило какое-то столпотворение.

– Пойдем глянем! Там самый перф идет!

Подойдя ближе, Беда увидел, что на пятачке собралось великое множество бесов. Все они были в капюшонах с заячьими ушами и бешено колотили лапками, как по барабану, по чему-то, завернутому в рогожу. Количество зайцев увеличивалось с каждой минутой: заслышав сигнал, подбегали все новые и тоже принимались стучать, призывая товарищей.

– Что это?

– Уголок Бойса. В тюке, стало быть, собственной персоной маэстро Йозеф Бойс, автор бессмертного перформанса «Как объяснять картины мертвому зайцу». Весь в сале, как полагается. Рогожей обернут, чтоб не пачкался.

– А как перф называется?

– «Мертвый заяц созывает друзей».

Когда количество зайцев достигло критической точки, раздался чпокающий звук, словно открыли бутылку, – и бесы мигом исчезли. Бойс осторожно высунул голову из рогожи и длинно выругался по-немецки. Беда этого языка не знал, но общее содержание понял: маэстро выражал недовольство миром в целом, включая ад со всеми его кругами.

И тут за спиной Мухина вспыхнул ярчайший свет. Бойс тут же втянул голову в свой тюк, как черепаха, и перестал шевелиться.

Беда обернулся.

– А вот и Сам явился грешным нам! – торжественно провозгласил Синькин. – Дошли до центра, стало быть, с тобою. Ничего, если я дальше белым стихом?

– Валяй.

– Вмурован в лед по пояс Люцифер. Все пасти у могучего раскрыты. А пастей ровно двести сорок шесть. Все, как одна, висят на длинных шеях. И пыхают искусственным огнем.

Беда сильно прищурился и разглядел, какие головы носит дьявол в этом месте.

– Уорхолы?

– Точно!

Двести сорок шесть совершенно одинаковых голов, украшенных белокурыми челками, волновались, как море, покачиваясь на длинных шеях.

– Внимание! – раздалось вдруг в ушах. – Через пять минут музей закрывается. Просим всех проследовать к выходу. Attention, please! Our museum is now closing, please proceed to the exit.

Головы Уорхолов дружно повернулись и посмотрели прямо на Беду. Тот попятился и спросил дрогнувшим голосом:

– А где выход?

Вместо ответа Уорхолы открыли пасти и показали двести сорок шесть раздвоенных языков. Мухин в ужасе обернулся, намереваясь бежать, но увидел, что Синькин загораживает тропу, по которой они сюда пришли. Точнее говоря, это был уже не совсем Синькин и даже совсем не Синькин. Это был еще один Люцифер – огромный демон, за спиной которого стремительно росли черные перепончатые крылья – точь-в-точь как в давнем ночном кошмаре.

Синькин вырос так, что загородил собой весь ад: исчезла Аллея Славы мирового перформанса, исчез белый пандус, не видна стала даже Большая Медведица на дне колодца. Однако на этом трансформация не закончилась. Все части демонского тела стремительно менялись: крылья становились прозрачными, руки превращались в мохнатые лапы, морда вытягивалась в волосатый хобот. По сторонам хобота засияли огромные фасеточные глаза, и в них отразилось великое множество Бед.

– Exit through the gift-shop![4] – раздалось у него в ушах, и он очнулся.

Мухин лежал скрючившись, как эпилептик, на полу баньки, а Силыч, набрав в рот воды, брызгал ему в лицо. В левой руке было что-то зажато. Беда разжал кулак и увидел сувенирного чертика с прикрепленной к левому рогу биркой: «246 рублей».

Глава 18

Обострение борьбы

– Дорогие товарищи! – торжественно начал Редька, обводя глазами полный актовый зал ПДХ. – Позвольте считать расширенное заседание правления Прыжовского отделения Союза художников открытым. Заседание получается и правда расширенное. Нынче у нас, как верно заметила Анна Санна, сбор всех частей светлой стороны. В наши ряды встали не только художники, но и журналисты, краеведы, искусствоведы, а также выдающийся поэт-патриот, публицист и воин-интернационалист товарищ Пороховец. Поприветствуем его, друзья!

В пятом ряду поднялся мрачный старик с такой же, как у губернатора Детки, блямбой на носу, и тяжело повернул свой живот сначала влево, а потом вправо. Кланяться в ответ на аплодисменты он не стал.

– Жаль, конечно, что не заглянул никто из краевой администрации, – продолжил председатель. – Но мы их еще заставим себя услышать!

Зал одобрительно загудел.

– Итак, приступим. Вопрос сегодня только один: о захвате агрессором культурных учреждений города. Докладывать тут нечего, факты вам известны, так что перейдем сразу к прениям. Слово имеет доцент искусствоведения Анна Санна Жарова.

– Дорогие товарищи! Варяжская интервенция, которая совершается на ваших глазах, являет собой худший образец бесстыдной колониальной агрессии, в которой…

Речь доцента была полна цветистых метафор. Синькин представал то британским завоевателем, предлагающим китайцу трубку с опиумом, то хитроумным иезуитом, уверяющим гриппозных индейцев, что Бог обстрелял их невидимыми пулями за неверие. Тема заразной болезни вообще доминировала: шедевры совриска доцент последовательно сравнивала с оспой, корью, малярией и желтой лихорадкой.

– Однако индейцы нашли достойный ответ колонизаторам, – закруглила метафору докладчица, – они подарили Европе сифилис. А мы чем хуже? Неужели у нас не найдется, чем порадовать московского гостя?

Зал дружно гыкнул.

– Господин Синькин недавно написал в своем блоге, что прыжаки – добрые папуасы, – искусно подвела речь к кульминации Анна Санна. – Ну что, земляки, покажем, какие мы добрые?

– Покажем!! – заревел зал.

– Он еще про «быдлофактор» писал! – выкрикнули из задних рядов.

– А сам-то кто? Гопоты понавез, своей у нас мало, чё ли?

– Клоуны понаехали!

– Вредители!

– Симулякры!

– Не ругайся!

– Сам рот закрой!

– Тише, товарищи! – охладил пыл собравшихся Редька. – Спасибо, Анна Санна. А теперь давайте послушаем нашего дорогого гостя, товарища Пороховца.

Знаменитый поэт не спеша прошел в президиум, взгромоздился на трибуну и вынул из внутреннего кармана пиджака лист бумаги.

– «Культур-Бирон», – провозгласил он и начал читать нараспев:

Нет, товарищ, нельзя нам уйти от борьбы,

От борьбы нам уйти не пристало.

Протяни свою руку к обрезку трубы —

Сковырни упыря с пьедестала.

Нам, товарищ, с тобою отныне невмочь

Жить вполсилы, бороться вполсилы,

Чтоб расчистить дерьмо, чтобы горю помочь —

Ухватись на навозные вилы.

Идет-грядет Культур-Бирон,

И если ты смолчишь,

Построит он арт-черкизон

На косточках твоих.

Ты, рабочий, с художником встанешь в ряды,

Журналиста обнимешь, как брата,

И посланнику антинародной звезды

Станет пакостить тяжеловато.

Видишь, друг, как полощется знамя борьбы?

Слышишь – ширится многоголосье?

Ты носатому черту, что мы не рабы,

Докажи кулаком в переносье.

И твердо помни, автохтон:

Пока народ молчит,

Ползет, ползет Культур-Бирон —

И лапками сучит.

На последних словах поэт голосом изобразил, как именно передвигается чуждый народу элемент. Зал слушал завороженно. Стихотворение продолжалось довольно долго и состояло в основном из призывов к сопротивлению вперемежку с попытками напугать аудиторию. Заканчивалось оно так:

Умрем – не пустим вибрион!

Вали в Москву, Культур-Бирон!

Дочитав, товарищ Пороховец аккуратно сложил листок, сунул его в карман и с прежним мрачным видом, не отвечая на аплодисменты, не кланяясь и не глядя на публику, направился к выходу.

– Куда это он? – пронеслось по залу. – А умирать кто будет?

– Да некогда ему умирать. У него в пять на «Ухе» эфир. Прямо отсюда в Москву.

На трибуну стали один за другим подниматься ораторы.

– Мы, художники традиционной ориентации, решительно отметаем гей-выкрутасы заезжих субкультурщиков, – понеслось оттуда. – Все, что творят эти половые демократы – не искусство, а порнография духа. Как сказал бы Илья Ильич, Венеру писать – это тебе не в женскую баню подглядывать.

– А кстати, где Пухов?

– Обещал быть.

– Наверное, машина сломалась.

– Ну что, прекращаем прения? – поднялся Редька.

– Стойте, стойте! Я скажу!

К трибуне, опираясь на трость, шагал заслуженный пейзажист Сенокосов. Даже со спины было видно, как он кипит от возмущения.

– Нет, вы подумайте только! – крикнул он, вцепившись рукой в микрофон. – У нас изба завалилась, а мы что покупаем? Современное искусство! Дерьмо в коробочке! И насрано в коробочку не просто так! Насрано, чтобы показать свое отношение к зрителю и к нам с вами, товарищи. Они говорят: вы серые, вы не учились, вы ничего не понимаете. Ладно, пусть так. Пусть мы не понимаем. Но мы не дикари! Мы знаем, что нельзя гадить при всем народе!

– Нельзя, говоришь? – поднялся вдруг во втором ряду какой-то пожилой художник. – А как ты мне в семьдесят восьмом перед областной нагадил, забыл?

– Я? Тебе? Да ты что, Иван? Побойся бога!

– Граждане, обратите внимание: парторг бога вспомнил!

– Да что я тебе сделал?

– А кто у нас тогда в отборочной сидел? Не ты? А кто мою «Футурашу» парашей назвал?

Художники повскакивали с мест, и начался бедлам: все кричали, припоминая старые обиды и попутно требуя линчевать Синькина.

Сенокосов орал громче всех, отбросив трость и вцепившись в микрофон уже обеими руками. Затем крик вдруг резко оборвался, и собравшиеся услышали, как Сенокосов спросил тихо, упавшим голосом:

– Илья? Ты?

Все разом смолкли и обернулись. По проходу, кренясь набок, двигался сгорбленный старичок, в котором, лишь хорошо присмотревшись, можно было узнать Пухова: костюм густо измазан землей, а на лице отпечаталось глубочайшее страдание. Губы баталиста дрожали.

– Ильич, да что с тобой?!

Пухов встал перед трибуной лицом к залу, пожевал губами и ответил запинаясь:

– Меня по… по… погребли!

Постепенно из его бессвязных слов стала проясняться картина надругательства: арт-террористы закопали Илью Ильича по пояс в землю, а потом принялись вытягивать обратно, пристраиваясь в очередь и приговаривая, как в сказке:

– Тянем-потянем, вытянуть не можем!

Тянули до тех пор, пока последним, в роли мышки, не выступил сам черт – так Пухов называл теперь Синькина.

Уяснив, в чем дело, собрание вскипело:

– Хулиганство! Групповое! Шесть лет! Ильич, пиши заяву! Садись! Держи ручку! Пиши, диктую: «Зая-вление».

Пухов сел за стол президиума, утер слезы и написал «Зая…», но тут председатель Редька перегнулся к нему и выдернул бумагу. Собрание возмущенно загомонило:

– Ты что, с ними заодно?

– Продался!

– Шкура!

– Спокойно, товарищи! – возвысил голос Редька. – Не следует поддаваться эмоциям. Предлагаю не привлекать к этому делу органы и справиться своими силами. Если Илья Ильич напишет заявление, они подадут встречный иск о хулиганстве. Вы что, забыли, как кинули этого беса в озеро?

Художники притихли.

– Как быть-то, Андреич? – спросил после паузы Шаманов-Великанов.

– Будем бороться, Леша. Но только художественными средствами.

– Художественными, да?! – взвизгнул Пухов. – А ты в яме сидел? Тебя живым хо… хоронили?

– Ну Ильюшечка, ну родной, – принялась утешать его Анна Санна, – все же прошло, ведь откопали же тебя, миленький…

– Откопа-али! А ты видела, как они отка-апывали! Бабка за внучку, внучка за суч… за сучк…

Пухова душили рыдания.

– Эй, Илья, а ну взял себя в руки! – одернул его председатель. – Тебя же не до конца зарыли. Голова-то торчала. И говорила, небось, что думает.

– А-а-а, ты сам из них! – завизжал Пухов. – Ты сам скрытый террорист! И фамилия у тебя по… по… подозрительная!..

– Ну Ильюшечка, ну родной… – снова забормотала Анна Санна, прижимая его голову к груди.

– Что с человеком сделали, фашисты! – грохнул кулаком о стол молчавший все собрание Шашикашвили. – Их бы теперь вниз головой закопать!

– Может, попробуем еще раз с ними переговорить? – робко предложил кто-то.

– Да о чем с ними, с мауглями, разговаривать? – махнул рукой Редька. – Действовать теперь будем. Но повторяю: только в рамках закона. Доступными нам художественными средствами.

– Да какими такими художественными? – воздел руки Шашикашвили. – Может, нам памятник этому бесу поставить?

– А почему бы и нет? – повернулся к нему председатель. – Хорошая идея. Молодец, Шалва! Вношу предложение: воздвигнуть Кондрату Евсеичу памятник в виде черта.

– С ро… с рогами, – добавил сквозь слезы Пухов.

Он понемногу приходил в себя, хотя продолжал трястись всем телом.

– А из чего?

– А из де… из дерьма.

– Правильно! – горячо поддержал предложение Сенокосов. – Соответствует уровню продвигаемого им искусства.

– Гм. И где материал возьмем?

– Не про… не проблема. Мир не без добрых людей. Полгорода б-баночки принесет, только свистни.

– «Краудфандинг» называется!

– Не ум… умничай! С мира по нитке – вот как это называется.

– Нет, Илья Ильич, с мира по какашке – это не дело.

– Это мертвому припарки!

После бурного, но непродолжительного обсуждения идея фекального монумента была отвергнута.

– Несолидно, нестойко, не все поймут и вообще недостойно советского художника, – подвел итог Редька. – Но саму идею сатирического монумента следует поддержать. Нам, товарищи, нужна агитация до того наглядная, чтобы народ с первого взгляда все понимал. Вот и думайте – что ясней всего?

– Так пусть и будет черт с рогами! Куда наглядней?

– Побыстрей бы поставить…

– Шалва, а у тебя Хорунжий сохранился? – спросил вдруг Сенокосов.

– Вот, правильно! – кивнул председатель.

– Точно! Чем мы хуже московских? – догадались художники. – Как они тогда с Колумбом, а? Раз-два – другая голова, и он уже не Колумб, а Петр…

– Сохранился, конечно, что ему сделается, – отозвался Шашикашвили. – Туловище в мастерской стоит, а новую башку я за два дня слеплю по фотографиям. Вот и Илья Ильич поможет, он теперь беса лучше всех в лицо знает. Поможешь, Илья?

– П-помогу, – ответил Пухов сквозь слезы.

– Ну нет, – поднялся вдруг во весь свой немалый рост Шаманов-Великанов. – Не дело это – такой монумент поганить. Мосей Елисеич первым по Ловче прошел до самых верховьев. Соляную варницу построил, острог. С него тут жизнь началась, а ты рогатого с его памятника слепишь? Не допустит казачество!

– Леха сам казак…

– И сам казак, и другие вступятся. Харитона только свистни…

– Вот ведь дьяволы какие упрямые!

– Сам ты дьявол, а мы православные! Казак в Бога верует, а не в синагогу с магогой.

– Ладно-ладно, сядь! Хорошо, не быть Хорунжему чертом, – быстро решил Редька. – Шалва, а из резины можешь отлить?

– Попробую.

В конце концов было решено, что прямо возле ПДХ появится резиновый Синькин – изготовленный из автомобильных покрышек и прочих бросовых материалов, но ростом не меньше двух метров.

– Главное – сходства побольше, сходства! Мы же реалисты, черт побери!

– Поберет, если звать его будешь.

– Ты за сходство не пе… не переживай.

– А где поставить?

– Да прямо тут, на берегу, у пляжа, где народ отдыхает.

– И чтоб надпись была: «Дай черту по рогам».

– А рядом чтобы ду… дубина лежала.

– Какая еще дубина? Бита, что ли, бейсбольная?

– Не б-бита! Не бита! Нам чужого не надо. Дубина народной войны. Б-богатырская и суч… сучк… сучковатая.

– Братцы, идите сюда! – крикнул вдруг вышедший покурить на балкон Сенокосов. – Смотрите, кто к нам пожаловал. Администрация!

– Ну что я говорил: мы заставим себя услышать, – кивнул Редька.

Все высыпали на балкон над главным входом.

Возле ПДХ стояла черная машина, из которой выбирался приземистый мужичок с крошечной, похожей на соплю, рыжей бороденкой.

– Это кто ж такой? – почесал затылок Шаманов. – Вроде не было такого глиста.

– Здравствуйте, уважаемые! – развязно поздоровался новоприбывший. – Позвольте представиться. Я новый министр культуры Прыжовского края, и называть меня вы можете по должности: господин министр.

Все молчали. Пухов хотел ввернуть какое-то ехидное словцо, но забуксовал и только повторял: «И ху… и ху…»

– Граждане, вы что, оглохли от радости? Где хваленое прыжовское гостеприимство? Где хлеб-соль, понимаешь? Почему в дом не зовете?

– Говорите оттуда, – сухо откликнулся председатель. – Ближе лучше не подходить. Небезопасно.

– Ага, вот вы, значит, как? Ладно, можно и отсюда. Слушайте важную информацию, переходящую в срочную эвакуацию, хе-хе. Короче, сегодня прошло заседание тройки министерства культуры в составе министра, директора арт-центра и генерального контент-девелопера. Обсуждали состояние ПДХ, то есть того здания, в которое вы меня не пускаете. И правильно не пускаете, граждане! И правильно говорите, что у вас там небезопасно! Дом ваш признан аварийным, и вам следует немедленно его покинуть, а то обвалитесь вместе с балконом к чертям свинячьим, отвечай потом за вас!

Художники ахнули. Наглость рейдера переходила все границы.

– И ху… и ху… – тужился Пухов. – И ху…

Сенокосов, забыв про палку, рванулся в зал, подбежал к столу президиума, ухватил пластиковую бутылку воды «Священный источник» и, бегом вернувшись на балкон, запустил ее в голову господину министру. Тот ловко увернулся и нырнул в машину.

– Не шалите! – погрозил он пальчиком из окна. – Значит, завтра в семь утра доставят экскаватор. И чтобы к этому времени ни одним Леонардо здесь даже не пахло! Тимоша, трогай!

– Вот ведь подлец какой! – выдохнул Шашикашвили, глядя вслед отъезжающей машине.

– И хулиган, – выговорил наконец Илья Ильич.

Глава 19

Постбесовская эйфория

Беда с трудом поднялся с пола и сел в то самое кресло, в котором всего час тому назад отправился в загробное путешествие. Немного придя в себя, он хрипло спросил:

– Силыч! Что это было?

– А ты не понял? – удивился хозяин. – Хождение по мукам – вот что. Я ведь заранее тебя, Бедюша, предупредил: очиститься надо. Вот ты и очистился. Хотя, наверное, и не до конца.

– А Кондрат там откуда взялся?

– Как откуда? А кто, по-твоему, бесами должен командовать? Пока еще настырней черт не народится, самое место там Кондрату Евсеичу.

– Слушай, Силыч… я тебе не рассказывал… тут такое дело… Понимаешь, он мне и раньше снился в виде демона. Прилетит и крыльями разводит. А потом в карман – нырь! – и притаится.

– Так это тебе, Боря, оттуда весточку посылали. Дескать, в правильном направлении двигаетесь, Борис Васильич, и потому нечистик от вас уже частично отделился, а скоро и совсем не страшен станет.

Мухин пошарил в кармане, вынул сувенирного чертика, осмотрел и засунул обратно. Потом крепко сжал ручки кресла и замер, пытаясь унять дрожь.

– Да не трясись ты так, все уже прошло, – потрепал его по плечу Силыч. – Лучше на портрет свой взгляни. Как живой получился!

Беда посмотрел на полотно, которое целитель снял с мольберта и держал в руках. Оттуда ему улыбался сияющий Боря Мухин – помолодевший, розовый и румяный, каким был в те дни, когда еще не открыл дверь актуального искусства.

– А беса покажешь? – спросил пациент. – Ну-ка, переверни!

– Нет, Боренька, хватит с тебя на сегодня бесов, – мягко отстранил его руку целитель и поскорей сунул портрет в штабель картин на полу. – Ты сегодня заново родился, разве сам не чувствуешь? Так зачем сразу прошлое ворошить? Дыши глубже!

Беда действительно ощущал себя другим человеком. Он рассматривал портреты на стенах, и его тело и душу все сильнее наполняло чувство благодарности. Все глядевшие на него нарисованные художники казались ему замечательными людьми: и Никита Дуров, и Маша Ртуть, и Блинов, и Карасик, и Джон Побери. Он чувствовал, что мог бы сейчас полюбить даже Йозефа Бойса с его мертвыми зайцами.

– Силыч, да знаешь ли ты, какой ты классный?! Дай обниму!

– Ну, растрогался! Это у тебя эйфория началась постбесовская. Но ты не бойся, она тоже пройдет. А пока выгуляться тебе надо. Давай пошли, свежего воздуха глотнем!

У входа в баню молча ждали Валя и Галя. Пикус обиженно глядел куда-то в сторону, на хризантемы, а Галя придерживала супруга за локоть, словно опасаясь, что он сбежит в душевую. Беда пылко обнял их по очереди, а потом опустился на колени прямо на грядку, совершенно не боясь испачкаться.

– Какие же вы все хорошие люди! – сказал он проникновенно. – И чеснок хороший человек, и дыня хороший человек. Я сегодня мир словно впервые увидел.

Все молчали, боясь испортить торжественный момент, а Беда по очереди кланялся в землю всему вокруг:

– Добрая земля! Добрый воздух! Добрый Силыч! Добрая баня! А вы добрее всех, – бухнулся он перед Валей и Галей. – Через вас меня Бог спас. Спасибо, что привезли сюда! Спасибо!

– Ну хватит, хватит! Встань!

– Не встану! Вот Галочке еще раз поклонюсь! Учительница моя первая!

– Боря, встань, кому сказано!

– Не встану!

Минут через двадцать чуть успокоившийся, умытый и причесанный Мухин сидел за столом в доме, попивал медовый отвар и слушал разговоры.

– А мне сегодня ночью тоже Кондрашка приснился, – с хитрой улыбкой рассказывал Силыч. – Стоит весь бледный и от премии Кандинского отказывается. И почему-то все это дело в суде происходит, а я там присяжный. Дали, значит, ему премию, а он вдруг встает и говорит такой: «Всю мою долгую жизнь, граждане судьи, я только и делал, что жуковал да мошенничал. Мне не премию надо давать, а двадцать лет с конфискацией. Простите меня, говорит, братья и сестры, засранца, а сам я себя никогда не прощу!»

– Ну а ты что?

– А что я? Я-то его простил. А эти… сущности… все-таки сунули ему пять лет условно. Но это он снова сплутовал, потому что на суде том страшном всем пожизненное дают. Вот ведь угорь какой извилистый, а? Ушел, понимаешь, от ответственности.

– А наяву как ты думаешь, Силыч, вреден Кондрат или нет? – спросила Галя.

– Кондрашка-то? Тут двух мнений быть не может однозначно.

– А как бороться с ним, знаешь?

– Ну как-как… Перво-наперво надо по душам поговорить…

– Да что тут рассусоливать? – встрял вдруг Беда, у которого, по-видимому, стало проходить благодушие, хотя экзальтация еще оставалась. – Отловить гада – и в душевую. Привяжем к креслу. Силыч поколдует, и через пару часов от паразита и духу не останется. Возникнет вместо него полезный гражданин. Правильно я говорю, Силыч?

– Попробовать-то можно, – раздумчиво сказал целитель, – вот только за результат я не поручусь. Тут в чем закавыка, Боренька: сотрудничество со стороны объекта требуется. Без кооперации никуда, должен он сам навстречу пойти. И еще вот что, братцы, учтите: ловить его вы без меня будете. У меня огород, понимаешь, дом, хозяйство. Ребята заботы требуют, я от них ни ногой. А попробовать-то можно, отчего не попробовать…

– Слушай, а короткого замыкания не произойдет? – снова встрял Беда.

– Какого еще замыкания? – не понял Силыч.

– Ну, смотри. Допустим, окажется он после твоего сеанса в том самом аду, откуда я вернулся. В аду совриска. Может он туда попасть?

– Ха! Вот спросил. Может ли рыба в ухе оказаться? А то ж! Ну попадет, и что?

– Да как что? – вскочил с места Мухин. – А там его встретит директор по развитию и реструктуризации, демон второй категории Синькин К. Е. Вот тебе, дедушка, и короткое замыкание.

– Ох, правда…

Все задумались.

– А может, туда ему и дорога? – поразмыслил вслух Беда, немного успокоившись. – Типа: вспышка света – и мир стал лучше?

– Значит, говоришь, очистился? – скептически посмотрела на него Галя.

– Ты не осуждай, – вздохнул Силыч. – Полного очищения даже у святых не бывает. А уж Борьке нашему по духовной лестнице еще ползти и ползти. Что-то раздухарился ты нынче, Борис. А ну охолони, присядь пока вон там!

Беда присел возле холодильника и, повесив голову, стал молча слушать.

– Силыч, так что делать-то, ты скажешь наконец или нет? – начала сердиться Галя. – Есть у тебя другой способ лечения, без путешествий?

– Да как сказать, Галочка… Просто так поговорить по душам можно, без транспорта.

– И что будет?

– Ну как… Может ведь клиент неправоту свою осознать?

– Ты чепуху-то не городи, – наставительно сказала Галя. – Никогда Кондрат Евсеич ничего не осознает.

– Это почему же?

– А потому что он давным-давно все осознал и теперь творит злые дела вполне сознательно.

Мухин, молча слушавший спор, снова вскочил, прошелся взад-вперед по комнате и остановился возле холодильника. На нем лежала забытая со времени изгнания Господина розга. Беда взял ее в руки, согнул и спросил:

– А может, того?.. – и рубанул воздух.

– Но-но, только без криминального чтива, – посерьезнел Силыч. – Ты теперь человек частично очищенный, не забывай об этом. А пойди-ка ты лучше, Борис, дров наруби. Вон там, за баней, сарай дровяной видишь? За дверью колун, при входе – колода. Помахай топором-то, разомнись. А то у тебя энергетический токсикоз, аж током шибает. Опасно с твоей эйфорией рядом находиться. Пойди, пойди, разрядись!

Через минуту со двора понеслись лихие выкрики:

– Ии-эх! Ии-эх!

Дрова воскресший Беда рубил отлично. Однако Силыч, послушав его вопли, покачал головой:

– Охо-хо!.. Чувствую, не получится из Борьки непротивленца. Слышь, как орудует? Прямо железный дровосек. Попомни мое слово, Галюша: не сегодня завтра возьмется наш рыцарь обратно за розгу.

– Кстати, про розгу, – подал голос Валя, который все это время сидел, уткнувшись в компьютер. – Силыч, знаешь, что я сегодня в интернете прочел?

– Откуда мне знать? Я человек ископаемый.

– Короче, Господин твой назначен министром культуры.

– Иди ты! Всей России?

– Нет, только Прыжовского края. Но тоже неплохо, да? Ты как к этому относишься?

– Одобряю целиком и полностью, – не раздумывая ответил Силыч. – Самое для него подходящее место. Руководитель от бога.

Гости переглянулись, но промолчали.

– Так что решаем? – спросила Галя.

– А что вы одни решить можете? Ничего вы не можете. Маловато вас, чтобы с такой силой справиться, – ответил Силыч. – Тут союзники нужны.

– Какие союзники?

– А настоящие союзники, которые из Союза. К художникам идите, в ПДХ. Хочешь, я Андреичу позвоню?

– Это Редьке? А ты знаком?

– А то как же? Они меня давно к себе звали, а я отнекивался – не художник я, мол, а так, краску перевожу.

– Позвони, конечно, – сказала Галя.

– А его с собой берем? – спросил Валя, показывая в окно.

Беда сидел на колоде посреди горы свежепорубленных дров и тяжело дышал. Лицо его выражало счастье.

– Ой, возьмите, ради бога! – попросил Силыч. – А то я уж и не знаю, к чему его еще приспособить. Дров-то больше нет.

Глава 20

Дай черту по рогам

– Как ты говорил – Дом художника? – спросил Беда, завидев впереди здание ПДХ. – Какой же это дом? Тут крепость целая! Форт Баярд!

Валя только втянул голову в плечи.

И правда, за неделю, прошедшую после памятного посещения господина министра, художники превратили ПДХ в неприступную крепость. Окна первого этажа были закрыты деревянными щитами, у центрального входа выросла баррикада из покрышек, ящиков и железных бочек, а на балконе выстроились в ряд ведра с краской, готовые обрушиться на головы штурмующим.

При этом мрачной крепость не казалась: из окон второго этажа свисали пестрые плакаты с изображениями терпящих адские муки членов группы ХУШО. Беда не без удовольствия разглядывал знакомые лица.

– Смотри, смотри! – крикнул вдруг Валя, указывая куда-то назад. Мухин обернулся и ахнул:

– Кондратий! Как живой…

На берегу озера грозным силуэтом чернела двухметровая статуя Синькина. Если не считать размеров, то монумент отличался от оригинала только двумя круто изогнутыми рогами, крючковатым носом и синим язычиной, свисавшим из полуоткрытого рта по-собачьи набок.

Подойдя поближе, осмотрев и даже пощупав скульптуру, друзья убедились, что она резиновая. Под копытами у Синькина лежала резиновая же дубина с длинной ручкой, а на постаменте было вырезано крупными буквами:

ДАЙ ЧЕРТУ ПО РОГАМ!

– Гляди, дубинка-то на цепочке, – показал Валя.

– Боятся, что украдут, – ответил Беда и двумя руками поднял тяжелый инструмент. – Хорошая вещь. Это раньше называли охряпник. Партизанский эксклюзив времен борьбы с Наполеоном. Ну что, дубинушка, хряпнем?

Пикус в ужасе ухватил его за рукав:

– Что ты делаешь? Ты же очистился!

– И что? Чистому человеку, значит, и бесов погонять нельзя?

Валя молча отпустил Мухина и отвернулся.

– Ну ладно-ладно, не буду. – Беда со вздохом положил дубину на место. – А плюнуть можно? – тут же оживился он. – На беса плевать даже попы твои рекомендуют.

– Они не мои. Хочешь – плюй, пожалуйста. Только это тоже грех.

– Ладно, пошли…

Беда положил охряпник на место и, отвернувшись от резинового демона, зашагал по направлению к ПДХ.

На балконе над входом в здание сидел и курил часовой – крупный бородатый мужчина. Валя загодя изучил на сайте состав Прыжовского отделения Союза художников и потому сразу узнал Алексея Шаманова-Великанова, анималиста.

– Кого надо? – спросил страж, не здороваясь.

– Нам поговорить.

– Добровольцы, что ли?

– Да. То есть нет. Нам поговорить.

– Ну, проходите.

В прокуренном актовом зале сидело в креслах и лежало на полу человек тридцать. Атмосфера была кислая. Чувствовалось, что восставшие провели в захваченном здании уже несколько дней и ночей. С трибуны о чем-то бубнил пожилой художник в берете, но его никто не слушал. В воздухе висела зеленая дымчатая скука: казалось, здесь уже лет триста длится отчетно-перевыборное собрание. На осадное положение указывало и то, что некоторые живописцы облачились в камуфляж, а кое-кто нацепил даже и черные очки. Бороды же у городских партизан были не новорощенные, а давние, художнические.

Подойдя к трибуне, Беда широким жестом извлек из сумки литровую путинку.

– Пьете? – громко вопросил он.

По залу тихим ангелом пронесся вздох.

– Не пьем! – ответили художники вразнобой.

– А чего не пьете-то?

– Вон его спроси. – Указательные пальцы дружно прицелились в председателя.

– Военное положение, – кратко пояснил в микрофон Редька. – Сухой закон вплоть до окончания боевых действий.

– Слышал, что комбат сказал? – перегнулся вниз с трибуны оратор в берете. – Убери пузырь, а то реквизируем!

Беда не настаивал.

– Как знаете, – пожал он плечами, пряча бутылку в сумку. – Огурцов-то не жалко? Пропадут.

И ткнул в стоявшую на столе президиума большую банку.

– А правда, чего вы огурцы не едите? – спросил Валя у знакомого часового.

Тот лишь махнул рукой и вышел на балкон, на ходу доставая сигареты.

– Что-то они неразговорчивые, – шепнул другу Валя.

– Упадок настроения от долгого бездействия, – тоже шепотом ответил Беда, а потом громко объявил: – Чучело ваше очень нам понравилось!

– Да-да! – подхватил Валя. – Кондрат Евсеич как живой. Уж мы-то можем оценить.

– А кто лепил? – спросил Мухин.

Художники переглянулись.

– Коллективное творчество, – ответил председатель так же сухо, как и раньше.

– Да что за тайны? Мы вам кто – враги, шпионы? Мы союзники ваши!

– Ну, я лепил, – встал Шашикашвили. – А с головой вот товарищ помог. Позывной «Ильич».

– Я бо… больше нос, – уточнил Пухов и показал жестом, какой у Синькина нос.

– А с языком девушка управилась. Познакомьтесь. Позывной «Дашутка». Язык-то – просто песня получился! Видели?

– Да, язык отличный, – согласился Беда. – Молодец, Дашутка!

– Язык – это что, – потупилась скромная девушка в очках. – Понимаете, главное – это рога. А их сам Шалва Георгиевич ваял. Никому не доверил.

И она с обожанием посмотрела на учителя.

– А вы как, отметились по п-пути? – поинтересовался Пухов у новоприбывших.

– В смысле «отметились»? Хряпнули ему по башке или нет? – переспросил Мухин. – Нет. Рука не поднялась на памятник. Искусство как-никак. А вам что, не жалко?

Все взглянули на скульптора.

– Для хорошего дела ничего не жалко, – ответил благородный грузин. – Покалечат – другого отолью. А потом и третьего, и четвертого, и пятого…

– Хря… хряпайте хоть каждый день, – завершил мысль товарища Пухов.

– Мы стоим за символические, мирные средства, – привычно принялась разъяснять общую позицию доцент Жарова. – Без конфронтации, исключительно художественными методами. Насилие, как известно, порождает насилие, а мы гуманисты и не хотим…

Все покорно слушали знакомую пластинку, только Валя с недоумением косился на прислоненные к стене грабли и лопаты.

– Да не о том вы говорите! – прервал ораторшу на полуслове Беда Отмух. – Вы что думаете, Кондрат от вашей скульптуры покается и добрыми делами займется? Да разве вы не видите, что он черт?! Настоящий демон, понимаете?!

– Вот и я говорю: ч-ч-ч… – мелко закивал Пухов.

Другие художники молчали и с недоумением ждали продолжения.

– Ты погоди, не горячись! Объясни по-русски, – попросил Шашикашвили.

– Да что тут объяснять? Глаза откройте! Кондрат Синькин – это зло во плоти. Сатана в человеческом обличье. И правильно ты его вылепил, товарищ, правдиво, хотя и в виде аллегории. Да-да, так бывает! Зло иногда спускается на землю в самом прямом смысле. И борьба с ним может быть только одна – экзорцизм.

Недоумение на лицах художников стало сменяться выражением сочувствия.

– Боря не просто так говорит, – выступил вперед Пикус. – Он сам все видел! Вы в глаза ему загляните – сразу все поймете. Человек к вам прямо с того света пришел.

Толпа отпрянула, один лишь Пухов не испугался: он подошел поближе и всмотрелся в лицо Беды.

Повисла пауза.

– Н…ну, не знаю, – сказал наконец Илья Ильич. – Вроде не врет. Что-то было с ним такое. Так кто, ты говоришь, К-кондрат?

– По званию – демон второй категории. А по должности – директор по развитию и реструктуризации.

– Чего структуризации?

– Ада, чего же еще? Порядок он там наводит.

– В аду? Порядок?

– Да. Порядок там идеальный.

– В аду?

– Да. Точнее – в аду современного искусства. В контемпорари-аду. Адо́в же много… То есть а́дов…

Если до сих пор художники слушали сочувственно, то теперь они смотрели на Беду с нескрываемой жалостью.

– Вот и еще жертва фашиста этого, – вздохнул Сенокосов. – Тронулся умом парень. И сколько их таких еще будет?..

Все смолкли и посмотрели на председателя.

– Я думаю, достаточно, – поднялся Редька. – Пора сворачивать дискуссию. Кондрат Евсеич, конечно, зло, но это не повод впадать в мистику. Обойдемся без поповщины. Нет никаких чертей!

– Ну, не скажи, – покачал головой Сенокосов. – Есть многое на свете, друг Андреич, чему тебя не учили на курсах повышения квалификации.

– Вот за… закопают – тогда поймешь, – пообещал Пухов.

– А может, батюшку позвать?

– Мать вашу! – раздалось вдруг под самым окном, а следом послышался такой звук, будто кто-то грохнул о стену литровую путинку.

Художники вскочили с мест.

– Что там? Штурм?!

– Валька! Держись за мной!

– Ах, суки!

– Все по местам! – скомандовал комбат Редька. – Действуем, как договаривались! Позывной «Борщ», поднимай знамя!

Шаманов-Великанов кинулся к веревке, выходившей в форточку.

Над ПДХ взвился флаг: пейзаж Исаака Левитана «Золотая осень».

Художники быстро разобрались по боевым постам, встав у окон. У каждого в руках оказалось какое-то оружие: привезенные с дач грабли, лопаты, тяпки, секаторы. Имелось и кое-что из художественного арсенала: большие квачи, клеевые пистолеты и аэрозоли.

Редька вышел на балкон, готовясь подать сигнал.

Однако то, что он увидел, заставило его опустить руку и произнести: «Отставить!» Вместо того чтобы штурмовать крепость, бесы спокойно раздевались на примыкавшем к ПДХ песчаном пляже, прямо под статуей своего вождя.

Художники столпились на балконе.

– Раздеваются!

– Смотри, лысый трусы снимает!

– И бородатый тоже!

– Во брюхо, да? Ни фига не видно.

– Пивной народ! Ты глянь, сколько ящиков привезли.

– И этот снимает! И тот! И вон та девка тоже!

– А она ничего.

– Здоровая больно. Я раньше таких доярок к каждой выставке делал.

– Загорать, значит, пришли, сволочи…

Загорать хушисты решили у подножия монумента. Голые и бесстыжие, они хлестали пиво из бутылок, с громким хохотом ныряли с уступа в озеро и орали, призывая союзных художников присоединяться к своему веселью.

На призывы никто не отвечал, а возмущение общественности скоро нашло выход:

– Андреич, а ну живо звони в полицию. Они же голые! Хулиганство чистой воды.

Редька набрал номер, представился и кратко обрисовал ситуацию.

– Не видим нарушения, граждане, – лениво ответил ментовский голос.

– Не видите? Так приезжайте и посмотрите. Голые и пьяные в общественном месте. Выражаются.

– Ну и пусть выражаются. В особой зоне дозволяется.

– В какой еще зоне?

– У вас там объявлена временная автономная зона. Погодите, я вас сейчас переключу на Министерство культуры, они лучше объяснят.

Услыхав про Министерство культуры, Пухов выхватил трубку и завопил:

– Алё, прачечная?!

Геннадий Андреич молча отобрал у него телефон и произнес:

– Говорит председатель Прыжовского отделения Союза художников России Редька. Да, здравствуйте, господин министр. Общее собрание требует разъяснить творящийся под нашими окнами беспредел. Переключаю телефонный аппарат на громкоговоритель, чтобы все были свидетелями.

Из «Нокии» понеслись барские модуляции господина Господина:

– Разъясняю. Сегодня утром указом министра культуры ваше озеро с прилегающими пляжами было объявлено автономной культурной зоной, сокращенно АКЗ. Одновременно на территории АКЗ введен в эксплуатацию ИЛЗ – историко-ландшафтный заповедник «Нудь белопопая». Это народ такой древний у вас в крае жил – нудь. Увековечили мы его, понятно? И теперь, значит, разрешается выполнять на территории заповедника старинные обряды: купаться в голом виде, сакрально выражаться и распивать священные напитки по утвержденному прейскуранту. Директором нового культурного учреждения назначен по совместительству Синькин Кондрат Евсеевич. И зря вы, ребята, в доме заперлись, мы вас все равно оттуда выкурим.

После этого в полной тишине раздались короткие гудки.

Всеобщая ярость была столь велика, что взрыв даже задержался секунды на две.

– Губернатору! Открытое письмо губернатору! – закричал очнувшийся первым Сенокосов.

– И президенту!

– И Кофи этому… Аннану!

– Да не кофе, не кофе! Пану этому… Гимуну!

– В прессе опубликуем! «Правдочка»-заступница, помоги! Какой позор, а? До чего дожили!

– Фотографию во всю первую страницу! Пусть весь мир эту нудь увидит!

– Ах, суки! Ах, суки!

– Да остыньте вы! – крикнул, перекрывая общий гвалт, Беда. – Не поможет! Ничего их не возьмет!

Художники притихли.

– А как быть?

– Я же вам говорю: гнать главного черта. Пока есть шанс, надо совершить вылазку и захватить Кондрата Синькина. А потом мы вот с Валькой знаем что делать. Есть тут у вас в городе бесогон большой силы.

– Батюшка?

– Да уж не матушка. Увидите.

– Правильно ли я понял: вы предлагаете похитить человека и оправдываете это какой-то мистикой? – ледяным тоном уточнил Редька.

– Не верите – и не надо. Идите домой. А мы рискнем. Что, кто-нибудь знает другие варианты?

– П-попытка не п-пытка, – подтвердил Пухов.

– А как быть с остальными, когда главного захватим?

– Обезвредить.

– Ничего не надо делать. Пугнем – сами разбегутся.

– А я говорю: надо обес… обезвредить. Путем закапывания по шею в пе… песок. И оставить так до приезда ми… милиции.

Слабые протесты Беды и Вали потонули в одобрительных криках:

– Правильно, закопать!

– И чтобы б-ботвой шевелили!

– Всё! – завершил дискуссию председатель. – Потом решим, когда пленных возьмем. Собираем все легкое оружие и по команде «В атаку!» выдвигаемся из центрального входа. Готовность десять минут!

* * *

Хушисты тем временем наслаждались первым днем лета: расположившись на песочке в чем мать родила, они прихлебывали пивко, резвились и отпускали шуточки по адресу загнанных в крепость художников. Жизнь окончательно наладилась, всем было весело. Один только Тереша Гаджет сидел в сторонке, одетый и безучастный, уткнувшись в свой планшет. Он, по-видимому, монтировал какое-то видео и так увлекся, что подчас даже забывался: повторял вслух чьи-то речи, звучавшие у него в наушниках, и негромко рычал.

Памятник демону второй категории всем очень понравился, а идея изгнания беса при помощи дубины вызвала настоящий восторг. Первым охряпник опробовал сам Кондрат, а потом по очереди отметились все хушисты. Желающих повторить было так много, что возникла потасовка, и Синькину пришлось ввести твердое правило: монумент имел право огреть дубиной только тот член ХУШО, который собирался тут же нырнуть в воду. После этого звонкие удары и веселые всплески не прекращались минут десять.

Вскоре все устали, успокоились и улеглись загорать. Ничто не нарушало идиллии. Легчайший бриз ласково овевал белопопые тела актуальных художников, благоухала сирень и плескался по ветру золотистый флажок над белым зданием ПДХ.

На противоположной стороне озера, на пригорке, уже получившем название «Гора Объявлений», или «Синай», красовались красные фанерные буквы: «САНИТАРНЫЙ ДЕНЬ». Эту надпись Кондрат распорядился установить перед самым захватом пляжа, объяснив, что отныне намерен общаться с членами Союза только посредством скрижалей.

– Ты что, Саваоф? – недоумевал Азефушка, развалившийся рядом с хозяином на песочке у самой воды. – Чего емелю-то не послать? Сам же говорил, что они компьютеры освоили.

– Ничего они там не освоили, – лениво отвечал арт-директор. – Просто слухи какие-то дошли сарафанным путем. Если бы редьки действительно освоили компьютер, то они докопались бы до интернет-архива «Искусство разрушения», и тогда никто из них со мной вообще разговаривать бы не стал.

Азефушка погладил свой тугой животик и сказал раздумчиво:

– Все бы тебе, Кондраша, разрушать да разжигать. Нет чтобы будущим озаботиться.

– Каким еще будущим? – покосился на него шеф.

– А наиближайшим – о молодом поколении подумать. Вот мы с Вадиком день и ночь о нем думаем.

И он показал на торчащий неподалеку из песка лысый шар – голову Бесполо.

– Вадик, он учащую молодежь окучивает, – продолжал Азефушка, – а я, как всегда, в гуще народной: на мне вся заречная гопота.

– И как?

– Успешно. С одной половиной закорешился, с другой – зафрендовался.

– Умница, – одобрил шеф. – И заборы я видел, намазано классно. Продолжайте в том же духе, ветер вам в спину.

– Да где продолжать-то, где?! Уже во всем городе живого места не осталось.

– Понял. Ты, Егорка, главное – не волнуйся. Завтра скажу губеру, чтоб обеспечил вас вертикальными площадками для дальнейшего самовыражения.

– Да где он их возьмет, твой губер, когда все закрашено?

– Ты не волнуйся. Новые заборы велит поставить, специально для вас.

– За это спасибо, конечно, – покивал Азефушка, – да только маловато нам уже одних заборов. Молодежь кипит, Кондраша. Ты сам прикинь: сколько у нас сил уходит, чтобы ребят от хулиганских действий удержать, а? И все равно проходу по проспекту Ленина опять не стало.

– Ну и что делать?

– Канализировать энергию. Молодежь к делу пристраивать, накал страстей снижать.

Тут разговор прервался: у Синькина зазвонил телефон.

– Да! Да! Да! Да, из «Фигаро». Жан-Мишель Бабия. Ба-би-я. Ударение на заднем слоге. Что? А ты как думал? Еще какой! Мало ли чего ты не любишь. Короче, слушай команду: предлагать пять, соглашаться на десять. Нет, больше бюджет не выдержит. Мне еще школу открывать. Пока, оревуар!

Кондрат сунул аппарат в карман и снова обратился к Азефушке.

– Вот и начнем на следующей неделе канализировать. Все документы на учебное заведение уже утверждены. И ровно через две недели Высшая Школа Изящного Арта гостеприимно распахнет двери заречной гопоте. Нам бы только вступительные экзамены провести – вот это я как раз вам с Вадиком и поручу. Кстати, и ты, Коленька, включайся, – обратился он к Коле Убей Мозги, который тихо сидел на постаменте памятника вождю и грыз свою кость. – Как тебе школьный проект? Готов участвовать?

Коля Убей Мозги вынул кость изо рта и кивнул по-деловому.

– Вот и славно. А бухать кончайте. Довольно безумств, воскликнула миледи. Редьки, похоже, и так уже все в этой жизни поняли.

С этими словами Кондрат лениво поднялся, взял дубину, еще раз с удовольствием окинул взором собственный монумент и огрел его по рогам.

Не успел он нырнуть и вынырнуть, как из ПДХ донесся боевой клич, раскатились в стороны сложенные у входа покрышки, и к озеру ринулись так ничего и не понявшие в этой жизни редьки.

Мигом оценив численное превосходство художников традиционной ориентации, хушисты попрыгали в воду. Сопротивление вознамерилась оказать одна только Малаша: могучим рывком она оторвала охряпник от цепи на пьедестале, сплюнула и встала на пути атакующих в позу девушки с веслом. Азефушка и Бесполо попытались спихнуть ее в озеро, но могучая амазонка чуть двинула локтями, и спасители разлетелись в стороны, как кегли.

Группу захвата возглавлял Беда Отмух с арканом в руке. Он несся вперед со всех ног, ни на кого не глядя. Следом, как оруженосец, поспешал Валя, волоча за собой запасные веревки.

Завидев Малашу, Валя предостерегающе вскрикнул. Беда притормозил – и замер с открытым ртом. Зрелище бывшей возлюбленной во всей рубенсовской красе и с дубиной в руках было столь невероятным, что Беда решил: начались боевые галлюцинации.

Он поднял руку протереть глаза – и тут его накрыл удар охряпником.

Азефушка и Бесполо налетели с двух сторон на Малашу и со второй попытки столкнули ее в воду. Вся троица принялась саженками догонять своих товарищей.

Тем временем Кондрат уже проплыл все озеро и вылез на противоположный берег. Несостоявшиеся захватчики – кто кролем, кто брассом, а кто и по-собачьи – поспешали за своим руководителем. Союзные художники, собравшись на обрыве под статуей Синькина, улюлюкали и махали им вслед.

Пленных не оказалось, и закапывать никого не пришлось. Потерь тоже не было, если не считать ошарашенного Мухина, которого срочно отправили домой. «Скорую» не вызывали: на этом настоял Валя, уверивший художников, что никто лучше его жены-врача не лечит подобные травмы. В качестве трофеев победителям достались предметы одежды, документы и деньги. Кое-кто был бы не прочь их присвоить, однако честный Редька разом пресек мародерство: велел сложить все в картонные коробки, запечатал и тем же вечером лично отвез губернатору.

Выбравшись на берег, дрожащие голые хушисты составили из красных букв новую надпись: «ДЕНЬ ГНЕВА». Надпись тоже дрожала – то ли от гнева, то ли от усилившегося ветра. Затем разбитая армия построилась в колонну по два и, стараясь держать строй, отступила к Правительственной даче.

На следующее утро губернатор, получивший от Геннадия Андреевича вещественные доказательства учиненных столичными гостями бесчинств, закрыл своим указом историко-ландшафтный заповедник «Нудь белопопая» и запретил купание в голом виде на всей территории края. Было отменено и постановление о признании аварийным здания ПДХ.

День Гнева пришлось отложить. Кондрат прикинул все «за» и «против» и решил не искушать судьбу. На очередном хушосовете было объявлено перемирие.

– А то конца не будет, – резюмировал вождь. – Хватит бороться, пора дело делать. Школу на днях открываем, выставка на носу. А живописцев этих мы потом дезавуируем, после окончательной победы совриска.

Узнав о словах арт-директора, председатель Редька коротко заметил:

– Ну-ну.

Глава 21

Вступительные испытания

Легкость, с которой губернатор решился на закрытие нудистского заповедника, была не случайна: с недавних пор он стал испытывать серьезные сомнения в правильности выбранного пути. Сомнения охватывали Детку регулярно, примерно раз в неделю, по выходным, и особенно усиливались в те дни, когда Кондрат уезжал из Прыжовска дольше чем на трое суток. Справиться с тяжелыми предчувствиями одним только усилием воли у бывшего американиста никак не получалось. Говорят, что разведчиков учат воспринимать любую непроверенную информацию как дезинформацию, а обещания светлого будущего, которыми так и сыпал московский культуртрегер, проверить было никак невозможно. Кроме того, оставалось неясно, как относится к происходящему в городе простой народ, а между тем в прессе начинали поговаривать о возможном возвращении губернаторских выборов.

Мнение народа Андрей Борисович пытался узнать различными способами: отправлял на разведку помощников, устраивал телефонные опросы и даже лично пускался в опасное плавание по неведомым ему социальным сетям. Но сведения поступали отрывочные, расплывчатые и ненадежные. И однажды, не выдержав неопределенности, губернатор решил самолично отправиться в город – разумеется, инкогнито, – чтобы узнать все из первых рук.

Несколько часов кряду длинноносый и длинноволосый субъект в долгополом пальто с перекинутым через левое плечо красным шарфом (так в представлении Детки выглядели отечественные художники-авангардисты) колесил по Прыжовску на рейсовых автобусах и подслушивал чужие разговоры. Люди говорили о болезнях и внуках, об экзаменах и числе лайков в фейсбуке, о начальстве, ценах и политике; говорили о погоде, футболе и даже о любви, но никогда о современном искусстве. Семь раз проехал начальник губернии свою столицу насквозь, не услышав ни единого слова на интересующую его тему. Наконец ему повезло. В восьмом по счету автобусе разговорились двое подвыпивших мужчин:

– Вчера проводку делал в музее у этих, ну…

– У кого?

– Ну, у гомосеков.

– А… И чё?

– Чё – чё? Гомосеки.

– Ну, и чё они там делают?

– Чё-чё… Чертиков из себя выдавливают. Я и сам так могу, чё.

– Так чё, давай, выдави чё-нибудь!

– Мне чё, делать нефиг?

Из этого автобуса Детка вышел с твердым решением: не полагаясь больше ни на чье мнение, явиться в арт-центр с секретной ревизией, все там тщательно осмотреть и сделать собственные выводы. Дожидаться удобного момента для визита долго не пришлось: уже начались вступительные испытания в Школе Изящного Арта, и Андрей Борисович отправился туда назавтра прямо с утра. Вновь пригодились навыки разведчика, и, прилаживая перед зеркалом накладной нос с усами, отставной, но ни на пенни не бывший чекист с ностальгией вспоминал, как в последний раз гримировался так в Нью-Йорке – казалось бы, только вчера.

Для ревизии был выбран день, когда Кондрат Синькин упорхнул в Москву по каким-то культурным делам (в последнее время арт-директор стал летать в златоглавую чуть не каждую неделю, и это сильно нервировало губернатора). Впрочем, отсутствие попечителя не должно было сказаться на ходе экзаменов: Синькин с самого начала Школой почти не занимался, отдав бразды правления хушистам.

– Вы теперь отцы передовой молодежи, – наставлял он соратников. – А ты, Маня, – мать.

– Сам ты мать, – веско отвечала Маланья.

– Ну-ну, спокойней. Все вы, говорю, отцы. Вадик вот, правда… Ну ничего, Вадик будет крестным отцом. То есть завучем. Кем? Проректором? О’кей. Только не ректором. Ректором назначаю Коляна. Набирается ума парень прямо на глазах.

– Поумнел Колян, это точно, – покивал Азефушка. – Недаром столько лет из русских костей мозг сосал.

Коля Убей Мозги действительно сильно вырос в интеллектуальном отношении. Раньше развитыми у него казались только надбровные дуги, но теперь печать развития легла на весь его облик. Сходство с Шариковым, правда, никуда не делось, зато в глазах появилась задумчивость, в движениях – деловитость, и даже рычать Коля стал как-то солидно, особенно когда приходилось делать внушения подчиненным.

Своего помещения у арт-школы пока не было, и потому вступительные испытания проходили в обновленном океанариуме. Когда Андрей Борисович вышел из машины, у него зарябило в глазах: весь фасад здания пестрел наглядной агитацией.

Слева висел транспарант с самым известным высказыванием собеседника мертвых зайцев:

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК – ХУДОЖНИК.

Йозеф Бойс

Справа сходную мысль высказывал другой отец-основатель совриска:

ВСЕ, ЧТО МЫ ДЕЛАЕМ, – МУЗЫКА.

Джон Кейдж

Но теплотой и гордостью наполнила губернаторскую душу растяжка, повешенная по самому центру, над входом:

ОБЕСПЕЧЕНИЕ КАЧЕСТВЕННОГО КУЛЬТУРНОГО ДОСУГА НАСЕЛЕНИЯ И ФОРМИРОВАНИЕ УСЛОВИЙ ДЛЯ РАЗВИТИЯ СОВРИСКА ЯВЛЯЕТСЯ НАСУЩНОЙ ЗАДАЧЕЙ ОБЛАСТНОГО РУКОВОДСТВА.

А. Б. Детка

Над всем этим великолепием, на верхнем фронтоне, парили золотые буквы:

ВЫХОД ЕСТЬ ВСЕГДА.

К. Синькин

А на ступеньках гудела разношерстная толпа креативной молодежи. Колоритного пожилого усача заметили, и один веселый парень даже хлопнул губернатора по плечу со словами:

– Чё, Гоголь, поучиться воскрес? С юбилеем!

Порадовавшись, что его не узнали, Андрей Борисович приветливо улыбнулся в ответ и просочился внутрь здания.

Но там сразу выяснилось: радовался он рано. Не успел ревизор оглядеться, как перед ним словно из-под земли вырос высокий лысый субъект со скорбным выражением лица. Наклонившись к самому губернаторскому уху, он проскрипел:

– Андрей Борисович, следуйте за мной, пожалуйста.

Детка молча последовал. Субъект провел его на второй этаж в комнату без окон – судя по письменному столу, кабинет. Одна из стен была занавешена черным бархатом. На столе вместо бумаг громоздились напитки и закуски. Опустившись в кресло сложной конструкции, губернатор спросил:

– Откуда вы узнали, что я приду?

– Кондрат Евсеич велел дожидаться, – осклабился провожатый. – Встань, говорит, Вадик, у лестницы и жди человека с самым длинным носом. Обязательно захочет наш руководитель взглянуть на вступительные испытания. Кстати, позвольте представиться: Бесполо Вадим Вадимович, проректор Школы по учебной работе.

– А ректор где?

– Николай Шуддходанович сейчас занят: принимает экзамены. Просил извинить. Как только сможет сделать перерыв – тут же явится для беседы. А для секретной ревизии у нас все готово, вы не сомневайтесь! Прямо отсюда и будете инспектировать, со всеми удобствами. Они тут, за шторкой.

С этими словами проректор потянул за шнурок, и бархатный занавес напротив стола бесшумно пополз вверх. Оказалось, что стена за ним – прозрачная и сквозь нее видна небольшая аудитория, где и шли вступительные испытания. Наискосок от наблюдателей сидела приемная комиссия: улыбчивый бородатый господин в косоворотке, гренадерского телосложения девица в красном, а между ними – сам ректор, возле которого во избежание сомнений стояла табличка: «Николай Шуддходанович Ум». Никто из экзаменаторов не обернулся, из чего губернатор заключил, что остался невидимым и, следовательно, может продолжать тайную ревизию, причем действительно со всеми удобствами.

– Принцип полупрозрачности, – шепотом пояснил проректор, наливая начальству рюмочку, – один из главных в работе нашего учреждения.

– И нашего тоже, – так же тихо ответил губернатор, принимая коньяк.

– А… да. Теперь, Андрей Борисович, надевайте наушники, послушаем. Там сейчас теоретический тур идет. Собеседование по теории искусств.

– А почему нескольких абитуриентов вместе спрашивают? – поинтересовался Детка.

– Чтобы дух соревновательности не отлетел, – со значением ответил проректор. – Ну и для быстроты тоже.

Стали смотреть за ходом экзамена.

Перед комиссией действительно сидело сразу трое поступающих: девушка с синими волосами и два юноши: первый – внесистемного вида, лохматый и нахальный, а второй – очкастый и явно продвинутый.

– Вот два одинаковых куска говна… – произнес Николай Шуддходанович.

– Где? Где? – забеспокоился лохматый.

– Да ты их представь, сынок, – вмешался Азефушка. – Мозговое вещество напряги. Ты же художник, бляха-муха.

– Вот два одинаковых куска говна, – продолжил прерванную мысль Николай Шуддходанович. – Один из них является просто говном, а другой – произведением искусства. А теперь объясните нам: почему?

Абитуриенты задумались.

Первой рискнула ответить девушка.

– Потому что вы так считаете, господин ректор! – выпалила она и тут же, встретив неодобрительный взгляд экзаменатора, поправилась: – Или Кондрат Евсеич считает…

– Ответ правильный, но неактуальный, – заключил ректор с непроницаемым лицом. – Так, Сойкиной минус. Щипакин, что скажешь?

Лохматый презрительно пожал плечами:

– Да пофиг почему. Является – не является. Не один хрен?

– Ответ актуальный, но неправильный. Минус. Никодимов!

Продвинутый абитуриент поправил очки и высказался так:

– Потому что ко второму куску прилагается теория, которую экспертное сообщество уже готово принять.

– А вот это и актуально, и правильно! Молодец, Никодимов! Плюс. Следующий вопрос. Что подумал бы о таком искусстве Иван Иванович Шишкин?

– Это художник такой, пейзажист, – посчитал нужным пояснить Азефушка, – сосны рисовал, рожь, землю русскую…

– Наверное, решил бы, что оба куска – дерьмо? – робко предположила Сойкина.

Ректор отрицательно помотал головой.

– Да он просто в рог зарядил бы тому, кто спросил, – и все дела. Сосновым поленом, – уверенно объявил Щипакин.

Ректор опять мотнул головой и обратился к третьему:

– Никодимов?

– Он ничего бы не подумал, – тихо сказал очкарик.

– Снова верно! – кивнул ректор. – А почему?

– А потому что в его время такого вопроса возникнуть не могло. Даже в голове у сумасшедшего. Не созрели институции и теоретическое обоснование.

– Два плюса!

– Талантливый парнишка, – заметил губернатор, обращаясь к проректору.

– Кто? Костя Никодимов? Талант, да еще какой!.. – горячо зашептал в ответ Бесполо. – Пустоту чувствует! Мы его с Азефушкой прямо на улице подобрали. Он на проспекте Ленина запах успеха продавал. Баночка такая запаянная, и от нее специальная трубочка – вставляешь в ноздрю и вдыхаешь. Принюхаешься – и что-то знакомое до боли, в самом деле успехом пахнет, без обмана. И крайне любопытно, что там внутри. А раскрыть можно, только если купишь. Ну, я купил баночку.

– И что внутри оказалось?

– Купюру он туда клал свежую. Пятьдесят рублей. А стоило сто.

Тем временем комиссия перешла к следующему туру творческого конкурса.

– Ладно, с теорией все. Теперь давайте домашние заготовки посмотрим. Кто первый?

– Ну я, – вызвался Щипакин.

– Показывай!

– Вот, фотку гляньте.

Абитуриент сунул флешку в порт компьютера, потыкал пальцем в клавиатуру, и на экране перед комиссией высветился снятый сзади господин в роскошной, по-видимому медвежьей, шубе. На спине у него были написаны красным спреем три буквы.

– Это что такое?

– Протестный стрит-арт. Вы же набираете группу? Вот я и принес.

– И это, по-твоему, креатив? – презрительно скривилась Малаша. – Подобраться к человеку сзади и шубу ему испортить из фукалки?

– Погоди-ка, Маланья, погоди… – Азефушка привстал и, прищурившись, вгляделся в картинку. – Шуба-то знакомая больно… Это кому же ты цзунь нарисовал? Да неужели самому…

– Ага, – радостно заулыбался уличный художник. – Самому Кондрат Евсеичу. А чё? Кидать с парохода – так классиков.

– Ну что, берем шпаненка? – спросил членов комиссии Николай Шуддходанович. – Вроде сечет фишку. Боссу бы понравилось.

– Да уж, ясный день, возьмете, – поморщилась Малаша. – Ни о чем, но наглый – ваш клиент.

– А ты не лезь! – оборвал ее Прудоморев. – Стрит-арт – моя поляна. Я курс набираю.

– На, этого еще возьми! – выставила ему средний палец Малаша.

– А ну тихо! – цыкнул на них ректор. – Нашли время лаяться, экзаменаторы. А по стрит-арту, чую, сильная группа наберется. Пошла волна. Ну, кто дальше? Сойкина!

– У меня видео, – объявила синеволосая. – Кэт-перформанс. Про котиков.

– Ну вот, приехали, – совсем скривилась Малаша.

– Много котиков-то? – добродушно поинтересовался Азефушка.

– Всего три. Дюшан, Гулан и Каттелан.

Абитуриентка нажала «Пуск», и мужская часть приемной комиссии издала непроизвольный звук – что-то среднее между «о» и «ё».

На экране, закрыв глаза, лежала совершенно голая Сойкина, которую яростно вылизывали Дюшан, Гулан и Каттелан. При этом стройное тело художницы было покрыто рисунками, изображавшими символы различных твердых валют. Действо происходило под ритмичную порномузыку, временами заглушаемую отчаянным мявом артистов.

Некоторое время комиссия молча созерцала, как исчезают значки долларов и евро, а потом ректор спросил:

– В чем секрет-то? Почему они на тебя набросились?

– Валерьянка, – потупилась Сойкина.

– А что, ничего, – одобрила вдруг Малаша. – Оголтело получилось. Мне аж самой захотелось попробовать.

– Ладно, плюс поставим. Что думаете, комиссия?

– Поставим, поставим, – благодушно покивал Азефушка. – Правильное кино. Так им, продажным тварям! Одни баксы на уме.

– Все, выключай скорее, – велел ректор. – Следующий. Никодимов!

– У меня тоже снято. Вот, смотрите…

На экране возникла огромная куча мусора: матрасы, подушки, ботинки, телогрейки, куртки – все невероятно старое, грязное и свалявшееся. Камера неспешно переходила с одной вещи на другую.

– Мусор неактуален, – тут же заявила Малаша. – Эту тему еще Шебуршин исчерпал.

– Да уймись же ты наконец! – взмолился Азефушка.

– Сам икало закрой!

– Тихо, вы оба! – цыкнул ректор.

Камера отодвинулась, и стало видно, что куча лежит на подиуме в роскошном аукционном зале. В венских креслах восседала крупная буржуазия в костюмах и вечерних платьях. Многие держали в руках таблички с номерами. Аукционист поднял молоточек:

– Константин Никодимов. Инсталляция «Куча». Условия продаж: куча распродается по частям до того момента, когда она перестанет быть кучей. Затем торги прекращаются. Покупатель, выигравший последний лот перед окончанием торгов, получает также и всю оставшуюся часть бывшей кучи.

– А кто решает, что она больше не куча? – спросили из зала.

– Администрация аукциона в процессе продаж.

Торг начался.

– Я прокручу немного вперед, ладно? – попросил Никодимов. – А то долго очень. В общем, фишка такая: они начинают покупать за гроши на всякий случай, сперва дело идет так себе, но чем дальше, тем выше ставки. Очень строгая закономерность получается. А в конце вот до чего доходит, посмотрите.

Он уменьшил скорость прокрутки, и комиссия увидела следующее. Покупатели наперебой тянули свои таблички, молоточек стучал непрерывно, а куча на подиуме таяла на глазах. Похоже, никто уже не думал о свойствах приобретаемого товара, процесс стал самоцельным соревнованием, и последний драный сапог ушел с боем за рекордную сумму.

– Сегодня куча осталась кучей до самого конца, – объявил с последним ударом молоточка аукционист, – но это еще не все. Заходите завтра на наш сайт: в десять утра начнется интернет-аукцион по продаже инсталляции того же автора «Куча два-ноль».

Абитуриент выключил видео.

– Ну и что это за хурма? – презрительно процедила Малаша. – Это креатив, да? А ты – художник?

– Я, вообще-то, на арт-менеджмент поступаю, – тихо ответил Никодимов. – И это не креатив. Это бизнес-план.

– Точно! – хлопнул себя по коленям Азефушка. – Он же по продажам у нас. Уймись, говорю, Малашка!

– Я те уймусь, дятел… Наберут торгашей…

– Два плюса Никодимову, – решил ректор. – Именно такие нам нужны – чтобы могли что хочешь продать, хоть собственную грыжу. На сегодня хватит, все свободны! Оценки вечером узнаете, по интернету. А у нас еще одно дело есть.

И он кивнул в сторону стены, за которой прятался ревизор.

Абитуриенты стали собирать свои вещи и выходить из аудитории. Азефушка извлек из голенища заветную бутылочку и от души к ней приложился. Костя Никодимов уже в дверях обернулся и посмотрел назад – но почему-то не на комиссию, а на полупрозрачную стену.

– Свободен, кому сказано! – рявкнул на него ректор.

Никодимов исчез.

– А резковат он у вас, – вполголоса заметил губернатор.

– Кто? – не понял Бесполо.

– Да этот ваш Николай Гуггенхаймович.

– Шуддходанович.

– Вот именно. Язык сломаешь. Кстати, откуда у него такое отчество? Он что, узбек?

– Нет… Это из древней истории что-то. Корни снова ищет. Он их всю жизнь ищет. Андрей Борисыч, давайте на время перерыва переместимся в аудиторию.

– Ну давай, – привстал губернатор.

– Да вы сидите, сидите! У нас тут полная автоматизация. Мебель специального назначения. Выполнена по эскизам самого Георгия Алексеевича. Все продумано.

Проректор нажал кнопку, и полупрозрачная стена бесшумно сдвинулась влево. Аудитория и кабинет слились в единое пространство, а стол экзаменационной комиссии оказался продолжением стола с закусками и напитками.

Экзаменаторы пересели поближе к ревизору. Детка внимательно рассматривал бывшего последнего неандертальца. Рост метра полтора. Плотный и приземистый, с большой головой и несколько обезьяньим лицом. Рыжий. Скалится, показывая крупные зубы. Из кармана пиджака торчит обгрызенная кость. Но при этом впечатления идиота не производит: живой взгляд, уверенные движения. Да и преподаватели при всей экзотичности почему-то внушают сильную симпатию, и это даже подозрительно. Андрей Борисович искоса оглядел сначала Азефушку, потом Маланью и начал доверительную беседу, с ходу включив регистр «отец родной»:

– Ну что ж, ребятки, сегодня я имел случай убедиться, что вступительные испытания проходят весьма успешно. Талантами наш край всегда был богат, а вы научились бережно и умело их раскапывать. Однако хотелось бы узнать поподробнее о структуре будущего учебного заведения. Что открываем-то? Какие планируете факультеты, курсы, программы, направления? Поделитесь! Глядишь, и помогу чем-нибудь.

– О факультетах говорить пока рано, – сдержанно ответил ректор. – В этом году набираем всего три группы. Теоретики, они же арт-менеджеры, класс протестного стрит-арта и класс акционизма. Стрит-арт будет вести вот Егор Святославич, акционизм любезно согласилась взять на себя Маланья Николаевна.

Азефушка расплылся в добрейшей улыбке, а Малаша метнула в ревизора острый, как скальпель, взгляд. Губернатор кивнул.

– А теоретиков я сам поведу, – продолжал Николай Шуддходанович. – С помощью иностранных специалистов. Мы еще гостевые мастер-классы планируем. Ждем мировых знаменитостей. Борис Прайс скоро приезжает. Ведем переговоры с самим Шебуршиным.

– И учебный план уже имеется, – добавил проректор Бесполо. – Только он пока не утвержден…

Ректор вдруг рыкнул и, не оборачиваясь к своему заместителю, вдарил кулаком по столу так, что подпрыгнули бутылки.

– Не утвержден и не будет! – объявил он.

– Почему?

– Потому. У тебя план состоит из одних «не».

– Разумеется, – пожал плечами проректор. – Он же концептуальный.

– Ага! И все концепции – нули!

– Не нули, а пустоты. А ты чего хотел?

– А того! Дела!..

– А ну-ка покажите мне этот план, – прервал их ревизор.

– Да вон он висит в рамочке, – подсказал, ткнув пальцем в стену, Азефушка. – Это ведь произведение искусства, скажи, Вадик? Вот его на стенку и повесили.

Детка крутанул вертящееся кресло и прочитал первый пункт преамбулы:

«Правило 1. В Школе не должно пахнуть масляной и иной краской. Запрещается подносить лакокрасочные материалы ближе чем на 50 метров к месту проведения занятий».

– Понятно, – кивнул Андрей Борисович.

– А вот мне непонятно! – обиженно объявил Азефушка. – Непонятно! Как мне быть со стрит-артом? Опять жертвуем здравым смыслом в пользу пустоты. Ну скажи ты мне, Вадик, ради Создателя: у кого в груди потеплеет от концептов твоих окаянных? Кто это выдумал и кому оно надо?

– Мировой тренд такой, – ответил проректор. – Про болонизацию учебного процесса слыхал? Вот это-то и есть главный пустотный концепт.

Азефушка нахмурился:

– Болонками будем лаять, что ли? Я не буду.

– Будешь, Егор, будешь, – отвечал Бесполо. – Вся Европа лает, и ты будешь.

– Европа мне не указ, там одни питекантропы. Болонками лаять… Малашка, ты чего молчишь?

– Да пофиг мне и на вас, и на ваших болонок. Одно жевалово, – лениво отозвалась Малаша. – Уйду я от вас, достали. А вы хоть перекусайте друг друга. А ну, фас!

– Ах ты крыса!

– А ну сожми жвалы!

Ректор наклонился вперед и грозно, низко зарычал на них.

Неизвестно, чем кончился бы конфликт, но в этот момент дверь вдруг распахнулась, и в кабинет, словно ураган, ворвался невесть откуда взявшийся Кондрат Синькин.

– Андрей Борисович! – крикнул он с порога.

Детка привстал: вот уже полгода арт-директор называл его только Андрюшей.

– Андрей Борисович! Свершилось! Ты думаешь, зачем я в Москву каждую неделю мотался? Нашел выход! Нашел! Все узнал! Дай обниму!

С этими словами он не просто обнял губернатора, но оторвал его от земли и немного покружил в воздухе.

Потом вытащил из кармана шубы лист бумаги и поднял его, как факел свободы.

– Вот точный отчет. Из башни инсайд, от первого зама. Строго конфиденциально. Внимайте! «Вечером 26 июля, в 18 часов 43 минуты, Верховный, поглядев на прыщ, вскочивший у меня на верхней губе, вдруг спросил с задумчивой интонацией: – С бородавкой на марганце как поживает? Говорят, у него там какое-то искусство? – И не успел я подтвердить, что да, искусство, а именно – современное, как Верховный прервал меня словами: – А прыщи надо зеленкой мазать. – После чего беседа перешла на обсуждение дефицита государственного бюджета». Да понимаешь ли ты, Андрюша, что это значит? Понимаешь ли ты, дорогой мой человек? Дай еще обниму!

Барахтаясь в медвежьих объятиях арт-директора, губернатор не сразу сумел осознать весь масштаб обрушившегося на него счастья. Но вскоре понимание пришло. Андрей Борисыч вытер слезы и всем сердцем, всей печенью, всеми поджилками ощутил, что ради этих двух вопросов Верховного стоило не только отдать Синькину океанариум и четверть краевого бюджета, но и снять последнюю рубаху.

Радость была всеобщей за одним исключением: Малаша явно не разделяла восторга коллег и глядела на них с откровенным презрением. В разгар ликования она вдруг встала и, не сказав ни единого слова, вышла из комнаты. Впрочем, в тот момент ее ухода никто не заметил.

Когда отзвучали крики «ура!» и было разлито шампанское, Кондрат произнес тост.

– Территория искусства, – сказал он, обращаясь к губернатору, – она, Андрюша, вроде тюрьмы. Попасть просто, а выйти – поди попробуй. Теперь же ты окончательно на эту территорию попал и останешься на ней надолго, если не навсегда. Теперь большой брат будет круглосуточно ждать от тебя художественных инноваций. И никуда ты не денешься от искусства, то есть от нас. Так выпьем за осуществление нашей общей мечты, к которой мы сделали сегодня столь важный шаг!

После этих слов убеждение Андрея Борисовича Детки в правильности выбранного пути стало незыблемым.

Глава 22

Беспокойные гости

Первые впечатления были такие: черный квадрат на темном фоне закрытых глаз, шум в ушах и противная сухость во рту. И страх, почти ужас: кажется – вот сейчас провалишься в это пятно и окажешься в темной части ада, на пути к Джудекке.

– Пить, – попросил Беда.

Точнее сказать, не попросил, а беззвучно пошамкал губами. Однако, как ни странно, это подействовало. Язык тут же смочила какая-то жидкость, но только не вода, а что-то очень знакомое, теплое, с медовым привкусом.

«Галин отвар, – понял Мухин. – Жив я, что ли?»

Медленно и осторожно больной приоткрыл глаза. Он лежал в кровати Силыча, заботливо укутанный одеялом, а со стены на него взирал он сам – Боря Мухин, – но только молодой, розовый и сияющий.

«Портрет из душевой», – сообразил Беда и повторил, уже отчетливо:

– Пить!..

Ко рту осторожно приблизилась ложка. Мухин проглотил живительную влагу и, скосив глаза, разглядел улыбающуюся Галю. За ней маячило озабоченное лицо ее верного супруга.

– Как ты, Борька? – спросил Валя шепотом.

– Ба-шка тре-щит, – с трудом, по слогам выговорил Беда, ощупывая повязку.

– А ну, выпей еще! – приказала Галя. – И руками бинты не трогай. Лежи спокойно!

Мухин повиновался.

– Как же ей не трещать! – прогудел откуда-то из глубины комнаты голос Силыча. – Удивительно крепкая лобная кость у тебя оказалась, Бедюшенька. Уму непостижимо, как только черепушка твоя не треснула. Девка-то, говорят, ой-ой-ой…

– Ма-ла-ша? – спросил Беда.

– Она самая, – подтвердил Силыч. – Вон пусть тебе Валюша расскажет, как дело было, он все видел вблизи.

– Несемся мы на врага, – начал Валя. – Ты, как всегда, впереди, а я отстаю немного, потому что веревки тяжелые. Враг разбегается. Вдруг – она. Стоит прямо на пути с дубиной наперевес. Я ее сразу узнал. Кричу: «Назад, Беда, назад!» – а ты встал столбом и пялишься на нее, как жук-богомол на свою самку. Ну и накрыло тебя, конечно. Это же не женщина, это торнадо! Я и раньше все удивлялся, как ты с ней справляешься.

– Лю-бовь, – объяснил Беда.

– То-то и оно, что любовь…

– Про-шла, – завершил мысль Беда.

– Теперь-то уж точно. Надеюсь. Какая, на фиг, любовь к мегацунами?

– А ты мол-чи.

– А может, и на пользу ему эта встреча пошла, – раздумчиво заметил Силыч. – Удар-то в основном по кому пришелся? По нечистику. И хороший удар, плотный. Однако неокончательный. Изгнание беса, Бедюша, – процесс длительный, он может и на всю жизнь растянуться.

– Пе-ре-вер-ни! – попросил больной.

– Кого? – не понял целитель. – Тебя?

Беда с трудом поднял руку и показал на свой портрет.

– А, на беса посмотреть захотел! – закивал Силыч. – Ну, погляди, погляди. Теперь-то уж не страшно…

Он подошел к картине и снял ее с крюка.

– А ну стой! – вмешалась вдруг Галя. – Не нужно нам тут твоих бесов. Убери вообще эту гадость куда-нибудь подальше!

– Слушаюсь, барыня! – весело откликнулся Силыч, пряча портрет за шкаф.

– И ступай на кухню, завтрак приготовь! Больному питаться надо, – продолжала командовать Галя. – Ты что за сегодня сделал полезного? Все утро только мудрости свои бубнишь! Распустился совсем!

– Галчонок, ну чего ты на него взъелась? – заступился Валя за хозяина дома.

– Суслик, будь котиком, не вмешивайся. А ты мотай на ус, дармоед! Приготовишь омлет с кабачками, горошком, перцем и луком-пореем. Большой, на шесть человек. Понял? А ну, мухой! Через двадцать минут подашь.

– И раньше успею! – пообещал Силыч, бегом скрываясь в кухне.

– Ну зачем ты с ним так? – укоризненно спросил Валя у жены.

– Просьбу его выполняю: за барыню побыть. А ты мне, кстати, помогать обещал. Только барин из тебя, как из ежа царь зверей.

– Я стараюсь, Галочка… А почему на беса посмотреть нельзя?

– По-че-му? – повторил за ним Беда.

– Да смотрите, пожалуйста, но в другое время. А сейчас гости явятся, и не надо нам лишних вопросов.

– Какие гости? – не понял Валя.

– Союзники. Илья Ильич звонил, уже едут. Да вон они!

За окном раздался гудок и обрисовался солидный силуэт Танкеты.

– Вот на этом авто тебя вчера и доставили, – объяснила Галя больному.

Беда что-то недовольно промычал.

– Пойду открою, – поднялся Валя.

– Сиди. Силыч опять дверь не запер, сами войдут.

И действительно, через минуту в комнату ввалились Редька и Пухов. Вид у союзных художников был победоносно-торжественный.

– Ну, как тут наш герой? – с порога спросил председатель.

– По-ка жив, – ответил ему сам Беда.

– Это хорошо, что жив. А мы вас, товарищ Мухин, решили к награде представить. За мужество, проявленное на поле боя, – во всеуслышанье объявил Редька. – Илья, доставай!

Пухов вынул из кармана красную коробочку и раскрыл ее.

– Вот, возьми, – сказал он, почти не заикаясь. – Единственный экземпляр. Шалва лично отливал.

На бархате поблескивала медаль. Беда вынул ее и поднес к глазам. На лицевой стороне был выбит превращенный в неприступную твердыню ПДХ с развевающимся флагом, а на оборотной – надпись: «ЗА КРЕПОСТЬ ДУХА».

Все столпились вокруг и тоже принялись рассматривать, передавая награду из рук в руки. Подошел из кухни и Силыч.

– А за крепость головы где? – окнул он и тут же, поймав взгляд Гали, добавил: – Молчу-молчу. Пожалуйте к столу, гости дорогие. Омлет по-деревенски бог послал. А орденоносца я сам покормлю, с ложечки. Ты потерпи, Бедюша.

Гости уселись за стол.

– Ну, что там наши друзья поделывают? – спросила Галя, раскладывая по тарелкам омлет.

– Школу открыли бесовскую, – кратко доложил Пухов. – Учат злу.

– Да, крепко взялись варяги за нашу молодежь, – подтвердил Редька. – Поощряют низменные инстинкты.

– Все дома и заборы в городе уже изгажены, – продолжал докладывать Илья Ильич, – а теперь и души раскрасят в семь цветов своей гордости.

– А если серьезно: чему они собираются учить в этой школе? – спросил Валя.

– Чему-чему… – фыркнул Пухов. – Освоению бюджета.

– Погоди, Ильич, – урезонил его Редька. – Учить они будут разному, в зависимости от специальности. Одних – торговле: например, мочу свою дуракам продавать. Других вроде как скульптуре: куски голубей и кошек вместе сшивать, к примеру.

– Вот ведь пакость какая, – покачал головой Силыч.

– А то есть и такой педагогический прием, – продолжил председатель. – Выдадут студентам репродукции с какой-нибудь знаменитой картины – Ван Гога, скажем, – и велят с ними поработать…

– И кто лучше всех изувечит шедевр, тому высший балл, – закончил Пухов.

Беда что-то невнятно промычал.

– Ты, Борька, не переживай, – успокоил его Валя. – Мы это не про тебя.

– Я за Вин-сен-та… – проговорил Беда.

– Ну, потерпи, это им даром не пройдет. А ты у нас теперь совсем другим человеком стал.

– Что верно, то верно, – подтвердил Силыч, поднося больному ложку с бульоном. – Ешь, милый, и не слушай, что они там болтают.

– Еще, говорят, искусствоведению учат, – продолжил Пухов. – Пока один картину пачкает, второй стоит рядом и истолковывает процесс.

– Ага, – кивнул Редька, – ходят слухи, будто бы сам господин министр по этому делу мастер-класс давал.

– Да… Большой ученый, что ни говори, – заметил Силыч.

Все покосились на него, но промолчали.

– А как дальше-то быть, Геннадий Андреич? – спросил Валя.

– Да, действительно, что вы думаете предпринять? – поддержала Галя. – Неужели примирились? Я слышала, вы за исключительно мирные средства.

– Уже нет, – вздохнул председатель Союза. – Сначала и правда хотелось все решить в рамках закона. Однако дело оказалось серьезнее, чем я думал.

– Ну и…

– Ну и, значит, теперь только вот на кого одного надежда.

И он показал на Силыча.

– Наслышаны мы про ваши чудеса, товарищ Селиванов. Так наслышаны, что готовы сдержать свой марксистский скепсис и поспособствовать изгнанию беса.

– Но чур закопать при этом обязательно, – вставил свои пять копеек Илья Ильич.

– Погоди, Ильич, дай сказать. Вы еще вот что учтите, пожалуйста: мы с товарищем Пуховым представляем теперь только самих себя. Да, увы. Большинство членов Союза после победы на озере посчитали, что цель войны достигнута и пора переходить к мирному сосуществованию. В общем, разобрали они баррикады и спустили флаг. Теперь Анна Санна статьи в «Правдочке» печатает, а они их в интернете комментируют. А мы с Ильей борьбу прекращать не намерены…

– Пока он ходит незакопанный, – торжественно встрял Пухов, – ни сна, ни покоя.

– …и готовы приложить все силы к поимке и изгнанию главного виновника безобразий, – закончил бывший комбат.

– А ответственность вас не смущает? – спросила Галя и кивнула Силычу: – А ну-ка, огласи!

Тот мигом извлек с полки в красном углу Уголовный кодекс и с выражением прочел:

– Похищение человека. Статья сто двадцать шестая, до пяти лет. Группой лиц – от пяти до двенадцати.

Председатель Союза оказался юридически подкован и не смутился.

– Все верно, – ответил он. – Но есть там еще один подпунктик, Галина Алексеевна: похитители, добровольно освободившие похищенного, освобождаются от наказания. Вот мы его и освободим – сразу после обработки.

– А за экзорцизм сколько дают? – поинтересовался Валя.

– За экзорцизм у нас ничего не дают, – улыбнулся председатель.

– А то бы я уже на пожизненном сидел, – добавил Силыч, убирая книгу обратно.

Похоже, все пришли к согласию и остались довольны. Не решен был только один вопрос, и его задал внимательно слушавший разговор Беда:

– А как ло-вить?

Заговорщики приступили к решению практической задачи.

– Да, действительно, как вы собираетесь его поймать? – рассуждала вслух Галя. – Живет он на обкомовской даче, туда просто так не пройдешь. Пешком не ходит. Во всех поездках его сопровождает Тимофей Иванов, он же Тимоти Айваноф, дворецкий, шофер и охранник. Кстати, вот идея: может, подкупить этого Айванофа? Вы с ним не знакомы, случайно?

– К сожалению, нет, – покачал головой Редька. – Товарищ не местный. Он с губернатором приехал. По слухам, из бывших сослуживцев.

Все смолкли.

– А может, в о-ке-а-на-риуме га-да под-ло-вить? – героически выговорил Беда.

– И в реку, – тут же добавил Пухов. – Тогда можно не закапывать, так и быть.

– Он там почти не бывает теперь, в этом океанариуме, – ответил Редька.

– А где же он бывает?

– В Москву все летает, вынюхивает там что-то. А здесь по городу его передвижения непредсказуемы. Куда захочет – туда и направится.

– Но у Детки-то он бывает? – спросила Галя. – Значит, на выходе из администрации можно подловить.

– У всех на виду?

– Н-да… Задача.

Все снова смолкли и призадумались. Галя, позабыв о роли барыни, принялась сама разливать чай.

И в этот момент явилась еще одна гостья. Дверь распахнулась резко, как от порыва ветра, и на пороге выросла крупная, атлетически сложенная девушка в алом плаще.

Завидев ее, Пухов подскочил чуть ли не к потолку избы и истошно завизжал.

– Т-те… тт-те… тт-те… – К нему сразу вернулось заикание. – Т-террористка! За рулем б-была!

– Цунами! – выдохнул Валя и, вскочив, загородился стулом.

Силыч замер с ложкой в руке, а Беда вдруг сел на кровати и потянулся за своей одеждой.

Однако гостья не дала ему этого сделать. Она подбежала к Мухину и обняла его так крепко и порывисто, что больной вскрикнул. Валя со стулом наперевес бросился спасать друга, но Силыч перехватил оружие:

– Погоди! Она же мириться пришла!

И действительно, Малаша уже разжала объятия, отпустила бывшего бойфренда и теперь гладила его по забинтованной голове, шумно при этом рыдая.

– А ну-ка выйдем! – велела всем Галя. – Дело тут, похоже, серьезное. Пусть наедине поговорят.

Валя и Силыч подхватили под руки потерявшего дар речи Пухова, и вся команда вывалилась во двор.

– Ну дела, – недоумевал Пикус. – И кто бы мог подумать, что она сюда явится?

– Любовь, значит, сохранилась. Великая тайна, – назидательно произнес Силыч. – А мы с вами, ребятки, покуда они там беседуют, делом займемся. Я сейчас репок надергаю, а вы их почистите и на терке натрите. Салат на вечер получится. Оно нервы успокаивает, да и потом, видите, сколько гостей – всех накормить нужно.

– Здорово! Я с удовольствием, – обрадовался Валя. – А грядки полить можно?

– Ну, полей, полей, – ласково кивнул хозяин. – Вот ведь какой помощник у меня, Галюша. Любо-дорого глядеть.

– Я репку т-тереть не б-буду! – объявил Пухов. – У вас в доме т-террористка, и надо ее сдать. Но сначала разведать п-планы.

– Тогда пойди встань под дверью и послушай, о чем они воркуют, – распорядился председатель. – А сдать, если что, всегда успеем. Никуда теперь не денется.

Пухов с пониманием кивнул, зашел в сени и закрыл за собой дверь. Остальные приступили к производству салата.

– Беспокойные у тебя гости, Силыч, – заметила Галя. – А не пускал бы ты нас к себе с самого начала – жил бы как в раю, а?

– Это ничего, что беспокойные, Галюша, – ответил целитель. – Призвание мое такое. Вот если бы ты еще командовала построже, так ничего бы лучше и желать нельзя было.

– А может, вам, товарищ Селиванов, к нам в Союз вступить? – предложил вдруг Редька. – Тогда и я бы вами покомандовал, и другие командиры нашлись бы. Вы ведь живописец?

– Да какой там живописец… – засмущался целитель. – Это же только видимость, что я красками малюю. Тут суть-то в другом…

Однако в чем заключалась суть, Силыч объяснить не успел. Дверь в сени с треском распахнулась, и во двор вылетел взъерошенный Пухов.

– Со… со… совокупляются! – объявил он. – Вся изба ходуном ходит. Надо спасать раненого героя.

– Эй! Ты в личную жизнь-то не суйся, – одернул его Редька.

– У него же сотрясение мозга! – ахнул Валя. – Разве можно?

– Суслик, не вмешивайся! – приказала Галя.

– Вот видите, как бывает, – поразмыслил вслух Силыч. – Сошлись, значит, лед и пламень прямо у меня в избе. Да… Это тебе не голубей с кошками сшивать. Тут высшая гармония присутствует. Любовь, что движет солнце и светила…

– Стоп! Тише! – прислушалась Галя. – Голоса слышны. Разговаривают!

– П-пойду еще п-послушаю.

Пухов снова исчез в сенях и прикрыл за собой дверь.

– А вот такая союзница, как Малаша, нам бы не помешала, – заметил Редька. – Если ее завербовать и оставить у врага нашим агентом, то задача похищения решится сама собой.

– Можно попробовать, – согласилась Галя.

– Маланья Николаевна – это личность, – уважительно покивал Силыч. – Сразу видно – натура незаурядная.

Дверь снова отворилась – на этот раз тихо, даже без скрипа, – и показался Илья Ильич.

– Ругаются, – доложил он. – Он ей, значит, в-внушает: «Я тебя когда еще насчет него предупреждал! Из-за кого мы расстались?» То есть они, оказывается, из-за черта этого разошлись, когда М-мухин с ним поссорился. «Он, – говорит, – бес». А террористка ему: «Да мне пофигищу, кто он такой. Художников у него нет, вот в чем дело. Только ты один настоящий». А тот свое твердит: «Говорю тебе, он бес. Я его в аду видел». А она: «Я их всех в аду видала». И т-так далее.

– Молодец, Ильич, продолжай наблюдение, – распорядился председатель.

– П-продолжу.

Однако на этот раз Пухов вернулся почти сразу:

– Не слышно ни фига. Б-беда один бубнит что-то ей на ухо, упрашивает. Д-должно быть, помочь просит.

– А она? – вскинулся Редька.

– А она его Б-бедиком назвала. Значит, соглашается.

– Вот! – кивнула Галя. – Дай бог, чтобы согласилась.

– Ну кто бы ожидал, а? – покачал головой Валя.

– Может, внутрь зайдем? – робко спросил Силыч. – Вместе-то быстрей уговорим.

Однако делать этого не пришлось.

Двери вдруг распахнулась настежь, и в проеме выросла сама Малаша. Уперев руки в боки, она бесцеремонно осмотрела потенциальных союзников, а потом коротко приказала:

– Заходите!

Все поспешили в дом, забрав с собой недочищенные овощи.

В комнате все было по-прежнему, если не считать того, что полностью одетый Беда восседал в хозяйском кресле и самостоятельно поглощал омлет. Выглядел недавний тяжелобольной гораздо лучше.

– Короче, идею я поняла, – с ходу объявила Малаша. – Вы хотите пошутить с Синькиным, как мы вот с этим старичком.

И она показала на Пухова, который силился что-то произнести, но не мог выговорить даже первого слога.

– Ты, дедуля, если что, извини, – совсем не покаянным тоном продолжила Малаша. – А кто первый начал? Про золотую рыбку, надеюсь, все в курсе? Короче, по обидам у нас взаимозачет, а на будущее задачи общие. Зайдем через батлера Тимошу, он давно на меня глаз положил.

Беда недовольно посмотрел на нее и отодвинул в сторону омлет, но Малаша тут же объяснилась:

– Ты слушай ушами: это же он глаз положил, а не я. Наворачивай давай, Бедик, силы надо восстанавливать. Про батлера, короче, история следующая. Этот дядя по субботам синегалит в одном баре – в «Молли Блум». Ну, я туда зашла как-то раз. Сидит в углу, зыркает, а подойти, понятное дело, очкует. Но это ничего, я теперь сама к нему подойду.

– И что даль-ше бу-дет? – напрягся Беда.

– А тебе неясно? Короче, я соглашаюсь посмотреть с ним дачу эту, для вип-гостей. Там я батлера ак-ку-ратно вырубаю, а Кондратия беру за шкирятник и вывожу за ворота. Где вы уже дожидаетесь с машиной. Потом в багажник – и сюда. Ну, как план?

– И кто гарантирует, что Кондрат окажется на даче? – пожал плечами Валя. – Он же по выходным в Москву летает.

– Раз говорю, значит знаю. Больше не полетит.

– А охрана на входе? – спросил Редька.

– Дедуля, не смеши. Охрана там у них. Вообще, все это вас не касается. Ваша задача – ждать в ста метрах от ворот, а потом принять объект и доставить сюда. Поняли, нет?

– Поняли, – по-деловому ответил Редька.

– Хотел бы я посмотреть, как Кондрат Евсеич добровольно полезет в багажник, – буркнул Валя.

– И посмотришь, Валюнчик, я тебя персонально приглашаю. Я его свяжу и упакую, как посылку. Бантик даже повяжу.

Малашин план отличался редкой лихостью и такой же неосновательностью, однако вариантов у заговорщиков все равно не имелось. Скрепя сердце с ним согласились и члены Союза, и Галя с Валей, и сам Беда.

Что касается Силыча, то он в детали не вникал. Бывший вопряк смотрел на Малашу влюбленными глазами и повторял:

– Вот это барыня так барыня… Девяносто шестой пробы барыня. Мне б такую…

Глава 23

Британский ученый Борис Прайс

Уже в начале июля город был заклеен афишами:

10 августа

в Школе ИЗящного Арта

знаменитый британский ученый

БОРИС ПРАЙС

прочтет лекцию

«МУЗЕЕФИКАЦИЯ ПИССУАРА

И ПИССУАРИЗАЦИЯ МУЗЕЯ»

Каждый постер украшала фотография, на которой Прайс – подтянутый, спортивного вида седовласый джентльмен в кедах, шортах, футболке и бейсболке – стоял у школьной доски с теннисной ракеткой в руках.

Эта картинка вызвала некоторое волнение в студенческой среде.

– На Прайса идешь? – спрашивал один студент другого на ступенях Школы.

– Не-е, – тянул в ответ тот. – Чё-то очково… Говорят, дерется. Ракеткой по бошкам.

– Так это он вопросы отбивает. Метафора такая.

– Метафора… Все равно больно, наверно. Слушай! А нельзя ему, если что… ну, того… ну, звиздюлей отвесить всем вместе, по-нашему?

– Нельзя. Британский ученый.

– Эх… Не, не пойду, наверно.

Однако, несмотря на сомнения и опасения малодушных, в назначенный день актовый зал бывшего Дворца культуры водников оказался полон.

Борцы с Синькиным делегировали на лекцию Валю Пикуса. Все остальные были так или иначе задействованы в готовящейся секретной операции, а Беду не пустила Малаша, заявив, что он еще слишком слаб. Валя как мог утешил друга и пообещал подробно рассказать об увиденном.

Войдя в зал, Пикус почувствовал легкое головокружение. Перед глазами заплясали дежавю: ему показалось, будто половина зала занята невесть откуда взявшимися в Прыжовске участниками арт-группы «Призраки Маркса». Однако, присмотревшись, Валя убедился, что молодежь ему незнакома: по-видимому, это были здешние студенты и их приятели. Но на всякий случай он поспешил укрыться в задних рядах, где расселась публика посолидней.

Прайс опоздал совсем немного. Широко улыбаясь и приветливо помахивая ракеткой, он вошел в зал в сопровождении целой свиты: помимо Синькина, ее составляли господин министр культуры, ректор Школы, участники ХУШО, чиновники из областной администрации, а также высоченная, под два метра, девица в черном, похожая на Уму Турман.

– А это кто? Жена? – шепотом спросил Валя у сидевшего рядом студента.

– Нет, – так же тихо ответил тот. – Исследовательница. У нее грант на его изучение. Говорят, передвижной музей будет делать.

Синькин кратко представил гостя, назвав Прайса «старым боевым соратником», и плюхнулся на место, оставленное для него в первом ряду, где уже расселись хушисты.

Лектор вышел к трибуне и сразу заговорил, быстро и гладко, на чистом русском языке, что для многих слушателей стало сюрпризом.

– Все вы прекрасно знаете, – начал он, – что в последние сто лет передовые художники раз за разом отвергали своих предшественников. Образно выражаясь, бросали их с парохода современности. Так было целый век: они бросали и бросали, бросали и бросали, а пароход все шел вперед. И тут можно предположить следующее: пароход современности устроен так, что движется вперед за счет этого процесса – за счет того, что с него кидают классиков. То есть отказ от прошлого – это не побочная, а самая главная функция актуального искусства, за счет которой вырабатывается энергия поступательного движения. Более того: если перестать их кидать, то корабль потонет.

– И всем станет хорошо и спокойно, – завершил мысль кто-то, сидевший позади Вали.

Пикус оглянулся и тихо ойкнул, узнав Егора Прудоморева. Обычно добродушный бородач выглядел сегодня хмурым и недовольным: лицо его ясно выражало скептическое отношение и к британскому ученому, и ко всем его метафорам. Сильно похудевшего Валю он не узнал, и тот поскорей втянул голову в плечи: общение с бывшим коллегой по ХУШО в его планы не входило.

– Иначе говоря, – продолжал Прайс, – совриску нельзя дать никакого определения, кроме следующего: непрерывное обновление за счет отрицания. Каждый художник стремится стать непохожим на предшественников и современников. И потому совриск нельзя осмыслить как единое целое в рамках одной закономерности.

– Нельзя так нельзя, – пробухтел Азефушка. – Не можешь осмыслить – занялся бы делом каким. Корову бы купил, что ли.

– Так откуда же берется новое? – возвысил голос ученый. – Художники черпают его извне, из того, чем до них пренебрегали. Кредо авангарда можно сформулировать так: «Что не было искусством – будет искусством. Что было искусством – перестанет быть искусством». Только полемика! Только отрицание! Только борьба!

Лозунги вызвали одобрительное гудение в первых рядах, где сосредоточилось радикально настроенное студенчество.

– Однако, оглянувшись назад, – продолжил Прайс, – мы видим, что все отрицания стоят друг друга. Поясню на примере. Предположим, вот это живой классик.

И он указал ракеткой на сидевшего на приставном стуле Костю Никодимова. Тот приосанился.

– А это, скажем, молодой хулиган, который скинет его с парохода современности.

И Прайс безошибочно ткнул в Саню Щипакина, усевшегося прямо на краю сцены, свесив ноги в зал. Щипакин гыгыкнул.

– А дальше наш хулиган тоже сделается классиком и тоже полетит вниз головой в набежавшую волну. А пароход идет, и рано или поздно всем становится пофиг – я правильно произношу это русское слово? – всем становится пофиг, кого сейчас опускают под воду, потому что ни один художник не лучше другого и вообще кидать – это нормально. Понимаете? Кидать – нормально. И в конце концов образуется большой-пребольшой Пофиг, который и есть главный секрет совриска. Понятно я изъясняюсь или нет?

– Да пофиг! – выкрикнул Щипакин.

По залу прокатилась волна здорового смеха. Прайс тоже улыбнулся, а потом извлек из спортивной сумки теннисный мячик и, легонько поддев его ракеткой, переправил Щипакину. Тот поймал, гордо показал всем и сунул в карман.

– А теперь представим себе другой пароход, – сказал философ, когда публика немного успокоилась. – Он идет вслед за первым, в его кильватере. Капитан и команда второго парохода видят, как с первого кидают людей. Тонущие приближаются с криками: «Помогите! Спасите! Мы – ваши культурные ценности!» И команда второго парохода подбирает упавших с первого. Более того. Так же как первый пароход не может идти вперед, если с него не сбрасывают классиков, так и второй не может двигаться, если его команда перестанет их подбирать. И первый пароход, как вы уже догадались, называется «Авангард», а второй – «Культурная память». Да, я забыл сказать, что плывут наши кораблики по реке Лете. А теперь вопрос. Отчего может потонуть первый?

– Оттого, что на нем никого не останется! – вскочил Костя Никодимов. – Некого будет кидать. И некому.

– Бинго! А второй?

– От перегрузки.

– А какой из них лучше?

– Пофиг! Пофиг! Пофиг! – раздалось со всех сторон.

Борис Прайс улыбнулся и один за другим разослал во все концы зала сразу десяток мячиков: самый важный урок был усвоен.

– А что останется, когда все корабли потонут? – спросил он, дождавшись тишины.

– Река!

– А еще?

– Берега.

– А главное-то?

Слушатели не знали.

– Да мы с вами останемся, – улыбнулся Прайс. – Те, кто на них смотрел. И тогда мы будем – кто?

– Кто?

– Художники. Тогда сама обычная, повседневная жизнь станет искусством. А ну кидайте мне мячи назад, двоечники.

Слушатели вернули всего два мяча: никому не хотелось расставаться с сувенирами.

– Итак, оба корабля в конце концов потонут. Но прежде на них произойдет еще одна важная вещь: депрофессионализация команды. Если движение вперед зависит только от скидывания людей в воду, то зачем экипажу знать, скажем, устройство корабля или уметь прокладывать курс? Незачем. То же и на втором пароходе. Кто круто кидает или ловко подбирает, тот и есть настоящий моряк. Поэтому современный художник не должен уметь… что делать?

– Рисовать! – выкрикнул Никодимов.

– Да! В частности, рисовать. А если посмотреть шире – он вообще ничего не должен уметь. Квинтэссенция актуального художника – это хулиган или паразит. Я говорю, мячи-то отдайте!

На сцену полетела еще пара мячей.

– Однако вернемся к нашему Великому Пофигу. Усвоив главный закон, легко понять и все частности. Вот, например, название моей лекции. Рассмотрим знаменитый писсуар Дюшана, внесенный им в пространство музея с надписью «фонтан». Что это было? Произведение искусства? Да. Просто вещь? Тоже да. Если на писсуаре в музее прочтешь надпись «фонтан», не верь глазам своим. Почти сто лет назад Дюшан отменил фикцию. Фикция стала неинтересна. А интересно – что? Только вещи и события, то есть реди-мейд и перформанс. И реди-мейдом занимается – кто?

– Паразит!

– А перформансом?

– Хулиган!

– Молодцы какие, – похвалил слушателей британский ученый. – Хотя мячи и зажимаете. Однако музеефикация писсуара – это только половина дела. За этим жестом неизбежно последует другой. И я вижу по лицам, что вы уже догадались, какой именно. Ну-ка скажите, что должен сделать художник, чтобы завершить процесс, начатый Дюшаном?

– Нассать! Нассать! Нассать! – радостно, на многие голоса закричали со всех сторон.

– Умницы! – улыбнулся Прайс. – Причем, заметьте, нассать там же, в музее. Что и завершит вторую часть процесса – писсуаризацию музея. А если я вас спрошу: какая из частей лучше?

– Пофиг! Пофиг! Пофиг! – понеслось со всех сторон.

Прайс вытряхнул всю свою сумку и принялся раскидывать мячи по залу руками и ногами. Часть студентов выскочила на сцену, чтобы помочь профессору.

– Теперь смотрите дальше, – сказал Прайс, отдышавшись. – Как говорят математики, давайте проверим нашу функцию на экстремумы. Чем менее ценной является вещь в повседневности, тем ценнее она станет, когда какой-нибудь мудак – я правильно произношу это русское слово? – когда какой-нибудь мудак внесет ее в пространство музея. И значит, самой ценной вещью в музее является – что? Самая бесценная вещь – это что?

– Говно! – выкрикнули сразу несколько студентов.

Костя Никодимов уже явно не был первым учеником.

– Именно! – подхватил Прайс. Глаза его засверкали, голос воспарил ввысь и приобрел яростный накал. – Воистину так! Говно прекрасно, оно завораживает, в нем есть блеск, харизма и привлекательность вечно нового. А все потому, что оно представляет бесконечный мир жизни, лежащей за пределами эстетического. В нем скрыто и возвышенное несходство с искусством, и аура бренности – указание на судьбу всего сущего. Вот оно-то и есть конечный смысл понятия «Великий пофиг». Лекция окончена.

Вдруг стало тихо: в зале как будто открыли окно и оттуда повеяло адским холодом.

– И возвратится прах в землю, чем он и был… – отчетливо произнес в тишине Азефушка. – Суета сует, сказал Экклезиаст.

В этот момент Саня Щипакин спрыгнул со сцены, подошел к Косте Никодимову и что-то прошептал ему на ухо. Тот согласно кивнул, словно подтверждая: «Пора!» – и махнул рукой Соне Сойкиной.

Все трое направились на сцену.

– От имени слушателей Школы Изящного Арта мы благодарим профессора Прайса за прекрасный урок, – неожиданно спокойно и внятно произнес хулиган Щипакин.

– И хотим доказать, что усвоили его полностью, – продолжил Никодимов. – Сегодня с утра мы арендовали в городе небольшой прогулочный пароходик…

– Называется «Лягушка», – вступила Сойкина. – Он стоит прямо здесь, на реке, возле океанариума, и сейчас все желающие смогут спуститься к нему и принять участие в водной прогулке.

– Которая, как вы уже догадались, завершится киданием нашего уважаемого лектора с парохода современности, – закончил Щипакин.

Прайс отступил на шаг назад и выставил вперед ракетку.

– Эй! Эй! За что? – спросил он так тихо, что не расслышал никто, кроме стоявших на сцене.

– Как это – за что? Да вы же сами говорили…

– Хочу предупредить: я гражданин Великобритании! – неожиданно тонким голосом объявил во всеуслышанье Прайс. – И этот разговор продолжится только в присутствии консула и адвоката.

Всем показалось, что в интонациях британского ученого вдруг прорезался акцент.

– О! – громко и удовлетворенно заметил Азефушка. – Приссал!

В зале зашумели. Похожая на Уму Турман девушка в черном выскочила на сцену и встала в боевую стойку, прикрыв объект своего исследования. Министр культуры быстро, как лисица в нору, юркнул в полуоткрытую дверь. Хушисты повскакивали с мест и загалдели. А Кондрат Синькин хлопнул себя по коленям, откинулся на спинку кресла и во весь голос заржал.

Запахло международным скандалом.

Однако на сцену уже поднимался ректор Школы.

– Да шутят они, Борис Иосифович! – объявил он в микрофон. – Отвыкли вы там от наших шуток. Фуршет накрыт на кораблике. Всех приглашаем!

– Борь, а хочешь правда кинем тебя с парохода? – подал реплику с места Синькин. – И я с тобой спрыгну за компанию. Ничего, выплывем. Ты забыл сказать, что оно не тонет.

Глава 24

Три танкиста

Через день после отъезда зарубежного гостя, в пятницу вечером, Синькин объявил своему дворецкому:

– Завтра, Тимоти Бобович, я в Москву не поеду. Отпускаю сам себя в однодневный отпуск. И пойдем мы с тобой в какое-нибудь злачное место, за деффками. Покажешь мне здешнюю флору и фауну. А то заработался я.

– Очень хорошо, Кондрат Евсеич, – невозмутимо ответил батлер. – Это как нельзя лучше совпадает с моими планами.

Сотрудники вип-дачи знали, что по субботам хладнокровный Тимофей Борисович позволяет себе расслабиться: посещает единственный в городе ирландский паб «Молли Блум» и выпивает там ровно одну пинту «Гиннесса». Туда же он вознамерился сводить и любознательного шефа.

Хорошо изучившая привычки батлера Малаша заявилась в «Молли» еще в шесть тридцать и, оглядев похожий на пещеру зал, уселась в самом темном углу, откуда можно было за всеми наблюдать, оставаясь при этом незамеченной. Ярко-красный плащ «мечта Кармен», в котором художница обычно рассекала по прыжовским улицам, был предусмотрительно сложен вчетверо и помещен в большую спортивную сумку. Туда же втиснулись необходимые для завершения операции предметы: туристский спальный мешок с молнией, пять рулонов эластичных бинтов и кляп.

Когда обнаружилось, что Тимоти привел с собой босса, Малаша сперва мысленно выругалась, но потом обдумала ситуацию и успокоилась: в любом случае предстояло познакомиться с дворецким и разлучить его с хозяином, а где лучше организовать похищение – в резиденции или прямо тут, в пабе, – прояснится по ходу дела. Пока же разведчица притаилась, намереваясь послушать, о чем беседуют объекты. Задача облегчалась тем, что парочка уселась у стойки к ней спиной, и Малаша все прекрасно слышала.

– Эй, командир, целей пока не вижу! – объявил Синькин, взбираясь на высокий табурет и озирая с него помещение.

– Это вы про девушек? Тогда надо выпить пинту для прояснения кругозора, – бодро ответил Тимофей.

– Пинту, говоришь? Ячменного Зерна? А дай-ка я сначала меню погляжу… Ух ты, кузькина любовь, каких только слов тут нет! Пивной парадиз. «Бомбардье». «Делириум Ноктюрнум». «Хамовники». А суть у всех одна: отращивание живота. «Грехи на выбор». Нет, не грехи, орехи. А вот, смотри-ка, есть сельдь. Тимоти! – хитро прищурился арт-директор. – А ну-ка переведи на английский: «Я, пожалуй, водочки выпью и селедочкой закушу!»

Батлер почесал в затылке и неуверенно произнес:

– I… I will probably drink a shot of vodka with a little slice of herring.[5]

– И еще добавь: «Вот такусенькой».

– Vot takusen’koy.

– Молодец, выговор у тебя прямо бруклинский. Эй, любезнейший!

Бармен поставил перед ними графин водки, и после двух рюмок разговор начал скакать с пятого на десятое.

– Я бы на вашем месте гнал этого господина к чертовой матери поганой метлой, – слышала Малаша бархатный баритон батлера. – Ну какой он министр? Все, что он делает и даже сама его физиономия, – это несмываемое пятно на вашей репутации, вроде тех трех букв на шубе. Никогда не забуду! Чем я их только не отмывал. Какие все-таки сволочи есть на свете…

– Не грусти, друг Тим, зима еще не скоро, – утешал батлера арт-директор. – Шубу Андрюша новую пришлет. Зато парень хороший в школу поступил – Санёк Щипакин. Я его и в медвежий проект взял. Мишку теперь рисовать учится. По квадратикам, с нуля: раньше вообще карандаша в руках не держал, спреем обходился. А еще болтают, будто я молодежь одному хулиганству учу, как Боря Прайс.

– Учи их, не учи, все равно останутся гопниками. Как говорят англичане, из свиной попы шелковый кошелек не сошьешь.

– А по-русски?

– Гм. По-русски, наверное, так: из хама не выйдет пана. А тут кругом одни хамы и азиатчина. Ближайший пан за полторы тысячи миль, в Польше. Никогда в этой стране не будет порядка!

– Ты, мой британский друг, слишком пессимистичен. А знаешь, Тимоша, почему вы, западники, в упор не видите светлого будущего России?

– Почему?

– Фантазии у вас маловато. А вот я, например, знаю, как вам стопроцентно победить на выборах, а потом так же гарантированно реформировать страну. Несмотря на ваши ноль целых ноль десятых процента на сегодняшний момент.

– И как же?

– Ну, смотри. Среди сторонников западного пути довольно много серьезных ученых, в том числе биологов. Им надо создать тайное общество и поставить задачу: клонировать Петра Первого. А что? Технически это сейчас вполне возможно, нужно только кость из Петропавловского собора слямзить. Кость – самое трудное. А дальше все пойдет как по маслу. Выбирается девушка из рода Нарышкиных, производится на свет Петр. Дальше ему дается лучшее образование: и экономическое, и управленческое, и патриотическое, и европейское. Может даже в Голландии поучиться, только недолго. А потом пусть обучают лучшие либеральные профессора, как царю и положено. И когда он достигнет двадцати пяти лет, его вместе с доказательствами, что это действительно Петр, со всеми аттестатами и дипломами выдвигают кандидатом в президенты. И он побеждает единоросса, который к тому времени будет узурпировать трон, как котенка. Ты только представь: молодой Петр, двухметровый красавец, усатый, горячий…

Малаша чуть было не фыркнула вслух, но сдержалась.

Она встала и бочком, стараясь не привлечь внимания объектов, пробралась в туалет. Там сразу набрала номер Редьки и объявила:

– Короче, план меняется. Подгоняйте тачку прямо сейчас к бару.

– Он что, там? И как же ты его оттуда вытащишь? Ты в своем уме?

– Не ваше дело. Волоком. Встаньте незаметно недалеко от входа и ждите.

Обратно в зал Малаша вошла уже не скрываясь и села на самом виду.

– Целей по-прежнему не вижу, – услышала она голос Синькина. – Ну что, будем сидеть, пока не напьемся, или куда-нибудь дальше перейдем?

Батлер вдруг сделал охотничью стойку.

– Вижу цель! – объявил он. – Кондрат Евсеич, смотрите, вон та самая девушка. Ну что ушла от вас. Ну на заборе которая… Сон Джека-потрошителя.

Синькин живо обернулся:

– А, беглянка-поганка! – объявил он громко, чтобы услышала Малаша. – Нет, Тим, к этой особе я теперь и близко не подойду. Отрезанный ломоть.

– Зато аппетитный какой ломоть! – зашептал батлер. – Кондрат Евсеич! Я, может, за тем сюда и шел. Познакомьте, что вам стоит!

– Здрасте приехавши! А я думал, это ты меня будешь с красотками знакомить. Ну ладно, так и быть. Однако смотри. Я тебя предупредил: мисс саблезубая и обоюдоострая.

С этими словами Кондрат встал и направился к Малашиному столику.

– Здравствуй, Малашенька! – ласково улыбаясь, произнес он.

– Здравствуй, говномут! – раздалось в ответ.

Кондрат взглянул на Тимофея и развел руками, словно говоря: «Ну что, убедился?»

Однако отступать было некуда.

– Отлично, – как ни в чем не бывало продолжил Синькин, подсаживаясь за столик. – Вот и помирились. Ну, знакомься: Тимофей, он же Тимоти Айваноф, друг мой и куратор.

– Здравствуй, куратор говномута!

– Маня, а что ты сегодня такая смурная? Уже нарезалась?

– Не твое дело. Я тебе больше не подчиняюсь. Бобик сдох.

– И чего он сдох?

– Его задрало работать с козлами.

– А ну-ка, расскажи подробнее. Видишь, – обратился арт-директор к Тимофею, – получается, я опять на службе. Жалобы от сотрудников принимаю. Нет, не дождаться мне отпуска, даже однодневного. Давай, что ли, еще водочки закажем. Маня, ты будешь?

– Буду.

Долго уговаривать Малашу высказать претензии не пришлось. После первой же рюмки ее отрывистые реплики стали складываться в связный монолог.

– Нет у тебя художников! – объявила она. – С Коляном раньше еще можно было работать, пока он под тупорогого косил. Но теперь всё. Ректор, блин! Буддович, блин! Ты видел, что он в Википедии про себя написал? У него там биография начинается с раздела «Предшествующие жизни». Он скоро и в Союз художников вступит, попомни мое слово. Остальные всегда были отстой. Вадик этот, окунь глушеный, задолбал концепциями глубже некуда. Тереша этот со своей рожей гумозной. Но главное, конечно, – это борода. По волоску бы выдрала… Короче, художников у тебя нет ни одного. Одни соплежуи, психи и конформисты. Нас ждет эра политического искусства, и тебе там места не будет!

Критика синькинского проекта слева продолжалась довольно долго. В выражениях Малаша не стеснялась, и это очень забавляло куратора. Что касается Тимоти, то он только молча пожирал предмет своего интереса круглыми от изумления глазами: вставить слово в диалог таких действующих вулканов, как Синькин и Малаша, батлеру нечего было и мечтать.

– …а теперь эту хурму с медведями затеял. Да ты хоть знаешь, что медведь самое ссыкливое животное? Как-нибудь залью в ютуб, как я на медведя ходила.

– Залей, Малашенька, – радовался Синькин. – Залей, пожалуйста! А мы в проект вставим. И вообще, кончай придуриваться, возвращайся в рай. А если тебе кажется, что выставка – которую ты, кстати, еще не видела – недостаточно горячая, так берись сама, пожалуйста. Участвуй! Пирожки свои пеки. Когда я тебя ограничивал?

– Всегда! Целуйся дальше с этой властью, а я хрен к тебе вернусь!

– Ну, выпьем еще!

Примерно через час Малаша объявила:

– Что-то мне на клапан давит, сейчас приду.

Арт-директор – совершенно трезвый – проводил ее взглядом и увидел, что Малаша, направившись к выходу, не свернула в закуток к туалету, а толкнула дверь на улицу и вышла на воздух. Синькин велел Тимофею оставаться на месте и незаметно двинулся за ней следом.

Сквозь полупрозрачное стекло витрины бара он увидел, что Малаша закурила, потопталась под фонарем, огляделась, а потом, разглядев нечто в конце улицы, щелчком отбросила сигарету и направилась туда быстрым шагом.

Синькин подскочил к выходу и высунул нос наружу.

– А ну брысь отсюда! – орала Малаша на всю улицу, подлетая к старой «Волге». – Вы что, старички, совсем чебурахнулись? Он же знает эту тачку. Отъезжай, кому сказано! За углом встаньте!

Из машины что-то возразили, на что Малаша ответила:

– Дотащу, не ссы!

Машина тронулась и скрылась за углом. Малаша оглянулась, однако было поздно: Синькин, с одного взгляда узнавший авто Пухова, уже нырнул обратно в бар.

Он быстро прошел в мужской туалет, достал мобильник и позвонил губернатору:

– А ну-ка, Андрюша, дай мне телефончик твоего обер-полицмейстера. Или лучше так: позвони-ка ему сам, вели оказать содействие и попроси перезвонить мне. У нас тут проблемы.

* * *

Сидевшая в Танкете группа захвата состояла исключительно из союзных художников: к Редьке и Пухову после недолгих уговоров присоединился Шашикашвили. Настроение у стариков-разбойников было мрачное, даже Илья Ильич вел себя тихо и почти не шутил. Он хотел включить магнитолу, но Редька не позволил. После появления Малаши и перемещения за угол стало совсем скучно. За баром художники наблюдали по очереди: один прохаживался по улице, а двое просто сидели в машине и ждали развязки. Первым на вахту отправился Шашикашвили.

– Андреич, а ты после победы чем займешься? – спросил Пухов товарища через некоторое время.

– На пенсию выйду, буду натюрморты писать. Передам бразды кому-нибудь. Вот хоть Алексею Шаманову.

– Не промахнись, комбат! Леха-то, говорят, на гада работает. Медведей ему пишет.

– Ну, значит, Сенокосову. А ты что делать будешь?

– А я картину новую задумал. Представляешь: речка наша, Спичка, но только шире раз в пять, и ее танки форсируют. И столбы воды такие трехметровые, от вражеских снарядов. Вот закопаем гада – и сразу на дачу поеду, возьмусь наконец за работу. А то уже который месяц нет житья от этих фрицев.

– Это точно. Ну ладно, пойду сменю Шалву.

Скульптор забрался в машину, а Редька стал прохаживаться по улице, поглядывая на вываливавшихся из бара последних посетителей. Ходить пришлось долго, но в конце концов то, чего так ждали три танкиста, свершилось.

Стоя на углу, Геннадий Андреич увидел, как высокая девица – Малашу нельзя было не узнать по ярко-красному плащу – волоком вытаскивает из дверей паба здоровенный сверток с телом самого последнего посетителя. Редька быстро шагнул за угол, к машине, жестом велел Пухову открыть багажник, а сам поспешил на помощь.

И вдруг в этот самый момент раздался заливистый свист, и где-то совсем рядом взвыла полицейская сирена. Малаша тут же бросила тело на землю и рванула в темную подворотню. Однако старый коммунист не дрогнул. Он уцепился за тяжеленный сверток и поволок его к Танкете. На полпути ему на помощь пришел скульптор-монументалист.

– Быстрей, быстрей! – кричал им Пухов.

– Сам бы поднял, да? – отвечал Шалва. – Это тебе не Хорунжего воровать!

Танкета ревела.

Вдвоем художники кое-как сумели запихнуть извивающееся тело в багажник, захлопнули крышку и вскочили в уже отъезжавшую «Волгу». Пухов выжал педаль газа.

На другом конце улицы замелькали огни полицейской машины.

– Ну и Голливуд! – тяжело дыша, проговорил Редька.

– Это не Голливуд, – возразил Шалва. – Это наше кино!

– Мото-ры пла-ме-нем объя-а-аты! – заблажил вдруг Илья Ильич. – И ба-шню лижут я-азыки!

– Судьбы я ви-и-зав принима-аю… – неожиданно подхватил скульптор.

– Прямым пожатием руки! – закончили все трое.

Танкета мчалась по темным улицам к дому Силыча. Похитители всматривались в зеркала и ежесекундно оглядывались, однако погони, похоже, не было.

– А может, закопаем гада до утра? – спросил Илья Ильич, когда до Прямой улицы оставалось всего ничего. – Тут и лесок имеется. Пусть в земле переночует, подумает над своим поведением, покается. А утром подберем.

– Покается? – хором переспросили два других разбойника.

– Ну да, а что?

– Не надо, – решил Редька. – Дуй прямиком к Селиванову.

– Илья, а ты знаешь, почему в голливудском кино главный герой всегда вырывается на свободу? – спросил Шашикашвили.

– Почему?

– Потому что преступники слишком долго с ним разговаривают.

– Точно, – согласился Редька. – И мы такой ошибки не допустим. Мигом в баню, беса вон, а утром Кондрат Евсеич, живой и невредимый, отправится домой. Пешочком. Вот только интересно, что эта фурия с дворецким сделала? Ох, лишь бы не убила…

В бане уже поджидала вся компания. Кресло для экзорцизма временно занимал больной Беда, рядом стояли Валя, Галя и Силыч.

Мычащий и извивающийся сверток внесли и положили на пол. Все, кроме Мухина, сгрудились вокруг, рассматривая добычу. Наконец Силыч наклонился и осторожно дернул молнию на спальнике, открыв лицо.

И тут заговорщики издали один и тот же звук: что-то среднее между проклятием и стоном.

В спальном мешке, спеленутая, как младенец, с кляпом во рту, лежала Малаша. И глаза ее метали такие молнии, что даже у неробкого комбата побежали по спине крупные мурашки.

Все молчали.

– Надо кляп вытащить, – сказал наконец Силыч.

– Илья, давай! – скомандовал Редька.

– А почему я? Сам д-давай!

Беда не без труда поднялся с кресла и вытянул кляп.

Последовавший за этим монолог Малаши невозможно воспроизвести средствами художественного слова. Если ругань измерять этажами, то речь ее лучше всего уподобить небоскребу Бурдж-Халифа в Объединенных Арабских Эмиратах, который насчитывает сто шестьдесят три этажа и потому именуется местной прессой Башней Гордости.

Глава 25

Шебуршин

Ровно за десять дней до открытия выставки «Русское медвежье» из города Парижа – а может, не из Парижа, а из Ниццы, а может, не из Ниццы, а из Акапулько… – во всяком случае, из таких мест, которые при взгляде из Прыжовска казались совершенно сказочными, – по личному приглашению директора арт-центра прибыл ходячий бренд, живая легенда и отец-основатель актуального совриска Мельхиседек Иванович Шебуршин.

Имя Шебуршина (кстати, в Союзе он звался Николаем, а Мельхиседеком стал в эмиграции) гремело по арт-рынку еще в конце шестидесятых годов, когда никакого арт-рынка, собственно, и не было. Уже тогда будущий классик, а пока член шок-группы «Вопряки», отличался необыкновенной представительностью. Молодой человек, казалось, родился, чтобы стать мэтром. Он солидно хулиганил, солидно выпивал, солидно дрался, и юная его бородка, разрастаясь вниз и вширь, с каждым годом приобретала все более солидный вид. Таким он остался и в зрелые годы. Не потеряв ни грамма солидности, Шебуршин дожил до своих семидесяти и продолжал функционировать все в том же, давно привычном для прессы образе. Это был пузатый, бородатый, избыточный во всех своих проявлениях дядька, похожий не то на купца первой гильдии, не то на Леонардо да Винчи, не то на библейского патриарха. Во всяком случае, многие отмечали: он был на кого-то неуловимо похож – точно так же, как все его акции и инсталляции, которые вызывали у рецензентов острые приступы дежавю и заставляли судорожно перебирать в памяти историю искусств за последние сто лет. Сам Шебуршин, кстати, утверждал, что был в прошлой жизни главой фламандской купеческой гильдии и запечатлен на картине Рембрандта. Но эти слова никто всерьез не воспринимал: все знали, что мэтру свойственно видеть себя в других, других в себе и в конечном итоге – себя повсюду.

За месяц до приезда звезды в океанариуме прошел внеочередной хушосовет, решавший только один вопрос: как встретить дорогого гостя? Кондрат поставил перед художниками непростую задачу – с первой же секунды поразить и расположить к себе капризную знаменитость – и объявил мозговой штурм.

Как обычно, все заговорили разом.

– Смотри сюда, смотри сюда! – кричал громче всех Азефушка Прудоморев. Художники неохотно стихли. – Короче, он прилетает, а его никто не встречает. Прикидываете? И на звонки не отвечает. Что делать? Ну, по-любому, багаж получать надо, да? Значит, идет туда. И вдруг на багажной ленте вместо чемоданов и баулов выплывает фуршет. Полный фуршет! Водка в таких, знаешь ли, графинах запотевших, бутерброды с икрой, с рыбой, салаты, все дела. И вваливаются цыгане с гитарами: «К нам приехал, к нам приехал Мельхиседек Иваныч дорогой…» – а дальше выходим мы все с губером во главе. Почет дорогому гостю! Скажешь, не понравится ему?

– Понравится, – кивнул Синькин. – Но есть одна закавыка: он ездит исключительно поездом. Самолеты, говорит, не выношу. Смотришь оттуда вниз и думаешь: сколько мест я еще не освоил.

– Вона как… Ну ничего, тогда другая идея имеется, – не смутился Азефушка. – Надо украсить город к его приезду. Что он больше всего любит?

– Себя.

– Это понятно. А еще?

– Его пристрастия хорошо известны, – начал объяснять Вадим Бесполо. – Он в каждом интервью твердит одно и то же: люблю, мол, все ненужное. Совсем никому не нужное. Другие, дескать, выбрасывают, а я подбираю и присваиваю. Называется апроприация.

– Вот! А мы по всему пути его следования в город развесим таблички про ненужное. «Здесь говорят по-суринамски». Или «Пункт сдачи попугаев».

– Егорушка, голова моржовая, да пойми же ты: он на вокзал приезжает, прямо сюда – вон перрон из окна видно, погляди. Ну, что еще?

– Sovietland за городом построить, – поднял руку Саша Брусков. – Временный пока. Чебуречные, пирожковые, кинотеатр «Ирония судьбы нон-стоп», автоматы газводы, оливье ковшами, сортиры ретро-стайл – без бумаги и с очком, телефон междугородный с кабинками.

– Можно телефон с сортиром совместить. Одна кабинка.

– Правильно! Он же любит все это.

– Точно! На этом и карьеру построил.

– Нет, нельзя, – вздохнул Синькин. – Решит, что мы с ним конкурируем. Совок – его поляна, туда лучше не лезть. Проклянет. Ну, еще идеи?

Художники молчали.

– Слушай, Кондрат, – осенило вдруг Вадима. – А вот «Рождение Венеры в 18-м отделении милиции» – это его картина?

– Его. И что?

– Можно попробовать вживую представить. На озере. Настоящих ментов привлечь по разнарядке. Старший командный состав приветствует рождение Венеры, вытянувшись по стойке смирно в патрульно-постовом катере. Сержанты – купидоны и амуры. Рядовые дуют во все щеки – гонят волну.

– Шутишь? Пацанам перед бабой прогибаться западло, об этом вся картина. А ты – амуры. Они бы и Мадонну не стали так встречать.

– Ну тогда не знаю…

Хушосовет закончился безрезультатно. Художники так и не смогли придумать сценарий, который устроил бы Синькина, и церемонию встречи разработали в губернской администрации в соответствии с протоколом приема московских гостей средней тяжести.

* * *

И вот наступил день, когда на главный и единственный вокзал города Прыжовска должен был прибыть специальный поезд. Все уже знали, что он состоит из трех вагонов: в первом разместился сам Шебуршин, второй вез обслуживающий персонал и журналистов, а в третьем, товарном вагоне передвигалась разобранная на части знаменитая инсталляция «Урыльник», которую надо было за три дня смонтировать в бывшем океанариуме. Однако конструкция занимала не весь вагон: на художественных сайтах писали, что помимо нее туда погрузили еще около сотни увесистых мешков непонятного содержания и назначения. Один из сопровождавших мэтра журналистов, рискуя карьерой, сумел проникнуть в хранилище и с помощью перочинного ножа организовал утечку. Оказалось, что в мешках содержится множество пакетов обыкновенной бельевой синьки. Открытие вызвало бурю в интернете: никто не мог понять, зачем гению понадобился этот порошок. Впрочем, что-либо понять и не надеялись: все знали, что акции Шебуршина отличаются удивительной многозначностью. Узнать удалось не смысл перформанса, а намерения автора. Когда журналисты подступили к нему вплотную и зажали в углу, он объявил, что собирается растворить тонну синьки в том самом левитановской красоты озере, на берегу которого стоял прыжовский Дом художника.

– А что это значит – решайте сами, – закончил интервью Шебуршин. – На то вас при искусстве и держат.

Арт-критики поспорили, поругались и помирились, но к согласию не пришли. Одни считали, что подкрашивание воды – знак поддержки деятельности Кондрата и ХУШО. Другие, наоборот, полагали, что, высыпая в озеро синьку, Шебуршин символически сливает как прыжовский проект, так и все новейшее российское искусство.

Об этом спорили и встречающие на вокзале. А поезд между тем сильно опаздывал. Причину никто не знал наверняка, но бродили слухи, будто бы виноват сам Шебуршин, который требует останавливаться на каждой станции, выходит и осматривает сначала буфет, а потом туалет. Осматривает долго, вдумчиво, а поезд ждет, и расписание на прыжовской ветке сбивается окончательно. Смысл этих акций мэтра тоже вызывал споры.

– Вот ведь умеет же человек себя подать, – крутил головой Азефушка. – Крючок, можно сказать, без всякой наживки, а рыба в очередь становится заглатывать. А казалось бы, ну что тут такого: подумаешь, покушает старичок и в туалет сходит. Плевое же дело. Нет, братцы, учиться нам всем у него и учиться. Велик Иваныч!

– А может, нет тут никакой акции? – усомнился Гриша Мичурин. – Может, у него ностальгия? Или понос?

– Мне тоже так кажется, – поддержал товарища Вадим Бесполо. – Он же сам об этом говорил в интервью: «Выйдешь, мол, из такого места, и как будто помолодел лет на тридцать».

– Да кто его знает… Личность неоднозначная.

На самом деле причина была в другом. На одной из станций Шебуршину при осмотре вокзала захотелось по малой нужде. Но сходить в туалет просто так он не мог. У маэстро давно вошло в привычку подавать любое свое действие как художественный жест. А жесты он привык выстраивать в серии. Именно серийное мышление считалось у критиков главным вкладом Мельхиседека Ивановича в отечественное искусство. Пришлось после первого жеста выходить в туалет на всех следующих станциях и полустанках.

И вот наконец у первой платформы остановился локомотив с тремя вагонами.

На перроне высокого гостя встречали губернатор Детка, министр культуры господин Господин в костюме и галстуке, арт-директор с несколько помятым Тимошей за правым плечом, чиновники, журналисты, а также выстроенное в уже привычную для себя шеренгу «Художественное шоу». Полиция выставила оцепление, но простой народ почему-то на вокзал не пришел.

Завидев сходящего на перрон мэтра, губернатор прокашлялся и развернул бумажку с речью – импровизировать Андрей Борисыч был не мастер.

– Дорогой Мельхиседек Иванович! – начал он. – Позвольте приветствовать в вашем лице всю историю актуального отечественного искусства. Ваш долгий творческий путь…

Художники рассматривали приезжую знаменитость.

Шебуршин слушал насупившись, ни на кого не глядя. Одет он был в черный балахон, на котором выгодно смотрелась седая борода патриарха. Голову украшала широкополая шляпа.

Когда губернатор с безукоризненным произношением объявил: «Welcome to Siberia!», высокий гость шагнул вперед. Все ожидали, что он скажет ответное слово и пожмет руки встречающим, но вместо этого Мельхиседек Иваныч, по-прежнему ни на кого не глядя, быстрым шагом прошел всю шеренгу хушистов и, резко затормозив в самом конце, спросил у Саши Брускова:

– Где сортир?

– Там, – испуганно показал Саша на конец платформы.

Мэтр решительно направился к домику, стоявшему отдельно от здания вокзала. За ним ринулись журналисты, чиновники и все собравшиеся. У входа в домик возникла сумятица и образовался затор: женская часть разделилась на тех, кто воспринял происходящее как публичный перформанс и пожелал проследовать за кумиром на мужскую территорию, и тех, кто счел поход в туалет личным делом классика. Эти последние оказались в меньшинстве и были оттеснены.

Когда зрители ввалились внутрь, Шебуршин уже застегивал штаны.

Застегнувшись, он сунул руку под балахон и вынул золотую визитницу, украшенную, как портсигар у Воланда, крупным изумрудом. Извлеченную оттуда карточку мастер величавым жестом бросил в писсуар. Потом бесцеремонно растолкал поклонниц и вышел на улицу.

Небрезгливый Азефушка тут же выудил карточку и прочитал вслух надпись:

– «Мерд». Какашки то бишь на французском диалекте, – громко объяснил он менее грамотным. – Теперь понятно. Не дает Дюшанушка русскому гению покоя.

– Так ведь он его ненавидит! – откликнулся Бесполо. – Это все знают. Мельхиседек Иваныч писсуар просто видеть не может. Как пописает, сразу кидает туда бумагу с заклинанием.

– Да, а заклинание-то вон оно какое оказалось, – вздохнул Азефушка. – Странный все-таки дед, ты не находишь?

– Личность неоднозначная, – согласился Бесполо.

Тем временем неоднозначная личность наконец-то обменялась рукопожатиями с губернатором и арт-директором.

– Надеюсь, что вы поможете нашим художникам найти консенсус, – сказал Андрей Борисович. – А то у нас тут целая война идет.

– Для того и приехал, – отрывисто ответил Шебуршин. – Поучим вас, как себя вести. Акция, кстати, так и называется: «Урок толерантности».

– Ну, с богом!

После этого гость направился к океанариуму, находившемуся, как уже было сказано, прямо напротив железнодорожного вокзала.

Хушисты, вместо того чтобы сразу двинуться за ним, задержались у вагона, из которого выгружали привезенные мэтром материалы для будущей акции. Развязали один мешок и ахнули:

– Ну ни фига себе!

Оказалось, что шебуршинская синька была упакована в полиэтиленовые пакеты в форме руки с поднятым большим пальцем.

– И зачем это? – почесал затылок Саша Брусков.

– Эх ты, недогада, – усмехнулся Азефушка. – Да это же лайки фейсбучные!

– Точно! Хотя погоди. Если палец вверх торчит, то будет лайк. А если вниз?

– Если вниз, то значит наоборот, дизлайк, – объяснил Вадим Бесполо.

– Да, неоднозначненько, – подвел итог Прудоморев. – Я же говорю: учиться нам всем у него и учиться. Велик Иваныч!

– Ну, пошли, пошли! Главное пропустим. Сейчас он про нас выскажется.

В океанариум, где была уже почти полностью смонтирована выставка, Шебуршин зашел в полном одиночестве, велев всем сопровождавшим дожидаться на ступенях. Художникам очень хотелось лично объяснить смыслы своих инсталляций, рвались внутрь и журналисты, но великий человек сделал властный жест – и все остановились.

Губернатор тут же быстро попрощался с Синькиным и уехал по делам. Вслед за ним рассосались и чиновники. Прочие закурили и загомонили:

– Всех осудит, вот увидите! Затем и приехал.

– А вдруг благословит?

– Дожидайся!

Мэтр вышел скоро и выглядел недовольным.

– Медведями удивить хотел! – объявил он во всеуслышание, показав пальцем на Синькина. – Да я пятьдесят лет в искусстве. Все материалы перепробовал. Мешковина, огонь, лошади, золото, попугаи, хлопок, дым, ромовые бабы. А он меня медведями удивить хотел. Ха!

Впрочем, одного художника Шебуршин все-таки отметил.

– «Вперемешку» кто делал? – спросил он, оглядывая хушистов (те по инерции снова выстроились по росту).

– Ну я, – выступил вперед Тереша Гаджет.

– Ничего получилось, – потрепал его по плечу мэтр. – На меня на молодого похоже. Ладно, главное – для урыльника места хватит. Начинайте монтировать, а мы пока займемся творчеством. Синьку на озеро отвезли?

– Так точно, Мельхиседек Иванович! – рапортовал господин министр.

– Гуд. Сейчас кидать будем.

– Рабочих нужно? Я распоряжусь.

– Не надо рабочих. Значит, так, внимание! Объясняю ваши действия во время проведения акции «Урок толерантности». Выходим все на берег. Художники союзные становятся справа от меня, художники бессоюзные – слева. Каждому – по мешку синьки. На счет «раз» развязываем мешки и начинаем. Каждый участник вскрывает пакет и высыпает порошок в озеро. Союзные вытряхивают пакеты, при этом держат их пальцем вниз, бессоюзные – пальцем вверх. Как только закончился мешок, каждый сам бежит за следующим, никто никому не помогает. Возле каждого участника стоит студент и считает пустые пакеты. Результаты докладываются счетной комиссии, которая и определяет победителя соревнования.

– А счетная комиссия – это, извиняюсь, кто будет? – спросил Азефушка.

– Я, – пожал плечами Шебуршин, – а кто же еще?

Все помолчали.

– А Союз художников про это знает? – поинтересовался Кондрат.

– Знает. Прислали согласие по факсу. Вот, пишут: «Ждем, верим, тренируемся».

Хушисты недоверчиво переглянулись. Возразить, однако, было нечего.

– Оператор готов? Камеру проверяли? – спрашивал между тем Шебуршин. – Запасная камера работает?

– Так точно.

– Тогда поехали!

По дороге на озеро почетный пассажир губернаторского лимузина молчал, слушая вполуха треск господина министра и рассматривая пейзажи за окном. Осень в Прыжовске начинается рано, и в конце августа леса уже приобрели левитановский золотистый колорит.

Когда впереди показалось белое здание ПДХ, Господин объявил:

– А вон там, перед самым входом, где мешки свалены, стоял памятник Кондрату Евсеичу в виде владыки ада. Очень выразительный.

– И куда девали? – поинтересовался Шебуршин.

– Демонтирован по соглашению сторон. Я к тому говорю, что это самое удобное место для акции. Отлично смотрится, можно прямо на балконе камеру поставить.

У входа в ПДХ, под балконом, приезжих поджидала разношерстная толпа. В ней выделялись своим видом члены Союза художников: большинство уже сняли камуфляж, но остались в беретах, которые после восстания приобрели партизанско-чегеваристый вид.

Едва завидев их, сидевший за рулем головной машины Тимофей Иванов резко затормозил. За ним встала и вся процессия.

– Ты чего? – удивился расположившийся впереди рядом с батлером Кондрат.

– А вы не видите? Вон председатель стоит, а возле него этот… баталист, – ответил тот. – Нам с вами, Кондрат Евсеич, с ними лучше в контакт не вступать. А то припомнят Малашу… – Дворецкий потрогал припудренный фонарь у себя под глазом. – Слава богу, хоть ее самой не видно. А то был бы нам сон Джеки-потрошительницы в летнюю ночь.

– Да, верно, я про них как-то забыл, – влез господин министр, сидевший сзади рядом с почетным гостем. – Думаю, шофер прав: лучше переменить программу. Должен вас предупредить, Мельхиседек Иванович, что народ в местном Союзе художников крайне несдержанный. Кидаются чем попало, невзирая на заслуги, и непристойно выражаются. Как бы не вышло конфликта.

– Смотрите, они нас, похоже, хлебом-солью встречают, – раздумчиво произнес Синькин, вглядываясь в даль. – Даже старец какой-то с иконой впереди выступает. Благообразный… Духовный учитель, не иначе.

– Может, пронесет? – тут же переменил мнение господин министр.

– А ну вас всех в рай! – решительно сказал Шебуршин.

Он открыл дверь, с трудом протиснулся в нее и тяжелой походкой зашагал по песку в направлении союзных художников. Журналисты тут же выскочили из машин и кинулись следом. Члены ХУШО также высыпали наружу, однако никуда не пошли, а столпились на дороге, ожидая указаний вождя.

– Ну что, Кондраша, идем или не идем? – просунулся в окошко лимузина Азефушка.

– Ждите тут, – приказал культуртехнолог. – Посмотрим, что будет. Чувствую, самое интересное начинается.

– Тогда и я с вами посижу, – объявил было вышедший из машины министр, но вдруг ойкнул и заверещал: – Ой! О-ё-ёй!

Покачнувшись, он схватился за открытую дверцу, словно на миг потеряв сознание, и прошептал:

– А старца-то этого я знаю… Ах, Силыч, Силыч, морда ты собачья!..

И действительно: благообразным старцем с иконой был не кто иной, как бывший работник господина Господина.

* * *

Шебуршин узнал старого товарища по группе «Вопряки» издали, метров за сто. Но еще раньше он узнал на портрете, который держал в руках Селиванов, самого себя: окладистая седая борода покойно лежала на обширном брюхе, а небольшие глазки смотрели пристально и испытующе.

– Ну что, Петруша, поговорим? – обратился к старому товарищу Шебуршин.

– А чего говорить-то, Коля? Вот тут все нарисовано, гляди. Тут и на обороте.

– Как же ты меня написать сумел, не видя?

– Так я же тебя сорок пять лет знаю. Вот ты какой тогда был…

И Силыч перевернул портрет.

Открылось юное личико с крошечной бородкой, в котором, несмотря на поросячьи черты, проступало что-то несомненно шебуршинское. Если бы этот портрет показали майору Смирнову, начальнику родного для вопряков 18-го отделения милиции в Последнем переулке, куда в семидесятые годы чуть ли не ежедневно доставляли Колю Шебуршина, тот обязательно тряхнул бы седой головой и подтвердил: «Похож!» – а потом добавил бы еще пару красочных эпитетов. Но давным-давно произвели майора Смирнова в подполковники и давным-давно упокоился он в этом высоком звании на Востряковском кладбище столицы, и теперь никто на всем белом свете, кроме самого бывшего хулигана, а ныне всемирно известного художника, не смог бы узнать это милое, симпатичное, юное, чуть поросячье лицо.

Именно такие мысли проносились в голове Мельхиседека Ивановича, пока он целую минуту рассматривал собственное изображение. И чем больше всматривался мэтр в этот вздернутый носик, в эти хитрые глазки, в эти капризные пухлые губы, тем бессмысленней казалась ему и прожитая жизнь, и предстоящая акция «Урок толерантности». Все вокруг как будто сразу, всего за минуту, потеряло и цвет, и вес, и форму. Из художника словно выходили наружу и бесследно растворялись в воздухе какие-то вещества, раньше до конца наполнявшие его душу и делавшие ее материальной: мешковина, огонь, лошади, золото, попугаи, хлопок, дым, ромовые бабы…

– А ну вас в рай, – проговорил он, ни к кому не обращаясь.

Потом резко развернулся и зашагал обратно к машине.

– Ага, заело! – торжествующе выкрикнул ему вслед Пухов.

– Господин Шебуршин! – насмешливо окликнул гостя Редька. – Как нам порошок-то кидать – пальцем вверх или пальцем вниз?

– А как хотите, так и кидайте! – не оборачиваясь, ответил мэтр.

Он подошел к машине, жестом приказал выметаться из нее всем, кроме водителя, и плюхнулся на заднее сиденье.

Подбежавшие журналисты, отталкивая друг друга, совали микрофоны в открытое окно.

– Мельхиседек Иванович, вы решили покинуть Прыжовск? Акция отменяется? Что случилось? Вы окончательно преодолели постсоветскую травму? Или решили не портить нам экологию?

– Я все понял, – ответил Шебуршин.

– Что? Что вы поняли?

– Понял, зачем на свет родился.

Проговорив эту загадочную фразу, бывший вопряк скомандовал шоферу:

– На вокзал!

Тимофей посмотрел на шефа. Тот молча кивнул. Машина тронулась с места.

– Стой! – приказал Шебуршин.

Он высунулся в окно и громко, чтобы все слышали, объявил:

– Кондрат! Урыльник выставлять запрещаю. Сегодня же запакуешь и отошлешь обратно. Трогай!

После этого лимузин наконец умчался.

Бессоюзные художники в полной растерянности смотрели на шлейф пыли, оседавший на дороге, и молчали.

– Так что делать-то? – спросил наконец Азефушка у босса. – Кидать или не кидать?

– Не кидать, – мрачно ответил Кондрат. – Поезжайте выставку доделывать. Времени уже нет. И то, что он велел насчет урыльника, выполнить неукоснительно.

– А ты?

– А мне вон с кем поговорить надо. – И арт-директор указал на Силыча, по-прежнему стоявшего на берегу озера с портретом в руках, словно в ожидании кого-то еще. – Пора нам наконец познакомиться.

Глава 26

Утренний обход

С тех пор как в доме появились больные, Силыч регулярно совершал утренний обход: навещал по очереди всех своих постояльцев и проводил с каждым, кроме Гали, терапевтические беседы. Разговор с ученой коллегой он обычно оставлял на самый конец и называл «косилиум».

– Косят они под умных, врачи-то, – ворчал целитель.

Обход начинался с выздоравливающих, то есть с Вали. Тот уже совсем освоился в сельской местности и увлекся полевыми работами. Свежий воздух и физические нагрузки прекрасно сказались на бывшем музейном смотрителе: он похудел, порозовел и приобрел некоторую ловкость в движениях.

Этим утром Валя занимался уборкой урожая: выдергивал репки и, отчистив их от земли, аккуратно складывал в небольшие пирамидки на просушку. Выросший в соседстве со своим дальним родственником – салатной китайской капустой – исконно русский овощ должен был, по замыслу Силыча, приобрести особые, буддийско-христианские вкусовые качества.

Агрофантаст молча встал на грядку рядом с добровольным помощником и принялся за работу. Минут пять оба сосредоточенно трудились, а потом Валя распрямился, утер пот со лба и спросил низко склонившегося наставника:

– Силыч, а говорят, бес голого зада боится. Врут?

– Скорее всего, заблуждаются, – неспешно ответил учитель, осматривая вынутый из земли кругляш. – Бес, Валюша, он только праведной жизни да транспортного разговора боится, а боле ничего.

– А как же ты тогда Шебуршина прогнал?

– Ах вот ты о чем… Так ведь наговорились мы с ним досыта еще в молодости. Если знаешь человека как облупленного, то можно и вовсе без разговоров беса ему выпустить.

– А если он за эти годы изменился?

– Люди редко меняются, – грустно улыбнулся Силыч. – А уж про Кольку и говорить нечего. Все по делам его сразу было видно. Так что выгнал я его отсюдова правильно.

– Да уж. Вот бы и Кондрата Евсеича так же…

– Погоди маленько. Скоро уже.

– А сколько годить?

– Да недельку еще подожди. Сразу после выставки встретимся с ним.

– Значит, мы с Галей уже не увидим, – вздохнул Валя. – Уезжаем мы, Силыч. У нее отпуск кончается. А у меня событие! Александр Сергеич – это начальник мой – срочное сообщение прислал: приезжай, пишет, Валентин, немедленно. Освободилось место в зале двадцать семь, где «Корабельная роща» висит. Главное произведение Ивана Ивановича Шишкина.

– Ну, поздравляю! Это сам бог тебе… А выдержишь?

– Кажется, смогу. Если волю в кулак собрать. Мне горний свет теперь часто светит. Ярко так…

– А потом, когда совсем освободишься, чем займешься?

– Не знаю пока. Должно быть, в садовники пойду. Я, Силыч, давно к этому занятию призвание чувствую. Вот и у тебя кое-чему научился.

– У меня-то огород.

– А у меня сад будет. Эдемский!

– Ну хорошо, коли так. И где садовничать намереваешься? Здесь, у нас?

– Нет, в Питере. Город в защите зеленых насаждений нуждается. И Галя там, куда я от нее?

– Ну, дай бог. Ладно, Валюша, ты дергай далее, а я пойду самого тяжелого больного проведаю. Как он там с барыней справляется, да и вообще – жив ли?

– Да любят они друг друга, не волнуйся ты. Ссорятся – мирятся. Голубки.

– Ну пойду взгляну на голубков.

Положив последнюю репку на вершину пирамиды, целитель направился в дом, где выздоравливал Беда.

Мухин был явно не в настроении. Он сидел один на кровати в полутемной комнате, держась обеими руками за перевязанную голову, и на вошедшего даже не взглянул.

Силыч при каждой встрече старался ободрить контуженного товарища.

– Доброе утро, Боренька! – бодро начал он. – Что ж, выглядишь ты лучше, чем вчера. Завтракал?

– Ну.

– Кашу ел?

– Ну.

– А где Маланья Николаевна?

– На кухне. С Галей обед готовят.

– Как настроение-то?

– А! – махнул рукой Мухин и после паузы добавил: – Не ладится у нас с Малашей, Силыч. Любовь любовью, а жизненные программы расходятся еще дальше, чем раньше.

– И какая у нее теперь программа?

– Революционная. Крайняя слева. Левее только расстрельная стенка.

– Вот как… За справедливость, значит, бороться будет. И к кому примкнет? К анархистам?

– Ну, зовут ее тут в одну группу… «Призраки Маркса» называется.

– А ты что?

– А я против.

– И чего так? Ты разве не за справедливость?

– Я, Силыч, теперь за высшую справедливость, которая не от мира сего. А в земную уже не верю. Да и знаю я этих призраков… Я ей объясняю, какая это бестолочь, а она свое твердит: им вождя недостает. Приеду, мол, и все налажу. Дай, говорит, только здесь дела закончить – и двинем с тобой вместе. Я-то совсем туда не хочу, но разве ей объяснишь…

– В революцию, значит, уходит наша барыня, – расстроился старик. – Эх, жалость-то какая… Где еще такую найдешь?

– Вот и я о чем. Нигде не найдешь, Силыч…

– Да… Незадача. Ну а ты, Боря, куда, если с ней не поедешь?

– Не знаю. Мне без нее не жизнь.

Собеседники немного помолчали, думая каждый о своем, а затем Беда сказал:

– Силыч, просьба у меня к тебе есть.

– Слушаю.

– Ты меня в предбанник переведи болеть. А то неудобно нам тут с Малашкой.

– Да ради бога. А вы на кушетке-то на фрейдовой уместитесь?

– Постараемся.

– Ну так давайте. Когда переехать-то хочешь?

– Да хоть прямо сейчас.

– Тогда пошли. Доведу до места, мне нетрудно. У тебя и вещей-то нет, у бедолаги.

Силыч помог больному встать и осторожно вывел его под локоть на улицу. Мухина пошатывало. Целитель хотел позвать Валю, но того в огороде уже не оказалось.

– Давай-ка посидим маленько на пороге, – предложил хозяин. – Тебе свежий воздух полезен.

– Давай.

– А покурить не желаешь?

– Бросил я. Очищаюсь.

– И правильно! Молодец!

Немного помолчали, а потом Мухин вдруг спросил:

– Силыч, а как ты догадался, что сразу два портрета писать надо?

– Случайно, Бедюша. Был у меня один хозяин, самый первый, тоже из ваших… Вот он меня и спрашивает как-то раз: «Ты художник? – «Художник, отвечаю, от слова „худо“». – «А если художник, то бери краски и пиши мой парадный портрет!» Что ты будешь делать? Господин велит – надо слушаться. Начал мазать. Мажу, значит, мажу, и ничегошеньки у меня не выходит. Злюсь страшно. Я тогда еще смирению не обучился, а доставал он меня крепко. Девяностые, что говорить… Короче, нарисовал я его портрет, а потом думаю: дай-ка отыграюсь. И на обороте карикатуру свиную набросал. Шарж отличный получился, с первого раза. А после и портрет пошел сам собой, словно помогал кто. Ну, закончил я, показываю барину. Тот одобрил, покивал. Ну, я смелости набрался и говорю: «А вот еще шарж дружеский». И поворачиваю портрет. Он посмотрел и вдруг в лице поменялся. Упал на колени, вопит: «Прости меня, Силыч, прости!» Я аж от испуга в баню скрылся, заперся. Целый день он вокруг бани бегал, прощения просил, пока не пожалел я его.

– А что с ним дальше стало?

– Батюшка теперь. Да ты его знаешь. Никитка Дуров. Отец Пафнутий.

– Знаю. Соседями будем по бане. То есть не с ним, с портретом его. Ну, идем, что ли?

– Идем. Интересно, куда это Валентин запропастился?

Валя обнаружился в предбаннике. Завидев входящих, Пикус что-то быстро спрятал у себя за спиной и, потупившись, встал задом к печке.

– Что это у тебя там, Валюша? – спросил Силыч. – Прячешь-то чего?

Пикус молчал.

– А ну покажи! – потребовал Беда.

– Не покажу!

– Дай сюда, говорят!

– Не дам!

– Значит, придется применить силу, – нахмурился бывший акционист.

Валя тут же, не дожидаясь исполнения обещания, протянул Мухину небольшую дощечку.

На дощечке очень наивно, по-детски был намечен масляными красками автопортрет. Нарисованный Пикус глядел на мир удивленно раскрытыми глазами, словно еще не верил в собственное существование.

– Ну, поздравляю! – хлопнул художника по спине Беда. – Ты сделал это! Силыч, зови сюда Галку сию же минуту. У нас прорыв!

– Сейчас, сейчас!

Вызвали по телефону Галю, и та примчалась вместе с Малашей.

Охам и ахам не было конца. Новорожденного живописца поздравляли, целовали, осыпали похвалами и пророчили ему великое будущее. Галя просто светилась от счастья. Расцеловав супруга в десятый раз, она спросила:

– Суслик, а может быть, у нас с тобой теперь ребеночек будет?

– А что? – приосанился Валя. – Обязательно будет. Но сперва «Корабельную рощу» высидеть надо. Чтобы уже окончательно вылечиться. Я, Галя, теперь точно выдержу, сил у меня невпроворот!

– Ну все, завтра же уезжаем!

Сели пить чай, и, когда оживление немного поутихло, Силыч осторожно спросил:

– А что, Маланья Николаевна, вы, говорят, тоже в Питер собрались?

– Собралась, – кивнула Малаша. – Долги отдам – и поедем.

– А какие у вас долги?

– Как это – какие? Ты думаешь, я этой парочке все простила? Умоется буржуй кровавыми слезами, а дворецкий – кровавыми соплями!

Слова Малаши звучали, как всегда, столь веско, что уточнять ничего не хотелось, но тем не менее Галя спросила:

– И как же ты им отомстишь?

– А все так же. Силовой захват. Будем Николину гору приступом брать. Значит, план такой: пусть кто-нибудь из вас изобразит у ворот приступ. Сердечный, скажем. Дальше – как только охрана выходит, я ее аккуратно гашу. Заходим внутрь, даем в рог батлеру, хватаем главного гада и привозим сюда гнать беса.

Силыч молча выслушал безумный план, а потом тихо сказал:

– Не надо.

– Чего не надо?

– Да силового захвата.

– Ты что говоришь-то? Купили тебя?

– Нет, что вы. Просто он сам придет.

– Кто? Синькин? Куда? Сюда?

– Ну, короче, выразил Кондрат Евсеич желание, чтобы я его портрет написал. Такой же, как у Коли Шебуршина, двусторонний. Договорились мы с ним: сразу после открытия выставки он сюда и заявится.

– Да зачем ему это?

– Вот его и спроси. Может, силу свою испытать хочет, а может, покаялся. А я только одно могу сказать: недаром мне сон снился, что он от премии отказывается.

– Ну и ништяк, – пожала плечами Малаша. – Встретим, как дорогого гостя. Значит, постирать все надо, приготовить. Хозяин, ты куда бинты и кляп засунул?

– Погодите-ка, – остановил ее Силыч. – Просьба у меня к вам будет. Вы, Маланья Николаевна, разрешите мне с ним самому разобраться, лично. Один я лучше управлюсь.

– Это верно, Малаша, – подтвердила Галя. – Ты тут испортишь весь сеанс. Вам бы лучше вообще уехать куда-нибудь с Борей. А хотите прямо сейчас вместе с нами в Питер? Там тебя призраки заждались…

– Ну нет, я такое не пропущу, – упрямо мотнула головой Малаша.

– И я тоже, – поспешно добавил Беда. – Слышь, Силыч, я здесь, в предбаннике, буду лежать. Тихо лягу, завернусь в одеяло, словно сплю, а ты колдуй давай. А если что не так – зови на помощь.

– А вы, Маланья Николаевна, где будете? – покорно спросил Силыч.

– Да прямо тут, в бане, и буду, – пожала та плечами.

– Спугнешь ты его, разве не понятно? – покачала головой Галя.

– Ну хорошо, в дровяном сарае спрячусь.

– Слышь, Силыч? – повторил Беда. – Как только черт сопротивляться начнет, зови нас обоих! Выручим.

Силыч почесал затылок и вопросительно взглянул на Галю.

– Ну что, Галюша, одобряешь план? – спросил он.

– А что делать-то?

Целитель осмотрел всех своих пациентов и заключил:

– Таково, стало быть, постановление косилиума.

Глава 27

Русское медвежье

К шести часам вечера на привокзальной площади уже шумела целая толпа. Однако подойти вплотную к океанариуму народ не мог: здание по всему периметру ограждали желтые барьеры, за которыми прохаживались свирепые добры молодцы в форме частной охранной фирмы «Медведь» (этих ребят с их зубастым логотипом выбрал лично арт-директор).

В четверть седьмого на ступени океанариума, превращенные во временную трибуну, поднялся губернатор, а за ним Синькин, чиновники, хушисты и почетные гости. Началась торжественная церемония открытия выставки «Русское медвежье».

Слово взял министр культуры.

– Дорогие друзья! Коллеги! Сограждане! – зажурчал он. – Широка наша матушка Россия. Много в ней лесов, полей и рек, много международно признанных символов: тут и крепкий мороз, и жгучая водка, и тающая во рту икра, и задорная «Калинка», которую мы сегодня еще увидим, и надежный автомат Калашникова. Но именно медведь стал самым понятным и востребованным символом России в мире…

Со стороны противоположного, выходящего к реке фасада океанариума доносился стук молотков и голоса рабочих – там срочно достраивали сцену.

– Что за шоу-то будет? – тихо спросил губернатор у стоявшего рядом арт-директора.

– Ты потерпи, Андрюша, ладно? – оторвался от планшета Синькин. – Сюрприз тебе готовим.

Министра он не слушал, а вместо этого сосредоточенно стучал по виртуальной клавиатуре. Андрей Борисыч подметил, что неутомимый культуртрегер сегодня как-то странно тих, задумчив и словно потерял интерес к происходящему.

– Медведь незлобив, – продолжал тем временем господин министр, – и легко поддается дрессировке, но если его обидеть, он мстит немедленно и жестоко. Этот веселый сладкоежка может безмятежно проспать полгода в своей берлоге, но горе тому, кто разбудит его зря.

Речь Господина закончилась представлением главной новинки:

– И вот сегодня мы делаем первый шаг к тому, чтобы наш народ подружился со своим медведем. При входе вас встретит самый главный экспонат – проект нового герба и логотипа города Прыжовска. Дамы и господа, прошу! Зарегистрированные покупатели проходят первыми.

Последняя фраза была сказана для пущей важности, поскольку никакие покупатели на выставке не зарегистрировались. Местные предприниматели и их расфуфыренные подруги пока чувствовали себя явно не в своей тарелке.

Первым в здание вошел губернатор в сопровождении министра, Синькина и свиты.

При входе их действительно встретил раскинувшийся во всю стену герб: огромный двуглавый медведь из пары сшитых воедино натуральных шкур – белой и бурой. Головы совершенно одинаково скалились, посылая идентичные сигналы на запад и на восток, причем казалось, что сиамские звери тянут друг друга в разные стороны. Ни корон, ни скипетров, ни иных имперских атрибутов у медведей не имелось. Пониже тот же герб был повторен в виде лаконичного черно-белого логотипа.

Андрей Борисович остановился и, не зная, как реагировать, изобразил задумчивость.

Надо заметить, что контент-девелопер прислал инсталляцию лишь накануне, за считаные часы до открытия, и она вызвала неоднозначную реакцию даже у заказчика.

Поздно вечером по скайпу состоялся следующий диалог.

– Гошан, ты с дуба рухнул? – кипел Синькин. – Тебя о чем просили? Это же логотип местной охранной конторы, только о двух головах.

– Империя есть, медведь есть, – кратко пояснил Достоевский, – миссию выражает. Энергия, сила, бесхитростность, неуклюжесть – все смыслы на месте. А какие у тебя там конторы в Кривожопске, мне по барабану.

– Ну что с тобой разговаривать…

Так и не придумав нужной реплики, Андрей Борисович Детка двинулся дальше, сохраняя при этом задумчивый вид.

В следующих залах почетных гостей ожидали проекты членов ХУШО. Однако на пути к ним возникло внезапное препятствие: дорогу посетителям преградил Снегуру. Гриша Мичурин отказался от отдельного зала и вырядился своим мохнатым сумчатым, чтобы обозначить протест против засилья косолапых. Он встал в дверях и с добродушным гостеприимным урчанием принялся совать посетителям сувенирные бутылочки водки, с неимоверной быстротой выхватывая их из своей сумки. Одни гости отказывались, другие охотно, со смехом брали, однако вскоре охрана положила конец перформансу, оттеснив сумчатого, и губернатор вступил в первый зал.

Всю стену напротив входа занимала одна гигантская, до боли знакомая картина: мишки в сосновом лесу.

– Хорошо нарисовано, – осторожно сказал губернатор. – А смысл в чем?

– Это проект Вадима Вадимовича, – ответил арт-директор. – Называется «Медвежья услуга». Сейчас автор все объяснит. Вадик, давай!

Бесполо вышел вперед:

– Уважаемый Андрей Борисович, уважаемые гости! Перед вами инсталляция, призывающая помочь тексту. Текст гибнет на наших глазах. Книги не покупают и даже не скачивают бесплатно, писателю остается надеяться лишь на экранизацию. В конечном счете автор становится сценаристом, текстовиком – прислугой визуала. Значит, во имя спасения культуры мы должны помочь тексту. Отсюда проект, первую ласточку которого вы видите в этом зале. Копии великих картин прошлого пишутся мелким шрифтом в виде высокохудожественных описаний этих же картин, и заинтригованный зритель приступает к чтению.

– А кто писал?

– Писали писатели, рисовали художники, мыслили мыслители. Автор коллективный, как у фильма. Моя только идея. Вот, посмотрите, там все написано.

Губернатор подошел к картине и прочитал висевшую под ней табличку:

УТРО В СОСНОВОМ ЛЕСУ

Исходник: Иван И. Шишкин. Художник-исполнитель: Алексей Шаманов-Великанов. Художественный текст: Антон Книппер-Пушкин (мастерская Г. А. Достоевского). Философ: Вадим Бесполо. Рекламное продвижение: Марина Сплошная. Первоприсутствующий: Кондрат Е. Синькин.

Подойдя вплотную к полотну, гости разглядели, что вся картина действительно написана крошечными разноцветными буквами.

«…остро чувствуют приближение утра резвящиеся медвежата…» – сумел разобрать губернатор на поваленной сосне.

– Да, дело хорошее… – неспешно приступил к оценке произведения искусства Андрей Борисович. – Проект, несомненно, полезный. Действительно пора текст того… спасать. Да… Заставляет задуматься… Кто сказал «говно концептуальное»?

– Ну, я сказал, – выступил вперед Азефушка. – А что? Будто это для Вадика не комплимент. Для них же говно, как для нас бриллианты. Выше говна у них только Борис Прайс.

– А по-твоему, надо от Писания танцевать?.. – ехидно поинтересовался Бесполо.

– И в сотый раз вопрошаю, – возвысил голос, не давая вставить слово, Азефушка, – скажи ты мне, Вадик, ради Создателя, ну у кого в груди потеплеет из-за концептов твоих окаянных? Кто придумал это и кому оно надо? Кто от этого добрее станет, чище, у кого от этого духовный потенциал вырастет?

– Я новые смыслы предлагаю, а ты?

– А я старые утверждаю. Исконные! Вечные!

– Вот! И разница между нами следующая: ты старпёр, а я стартапер.

– Так дадим же стартаперу поджопера! – положил конец спору Синькин. – И пойдем дальше!

Губернатор уже прошел в следующий зал, где размещался проект Тереши Гаджета «ВперемеШ/Жку». Целая стена оказалась увешана пригнанными вплотную друг к другу мониторами, на которых как попало – по очереди и одновременно – транслировались выступления чиновников всех времен от Ленина до Путина, больших и маленьких, с призывами и лозунгами. Периодически возникал перебив: чиновники внезапно исчезали, и на экранах вырастал огромный бурый медведь, который оглушительно, во всю глотку, ревел. Потом белый фон, тишина, потрескивание, а потом снова чиновники.

– Автор, объясни! – потребовал Синькин.

– А чего тут объяснять?

– Ну объясни, Терешенька, пожалуйста.

– Ладно, – неохотно заговорил Тереша. – Короче, тут все просто. Бывает, когда что-то с чем-то перемешивается, а бывает, когда перемежается. И одно, короче, пространство, а другое – время. А у нас тут все в одном. Поняли, нет?

– Кажется, поняли, – кивнул арт-директор. – Все-таки не случайно нашего Терентия сам Шебуршин отметил. А тебе как, Андрюша?

Инсталляция губернатору не понравилась. Мысленно он определил происходившее на экране как «диссидентство какое-то», но вслух ничего не высказал. Привычно сдержав эмоции, бывший американист процедил лишь: «Заставляет задуматься».

– А теперича мой кунштюк смотреть будем, старпёрский! – объявил, встав в дверях следующего зала, Азефушка. – Только предварительно пару слов скажу, ладно?

Оглядев всех хитренькими глазками, он спросил:

– А что, сограждане, вы на площади Петровой в Риме бывали?

Большинство охотно подтвердило свое знакомство с творением Бернини.

– Ну и как? Не было ли у вас чувства, что вам всучили вместо телушки свинушку, а заместо свинушки полушку? – справился Азефушка и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ожидали-то чего? О-го-го! А показали-то что? Тьфу и растереть! Ну где там русской душе разгуляться? Теснота, сырость, церквушка махонькая торчит, вот такусенькая, и колонна на колонне, колонна на колонне! Присупились, прижучились, плюнуть некуда! Тесно им в Европе этой, ох тесно!

– А у нас?

– А у нас простор и дали! Нет, вы как хотите, а я лучше в Ижевск поеду, памятник пельменю смотреть, чем в этот ваш Рим. Короче, это была только присказка. Проходите в зал, дорогие зрители. А я видео включаю. Сказка вас ждет на эту самую тему. Называется «Тесновато».

В темном зале вспыхнули видеопроекторы, и белые стены превратились в клетки, как в зоопарке. В клетках в страшной тесноте, чуть не верхом друг на друге, тихо сидели геральдические животные, смутно знакомые зрителям по каким-то гербам и эмблемам. Андрей Борисович узнал капитолийскую волчицу, галльского петуха и целый прайд печальных пожилых львов. С зарешеченного потолка на губернатора поглядывали орлы, драконы, грифоны и даже пара пегасов.

– Не бойсь, не бойсь, не нагадят, они все виртуальные, – успокоил гостей Азефушка. – Перед вами, стало быть, эдемский рай современной Европы. Что, тесновато им там, да? Ничего, ща будет просторно!

Артист нажал кнопку, и в правую клетку зашел бурый медведь. Он тут же протянул лапу, ухватил какого-то зазевавшегося зайца и принялся его не спеша жрать. Животные ринулись по чужим головам в соседние клетки, и медведь остался в полном одиночестве. Протеста никто не выразил. Возразить попробовал один лишь американский стервятник, но косолапый запустил свободную от зайца лапу в верхнюю клетку и успокоил хищника. Британский лев уполз в дальний угол, даже не пискнув.

Азефушка тем временем откупорил бутылочку водочки – подарок Снегуру – и, отхлебнув самую малость, принялся объяснять:

– Тут символов, граждане, хоть залейся. Вот, например, заяц, которым он сейчас разминается, обозначает католическую Пасху.

– И о Бойсе напоминает, – добавил господин министр.

– И о нем, о проказнике, тоже, верно. Кушай, Миша, кушай. А вон тот петушок задиристый, со змеиным хвостиком, называется василиск. Он, по идее, взглядом убивать должен, да только куда ему. Зыркает, дурья голова, на нашего Мишу, зыркает, а Миша-то сейчас от зайца освободится и перейдет к курятине. Ну а дальше будем разбираться с отдельными несогласными. Короче, видео длится сорок пять минут, вы потерпите, скоро совсем просторно станет.

– А потом?

– А потом все заново начнем. Лента-то петлей завязана. Любо-дорого смотреть. Я бы вообще отсюда не уходил.

– Да-да, заставляет задуматься, – пробормотал губернатор, поспешно ретируясь в следующий зал.

Дальше он уже ничего внимательно не рассматривал. Фотоколлажи Саши Брускова «Наши» – медведи, вписанные в картины и фотографии, – удостоились только взгляда вскользь. Андрей Борисыч даже не сказал, что они заставляют задуматься. Он спешил на воздух, где его ждало главное событие вечера: на набережной реки Ловчи начиналось праздничное шоу.

Туда же целенаправленно продвигалась, мельком озирая выставку, и пропущенная наконец охраной публика. Оставшиеся в залах возле своих инсталляций хушисты слышали обрывки разговоров:

– …говорят: национальный зверь. А цыгане медведей больше любят. И на балалайке лучше играют.

– Слышь, Машка, а чё, в Америке медведе́й нет?

– Нету. Там одни грызли.

– Этот вперемешку-то который медведь – стра-ашный.

– Ну. А художника этого, который по квадратам, я узнал. Он у меня на лестнице рисовал. Мы его всем подъездом ловили.

– Засрали город.

– Да что про них говорить? Гомосеки.

Однако при выходе на набережную все разговоры сами собой смолкали.

Океанариум был роскошно иллюминирован разноцветными лампочками, на берегу раскинулся только что построенный деревянный амфитеатр. Площадкой для шоу служила пришвартованная к пристани широкая старая баржа, по которой сновали, заканчивая приготовления, студенты Школы Изящного Арта.

– А знаешь, Кондрат, я вдруг понял, зачем Торпеда тут океанариум устроил, – сказал губернатор, задумчиво оглядывая сияющее здание.

– Ну?

– Смотри: он ведь его лично для себя сделал, денег за вход не брал и вообще пускал посетителей только на день ВМФ. А сам сидел у аквариума и медитировал.

– Ну и что?

– Он представлял себя капитаном Немо, понимаешь? Заветная мечта.

– Понимаю. Ну а мы зачем все это устроили? Тоже заветная мечта. Вон, гляди, даже «Наутилус» всплыл, – показал Кондрат на баржу и снова уткнулся в свой планшет.

На сцене начиналось шоу.

Вначале шел разогрев – зажигательная медвежья калинка. Мишки перетаптывались с лапы на лапу, помахивая платочками, а при слове «малинка» проводили ими по губам. С каждым припевом темп ускорялся. В финале косолапые артисты закружились, подхватив друг дружку под лапы, и даже попытались пойти вприсядку. Особенно лихо притоптывал и подскакивал небольшой бурый мишутка в тельняшке.

С последней «малинкой» танцоры разом скинули медвежьи шкуры – уф, жарко! – и обернулись европейцами во фраках. Шустрый мишутка оказался Саней Щипакиным. Он единственный из всех студентов не захотел надевать фрак: под шкурой у него скрывалась еще одна тельняшка.

Хушисты наблюдали за танцем из последнего ряда амфитеатра.

– Понятно, – процедил сквозь зубы Азефушка, которому номер совершенно не понравился. – Искусство, значит, национальное по форме, всемирное по содержанию.

– У Щипакина и содержание национальное, – покосился на него ректор Николай Шуддходанович, сам ставивший танец. – А ты, чем бухтеть, сплясал бы чего. Критик.

– Я еще на костях твоих спляшу, Колян.

– Если я раньше твои кости не обглодаю.

Остановить перепалку было некому: во все время медвежьего действа Синькин, не отрываясь, стучал по планшету, готовя самый главный в своей жизни пост.

Наконец он вытер испарину со лба и перечитал написанное:

И снова приветствую вас, дорогие мои, из древнего города Прыжовска.

Вот и состоялось открытие выставки «Русское медвежье». И сегодня же во французской газете «Фигаро» напечатана статья «Культурная столица России».

Как вы думаете, братья и сестры, какой город там называют нашей культурной столицей? Ага, правильно. Я тоже это название выучил. И значит, можно подводить итоги.

Год назад, как все помнят, продал я галерею и отправился на далекий пляж под пальмы, лежать лицом вниз. И казалось мне, лежа под пальмами, что жизнь моя кончилась, что никому наше искусство больше на фиг не нужно, что прошла мода, что задолбали мы всех, кого можно задолбать, и восемьдесят процентов коллекционеров уехало туда, где нас не коллекционируют.

И наступил конец постмодернизма. Прекрасной, блин, эпохи.

А сам я приближаюсь к закату своему, и через пять лет будет у меня обрыдлая морда и поздняя осень в душе.

Синькин оторвался от текста и поглядел на реку.

По барже мчалась, стоя на месте, русская медвежья тройка, а на заднем плане трое рабочих устанавливали статуи языческих идолов.

Но начался прыжовский проект – и появился смысл сперва в моей, а потом и в вашей жизни. Дал я людям работу, навел движуху и многим принес ощутимую пользу.

И враги настоящие появились, с которыми не скучно.

Даже памятник мне поставили при жизни – хороший памятник, в виде черта с рогами.

Все было здорово.

Но только чувствовал я с самого начала, что странный это город – Прыжовск.

Город этот с дырой.

Зияет в нем дыра. И уже много лет в эту дыру исчезают лучшие художники.

Первым канул туда Никита Дуров, который изгнание из храма в девяносто восьмом устраивал, – вы, молодые, и не знаете такого. Нырнул Никита в прыжовскую прорубь, а вынырнул оттуда иеромонах Пафнутий.

Потом Карасик, потом Джон Побери.

А Машка Ртуть стала шведской попадьей.

Ухнули туда и Беда Отмух, и Валька Пикус. Эти даже апостолами заделались.

А самый последний случай произошел неделю назад, можно сказать, в прямом эфире. Все видели. Уж кто-кто, а патриарх наш, Мельхиседек Иваныч, не должен был поддаться. Ан нет: сдулся за пять минут и тут же объявил журналистам, что принял решение завершить художественную карьеру.

Принял, значит, решение пропасть в черной дыре.

И дыра эта – Петр Селиванов по прозвищу Силыч.

И далее терпеть эту дыру нельзя. Надо ее заткнуть.

По барже тем временем проходила целая процессия: медвежьи бояре тащили сделанный из разноцветных воздушных шаров древнерусский храм, а им на пятки наступал медвежий Петр Первый с целой армией одетых в зеленые мундиры топтыгиных. Прогнав бояр, Петр объявил медвежий бал.

И стало быть, нуждается Силыч в прояснении.

Как же прояснить-то его, а?

Можно, конечно, подослать какого-нибудь злодея баню ему подпалить. Да только мы криминалом, как всем известно, не занимаемся.

Так что остается последний выход: самому отправиться в пещеру и сразиться с драконом. В одиночку, как рыцарь Ланцелот Озерный.

И не отговаривайте меня, дорогие, – не передумаю. Всё-то мы с драконом уже обговорили. Нажаловался я ему на беса, и взялся меня Силыч сегодня же облегчить.

Портрет мой писать будет. Такой же, как у Шебуршина.

Только не знает он, с кем связался.

Посмотрим, короче, кто кого облегчит. Или я назад на Гоа поеду, под пальмы, или… Ну, поглядим.

А вам, дорогие мои, от этой встречи картинка останется на память, с голубоглазым моим портретом. Если что, завещаю в общественное пользование.

Information must be free![6]

Кондрат немного подумал и вбил заголовок: «Голубые глаза галериста».

Пост повис в сети, а его автор, даже не взглянув на баржу, где одетые в комбинезоны мишки выкидывали авангардные коленца под разноцветными квадратами Малевича, тихо встал с места и вышел.

На стуле остались подарки для губернатора: украшенный бриллиантами мобильный телефон в форме психоделического медного медведя, и еще номер газеты «Фигаро», где на пятой полосе была отчеркнута крохотная статейка за подписью некоего Жан-Мишеля Бабия: «Прыжовск – новая культурная столица России».

Глава 28

Голубые глаза галериста

Тимоша остановил машину в начале Прямой улицы и сказал:

– Все, Кондрат Евсеич, приехали. Дальше вы сами. Вон его изба, в конце, с железной крышей. А я тут буду ждать.

– Жди!

У крыльца уже стоял Силыч. Участники грядущего сеанса даже не поздоровались: целитель молча распахнул дверь и повел пациента через дом и огороды прямиком к бане.

По пути Синькин окинул взглядом фигурные грядки с убранным урожаем, но ничего не сказал, только выдернул из земли забытую репку и положил в общую кучу.

В предбаннике он спросил, показав пальцем на кушетку, где виднелась закутанная с головой в одеяло долговязая фигура:

– Слышь, хозяин, а это кто у тебя? Труп невоскресший?

– Это предыдущий пациент, – ответил Силыч. – Полечился, теперь отходит.

– Ну дай бог, чтоб отошел.

Войдя в баню, Кондрат с кислой миной оглядел портреты старых знакомых на стенах, взглянул на световое окошко под потолком и спросил:

– А где же ты моешься, Силыч? Или святым мыться не положено?

– В городскую баню хожу, – смущенно ответил целитель. – Раз в две недели. А ты присядь, Кондраша, вон в то кресло. В ногах правды нету.

– Верно сказано. Правда не в ногах, она в таких вот креслах с загибонами, – хмыкнул пациент, но место занял.

Силыч приступил к обычной процедуре: принес мольберт с чистым холстом, а потом сказал извиняющимся тоном:

– Ты уж прости, Кондрат Евсеич, но я тебя должен привязать. Не сердись, для твоей же пользы стараюсь…

Синькин без единого слова положил руки на подлокотники.

Лежа на кушетке в предбаннике, Беда хорошо слышал, как Силыч пытается завести транспортный разговор.

– Начинать всегда с нечистика надо, – чуть дрожащим голосом говорил он. – А к самому носителю уже потом приступаешь, когда он просветлится малость…

Мухин вспомнил наставления учителя: «Похвастается клиент раз, похвастается два, а потом – бабах! – приступ самокритики. Вот тут его и надо брать тепленького». Однако Синькин вел себя необычно: хвастаться, видимо, не собирался, сидел в кресле совершенно спокойно, больше молчал, а на вопросы отвечал кратко и насмешливо. Вскоре целителю стало ясно, что коса нашла на камень: клиент не выказывал ни малейших признаков просветления.

– Что-то не ладится с твоим портретом, Кондрат Евсеич, – сказал наконец Силыч, критически осматривая нарисованное. – Глаза, правда, твои, да и то только цвет совпал. И разговор у нас что-то не клеится. Давай-ка иначе попробуем. Как ты смотришь, Кондраша, если мы душу твою отправим на время в рай?

– Не выйдет, обломись.

– Почему это?

– Во-первых, потому, что никакой души нет, это все глупости. А во-вторых, никакого рая тоже нет.

Силыч чуть не уронил кисточку.

– Как это – нет рая? – спросил он упавшим голосом.

Голубые глаза весело сверкнули, и гость заговорил тихо и вкрадчиво:

– Вот ты художник, Петя, да? Живописец? А скажи-ка мне, живописец, почему рай всегда пишут такими ядовитыми красками? И не только дилетанты, но даже и большие мастера. А не потому ли, что рай этот ваш – просто галлюцинация, да еще и наведенная?

– Кому как, Кондраша…

– Нет, ты не увиливай, ты скажи: как еще объяснить это убожество? Краски как из хвоста райской птицы. А про содержание и не говорю. Как художники представляют себе рай? В лучшем случае вроде садика арабского шейха. В худшем – как четырехзвездочный отель на Кипре. А то и вовсе как Диснейленд.

– То не рай, то Эдем. Земной рай то есть.

– Да и небесный у вас такой же. Нет, случаются исключения. Символист представит тебе рай в виде цветущего луга, но так расплывчато, словно полуслепой. Цветы, бабочки, тени какие-то шмыгают – ничего не разберешь. Или по-средневековому, в виде аллегории: все симметричненько, круги, розы, ангелята порхают, Данте бродит. Ну кто в это поверит? Есть еще вариант совсем для бедных: слоисто-кучевые облака, вид сверху. А зачем мне, спрашивается, эти испарения?

– Ну хорошо, Кондрат, а как ты сам рай представляешь?

– Никак. Если его нет, то значит нечего и представлять. Короче, в рай мы с тобой сегодня не едем.

Силыч встал и прошелся взад-вперед по мастерской, а потом сказал удивленно, словно делая открытие:

– Послушай, так ведь это для тебя его не существует. А я-то верю.

– Веришь? – Кондрат как будто даже обрадовался. – Ну так это другое дело! Тогда почему не съездить? Ну-ка, садись в кресло, а мне чистый холст давай!

Противиться приказам, да еще отданным таким командным тоном, Силыч не умел. Он послушно отстегнул арт-директора от кресла.

Тот тоже прошелся по бане, разминая ноги, а потом словно нехотя покосился на то, что стояло на мольберте.

– Да, портретик-то и правда говно, – заключил Кондрат. – Хотя и с глазами.

Он взял картину, выдрал холст из подрамника и, смяв в комок, зашвырнул в угол.

Силыч уже сидел в кресле, смиренно глядя в пол.

– А рисовать-то ты умеешь? – только и спросил он, когда ремешки плотно прижали его руки к подлокотникам.

– Сейчас увидим, – ответил культуртехнолог. – Честно говоря, ни разу не пробовал. Это все не важно. Ага, вот и холст имеется. Ну что, с нечистика начинаем, как положено?

После пяти минут интенсивной мазни – что именно рисовал Синькин, Силычу было не видно – новоявленный живописец спросил задушевным, транспортным тоном:

– А скажи мне, Петя, честно: для чего ты все это целительство выдумал? Не для того ли, чтобы никто твоего собственного беса не тронул?

– Может, и так, Кондратий Евсеевич, – еще ниже наклонился Силыч. – Трудно мне о себе судить.

– Ну что же, попробуем узнать иначе. Твоим же способом. А ну-ка, Петр Селиванов по прозвищу Силыч, вспомни самое для тебя важное из области искусства. Лучше всего – как ты к нему, к искусству, приобщился.

Силыч послушно зажмурился и вдруг вспомнил тот октябрьский день, пятьдесят лет назад, когда он заболел и не пошел в школу.

В солнечный полдень он вытащил из шкафа «Всеобщую историю искусств» и, лежа на диване в большой комнате, стал равнодушно листать бесконечные картинки. Черно-белые, плохо пропечатанные иллюстрации перемежались редкими цветными вклейками.

Когда открылся черный супрематический квадрат, вселенная сразу перестала существовать. Точнее сказать, пропала не она, а исчез, растворившись в полотне, он сам, шестиклассник Петя Селиванов.

Погас круг солнца в окне, тело потеряло тяжесть, сошла на нет усталость. Словно не было ни болезни с температурой, ни всех этих бессчетных картин с толстыми бородатыми дядями и интересными голыми тетями. Вместо унылого нагромождения имен и названий возникла одна-единственная сияющая точка – нулевая отметка, от которой можно было двигаться куда угодно: бить, крушить, жечь, драться, взрывать, переворачивать и при этом непрерывно радоваться жизни. И сам он был уже не школьник Петя, а художник, который тоже так может.

И снова, как тогда в детстве, Силыча охватило страстное желание что-нибудь сжечь – березовую рощу или на худой конец вот эту баню, в которой никак не завершится сеанс экзорцизма. И он чувствовал: стоит попросить об этом Синькина, и тот с радостью окажет ему всестороннюю помощь.

Силыч попытался взять себя в руки, но ощутил только, как больно врезаются ремни в запястья. Тогда он постарался смириться и воспринимать происходящее как должное. Когда это начало немного получаться, на закрытых веках вдруг всплыло и замерло темное пятно неправильно-квадратной формы. Силыч понял, что его нужно было преодолеть смирением. Не спеша, усилие за усилием, он принялся вспоминать по очереди всех своих пятерых господ, со всеми их приказами и капризами, и пятно стало светлеть – точнее, наливаться светом изнутри, одновременно заметно округляясь. Силыч сделал еще одно усилие – и вспомнил Галю, свою добрую барыню. Он весь дрожал от напряжения, ему казалось, что полушария его головного мозга превратились в давящие друг друга мускулы. Однако не хватало еще чуть-чуть – крошечного, но самого главного усилия.

И тут раздался бесцеремонный голос:

– Эй, дедуля, ты жив там?

«Малаша!» – понял Силыч. И в ту же секунду перед глазами что-то вспыхнуло, и он увидел луковку – самую обыкновенную, с огорода, но тихую и ясную; внутри нее словно бы светился золотой огонек. Силыч вздрогнул, как будто его пробило током.

Цель была достигнута.

Он открыл глаза и понял, что никакого Синькина больше нет.

Над ним склонились двое – Малаша и Беда. Мухин, набрав в рот воды, брызгал ему в лицо.

– А где Кондрат? – спросил Силыч.

– В машину отвели, к батлеру.

– Зачем?

– Спекся он.

– Не понимаю я, Малаша.

– Ну сдулся, слился, спекся. Короче, нет его больше.

– Все равно не пойму, – помотал головой Силыч. – Расскажите, что было-то!

– В общем, как только пошло у вас это соревнование, – стал рассказывать Беда, – начало меня в сон клонить. И увидел я следующее. Опять врата ада – ну, вход в лифт под надписью «Выход есть всегда». А перед входом сидит на камне Кондрат. Ожидает, стало быть, оформления. Потом лифт открывается, и выходит оттуда еще один Кондрат. Первый встает, делает шаг ему навстречу, а тот, другой, раз – и тыкает первого тросточкой в пузо. Легонько так пихнул, но у меня сразу перед глазами вспышка света, и больше нет ничего. Проснулся я, а тут уже Малашка стоит.

– Подошла, да, – подтвердила Малаша. – Думала, пора его паковать, вон даже бинты прихватила. Вбегаю в баню, а вы с ним сидите бледные, как две поганки, и друг на друга таращитесь. Из Кондрата как будто пар выпустили. В жизни его таким не видела. Он очки снял, я в глаза ему заглянула, а они и не голубые. Серые глаза, обыкновенные, болотного цвета. Ну, я скорее Борьку растормошила, и мы его вдвоем до машины отвели, подальше от греха. Батлер возбухать начал, пришлось ему второй фонарь поставить, для симметрии. В общем, похоже, победа за тобой, Силыч.

– Похоже. Отведи меня тоже, Малашенька, в дом. Надо передохнуть малость.

Малаша взяла старика под руку, но он, словно опомнившись, тут же высвободился и подошел к холсту, на котором рисовал Синькин. Схватил его и поднес к самым глазам.

– Пусто! – выдохнул Силыч.

На белом холсте был намечен масляной краской белый квадрат.

– Ага, – подтвердила Малаша. – Прикольно, да? Это что означает-то? Что нет в тебе бесов?

– Не знаю я, Малашенька. Может, и так. Трудно мне о себе судить.

– Ну пошли!

Как только они вышли, Беда упал на кушетку и закрыл глаза. Сил не было совсем. Перед внутренним взором закрутились волчком какие-то невнятные, но явно враждебные вихри. Потом они замерли, и всплыла неподвижная картина: контемпорари-ад, увиденный весь разом, сверху, из поднебесья, словно лифт достиг самой-самой верхней точки.

«Хорошее слово, – подумал Беда, засыпая. – Под-не-бесье. Жить бы всю жизнь под небесьем…»

Он хотел шагнуть в поднебесье, но перед ним выросло препятствие: что-то плотное, материальное, похожее на сколоченные вместе неструганые доски мешало ему. Мухин решительно вытянул руку, оттолкнул зло – и вышел из сортира.

Солнце отвесно спускалось на безбрежную, без единого бугорка равнину, тянувшуюся до самого горизонта. На ней, словно на карте, лежал город: несколько башен, колокольня, канал, остроконечные крыши – и все это служило как бы подставкой для залитого нежнейшим пурпурным закатом и украшенного парой пухлых сливочных облачков неба.

Слуга уже установил мольберт, разложил краски, и теперь ничто не могло помешать художнику приступить к написанию пейзажа.

– Бедик! Как ты там, малыш? – послышался совсем рядом голос Малаши.

От этого звука Боря сразу проснулся. Ему ужасно не хотелось открывать глаза и расставаться с только что обретенным счастьем. Но, даже еще не открыв их, он понял, что теперь всегда сможет вернуться в рай.

Эпилог

Побывал ли Кондрат Синькин в аду, встретился ли там со своим двойником или нет, – все это осталось неизвестным. Известно только то, что, сев в машину, он приказал Тимоше везти себя прямиком в аэропорт, где как раз успел на вечерний самолет в Москву. Губернатору бывший арт-директор велел передать написанное по всей форме заявление об увольнении по собственному желанию – похоже, оно было заготовлено еще до встречи с Силычем.

Блог Синькина больше не обновлялся, и самого куратора никто с тех пор не видел. Правда, один художник, якобы побывавший на Гоа, утверждал, что наблюдал там на пляже одно тело, очень похожее на синькинское. Тело всегда лежало на одном и том же месте под пальмой, лицом вниз, и не реагировало на оклики. Впрочем, наблюдательного художника звали Гоша Достоевский, а его-то самого никто в реальности точно не видел ни в Индии, ни где-либо еще.

Губернатор подписал указ об увольнении Синькина одновременно с собственным отречением от должности. Прочитав заявление куратора, Андрей Борисович сразу понял две вещи: что одному ему проект культурной столицы не вытянуть и что следующий вопрос Верховного окажется последним, – и потому благоразумно решил уйти сам. Говорят, что он живет теперь в Нью-Йорке, возле Центрального парка, и часто посещает Музей Соломона Гуггенхайма.

Губернатор покинул Прыжовск первого октября, а еще через неделю в городе не осталось ни одного современного художника.

Члены ХУШО вернулись в столицу и возобновили сольные выступления. Там же пристроилось и большинство бывших студентов распущенной Школы Изящного Арта. Надо заметить, что никто из них не пал духом, наоборот: у молодежи большие планы на будущее. Саня Щипакин собирается нарисовать цзунь на инсталляции самого Шебуршина в Третьяковке. Костя Никодимов открыл креативное бюро и уже осуществил ряд небольших, но смелых проектов: в частности, приобрел муравьеда и сдает его в почасовую аренду тем, у кого на кухне заводятся маленькие рыжие муравьи. В планах бюро – продюсировать видео Сони Сойкиной, которая намерена в ближайшее время провести перформанс с участием леопардов.

Коля Убей Мозги эмигрировал в Англию. Теперь он занимает место доцента антропологии в одном из известнейших британских университетов, и зовут его доктор Николас Юм. Ходят слухи, что он подружился с профессором Прайсом и ученые собираются даже издать совместную книгу – «Диалоги на теннисном корте».

Азефушка Прудоморев полностью перенес свою деятельность в социальные сети: теперь он день и ночь агитирует за прекращение употребления в пищу иерусалимского артишока и призывает власти осуществить перформанс «Тесновато» в одной из соседних стран.

У Вали с Галей родился мальчик, которого назвали Борей. Говорят, что ребенок обладает необыкновенными способностями и уже в два года запросто отличает Шишкина от Куинджи.

Члены Союза художников вернулись к мирной жизни. Геннадия Андреича все-таки уговорили остаться в председателях еще на один срок, а Илья Ильич Пухов создал картину, на которой танки форсируют реку Спичку, а также нарисовал такой ядовитый шарж на Шаманова-Великанова, что тот чуть не закопал шутника в землю.

Господин Господин пережил уже трех губернаторов и по-прежнему занимает должность министра культуры Прыжовского края. Во всем, что касается искусства, он твердо стоит за сохранение и преумножение классического наследия. Господин министр приватизировал Правительственную дачу, и Тимофей Иванов служит у него дворецким.

Малаша не поехала к «Призракам Маркса», а вместо этого целых два года выхаживала Беду в доме у Силыча. После всего пережитого Боря стал слегка блаженным: отказывался выходить из бани, почти не разговаривал и спал по двадцать часов в сутки.

Только по прошествии двух лет, когда здоровье Мухина значительно поправилось, Малаше удалось уговорить его вернуться в Москву. Холодным сентябрьским утром, как раз в тот день, когда пошел первый снег, они вызвали такси и отправились в аэропорт. Силыч поехал с ними за компанию, пожелав проводить друзей до самого самолета.

Глядя в окно на убегающий в прошлое Прыжовск, Беда отчетливо понимал, что нашествие художников не изменило его облик. Город остался прежним: черные, словно обуглившиеся после пожара, деревянные дома с резными наличниками, хрущевки и панельки, тротуары с трещинами, плиты, трава между плитами, жалкий кустарник, грубо размалеванные граффитчиками бетонные заборы, река с глинистыми берегами, серое небо, ржавые балконы, решетки на первых этажах, трубы вдоль улиц, магазины «24 часа» и «Полушка», салоны красоты и мебели, китайские куртки, взгляды исподлобья.

– Грустно у нас в России, – пожаловался Мухин, обернувшись к Силычу.

– Зато иногда интересно бывает, – улыбнулся целитель.

– А вам бы все сопли жевать, – подвела итог Малаша.

Вклейка

Александр Бренер. «Доллар». 1997. Перформанс в Городском музее Амстердама. Акриловая краска, картина Казимира Малевича «Белый супрематистский крест» (1920-е). 88 × 68,5 см. © AFP / Eastnews

– Ну что бы с ней сделать такое, а? Может, помолиться? Встать на колени прямо тут – и помолиться. «Винсент, Господи, Винсент!» Нет, было уже. …А может, губы накрасить и всю картину зацеловать? Ладно, не всю, конечно. Сколько успею. Или вот что: нарисую-ка я ей на лбу подсолнух. Красным фломастером, ярко, сочно. Хорошая мысль!

Пьеро Мандзони. «Говно художника». 1961. Консервная банка, фекалии. Продажи: аукцион «Сотбис» (2007) – € 124 000; аукцион «Кристис» (2015) – £ 182 000. © Bridgeman images / FOTODOM.RU

Вершиной его карьеры стала выставка 2005 года, идея которой, как утверждали злобные зоилы, была украдена у великого Пьеро Мандзони. Называлась она так: «Полное собрание выделений художника за 2004 год».

Марсель Дюшан. «Фонтан». 1917. Перевернутый фаянсовый писсуар. 36 × 48 × 61 см. Копия (одна из восьми копий 1964 г., созданная Артуро Шварцем на основе фотографии утраченного оригинала). Продажи: аукцион «Сотбис» (1999) – $ 1 700 000 (одна из восьми копий Шварца). © Bridgeman images / FOTODOM.RU

…оросить шампанским точную копию писсуара Марселя Дюшана.

Джексон Поллок в своей студии. Лонг-Айленд, Нью-Йорк. 1950. © Diomedia.com / Entertainment pictures

Мальчик не смог изобразить ни маму, ни папу, ни даже кошку задом, но зато из-под его танцующей кисточки стали одна за другой вылетать абстракции такой экспрессивной силы, что им позавидовал бы сам Джексон Поллок.

Марсель Дюшан. «L.H.O.O.Q.» (Elle a chaud au cul. – У нее жар в заднице (фр.)). 1919. Репродукция, краска. © Bridgeman images / FOTODOM.RU

– А говорят, там на Амазонке водится пятнадцатиметровая джоконда.

– Бедюха, да ты пьян!

– Нет еще.

– Ну и что ты с ней делать будешь?

– Не знаю. Усы пририсую.

Олег Кулик. Из серии «Вглубь России». 1997. Металл, пластик, видео, посетитель выставки. © Diomedia.com / Paul Greaves / Alamy

– Вот смотрю я на их рожи актуальные, и чем больше смотрю, тем больше думаю: а может, мне вообще того… картину написать? С коровами… С речкой…

– А сумеешь?

– Умел когда-то.

– То-то что когда-то. А теперь ты современный художник. Значит, только голову в коровью жопу засунуть можешь, больше ничего.

– Это верно.

Парк «Музеон», Москва. © Eastnews

Знаешь в Москве памятник Петру Первому, который на реке стоит? Ну вот, а рядом с ним – вход в парк городской скульптуры. «Музеон» называется. Там у ворот еще Аполлон такой мордатый на лире бренчит, а две музы его слушают. Вот на этом месте я и сидел. Прислонюсь, бывало, к Аполлону, чтобы не видеть ни рожу его, ни муз этих долбаных, ни городскую скульптуру, и перед глазами у меня – один Петр Великий. Огромный! Страшный! Уродливый, как моя жизнь!

Марина Абрамович. «В присутствии художника». 2010. Перформанс в Музее современного искусства (МОМА), Нью-Йорк. Художник, стол, стулья, зрители. © Sipa USA / Eastnews

– Расклеить по всему городу афиши: «Выставка московских художников». Зрители приходят и видят: никакого обмана. У стен, по четыре штуки в каждом зале, неподвижно сидят московские художники. Рядом с экспонатом – табличка. Напротив – стул. Посетители могут присесть и рассмотреть их, то есть нас, как следует.

Нам Джун Пайк. «Олимпия де Гуж». 1989. Национальный центр искусства и культуры Жоржа Помпиду, Париж. 12 цветных телевизоров, видеомагнитофон, ткани. 300 × 200 × 50 см. (Олимпия де Гуж (1748–1793) – французская просветительница и феминистка.) © Fine Art Images / Eastnews

– Да нет, это вторая смена пайковое телевидение смотрит. Отдыхают ребята.

– Пайковое? У вас что, телевизор по карточкам?

– По карточкам? Нет! – рассмеялся директор по развитию. – Просто название такое. Черти мои Нам Джун Пайка на части разобрали и в телевизоры вставили. Пусть светит людям, как хотел при жизни.

Ив Кляйн. «Антропометрия синего периода» (ANT 82). 1960. Холст, синяя краска, женщины. 155 × 281 см. Национальный центр искусства и культуры Жоржа Помпиду, Париж. © AFP / Eastnews

– Ив Кляйн, француз, который девок синей краской мазал и об холст вытирал. Неужели не слыхал? Звезда шестидесятых.

Сотрудники аукциона «Сотбис» демонстрируют произведение Лучо Фонтана «Концепция пространства. Ожидание», проданное за 3 800 000 фунтов стерлингов на вечернем аукционе «Сотбис контемпорари арт». 1 июля 2015 г. Лондон. © Diomedia. com / Stephen Chung / Alamy

Самый популярный аттракцион у наших. Точнее, два таких: Кляйном порисовать или Фонтану порезать.

Дэмиен Хёрст с менеджером Фрэнком Данфи на фоне своей работы. 2008. © Diomedia.com / Martin Beddall / Alamy

Смотри, какой довольный. Прямо как Хёрст после продажи.

Йозеф Бойс. «Как объяснять картины мертвому зайцу». 1965. Перформанс в галерее «Шмела», Дюссельдорф. Художник, мед, воск, золотая фольга, мертвый заяц. © Fine Art Images / Eastnews

– Уголок Бойса. В тюке, стало быть, собственной персоной маэстро Йозеф Бойс, автор бессмертного перформанса «Как объяснять картины мертвому зайцу». Весь в сале, как полагается. Рогожей обернут, чтоб не пачкался.

– А как перф называется?

– «Мертвый заяц созывает друзей».

Вито Аккончи. “Seedbed” («Грядка» или «семенная постель» (англ.)). 15–29 января 1972 г. Перформанс в Зоннабенд-галерее, Нью-Йорк. Художник, доски, микрофон и колонки. © Fine Art Images / Eastnews

– Здесь вмурован в лед итальянский богатырь Вито Аккончи. Мастурбировал в течение двух недель по восемь часов в сутки без выходных и соцпакета. И при этом без устали рассказывал в микрофон о своих сексуальных фантазиях посетителям перформанса.

Интерьер Музея Соломона Гуггенхайма в Нью-Йорке (архитектор Фрэнк Ллойд Райт, 1943). © Sipa USA / Eastnews

…По стенам гигантской ямы закручивался спиральный спуск, отгороженный от пропасти ярко-белой лентой перил. Круги ада плавно перетекали один в другой, и Беда подумал, что их едва ли возможно пронумеровать, хотя одни шли явно выше, а другие – ниже. В целом картина была очень знакомой. …Конструкция ада совриска в точности повторяла архитектуру Музея Соломона Гуггенхайма в Нью-Йорке. Именно там он видел этот текучий пандус, эту непрерывную белую ленту, сползающую с этажа на этаж.

Энди Уорхол. «Автопортрет». 1986. Трафаретная печать, холст. 270 × 270 см. Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк. © AKG / Eastnews

– Вмурован в лед по пояс Люцифер. Все пасти у могучего раскрыты. А пастей ровно двести сорок шесть. Все, как одна, висят на длинных шеях. И пыхают искусственным огнем. Беда сильно прищурился и разглядел, какие головы носит дьявол в этом месте.

– Уорхолы?

– Точно!

Примечания

1

Захолустье (англ.).

2

Девочка на шаре! (исп.)

3

Назад к основам (англ.).

4

Выход через сувенирную лавку! (англ.)

5

Я… я буду, возможно, пить маленький глоток водки с маленьким куском сельди (англ.).

6

Информация должна стать свободной! (англ.)

Content

Андрей Степанов
Бес искусства. Невероятная история одного арт-проекта

Глава 1 Шедевр модернизма

Глава 2 Красное и черное

Глава 3 Проблемы грантососания

Глава 4 У нас, конечно, воруют

Глава 5 Музеон

Глава 6 Высокоурожайное культурное пастбище

Глава 7 Галя

Глава 8 Хушосовет

Глава 9 Призраки Маркса

Глава 10 Памяти Тома Сойера

Глава 11 Силыч и Господин

Глава 12 Утрите слезы

Глава 13 Транспортный разговор

Глава 14 Господин министр

Глава 15 Контемпорари-ад

Глава 16 Операция «Репка»

Глава 17 Джудекка

Глава 18 Обострение борьбы

Глава 19 Постбесовская эйфория

Глава 20 Дай черту по рогам

Глава 21 Вступительные испытания

Глава 22 Беспокойные гости

Глава 23 Британский ученый Борис Прайс

Глава 24 Три танкиста

Глава 25 Шебуршин

Глава 26 Утренний обход

Глава 27 Русское медвежье

Глава 28 Голубые глаза галериста

Эпилог

Вклейка

Примечания