Мигель Отеро Сильва

Мертвые дома

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Мигель Отеро Сильва — венесуэльский писатель, поэт и журналист, родился в 1908 г. Его первые произведения — роман «Лихорадка» и стихотворный сборник «25 поэм» — вышли из печати в начале сороковых годов и сразу завоевали известность в странах Латинской Америки.

В 1955 году выходит в свет роман «Мертвые дома», в котором, по признанию венесуэльской критики, автор достиг высокого мастерства, свидетельствующего о его творческой зрелости. Книга получила широкое признание и была удостоена Национальной премии за 1955 год. Трагическая судьба венесуэльской девушки Кармен-Росы, потерявшей любимого, но не утратившей твердости духа, послужила Мигелю Отеро Сильва сюжетом для создания произведения, полного драматизма, однако пронизанного верой в силу и мужество человека.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Похороны

1

В это утро хоронили Себастьяна. Отец Перния, так любивший его, надел сутану поновее, ту, в которой он посещал епископа, и стихарь и камилавку для торжественных случаев.

Похороны не были в Ортисе событием исключительным. Напротив. Шаркающие альпаргаты уже начисто выбили траву на дороге, ведущей к кладбищу. Собаки привычно и равнодушно следовали за теми, кто нес гроб, или бежали впереди, показывая путь, исхоженный тысячу раз. Но теперь умер Себастьян, отважный посланец жизни в этом селении мертвецов, и все понимали, что гибель Себастьяна означала капитуляцию всего городка. Если даже Себастьян, молодой, как утро, сильный, как река в половодье, своенравный, как неклейменый бык, не смог избежать смерти, то другим обитателям Ортиса оставалось лишь смиренно ждать конца.

Впереди процессии, высоко держа распятие, брел служка Никанор, рядом с ним шли два паренька поменьше, со свечами в руках, а затем — отец Перния, обливавшийся потом в своей рясе под жарким солнцем льяносов. За ним шли четверо мужчин, которые несли гроб, и, наконец, тридцать или сорок жителей Ортиса с землистыми лицами.

Усталые шаги больных людей как нельзя лучше соответствовали ритму похоронного шествия. Вот так же, волоча ноги, согнув плечи под невидимой тяжестью, они ходили теперь по улицам своего городка, по лишь наполовину засеянным полям, по галереям домов.

Кармен-Роса была среди них. Она уже почти не плакала. Еще четыре дня назад все знали, что Себастьян умрет, и она знала, и Себастьян знал. Тогда она и начала плакать. Сначала Кармен-Роса боролась с подступавшим шквалом рыданий, которые сжимали ей горло. Она понимала, что, как только Себастьян увидит слезы в ее глазах, он перестанет сомневаться в неотвратимости своего смертного приговора. Она видела, как его тревожный, лихорадочно горевший взгляд украдкой следит за ней, и напрягала всю свою волю, чтобы сдержать слезы. И пока она сидела в длинной побеленной комнате, где умирал Себастьян, ей удавалось благодаря постоянным неимоверным усилиям проглатывать комок, который остановился в горле и мешал говорить. Но едва она выходила в коридор за лекарством или стаканом воды, неудержимый поток слез начинал литься из ее глаз. Вечером, направляясь по сумеречным улицам к своему дому, и позднее, лежа в ожидании сна, Кармен-Роса плакала не переставая, и оттого, что она плакала так много, нервы успокаивались и отчаяние превращалось в острую, но терпимую боль, которая почти смягчалась под утро. Рассвет уже пробивался сквозь ветки котопери, а она все лежала, раскрыв залитые слезами глаза, подстерегая сон, который так и не приходил.

Теперь она не плакала, двигаясь в толпе, которая шла за гробом. Процессия оставила позади окраинные дома и одолевала небольшой пологий подъем, ведущий к воротам кладбища. Кармен-Роса шла, волоча ноги, как и все, и сливаясь с остальными в медленном ритме шествия, но чувствовала себя такой далекой и такой чужой в этой процессии, смысл которой она отказывалась понимать, что временами ей казалось, будто в ней живут две Кармен-Росы: одна как автомат бредет к кладбищу, а другая всем существом устремляется назад, домой, чтобы слезами облегчить душу.

Ее поддерживали две женщины. Справа — мать, донья Кармелита, с лица которой даже старость не стерла выражения испуганного ребенка. Она оплакивала не столько мертвого Себастьяна, сколько придавленную горем Кармен-Росу, и чувствовала себя бесконечно маленькой и жалкой из-за того, что не смогла отвратить от дочери эту беду. Слева шла сестра Марта, беременная, как и в прошлом году. Она мужественно терпела медленное и утомительное передвижение под палящим солнцем. Кармен-Роса ощущала дыхание любви, исходившее от этих двух женщин, которые нежно поддерживали ее, чтобы она не упала.

На последнем участке пути гроб взяли четверо мужчин молодые, как Себастьян, только не такие сильные, каким был он. У всех четырех лица были цвета охры и носы заострялись, как клюв ястреба. Тупой взгляд, ввалившиеся щеки, морщины вокруг глаз стирали с этих лиц приметы молодости. Один из мужчин, двоюродный брат Себастьяна, приехал на осле из Парапары. Остальные были из Ортиса, Кармен-Роса знала их с детства. Она бегала вместе с ними по берегам Пайи, вместе они били диких голубей. Самый высокий, Селестино, на плечи которого падала почти вся тяжесть гроба, был влюблен в нее еще с той поры, когда они бегали к реке и били птиц. Теперь он нес труп Себастьяна, приняв на себя основную тяжесть, так как был самым высоким, и две скупые слезы катились по его острым скулам.

Уже можно было различить каменную ограду кладбища, его бедные ворота с побеленными фестонами и железным крестом наверху. Кармен-Роса помнила табличку, написанную неуклюжим детским почерком, которая висела на воротах: «Не перелезайте через ограду. Спросите ключ». Ограда была совсем невысокая, так что через нее можно было без труда перепрыгнуть. К тому же ключ спрашивать было не у кого: никто за кладбищем не присматривал. С тех пор как умер старый Лусио, хозяевами этой безнадзорной земли стали буйные травы. Они зеленели между могилами и на могилах, закрывая имена на памятниках и высовываясь из-за низенькой ограды.

Перед самыми воротами движение процессии совсем замедлилось. Мужчины, которые шли с гробом, начали разворачиваться, чтобы внести его в ворота кладбища головой вперед. Словно совершая строевой маневр, только гораздо медленнее, три носильщика вращались вокруг четвертого, который держал передний левый угол гроба, а четвертый топтался на месте, поднимая облачка сухой пыли. Что-то подобное этому происходило в праздничной процессии, когда люди, несущие статую святой Росы, огибали последний угол площади и направлялись к церкви. Смолкли тихое бормотание и молитвы, женщины на мгновение приглушили плач, и слышалось только согласное шарканье ног — монотонный, скорбный звук «час-час». Это было сдержанное прощание навсегда.

Потом Себастьяна засыпали землей. Этого Кармен-Роса не видела. В приступе отчаяния она сомкнула глаза, склонила голову на плечо матери, ощутила в горле соленый вкус слез, которые больше не текли, а в сердце почти физическую боль, словно от вонзившегося копья. До ее слуха неясно донеслась хриплая латынь отца Перния и пронзительный голос служки, который равнодушно произнес «амен».

2

Они вернулись той же дорогой, но без гроба. И теперь они шли медленно, неуверенными шагами, как люди, которые не хотят прийти туда, куда идут.

Вероятно, было воскресенье. Да, конечно, было воскресенье, но никто не думал об этом. Для них не существовало разницы между вторником и воскресеньем. И во вторник и в воскресенье они тряслись в лихорадке, рассматривали язвы, выслушивали горестные известия: «У кумы Хасинты приступ злокачественной лихорадки», «Петра Матуте родила мертвого мальчика», «Гематурия унесла Руфо, что с главной улицы». Лишь отец Перния брал на себя труд напоминать им, что наступило воскресенье, звоном колоколов, возвещавших начало службы. Но сегодня — было ли это воскресенье или нет — отец Перния присутствовал при мучительной агонии Себастьяна, рассвет застал его у мертвого тела, и колокола не звали к мессе, потому что с самого раннего утра они звонили по покойнику.

Опираясь на слабую руку доньи Кармелиты, Кармен-Роса вернулась домой в сопровождении нерешительной толпы мужчин и женщин, у которых не хватало духу попрощаться с ней. Все вошли в дом и столпились в коридоре, разговаривая вполголоса или молча глядя на Кармен-Росу, и наконец уже далеко за полдень незаметно разошлись, исчезая в широких сенях, выходящих на площадь.

Патио ее дома был самым красивым в Ортисе, а может быть, и вообще единственным красивым патио в городе. Кармен-Роса сажала растения, ухаживала за ними, заставляла их цвести, вкладывая в свои труды всю энергию молодости. Она была охвачена исступленным желанием что-то создавать, когда вокруг нее все разрушалось. Только тамаринд и котопери, обосновавшиеся здесь с давних времен, ничем не были обязаны Кармен-Росе. Правда, она их тоже поливала и лелеяла, но, рожденные терпеть палящее солнце и закаляться в лишениях, они все равно высились бы посреди двора, даже если бы не существовало на свете Кармен-Росы, которая их поит и любит.

Но это касалось только тамаринда и котопери. Даже многолетние тринитарии, которые по обе стороны патио карабкаются на галерею, с тех пор как отец Тинедо, ортисский священник, посадил их для доньи Кармелиты, Кармен-Роса очищала от сухих листьев, подрезала портняжными ножницами, поливала речной водой, если небо не посылало дождя. И они в благодарность за усердие девушки цвели для нее: алые фонарики слева, пурпурные фонарики справа поднимались до самой крыши и цветущей стеной окружали садик.

Без ухода не выжили бы и кайены. Их посадила сама Кармен-Роса, и они тянулись по всему патио, беззаботно покачивая красно-желтыми головками в такт порывам сухого равнинного ветра. Не было бы и папоротников, которые, как зеленые знамена, выстроились на перилах в жестянках из-под керосина и ящиках из-под свечей. Каждый день они жадно выпивали порцию воды, которую им выделяла Кармен-Роса, и в этот час казались особенно веселыми. Про кустики капачо, не способные противостоять ударам сурового ветра, нечего и говорить. Однако хлопоты Кармен-Росы и тень котопери заставили их зацвести красными цветами, словно перенеся на иную высоту и в иной климат.

Не выжили бы и другие растения, поскромнее, чьих названий в Ортисе не знал никто, кроме Кармен-Росы. Их украшением были не цветы, а одни лишь прелестные листья: длинные, в прожилках красных и бурых тонов, или круглые, резные, почти белые, как молочное стекло, или узенькие, изогнутые, как струйки фонтана. Да, все растения — и паскуа с большими розовыми венчиками, и призывно-яркие гроздья гвоздики, и гуайява, плоды которой Кармен-Роса прикрывала холщовыми мешочками, чтобы спасти их от прожорливых птиц, — все они были обязаны девушке своей красотой, своей силой, самим своим существованием.

Но и девушка была обязана саду не меньшим. Она высаживала кустики, любовно следила за их ростом, расцветала вместе с ними, и это с самого раннего детства не давало Кармен-Росе захлебнуться в мутных волнах распада и стенаний, медленно и неотвратимо заливавших Ортис.

Эта длинная кирпичная галерея, огибающая патио, с колоннами из тринитарий и барельефами из папоротника была ее миром, ее судьбой. Здесь, под свист и чириканье птиц, среди аромата цветов и запаха зелени, только что смоченной дождем, проходили дни, месяцы и годы ее отрочества. Она твердо верила — и разве могло быть иначе? — что только этот маленький растительный космос, частью которого она была, только воздух этого садика, которым она дышала, позволили ей выжить и спасли ее от лихорадок и язв, мучивших обитателей Ортиса, и она выросла свежей и полной жизненных соков, как крона котопери.

3

После смерти Себастьяна патио казался другим. Слезы вновь стояли в глазах Кармен-Росы, и надменные контуры тамаринда расплывались, будто она смотрела на него сквозь пелену ливня. Этот тамаринд с жестким стволом был самым старым и самым крепким деревом в патио. Она верила, что Себастьян неуязвим, как тамаринд, что ветру смерти никогда не повалить его. И теперь она отказывалась верить в то, что его сильные руки и непокорное сердце навек успокоились под землей кладбища, поросшего сорной травой, как нашли там себе упокоение хилые тела и безропотные души многих других.

В лавке хлопотала донья Кармелита. Кармен-Роса слушала, как она ходит за прилавком взад и вперед, переставляет флаконы и бутылки, открывает и закрывает ящики. Она знала, что мать делает это машинально, в то время как ее маленькое сердце сжимается от боли за дочь и она борется с желанием подойти к ней со словами утешения, — понимая, что они не помогут. Лавка помещалась в большой просторной комнате их дома, расположенного как раз на углу квартала: две двери выходили на боковую улицу, а третья — на площадь Лас-Мерседес.

— Полкило кофе в зернах, донья Кармелита! — раздался звонкий детский голос, и Кармен-Роса узнала Никанора, служку, который произнес «амен» на кладбище.

Потом пришли две женщины. Их голоса звучали приглушенно и почтительно, и до галереи доносился лишь неясный шум разговора, стук весов, звон монет и слабый звук возникающих и удаляющихся шагов.

Так уходил день и наступал вечер, темнела зелень котопери, и остывало горячее дыхание солнца. Через калитку в глубине сада вошел Олегарио, ведя осла. На спине у животного был прилажен бочонок с речной водой. Олегарио, как обычно, снял его возле чулана и робко приблизился, вертя в неловких руках шляпу.

— Добрый вечер, нинья Кармен-Роса. Я сочувствую вашему горю.

В этот момент снова зазвонили колокола. Они призывали к вечерней молитве. Кармен-Роса вздрогнула: она не заметила, как пролетели часы, и не ожидала, что уже наступил вечер. В проеме двери, соединяющей лавку с галереей, показался силуэт доньи Кармелиты.

— Ангел господень возвестил Марии!

Кармен-Роса ответила, как всегда:

— И зачала она по милости и воле господа.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Роза льяносов

4

В эту ночь Кармен-Роса долго сидела у лампы, которую принесла донья Кармелита. Темнота стерла краски цветов и очертания кустарника, и на фоне неба вырисовывались только развалины соседнего дома. Когда-то в этом доме было два этажа, теперь же балки верхнего, разрушенного этажа торчали над деревьями, как кили затонувших кораблей. Мертвый дом, один из тысячи мертвых домов, горестно нашептывал что-то об исчезнувшей эпохе.

В Ортисе все говорили об этой эпохе. Деды, пережившие ее, отцы, видевшие ее крушение, дети, которые росли, слушая рассказы, полные сожалений. Никогда и нигде люди так не жили прошлым, как здесь, в льяносах. Впереди их ждали лихорадка, смерть и кладбищенская трава. Позади все было иным. Юноши с ввалившимися глазами и ногами в язвах завидовали старикам, которые когда-то были молоды по-настоящему.

Кармен-Роса внимательнее других прислушивалась к пленительным рассказам о прошлом. Девочкой она не тратила силы своего воображения на создание мира, где куклы превращались в людей, черепаха — в злого великана, а скворец — в принца, пугающего своим пением ведьм. Она предоставляла это сестренке Марте, плакавшей всякий раз, когда у куклы Титины повышалась температура. Кармен-Росе больше нравилось восстанавливать Ортис, поднимать обвалившиеся стены, воскрешать мертвых, населять пустующие дома и устраивать в «Ла-Нуньере», разукрашенной пестрыми бумажными фонариками, большие балы под оркестр из семи музыкантов.

А поскольку старики с удовольствием говорили о минувшем, ибо теперь они жили для того, чтобы рассказывать о нем, Кармен-Роса без особого труда собирала повсюду воспоминания о когда-то живших людях, обстановке, о событиях и песнях прошлого и восстанавливала по ним живой облик ныне мертвого города. Эрмелинда — служанка в доме священника, сеньорита Беренисе — учительница, неверующий сеньор Картайя, даже кабатчик Эпифанио, брюзгливый и немногословный, — все восклицали приблизительно одно и то же, завидев Кармен-Росу:

— Ну, идет любопытная девчонка, сейчас начнет приставать со своими вопросами!

Но им это нравилось. Да, им нравились ее расспросы о прошлом. И особенно нравилось то, что она увлеченно выслушивает все, что ей рассказывают, — и правду и небылицы, — и смеется, если смешно, и утирает слезы, если печальна история, происшедшая столько лет назад. Больше того, если Кармен-Роса три дня не появлялась ни у священника, ни в кабачке, ни в темном и неуютном доме сеньора Картайи, старики сами под каким-нибудь предлогом отправлялись к ней, и тогда уже они начинали ее расспрашивать.

— Ты заболела, девочка? — осведомлялся Картайя.

— Тебе надоели мои истории? — недовольно ворчал Эпифанио.

— Может быть, ты влюбилась? — вкрадчиво спрашивала Эрмелинда.

Эрмелинда, служанка в доме священника, была такой же неотъемлемой частью церкви, как статуя святого Рафаэля, стоявшая возле главного алтаря, как купель из неотесанного камня и засиженные мухами цветы из белой бумаги, украшавшие образ пресвятой девы. Эрмелинда родилась в доме, расположенном недалеко от храма, который в те времена еще строился, но так никогда и не был достроен. С малых лет она поселилась в доме приходского священника. Сначала, подобранная милосердным отцом Франческини, девочка поливала деревца в патио и бегала с поручениями; при отце Тинедо Эрмелинда была прислугой за все: готовила, стирала, гладила, мела дом и присматривала за церковью. Ныне, при отце Перния, она была образцовой экономкой и ключницей, а также живой летописью городка. Об этих трех священниках, и особенно о первых двух, Эрмелинда могла говорить без конца, стоило Кармен-Росе зайти к ней. В Ортисе бывали и другие священники, и Эрмелинда служила у них тоже, но они никогда не фигурировали в ее воспоминаниях, и она не упоминала даже их имен.

— Не было в нашем городе человека умнее, добрее и ученее отца Франческини, — говорила она. — Он был святой и упрямец, как все святые. Так и не захотел стать венесуэльцем: ему казалось — если он откажется от итальянского подданства, он отречется от чего-то, что родилось вместе с ним. А отец Франческини никогда ни от чего не отрекался, хотя и знал, что, если такому человеку, как он, да принять венесуэльское гражданство, он сразу станет епископом…

И она начинала рассказывать о религиозных праздниках, которые устраивал отец Франческини. Только этого и ждала Кармен-Роса, ибо рассказы Эрмелинды, подобно заклинаниям, поднимали Ортис из развалин.

— Если б ты видела эти процессии, дочка! На святую неделю к нам приезжали даже из Калабосо и Ла-Паскуа, а жители Парапары, Сан-Себастьяна и Эль-Сомбреро всю неделю здесь проводили. Представь себе, в Ортисе было два прихода, и два правительственных наместника, и два священника. В святую пятницу богоматерь скорбящую несли от святой Росы, потом сворачивали на главную улицу, доходили до Лас-Мерседес и по другим улицам возвращались к святой Росе. А за гробом господним и богоматерью скорбящей под барабан и дудку густой толпой шли женщины с зажженными свечами, мужчины в ликилики и озорные ребятишки…

Руины заселялись. Отец Франческини, стоя на кафедре церкви святой Росы, с музыкальным итальянским акцентом произносил красноречивые проповеди. Заставив своих прихожан поплакать над страстями господними, он вслед за тем обещал превратить эту церковь в одну из самых лучших церквей Венесуэлы. Алтари были завалены цветами, срезанными в садах Ортиса. Святой деве не приходилось смиренно довольствоваться бутонами из белой бумаги, засиженной мухами, так как у подножия ее распускались прекраснейшие розы городка. Дамы в кринолинах и кружевах шептали молитвы или прятали улыбку за веером из слоновой кости. У Кармен-Росы хранилась фотография бабушки, побуревшая от времени и потому еще более трогательная. Бабушка репетировала па менуэта. Менуэт в Ортисе, боже правый!

Затем отец Франческини исчезал из рассказа Эрмелинды, а Ортис начинал разрушаться. В девяностом году пришла желтая лихорадка. Вслед за ней появились малярия, гематурия, голод и язвы. Померк блистательный образ отца Франческини. Великолепная церковь осталась наполовину недостроенной, она так и стояла с голыми неоштукатуренными стенами, арочными проемами без дверей, окнами без рам.

— Много священников приезжало сюда, дочка, но никто из них не мог выдержать долго. И вот однажды в вербное воскресенье, верхом на осляти, совсем как Иисус, прибыл отец Тинедо и остался у нас. Вот это да, это был человек, хотя ничуть не походил на отца Франческини. Да простит его бог!

Она всегда улыбалась, произнося его имя. Потому что у отца Тинедо не было ни достоинства, ни культуры, ни красноречия, ни знатного происхождения отца Франческини. Он вышел из народа. Поверх — сутана, а в груди — большое сердце.

— Он даже пил водку, — недовольно говорила Эрмелинда. — Когда я бранила его, он отвечал, что водка отпугивает болезни, что алкоголь — хорошее дезинфицирующее средство, а запах спирта разгоняет зловредных комаров. Но, по правде говоря, дочка, он выпивал оттого, что водка была ему по вкусу.

Отец Тинедо действительно очень любил выпить. Эпифанио, хозяин кабачка, наливал ему первую стопку мятной («Подай-ка мне мятненькой, Эпифанио…»), едва тот кончал утреннюю службу. Мятную он пил днем и даже ночью. Случалось, что в субботу священника на руках приносили домой — мятная одолевала его.

— Но он был очень добрый, дочка. В самом Ортисе да и в его окрестностях не было дома, в котором не побывал бы отец Тинедо, правда под мухой, что верно, то верно, но зато готовый отдать все, что у него было. Сначала он раздавал свое, а потом и богородицыно, и храмово, словом, все, что оказывалось под рукой. Отец Тинедо говорил, что пресвятой деве не нужны свечки, церковь постоит недостроенная, а святая Роса обойдется без процессии, пока ближние наши мрут, как мухи. И он вытаскивал из церковных кружек гроши, которые туда еще попадали, и покупал на них хинин и сгущенное молоко. Да простит его бог!

Притом отец Тинедо даже под градом несчастий не потерял остроумия, свойственного всем уроженцам льяносов. Жизнерадостность, удесятеренная мятной настойкой, не оставляла священника, а ведь на его плечи легли заботы целого города, и бывали дни, когда ему приходилось по семь раз читать на кладбище «De profundis».

— Однажды, — рассказывала Эрмелинда, — он выступил с проповедью против эгоизма. Представь, дочка, церковь битком набита благочестивыми женщинами и добродетельными старыми барышнями, а он закончил проповедь так: «Об эгоизме я сказал потому, что вы, женщины, ни замуж не выходили, ни внебрачных детей не рожали. Как говорится, ни богу свечка, ни черту кочерга. Во имя отца и сына и святого духа, аминь…» И сошел с кафедры. Да простит его бог!

5

Для сеньора Картайи в прошлом Ортиса существовали не только добрые священники. Да он с ними и не ладил, ибо в отрочестве был федералистом, затем либералом и сторонником Креспо и всегда оставался масоном. Даже и теперь, когда сеньор Картайя состарился и ходил по улицам нетвердыми шагами, словно по темной узкой галерее, он не жалел своего зрения, чтобы лишний раз перечитать Ренана и Варгаса Вилу — только эти две книги и уцелели от его вольнодумной библиотеки.

Кармен-Росе рассказы сеньора Картайи доставляли особенное удовольствие, потому что он, как никто другой, умел воскрешать великолепие минувшего. К тому же он некогда играл в оркестре, ибо в том далеком неправдоподобном Ортисе был свой оркестр; флейта сеньора Картайи пела под дубами городской площади и на больших балах, плакала в процессиях богоматери скорбящей и высвистывала бравурные марши во время боя быков.

Половина дома сеньора Картайи обвалилась, хотя это была солидная испанская постройка в два этажа добротной кирпичной кладки и с балками из прочной древесины. Теперь, будто рассеченная двуручным мечом великана, она зияла проломом, как разрушенные немецкими снарядами бельгийские дома, которые Кармен-Роса видела на союзных почтовых марках 1917 года. Дом принадлежал сеньору Картайе не потому, что он его купил или получил в наследство. Сеньор Картайя просто поселился в нем, когда бывшие хозяева все бросили и уехали, а в доме завелись ящерицы и начал разрастаться колючий чертополох. Глаза старика становились задумчивыми. В этом самом доме он, с юношеским пылом отдаваясь ритму вальса, играл на флейте в толпе музыкантов, а Исабель-Тереса танцевала с генералом Пулидо. Исабель-Тереса, белокурая дочь готов, воспитанная в Каракасе французскими монахинями, едва ли подозревала, что некий флейтист, либерал и масон, глядя на нее из оркестра, чуть не лишается чувств. Вскоре она вышла замуж за генерала Пулидо и навсегда уехала из Ортиса. Но бедный Картайя хранил воспоминание об улыбке, которой его одарила Исабель-Тереса, и о взгляде необыкновенных зеленых глаз Исабель-Тересы, вонзившихся в его сердце, как колючка чертополоха. Поэтому он занял этот дом, когда уже никто не хотел в нем жить. Сеньор Картайя, старый одинокий холостяк, очистил его от пресмыкающихся и диких растений и решил ждать здесь смерти, покуривая табачок по полреала за пачку и не то чтобы читая, а скорее угадывая ослабевшими глазами своего Ренана. Потом к нему стала приходить Кармен-Роса и расспрашивать о старых временах.

— Ортис был столицей Гуарико, девочка. Самым многолюдным и самым красивым городом Гуарико, розой льяносов.

Масонская ложа, разумеется, называлась «Солнцем льяносов». Сеньор Картайя, который достиг тридцать третьей степени, усаживался между доктором Варгасом и Росендо Мартинесом и слушал, как они говорили о французской революции, о Тьере и Гамбетта. Это была ложа опрятная и культурная, церемонная и милосердная, достойный враг своего грозного противника — отца Франческини.

Ежегодно 30 августа, в день святой Росы, бой между масонами и священником приостанавливался и заключалось перемирие. Недаром святая была покровительницей города, самой чудодейственной покровительницей всех селений в льяносах! В этот день сеньор Картайя, забыв о своей тридцать третьей степени, забирался на церковные хоры и играл на флейте, вплетая ее высокий голос в хриплые звуки органа и неаполитанский баритон отца Франческини. Потом он играл во время процессии, давая тон нежному хору дочерей девы Марии, потом под дубами на площади, потом на праздничном балу до самого утра и даже после бала, аккомпанировал скворцам на рассвете. Бренди лился рекой (а это бывало каждый год).

— В Ортисе швырялись деньгами направо и налево, девочка. Мы состязались с колеадорами нижнего Гуарико, со знатоками петушиных боев из Калабосо и Сарасы, с певцами Альтаграсии и Ла-Паскуа. А уж по части фейерверков нас никто не мог одолеть.

Полвека — и каких полвека! — не смогли убить его гордости фейерверками Ортиса. О начале дня святой Росы возвещал треск больших и малых ракет, который раздавался раньше, чем звон церковных колоколов. Едва кончалась месса, зажигались петарды и шутихи; красные змейки, извиваясь, вылетали из домов и пугали благочестивых дам, рассыпаясь искрами. А в середине дня, когда святая Роса, прелестная и юная, показывалась под широким порталом церкви, раздавался мощный грохот самых больших ракет, которые взлетали прямо с центральной площади или пересекали небо со стороны Лас-Топиас, Банко-Арриба и Эль-Польверо.

— Это были предместья старого Ортиса, девочка, — вздыхал Картайя. — Но не пытайся найти их, от них не осталось даже развалин. На том самом месте, в трех куадрах[1] от проезжей дороги, где теперь ты не увидишь ничего, кроме сухой травы, и услышишь только шелест убегающих ящериц, стояли дома Лас-Топиас, Банко-Арриба и Эль-Польверо, когда Ортис был городом…

Но поистине грандиозный размах празднество принимало ночью. Для своей нежной святой город приберегал оглушительные дары из огня и пороха. Месяцами итальянец Чекатто, его жена и дети изготовляли эти фонтаны пламени, которые в праздничную ночь били в небе над льяносами. Бешено вертелось гигантское колесо, отбрасывая во все стороны потоки ослепительного света. Из свечи вырастало огненное дерево, которое, отгорев, превращалось в голый, как на осеннем эскизе, остов. Огненный замок пылал с треском и грохотом, являя собой фантастическую картину жестоких военных разрушений. Огненный бык извергал пламя, вырывавшееся из его широких картонных ноздрей, — адское чудовище билось на костре, который пожирал его.

— Последний большой праздник в Ортисе, — говорил сеньор Картайя, — был в девяносто первом году, когда Андуэса подготавливал свое переизбрание. Карлос Паласиос, двоюродный брат Андуэсы, решил баллотироваться на пост президента штата Гуарико и отметил это событие балами и гуляньями, которые вошли в историю. На площади Лас-Мерседес за неделю из толстых бревен и речного камня возвели арену для боя быков. «Дикие быки» — так звали тореадоров, приехавших на корриду из Каракаса. Водка лилась, как дождь с неба. Я три дня и три ночи играл на флейте. Но Андуэса не был переизбран, а Карлос Паласиос не стал президентом Гуарико — им не позволил генерал Хоакин Креспо из Парапары.

«Роза льяносов» цвела своим последним цветом. Желтая лихорадка, правда, ушла, но малярия уже подтачивала корни городов в льяносах. Однако, пока президентом был Креспо из Парапары (а это все равно что из Ортиса), Ортис пережил часы мимолетного блеска, борясь со своей судьбой, которая была предрешена. Доктор Нуньес, генеральный секретарь Креспо, родился в самом Ортисе. В его доме «Ла-Нуньере» давались большие балы, на которых Креспо не раз присутствовал собственной персоной. Картайя запомнил своего земляка-каудильо верхом на белом коне, готового опрокинуть неклейменого быка в загоне на главной улице.

— После того как Креспо убили, — заключал свой рассказ Картайя, — из языка венесуэльцев следовало бы вычеркнуть слово «каудильо».

6

Иной раз сеньор Картайя отвлекался в сторону от исторических событий, его переставали интересовать голодные банды, расположившиеся лагерем на улицах Ортиса, празднества и церемонии, и он рассказывал Кармен-Росе случаи из жизни людей этих мест. Герои его рассказов давно умерли и были похоронены не на убогом новом кладбище с побеленными известью могилами, а на старом, в роскошных усыпальницах. И сейчас еще можно увидеть к северо-востоку от церкви святой Росы его надменные заброшенные памятники, выглядывающие из зарослей дубняка и акаций.

— Расскажите мне про Хуана-Рамона Рондона, — часто просила Кармен-Роса по вечерам.

— Но, девочка, — ворчал польщенный старик, — опять? Ты уж, наверно, знаешь эту историю наизусть.

Кармен-Роса делала протестующий жест, хотя понимала, что это излишне, ибо Картайя уже приступал к своему рассказу, который сладко и жутко было слушать в безлунные ночи, когда редкие огни городка туманились белесоватой дымкой и затаенной печалью веяло от рухнувших домов.

— Хуан-Рамон Рондон был здешний парень, лихой наездник и знаток бойцовых петухов. У него была тайная любовная связь с женой Педро Лорето, владельца асьенды…

Едва муж седлал мула и уезжал по тропе, ведущей к асьенде, Рондон поджидал жену на другом берегу реки в лесочке, где в период дождей расцветают лиловые цветы паскуа.

— Так шло до тех пор, — рассказывал Картайя, — пока одна соседка, заинтересовавшаяся прогулками жены, не пошла да не рассказала о них Лорето. Муж, у которого уже были кое-какие подозрения, объявил, что отправляется в дальнюю поездку на пять дней, нежно обнял жену на прощанье и верхом на муле, навьюченном съестными припасами, выехал на большую дорогу, которая вела к Ла-Вилье.

Любовники решили встретиться той же ночью в доме Лорето. Поистине их самым заветным желанием было предаваться ласкам в четырех стенах, а не в лесу среди колючек репейника, где сердце одновременно и пылает любовью, и замирает от страха, как бы охотник, случайно забредший туда, ребенок или сбившийся с дороги путник не застали их вдвоем.

— В ту самую ночь, — продолжал Картайя, — Хуан-Рамон Рондон, прежде чем отправиться к дому Педро Лорето, дождался, пока в Ортисе погаснут огни, закроются двери биллиардной и разойдутся по домам приятели, болтающие на перекрестках.

Когда осталась позади площадь Лас-Мерседес и замер в отдалении шум Пайи, Хуан-Рамон увидел, что навстречу ему, неся гамак, движутся, отбрасывая длинные тени, два человека. Сначала он предположил, что они несут больного, но затем, при свете фонаря, который был у третьего человека, заметил, что гамак покрывает попона, голубой стороной кверху, и понял, что в гамаке покойник.

Они приближались. Хуан-Рамон снял шляпу и, не останавливаясь, задал обычный вопрос:

— Кто умер?

Человек с фонарем, тощий и длинный, как лиана, закутанный в плащ, так что не было видно лица, ответил хриплым голосом, протяжно и торжественно:

— Хуан-Рамон Рондон!

Его собственное имя! Хуан-Рамон вздрогнул и спросил, будто заранее знал, какой смертью умер его несчастный тезка:

— Кто убил его?

— Педро Лорето! — ответил ему густой бас человека с фонарем.

И они удалились, а Хуан-Рамон Рондон уже без всякого воодушевления продолжал свой путь. Встреча с покойником, который носил его имя и был убит человеком, которого звали так же, как мужа его любовницы, насторожила и встревожила Хуана-Рамона. В таком настроении он завернул за угол и увидел вдали еще один фонарь, двигавшийся ему навстречу.

Это опять несли гамак, как две капли воды похожий на первый, его тоже покрывала попона голубой стороной кверху, и покойник был того же роста. Несли его другие люди — два старца в засаленных лохмотьях, а с фонарем шел карлик с чудовищно большой головой.

— Кто умер? — неожиданно для себя спросил Хуан-Рамон, словно повинуясь чужой воле.

И карлик ответил голосом еще более хриплым, чем голос первого фонарщика, и еще более протяжно:

— Хуан-Рамон Рондон!

— Кто убил его?

Он заранее знал, какой ответ услышит.

— Педро Лорето!

Опять его имя и имя мужа, над которым он посмеялся. Холодные пальцы страха сжались на горле Хуана-Рамона, остановили кровь в его жилах, прогнали любовь и желание. С трудом переведя дух, он повернул назад и пошел домой.

— В ста шагах от того места, где он встретил второй гамак, — кончал рассказ Картайя, — притаился Педро Лорето с копьем в руке, готовый воткнуть его в бок человека, которого он прождал всю ночь.

Кармен-Росе чрезвычайно нравилась эта история, где в конце концов ничего не случалось, где, невзирая на дурные предзнаменования, зловещий голос и жесты сеньора Картайи, все оставалось, как было: любовники продолжали видеться и боязливо целоваться у тенистой излучины реки.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сеньорита Беренисе

7

Когда Кармен-Роса родилась, Ортис уже разрушался. Среди развалин она сделала свои первые шаги, и перед ее детскими глазами возникали новые развалины. Тот двухэтажный дом, что фасадом выходит на площадь, был еще цел, когда Кармен-Роса пошла к первому причастию. Он обвалился позднее, после того, как хозяева покинули его, а из Сан-Хуана приехали какие-то люди и увезли двери и черепицу с крыши. Кармен-Роса помнила эти крепкие двери из темного дерева и дверные молотки — металлические чудовища со змеиными шеями. Каждое чудовище висело на тяжелом кольце, продетом сквозь его козье брюхо.

Кармен-Роса очень любила, возвращаясь с Мартой из школы, стучать этими причудливыми молотками в двери дома и убегать. Марта боялась резкого стука молотка, боялась ужасных химер на кольцах, боялась хозяев этого дома, когда они еще были, и его призраков, когда хозяева уехали. Но пока Кармен-Роса по очереди поднимала обеими руками свирепых бронзовых демонов и бросала их одного за другим на металлические пластины, прибитые к двери, Марта не двигалась с места, потому что бежать она тоже боялась.

Школа помещалась на галерее дома сеньориты Беренисе. Там стояли три длинные скамейки без спинок, стул учительницы и огромная старая доска, которую сеньорита Беренисе ежегодно красила. Это была школа для девочек. В те времена число учениц не превышало двадцати, но очень редко на уроках присутствовали все, ибо всегда случалось одно и то же:

— Мисия Сокорро велела сказать, что Эленита сегодня не придет, потому что у нее жар…

— Лусинда не смогла сегодня встать с постели…

Только Кармен-Роса никогда не болела, к тому же лишь она одна с вниманием слушала то, что говорила сеньорита Беренисе, и могло показаться, будто учительница вела уроки исключительно для нее.

— Еще бы, — жаловалась Марта, Эленита или другая ученица, — ты у нее любимица…

Кармен-Роса улыбалась, не придавая значения их словам. Да, по сравнению с ними она пользовалась привилегиями: ежедневно ходила в школу и была в состоянии готовить уроки дома, но только потому, что малярия не сжигала ее кровь и глисты не подточили ее энергию. Ей с избытком хватало сил на то, чтобы прыгать через высокую траву, вылезавшую из трещин тротуара, забираться на гуайявы, плавать в реке и не хуже мальчишек бросать камнями в птиц.

Однажды она с мальчишками и Мартой отправилась на старое кладбище. Сначала Марта, дрожа от страха, отказывалась идти с ними. Но Кармен-Роса сумела побороть ее страхи; к тому же с ними в качестве телохранителя шел Олегарио, так что Марта в конце концов решилась на эту авантюру.

Чтобы разглядеть каменную ограду покинутого кладбища, нужно было сойти с дороги и пересечь фасолевое поле. Ворот уже не существовало. Даже ограда во многих местах обвалилась, но сплетенные лианы, густые мясистые листья смоковницы, стволы и ветви акаций скрывали могилы. Олегарио ударами мачете прорубил узкую тропку, чтобы девочки могли пройти. Мальчишки, как козы, уже пролезли между лианами, и один из них, должно быть Панчито, вскарабкался на самый высокий памятник и свистел оттуда, подражая пению турпиалов.

Кармен-Роса была в восторге. Вне всякого сомнения, здесь хоронили богатых людей Ортиса, когда Ортис был розой льяносов и столицей штата Гуарико. Из моря диких растений тут и там всплывали массивные белые памятники. Один из них достигал более пяти метров в высоту, и его вершина, как каменная башня, поднималась над кроной самой пышной акации. На земле, словно сброшенные с постамента ураганом, валялись четыре огромные разбитые чаши. Другая могила увенчивалась железным крестом. На одной из перекладин этого креста висела металлическая корона с черными цветочками из глазури, которая необъяснимым образом устояла против времени и непогоды. Однако на могилах не было ни имен, ни надписей. Дети старательно, но тщетно искали хоть слово, хоть имя или цифру. Это было безыменное, обезличенное кладбище, и отсутствие надписей заставляло на миг заподозрить, что здесь вообще никто не похоронен, что здесь просто хранятся старинные полуразрушенные образцы надгробных памятников.

Долго слышались на кладбище шаги детских ног, ступавших по сухим мертвым листьям, которые покрывали землю. Здесь лежали и свежие листья, и листья, опавшие много лет назад, ставшие частью земли, самой землей. Их наплыв сдерживала стена в глубине кладбища. Собственно, это была не стена, а вертикальный общий склеп, весь в отверстиях могил. В одно из отверстий Панчито засунул правую руку по самое плечо и извлек оттуда череп, вызвав у мальчишек вопль восторга.

Кармен-Роса не сдержала движения досады. У нее еще не сложилось ясное представление о смерти, но в смерти не было ничего привлекательного, как не было ничего привлекательного в боли, слезах или печали. Мартика в страхе расплакалась, и Олегарио проворчал укоризненно:

— Ну, плакса!

Но Панчито опустил находку в черную дыру — мрачное пристанище черепа — и стал утешать расстроенную девочку:

— Если бы я знал, что ты заплачешь, я бы его не вытаскивал. И потом, этот человек умер сто лет назад. А может, это и не человек, а обезьяна. Ты слышала, что у обезьян точь-в-точь такие же кости, как у людей? И еще знаешь, Мартика, ты становишься очень некрасивой, когда плачешь. А я не люблю смотреть на тебя, когда ты некрасивая.

Последний довод оказался, должно быть, самым убедительным. Мартика перестала плакать, вытерла слезы рукавом, и на лице ее появилась слабая доверчивая улыбка.

Панчито было тогда одиннадцать лет, а Марте не исполнилось и восьми.

8

Отец Кармен-Росы еще жил. Но он уже давно был мертв. До «трагедии» — так называли в городе то, что при жизни убило сеньора Вильена, — он считался одним из самых достойных людей Ортиса. Пожалуй, даже самым Достойным, если взвешивать на весах общественного мнения. Сеньор Картайя много раз повторял это Кармен-Росе.

— Твой отец был прям, как ствол тамаринда. И работал он так, как никто никогда не работал в этом краю трутней. Хотя он родился намного позже меня, я всегда относился к нему с почтением, как к старшему.

Так считал не только сеньор Картайя. Все в Ортисе говорили об отце Кармен-Росы, словно о мертвом, хотя на самом деле он был жив, ел с семьей за одним столом и на утренней заре прогуливался по саду среди деревьев. А кругом единодушно восхваляли его былое трудолюбие, неутомимость, бесстрашие перед лицом жизни и былую ясность его погасшей мысли.

Отец был земледельцем, скотоводом, коммерсантом. На его асьенде между Ортисом и Сан-Франсиско-де-Тиснадос росли табак и кофе и стояла ферма с пятьюдесятью дойными коровами. Кармен-Росу однажды возили туда, когда она болела коклюшем. Но от этой поездки у нее сохранилось только два приятных воспоминания: цветущий букаре, алеющий на зеленом просторе кофейной плантации, и жалобное мычание телят, требовавших вымени. И еще она помнила, как задыхалась от кашля, уткнувшись в юбки матери.

Помимо асьенды и фермы, у дона Касимиро Вильена был в Ортисе магазин «Серебряная шпора», помещавшийся в угловой части дома с выходами на боковую улицу и на площадь Лас-Мерседес. И везде он трудился с редким прилежанием. Он вставал затемно, садился на коня, которого седлал Олегарио, и с рассветом приезжал на ферму, чтобы проследить за дойкой коров и самому принять в ней участие. Он сам вел все счета и точно знал количество кустов кофе и табака, место, где они высажены, и сколько они дают при каждом сборе. Он ездил на муле до Вилья-де-Кура, чтобы продать продукты и закупить товары для магазина, а когда бывал дома, становился за прилавок, сменяя Олегарио.

— Полкило сала, дон Касимиро! — и он отпускал сало.

— Два торко[2], дон Касимиро! — и он наливал в стаканчики водку.

— Одну вару ситца, дон Касимиро! — и он отмерял вару ситца.

А когда в лавке не находилось никакого дела или же было воскресенье, дон Касимиро вытаскивал гвозди из ящиков, мастерил Табуреты и подставки, лечил кур от типуна или разбирал испорченный будильник и чинил его.

Кармен-Роса помнила лишь заключительные фазы этой неустанной лихорадочной деятельности. Оттого что отец всегда делал что-то полезное, он представлялся ей не живым существом со слабостями и немощами, а сложной машиной, которая только внешне походит на человека.

Потом разразилась «трагедия». Это случилось в эпидемию испанской чумы, когда окончилась война в Европе. На несчастное селение, уже опустошенное малярией и гематурией, на сухую землю, изъеденную язвами, чума набросилась, как стервятник на агонизирующее животное. Умирало по пять, по семь, по пятнадцать человек в день, и никто не знает, где и кем они были похоронены. Многие целыми семьями в страхе бежали прочь, бросив дом, вещи, хозяйство, собак. С тех пор Ортис окончательно приобрел свой ужасный облик — облик покинутой деревни, города, уничтоженного катаклизмом, из пьесы с привидениями.

Дон Касимиро Вильена заболел. Его свалила с ног такая высокая температура, что ее невозможно было измерить термометром; нельзя было дотронуться до кожи больного — она обжигала, как камни раскаленного очага. Через несколько часов после того, как этот неугасимый внутренний пожар начал пожирать больного, у него открылся бред. Дон Касимиро бормотал несвязные фразы, рассказывал случаи, которых никогда не было, в углах комнаты ему чудились призраки.

— Уйди от меня, душа Хулиана Карабаньо, уйди от меня!

Он даже выкрикивал непристойные слова, каких донья Кармелита никогда раньше не слыхала, да и теперь не могла уразуметь. Потрясенная, она сидела, скорчившись, в плетеном кресле и вверяла себя душам чистилища.

Наконец, спустя много дней, в течение которых больной сгорал, как свеча, лихорадка отступилась. Но безумие, бред и отупение не покинули его. Дон Касимиро Вильена перестал быть самим собой и превратился в тень, которая бродила по галерее дома, издавая какие-то нечленораздельные звуки или произнося бессвязные слова.

Донья Кармелита утверждала, что истинной причиной «трагедии» была не чума и не лихорадка, а непостижимая озабоченность дона Касимиро большими и малыми проблемами мира сего — его чрезмерное усердие в работе, недосыпание и тревожные мысли, которые его одолевали. Донья Кармелита мыла его, одевала и кормила с ложечки, как ребенка. Она на свой лад толковала его непонятное мычание и вела с ним странные беседы:

— Я думаю, Касимиро, что нам нужно по любой цене сбыть штуку белого товара, которая осталась в «Серебряной шпоре». Турок Самуэль, что раз в месяц проезжает через Ортис, продает свой товар дешевле и в рассрочку.

— Умм! — бессмысленно мычал дон Касимиро.

— Я рада, что ты согласен, дорогой, — невозмутимо продолжала она. — Я хотела также посоветоваться с тобой насчет Мартики. Она все такая же плаксивая и плохо ест. По-моему, девочке нужно укрепляющее средство, хорошо бы заказать в Сан-Хуане…

Но Кармен-Роса прекрасно понимала, что дон Касимиро Вильена, ее отец, хотя он и ел с ними за одним столом и на утренней заре прогуливался по широкой галерее, давно мертв.

9

Не мать и не отец, а сеньорита Беренисе, учительница, была самым ярким образом ее детства. Отец, дон Касимиро Вильена, в те времена, когда рассудок его еще не помутился, всегда был для нее недоступен. Он хлопотал по асьенде, доил коров, ездил в Ла-Вилью, торговал в «Серебряной шпоре», делал множество незаметных домашних дел, которые сам для себя придумывал, и время уходило у него меж пальцев, как вода. Его никогда не хватало на то, чтобы поговорить с девочками, приласкать их. Кармен-Росе запомнился навсегда тот исключительный, необыкновенный случай, когда дон Касимиро взял ее за руку и повел на площадь. Было воскресенье, и через Ортис проходил итальянец с ученой медведицей. Медведицу звали Марука. Она неуклюже переступала лапами под звон бубна, в который бил ее хозяин. Итальянец был печальный, с длинными гладкими усами, и медведица была печальная, и Ортис был печальный. Итальянец и медведица притворялись, будто они играют и танцуют. Но Кармен-Роса хлопала так, что у нее покраснели ладошки, и кричала вместе с итальянцем:

— Пляши, Марука!

Дон Касимиро купил ей тогда в кабачке Эпифанио леденцов, длинных мятных леденцов с красными и белыми полосками, а на обратном пути даже посадил ее себе на плечи, когда она устала. Кармен-Росу все это так воодушевило, что дома она осмелилась попросить:

— Папочка, расскажи мне сказку!

Но дон Касимиро, удивленный и тоном дочери и самим ее требованием, промолвил серьезно, как всегда:

— Я не знаю сказок, дочка.

А мать, донья Кармелита, всегда была тенью. Сначала тенью дона Касимиро, потом тенью тени дона Касимиро и позднее — тенью самой Кармен-Росы. Донья Кармелита была мягкой и доброй. Она любила помогать бедным и утешать несчастных. Она молилась с примерной набожностью и разрывалась на части, ухаживая за больными. Но через детство Кармен-Росы донья Кармелита прошла лишь как нежная тень, которая каждое утро чистенько одевала девочку, завязывала у нее в волосах красивые голубые банты и не очень часто бранила ее — только тогда, когда это было совершенно необходимо:

— Кармен-Роса, не лезь на котопери, ты не мальчишка!

Сеньорита Беренисе ничуть не походила на мать. Она никогда не была замужем и не рожала внебрачных детей — «ни богу свечка, ни черту кочерга», как сказал бы отец Тинедо. Ее жизнь протекала в маленьком мирке, который ограничивался школой и несколькими деревьями гуайявы. Плоды были большие, как груши, с белой кисло-сладкой мякотью. Сеньорита Беренисе героически защищала их от солнца, от ветра, от птиц и от дождей, но не от своих учениц.

Это была бледная женщина, чрезвычайно опрятная, всегда пахнувшая мылом и речной водой, всегда свежеумытая и одетая в белое. Когда ее светлые волосы начали седеть и потом совсем поседели, Беренисе стала напоминать лилию, облако, парус.

Кармен-Роса была не слабостью, как думали иные, а гордостью сеньориты Беренисе. Она много лет преподавала в этой маленькой школе (в один прекрасный день министерство просвещения назначит ей пенсию, ей уже обещали), и никогда еще перед ней на ученической скамье не сидела девочка более внимательная, более прилежная, более любознательная. Она приходила первой, таща за собой Мартику, и уходила последней, съев самые лучшие гуайявы и задав тысячу вопросов, которые большей частью ставили учительницу в тупик.

— Сеньорита Беренисе, на каком расстоянии от нас находится самая далекая звезда?

— Сеньорита Беренисе, почему из моря не выливается вода, когда земля вращается?

— Сеньорита Беренисе, почему у курицы появляется сначала яйцо, а потом уже дети?

— Сеньорита Беренисе, откуда родом мать детей Каина?

Может быть, Беренисе втайне сожалела, что у нее нет дочки, такой же, как Кармен-Роса. Может быть, она с горечью думала об этом неисполнимом желании в час ангелюса, когда дом был пуст и при желтоватом свете карбидной лампы ее одиночество казалось еще более безотрадным. Но это не значит, что она относилась к Кармен-Росе снисходительнее, чем к другим.

На выпускных экзаменах сеньорите Беренисе представился случай доказать ученицам и самой себе, что ее расположение к Кармен-Росе не было капризом или несправедливостью по отношению к другим девочкам Ортиса. Из Калабосо приехал бакалавр, представитель совета по делам просвещения, и составил экзаменационную комиссию, в которую, помимо него, вошли сеньорита Беренисе и сеньор Нуньес, учитель мужской школы.

Долго помнили в Ортисе эти злосчастные экзамены, которые не пошли дальше письменной проверки. Перед комиссией предстали семнадцать учеников и учениц самых различных возрастов. Перикоте, например, самый старший, уже носил длинные брюки и брился. Все они желали перейти в пятый класс, стать тем семенем, из которого произрастет будущий пятый класс в Ортисе, переставший существовать задолго до испанской чумы. Сеньор Нуньес и сеньорита Беренисе, волновавшиеся гораздо больше своих учеников, заранее знали, что это невозможно. Не может горстка несчастных заброшенных ребят, страдающих от глистов, малярии и нищеты, выучить все то, что необходимо для сдачи экзаменов в соответствии с требованиями, выработанными в Каракасе для здоровых и нормально питающихся детей.

Сеньорита Беренисе больше, чем когда бы то ни было, напоминала лилию, а сеньор Нуньес вытирал пот клетчатым платком, когда бакалавр из Калабосо диктовал темы для письменной проверки по географии, грамматике и обществоведению: «Штат Трухильо. Население, реки, округа, муниципалитеты…», «Наречие. Определение и классификация», «Конституционные права граждан Венесуэлы».

На другой день свершилось неизбежное. Бакалавр из Калабосо пришел очень огорченный в школу сеньора Нуньеса, где должен был состояться устный экзамен. Как человек, бросающий в воду ненужный предмет, он уронил на стол учителя толстую пачку листков.

— Работы нельзя зачесть, даже сделав усилие во имя милосердия, — сказал он. — Почти все подали чистые листки, а те, кто пытались развить хотя бы одну тему, сделали бесчисленное количество ошибок. Каллиграфия настолько зачаточна, словно писали шестилетние дети. Об орфографии и говорить нечего. Вы должны понять…

Нуньес и Беренисе понимали слишком хорошо. Они даже хотели заговорить о чем-нибудь другом — о том, какое суровое лето в этом году, о пошатнувшемся здоровье епископа. Но бакалавр из Калабосо продолжал, теперь уже с улыбкой:

— Разумеется, есть исключение. Работа этой девочки превосходна.

И он извлек из кожаной папки листки, исписанные Кармен-Росой. Яркий румянец залил лицо сеньориты Беренисе. Растроганный сеньор Нуньес порывисто пожал руку учительницы.

Бакалавру из Калабосо выпала тяжелая задача объявить о гекатомбе толпе жаждущих, которая ожидала у дверей школы.

— Можете возвращаться домой. Устного экзамена не будет.

Сеньорита Беренисе взяла за руку Кармен-Росу:

— Ты останешься.

Кармен-Роса одна держала устный экзамен перед тремя экзаменаторами, не отдавая себе ясного отчета в том, что происходит. Потом, когда она поняла, что единственная из всех и к тому же с отличием перешла в пятый класс, которого никогда не будет в Ортисе, она расплакалась.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Церковь и река

10

Отец Перния, мулат из штата Яракуй, совсем не походил на отца Франческини. Он ничем не напоминал и отца Тинедо. В том, что душа отца Перния пылала неугасимой верой в истинность его религии, не было никаких сомнений, как и в том, что священник был человек мужественный. Только благодаря вере и мужеству отец Перния столько лет оставался среди этих развалин, не ропща на судьбу и не испрашивая перевода, словно его, волевого и предприимчивого, родившегося, чтобы основывать города, а не смотреть, как они умирают, окунать младенцев в крестильную воду, а не лить смертный елей, могла удовлетворить роль бессильного свидетеля гибели поселков в льяносах.

Повинуясь непреодолимой внутренней потребности что-то основывать, он основал три общества: Общество сердца Иисусова — для дам и старых дев (четки, via crucis, чтение Кемписа, благотворительность), Общество дочерей девы Марии — для молодых девушек (украшение цветами алтаря, хоровое исполнение «Tantum Ergo» и «Господь не подвиг меня любить тебя»), и Общество тересит младенца Иисуса — для девочек (образки святой девы, катехизис Рипальды, «Приидите и пойдем все с цветами к Марии»). Для мужчин ему так и не удалось ничего основать. Мужчины придерживались странной теории, не считавшейся с самыми неоспоримыми доводами, согласно которой религия была сугубо женским делом.

Естественно, общества эти не были многочисленны. Ведь в городе уже почти не оставалось людей, да и те, что остались, — откуда они могли взять деньги на покупку башмачков тереситам и белых покрывал дочерям Марии? В каждом из обществ состояло не больше пятнадцати человек, и еще хорошо, что удалось достичь хотя бы этого, ибо даже силы отца Перния не были безграничны. Кармен-Роса была тереситой младенца Иисуса и страстно мечтала о том, чтобы ее возвели в звание дочери девы Марии, потому что у нее начинали наливаться груди. Тогда ей очень нравились посещения церкви, святые, которые ее населяли, молитвы, читавшиеся в полумраке, монотонное пение литаний, музыка старого органа.

— А как же иначе, если церковь — единственное развлечение в Ортисе! — ворчал ее неверующий друг сеньор Картайя.

И действительно, церковь и реки были единственными местами, где жители Ортиса могли забыться и найти отраду. Ведь теперь не разбивали горшков на именинах[3], не танцевали по воскресеньям под фонограф, не трубили вечернюю зорю. Маленький бюст Освободителя, стоявший с 1890 года посреди площади на белой колонне — слишком маленький для такой высокой колонны, — не видел больше ни ракет, ни шумных состязаний, не слышал больше военных оркестров.

С наступлением вечера тьма и безмолвие окутывали саманы и дубы на площади. А в дневные часы, когда кончался сезон дождей, безжалостное солнце грозило испепелить забытый бюст Боливара.

Здание церкви, уцелевшее от прежних времен, одиноко стояло как обломок старого Ортиса. Хотя строение так и осталось незаконченным, возведенная часть была прочна и красива. Это была не хилая, жеманная часовенка, отданная на милость ветрам и непогодам, а мощный храм, хотя и выстроенный только наполовину, но способный противостоять разрушительным силам природы.

Кармен-Роса относилась к храму с большим почтением, как и к патио своего дома. Единственный неф храма представлял собой длинный прямоугольник с высоким потолком, который поддерживали крепкие деревянные балки. У левого входа круто, почти вертикально поднималась узкая лестница, которая вела на хоры. Бесстыдник Перикоте преклонял колени у двери, делая вид, что смотрит на главный алтарь, а на самом деле, впадая в смертный грех, украдкой разглядывал икры женщин, поднимавшихся по лестнице.

С главного алтаря сияла святая Роса — заурядная трехцветная репродукция какого-то посредственного полотна, слащавого и пошло-умильного. Коленопреклоненная лимская монашенка размышляла, углубившись в молитвенник. Впрочем, она не была единственной фигурой на картине. Здесь же находился младенец Иисус, устроившийся на ватном облаке возле самой ее головы. Младенец простирал правую руку, венчая чело девицы розами. В другой руке маленький Иисус держал ветвь нарда. По земле — это была лужайка или сад, а не монастырские плиты — живописец разбросал четыре розы.

Для всех, за исключением сеньора Картайи, картина была шедевром непревзойденной красоты, совершенным и нежным, как душа святой Росы. Но сеньор Картайя отрицал какую бы то ни было художественную ценность изображения и презрительно сравнивал его с разноцветной рекламой мыла Рейтера. Зато он высоко ценил другую картину — довольно большую, очень старинную, вероятно, еще колониального периода, которая помещалась справа от исповедальни. Картина изображала чистилище и Христа на небесах меж двумя неизвестными святыми. Из пламени с помощью огромного архангела в красной мантии возносились души. Остальные обитатели Ортиса видели только диспропорции и уродство на этом полотне, написанном неумелой рукой, возможно, подневольного художника, и говорили, пожимая плечами:

— Сеньор Картайя впадает в детство!

Кармен-Росу беспокоило экстравагантное мнение сеньора Картайи. Она считала его умнее других и огорчалась, что в данном случае не может согласиться с точкой зрения старого масона. Может быть, сеньор Картайя шутит? Неужели ему и впрямь не нравится любовно скопированный, нежный лик святой Росы? И он действительно находит красоту в грубых линиях, тусклых и сливающихся красках чистилища? Кармен-Роса так усердно всматривалась в эту противную картину, пытаясь обнаружить в ней дыхание подлинного искусства, которое сеньор Картайя ей приписывал, что однажды увидела сон, отмеченный чертами серьезного прегрешения. Она даже почувствовала неловкость, пересказывая его отцу Перния.

— Видеть сон — это грех, преподобный отец? — без обиняков начала она у решетки исповедальни.

— Вообще нет, — неприветливо ответил священник.

— Я видела очень гадкий сон, преподобный отец, — продолжала она одним духом, боясь, как бы не поколебалась ее первоначальная решимость. — Рыжий архангел с мечом в руке, когда я спала, сошел с картины, на которой нарисовано чистилище, прикрыл меня крылом и поцеловал в губы…

— Так ведь это сон. Ты не виновата, что видела его, дочь моя.

— Но, — она запнулась, — мне было приятно, преподобный отец.

— Тебе было приятно только во сне или и сейчас приятно? — спросил отец Перния, начиная беспокоиться.

— Мне было приятно только во сне, преподобный отец. Сейчас мне противно. Этот сон мне кажется ужасным, кощунственным…

Затем она почувствовала себя несколько разочарованной, хотя и свободной от всякой вины, ибо отец Перния не придал ее сну большого значения и не счел его грехом. Покаяние было обычным — читать Ave Maria.

Однако в следующее воскресенье, после мессы, отец Перния сообщил ей, что больше она не тересита младенца Иисуса:

— Поговори с доньей Кармелитой, пусть она сошьет тебе платье дочери Марии…

11

Река была так же неотделима от ее детства, как сеньор Картайя и сеньорита Беренисе, как патио ее дома и церковь. Смирная речка Пайя заслуживала лишь беглого упоминания в географии. Но когда выпадали августовские дожди и река набухала, для Кармен-Росы она превращалась в одну из могучих стихий вселенной.

— Сеньорита Беренисе, а море тоже такое большое?

В старые времена река подходила к самому городу. Теперь, когда от прежнего Ортиса уцелела лишь небольшая часть, Пайя оказалась в пятидесяти метрах от площади Лас-Мерседес. Спуск начинался у часовни, пролегал меж больших камней и акаций и заканчивался возле брода на Старой площади, где река мягко изгибалась, образуя тихую заводь. К Старой площади ходили купаться девушки и ездил за водой Олегарио. Кармен-Роса втайне лелеяла честолюбивую мечту нырнуть как-нибудь не у Старой площади, где река была спокойной и мелкой, а возле Брода контрабандистов, маленькой гуайявы или излучины, где Пайя была глубже и где даже летом на другой берег можно было перебраться только вплавь.

Поход к реке стал ежедневным обрядом. Вернувшись из школы, перед обедом, Кармен-Роса и Марта, захватив с собой полотенце, мыло и тыквенную бутыль, шли к соседке Хуаните Лара, которая уже ждала их. Хуанита Лара, косоглазая старая дева, возглавляла маленький отряд: за ней спускались Кармен-Роса, Марта, присоединявшиеся к ним Эленита, белая как молоко, и Лусинда, которая плавала, как лягушонок. Хуанита Лара охраняла их от возможных опасностей, учила бороться с течением и нырять вниз головой. Когда однажды Перикоте вздумал было подглядеть из зарослей, как они купаются, Хуанита Лара забросала его камнями, и он не показывался на Старой площади несколько недель.

Они выходили из кустарника в длинных рубашках сурового полотна, скроенных доньей Кармелитой, которая, несомненно, была неумелой портнихой. В этих измятых, плохо просушенных мешках они выглядели смешно и нелепо. Но потом, когда вода пропитывала полотно, прижимала его к телу и приглаживала непокорные волосы, сестры становились красивыми. Кармен-Росе исполнилось четырнадцать лет, она была широка в плечах, с гибкой талией и крепкими бедрами. Мартике, легкой и воздушной, как колосок, исполнилось тринадцать, и у нее уже были груди, маленькие и твердые, как сливы.

Когда они вошли в воду и отплыли от Хуаниты Лары, которая осталась на берегу, жалуясь на судорогу, Мартика поведала сестре свою тайну:

— Знаешь, Кармен-Роса, у меня есть жених…

Сначала Кармен-Роса подумала, что Мартика шутит, и ответила насмешливо:

— Знаю, негр Гуэрегуэре.

Сестра улыбнулась. Раньше она сердилась на Кармен-Росу, когда та дразнила ее: «Мартика, не отпирайся, у тебя любовь с Гуэрегуэре», «Сестричка, я хочу быть посаженой матерью на твоей свадьбе с Гуэрегуэре»… Но на этот раз против всякого ожидания Марта не рассердилась и мягко продолжала:

— Нет, правда, Кармен-Роса, у меня есть жених.

Она сказала это так просто и серьезно, что Кармен-Роса примолкла, желая узнать все до конца.

— Мы с Панчито жених и невеста уже больше двух недель, а точнее — семнадцать дней. Он объяснился мне прямо на площади, когда ты исповедовалась, а я ждала тебя возле церкви.

— И что он тебе сказал?

— Как что? Что он влюблен в меня, что только и думает обо мне, и спросил, не чувствую ли и я то же самое?

— И что ты ему ответила?

— Я сказала правду: что я тоже его люблю.

— А откуда ты это знаешь?

— Я уже давно это знаю. Потому что у меня дрожат руки, когда он подходит, потому что я сама не своя, когда он далеко…

— Значит, вы теперь жених и невеста?

— Конечно.

— А что это значит — быть женихом и невестой?

— Господи, и ты еще спрашиваешь! Быть женихом и невестой значит смотреть друг на друга и говорить о любви, когда только можно.

— А он тебя не целовал?

— Нет еще, но как только попросит, честное слово, я разрешу…

К ним подплывала Хуанита Лара, у которой прошла судорога. Марта перестала болтать и легла на спину, отдавшись течению. Воды Пайи ласково покачивали ее нерасцветшее тело с маленькими и твердыми, как сливы, грудями.

12

Кармен-Роса помогала торговать донье Кармелите и Олегарио. Правда, она не отпускала сыр, чтобы не пачкать рук, разрезая его, и не наливала рома или мятной любителям выпить. Она обслуживала женщин, покупавших ткани — холст, ситец, полотно и ленты для украшений, или отпускала пакетики с хинином, сироп в бутылках, пачки ваты. Иногда ей приходилось забираться на прилавок, чтобы снять с полки кастрюлю или моток веревки. Она также вела счета, потому что Олегарио вечно ошибался, а ослабевшие глаза доньи Кармелиты не отличали пятерки от тройки.

Негр Гуэрегуэре никогда ничего не покупал. Он был родом с побережья — из Гуанты или Игуроте — и в далекой молодости служил матросом на контрабандистской шхуне, которая совершала бесчисленные рейсы в Кюрасао, на острова Тринидад и Мартинику. Теперь он был стар, почти так же стар, как сеньор Картайя, и никто не помнил, когда он пришел в Ортис и почему остался тут. Гуэрегуэре никогда не работал за деньги, ему обычно платили едой, выпивкой или одеждой. Он приносил воду с реки, если его кормили завтраком, две недели трудился в поле за пару альпаргат и выполнял еще более тяжелую работу за бутылку рома. Опьянев после третьего глотка, Гуэрегуэре делал вид, что говорит по-английски и по-французски. Никаких иностранных языков он не знал, но имитировал их с прекрасным чутьем и интуицией.

— Кармен-Роса, хуат тикин плиз бриндин палит ром фор Гуэрегуэре, — произносил он на изобретенном им английском языке, входя в лавку.

Или же:

— Силь ву пле, кес ке се, ле месье Гуэрегуэре кон си кон са, мерси пур ле торко.

Он брался даже за мертвые языки — поскольку некогда был прихожанином, другом и собутыльником отца Тинедо:

— Доминус вобискум, туррис эбурнеа, сальва эспириту туо бриндандум трагус Гуэрегуэрум.

Кармен-Роса разражалась смехом и подносила ему стаканчик, разумеется тайком от доньи Кармелиты и Олегарио. Гуэрегуэре избегал появляться в «Серебряной шпоре», когда они там были. Он стоял некоторое время у прилавка, развлекая Кармен-Росу своим странным жаргоном:

— Твоя мама комин плики. Гуэрегуэре спик бассирук, распинфлай гуд бай.

Другим постоянным посетителем, когда она торговала в лавке одна, был Селестино. Он был только на год старше нее, но выше на целую голову. Селестино влюбился в Кармен-Росу, едва вошел в разум. Он поджидал ее на солнцепеке возле школы, длинный и упрямый, как чертополох. Потом следовал за ней до дома на расстоянии двадцати шагов и смотрел на нее тоскующим и нежным взглядом, полным смиренной мольбы. Они вырастали, и с ними вырастала любовь Селестино, она струилась по его жилам, как кровь. Но он ни разу не осмелился сказать Кармен-Росе ни слова, потому что был уверен: она ответит, что не любит его, и тогда придется отказаться от всего, даже от надежды. Сладкой, мучительной, несбыточной надежды.

— Добрый день, Кармен-Роса.

— Добрый день, Селестино.

Он замолкал, глядя на нее украдкой, чтобы не показаться дерзким, охваченный тревогой и страхом, как бы его посещения не стали ей в тягость. От малярии у него заострились скулы и взгляд стал еще печальнее.

— Что нового? — спрашивала она, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Ничего. У сеньоры Сокорро подохла черная ослица, ее заели черви…

И тотчас же закусывал губу, понимая, что его слова глупы и неуместны.

— Этой ночью упала самая высокая стена дома Варгасов на главной улице, — говорил он, меняя тему. — Помнишь?

Кармен-Роса помнила. Однажды Селестино повел ее на развалины этого дома. Парадная дверь и окно еще были целы, и из окна на улицу отчаянно тянулись ветки дерева. Стоило открыть дверь, и сразу становилось ясно, почему дереву так мучительно хочется вырваться из этого запустения и тлена. Внутри стояла только одна стена, вся в трещинах и желтых струпьях, опутанная дикими вьюнами. Из стены торчала сломанная балка, точно обрубок умоляюще поднятой руки. Селестино исчез среди груд щебня и через некоторое время вернулся с птенцом голубки, которого он поймал для Кармен-Росы.

Он и теперь носил ей подарки: золотые апельсины из Сан-Себастьяна, гребень, купленный у турка Самуэля, и певчих птиц — каштановых и желтых, серых и темно-коричневых.

— Спасибо, Селестино, — говорила Кармен-Роса очень серьезно.

Разговаривая с ним, она не улыбалась, даже когда принесенный им дрозд заливался песней прямо на прилавке. И Селестино лишний раз убеждался, что лучше ничего не говорить ей, ибо после того, как она ответит, что не любит, придется отказаться от всего, даже от надежды.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Парапара под Ортисом

13

Однажды в день святой Росы появился Себастьян. Пусть падали дома, пусть разбежались или вымерли люди, день святой Росы в Ортисе праздновался по-прежнему. Священник был, церковь была, колокола были, были музыканты, которые играли на гитарах и мараках. Эпифанио из кабачка прилично играл на арфе, а Перикоте пел галероны. Устраивались петушиные бои, правда, не на общественной арене, а во дворе правительственного наместника или в пристройке с кирпичным полом позади лавки Эпифанио. А после полудня выходила процессия со святой Росой, состоявшая из тридцати женщин, пятнадцати детей и десяти мужчин, почти все они были больны, но все же шли.

Панчито и Селестино в накрахмаленных ликилики вошли в дом Вильена, когда над головой стояло полуденное солнце. Они возвращались с петушиных боев и говорили о Себастьяне.

— Это парень из Парапары, который привез с собой очень хорошего самбо[4],— пояснил Панчито женщинам.

Против самбо выпустили лучшего местного петуха — мараньона[5] по имени Кунагуаро, принадлежавшего полковнику Кубильосу. Правительственному наместнику его прислал из Сан-Хуана де лос Моррос, а может, из самого Маракая какой-то приятель в подарок ко дню рождения. На счету у мараньона было пять выигранных боев. Эти пять сражений — все со смертельным для его врагов исходом — мараньон выиграл у самых боевых петухов Ортиса и Сан-Себастьяна.

Парень из Парапары спокойно извлек своего петуха из белой дорожной сумки и сказал, взвешивая его на руке:

— Не найдется ли в Ортисе породистого петуха против этого простого птенчика?

— Сколько вы хотите на него поставить? — хитро спросил полковник Кубильос, уклоняясь от ответа.

— Я привез из Парапары десять песо, — сказал Себастьян.

— Десять песо — это четыре полреала.

— У меня тоже есть пять песо, — вмешался двоюродный брат Себастьяна, явившийся вместе с ним.

— Ладно, — согласился правительственный наместник. — Идут пятнадцать песо.

И обратился к одному из двух полицейских, как и все жители, больному малярией:

— Хуан де-Дьос, сходите за Кунагуаро.

Пока ходили за Кунагуаро, Себастьян выпустил самбо во двор. Это был красивый бойцовый петух с вызывающе поднятой головой и острыми стальными шпорами. Сверкающие перья его надменного хвоста падали снопом, и солнце льяносов высекало лазурные вспышки из его пылающего оперения.

Принесли Кунагуаро — мараньона со стеклянными глазами убийцы. Это был породистый петух чистых испанских кровей, длинноногий и длиннохвостый. Хуан де-Дьос почтительно нес его, словно испытывал к петуху такое же уважение и такой же страх, как к правительственному наместнику. Мараньон рванулся из рук Хуана де-Дьоса навстречу самбо, который ожидал его, не двигаясь с места. Минуту они смотрели друг на друга светящимися глазами, взъерошив перья на шее и подстерегая каждое движение друг друга, чтобы вернее нанести удар. Самбо первым, стремительно, словно вихрь, бросился в атаку. Он прыгнул на грудь мараньона, как тигр, выставив копья своих шпор.

— Давай, давай, самбо! — крикнул Себастьян.

Будто подстегнутый знакомым криком, петух из Парапары набросился на мараньона с удвоенной яростью. На этот раз его хищный клюв впился в зоб Кунагуаро, а его шпора вонзилась в шею противника, нанеся ему глубокую рану. Темная кровь хлынула по яркому кармину оперения.

— Давай, давай, самбо, он тяжело ранен! — снова закричал Себастьян.

Мараньон полковника Кубильоса был доблестный петух. Из его раны ключом била кровь, а он дрался с неубывающим бешенством, еще и еще раз сшибаясь грудью с самбо, наскакивая на него и пытаясь его ранить выставленными вперед шпорами. Правительственный наместник видел, что петух истекает кровью, и предчувствовал, что скоро он совсем ослабеет. Он смотрел на бой молча и хмуро.

Внезапно мараньон начал странный маневр. Он повернулся к противнику спиной и стал кругами носиться по двору, делая вид, что отступает. Себастьян понял его уловку и опасался за своего петуха, который запальчиво преследовал Кунагуаро, намереваясь добить его.

— Давай, самбо, он бежит! — крикнул Себастьян не очень уверенно.

Он прекрасно понимал, что такой отважный петух не мог бежать. Передохнув от боя, мараньон круто повернулся, налетел на самбо, который, ничего не подозревая, гнался за ним, и режущим ударом шпоры выбил ему правый глаз. Петух Себастьяна потерял равновесие, зашатался и ударился о стенку патио.

Вопль потряс импровизированную арену. Те, кто поставил на Кунагуаро и уже считал бой проигранным, теперь шумно радовались неожиданному обороту, который принимала драка. Себастьян стоял бледный, скрестив руки, не разжимая крепко стиснутых зубов.

— Он убил его, полковник, — подобострастно взвизгнул Хуан де-Дьос.

Правительственный наместник не сразу обрел дар речи. Он молчал несколько мгновений, потом принял вызывающую позу и разразился злобным криком:

— Давай, Кунагуаро, этому лапчатому с тобой не справиться. Кончай с этим дерьмом!

Потом обернулся к Себастьяну и его брату:

— Ставлю четырнадцать на моего мараньона! Четырнадцать!

Вспомнив, что у Себастьяна было только десять песо, которые он уже поставил, полковник безжалостно продолжал:

— Ставлю боливар серебром! Держите, если не боитесь!

Себастьян пристально посмотрел на него. Теперь глаза Себастьяна и полковника светились не азартом, а ненавистью, той самой ненавистью, которая сверкала в глазах петухов и сталкивала их в смертельном бою на площадке патио.

Но бой еще не кончился. Самбо Себастьяна, потерявший глаз и залитый кровью, искал Кунагуаро. А Кунагуаро ждал его в центре круга, понимая свое преимущество и намереваясь нанести второй, решающий удар.

— Давай, самбо! — бешено закричал Себастьян, глядя не на петухов, а на полковника Кубильоса.

— Ставлю четырнадцать на моего петуха! — повторил тот.

Самбо, оттолкнувшись от стены, собрал в едином отчаянном порыве все свои силы и, мелькнув, точно молния из крови и перьев, упал на грудь мараньона. Острая, как нож, шпора, удар которой был во сто крат усилен скоростью броска и весом красноперого, вонзилась в ухо Кунагуаро. Мараньон упал на землю. Его хвост распластался, как сломанный веер, судорожно выгнутая шея задергалась. Потом он вытянулся и застыл, оцепеневший и неподвижный.

Вопль резко оборвался. Над двором, который только что потрясали неистовые крики, нависло давящее молчание. Полковник Кубильос, с искаженным потным лицом, сделал два шага к центру круга, подобрал мертвого Кунагуаро и, не произнеся ни слова, направился к дому.

— Не забудьте, что вы должны нам пятнадцать песо, — громко сказал Себастьян.

Полковник повернул к нему потемневшее от гнева лицо, но ничего не ответил.

— Вы должны нам пятнадцать песо, полковник, — повторил. Себастьян тем же тоном.

Хмурый правительственный наместник молча продолжал свой путь. Несколько минут спустя к Себастьяну, заботливо врачевавшему раны самбо, приблизился Хуан де-Дьос с пятнадцатью песо.

— Полковник велел передать вам, — сказал он.

По недружелюбному лицу Хуана де-Дьоса и угрожающим интонациям его голоса Себастьян легко догадался, что сказал Кубильос, отдавая заклад:

— Отнесите этому мерзавцу его реалы!

14

После полудня вышла процессия святой Росы. Со временем ее маршрут сократился: теперь она следовала только вокруг площади. Шествие выливалось на улицу через портал церкви, поворачивало направо, проходило перед домом священника, на углу совершало медленный поворот налево, затем повторяло этот маневр на остальных трех углах площади и снова исчезало в церкви среди клубов ладана, под звон колокольчиков церковных служек и наивные песнопения.

Шествие открывали тереситы младенца Иисуса, важные и улыбающиеся, преисполненные сознания своей великой роли. За ними на застланном белом покрывалом помосте, который несли четверо мужчин, плыла статуя святой Росы. Следом шли отец Перния и трое служек, потом дочери девы Марии. Замыкали шествие сеньоры из Общества сердца Иисусова в черных мантильях, шесть или семь мужчин из окрестностей города и толпа босых ребятишек со вздутыми животами. Время от времени с треском взлетала ракета — жалкая, примитивная ракета, стержень которой был сделан из горького тростника, а запальный шнур — из питы. Вот и все, что осталось от некогда знаменитых фейерверков прежнего Ортиса.

Кармен-Роса и Мартика с первого взгляда догадались, что перед ними Себастьян. Он стоял на углу площади, прислонившись к загородке, в обществе Селестино, Панчито и еще какого-то парня, наверно, его двоюродного брата, приехавшего вместе с ним из Парапары. Когда статуя святой Росы поравнялась с ними, Себастьян обнажил голову, приветствуя покровительницу Ортиса. Это был парень не очень высокого роста, но широкоплечий и крепкий. Когда он снял свою большую шляпу из волокон гуамы, строптивая прядь черных волос упала ему на лоб. Он был в белом, как и три его товарища, но на его правом рукаве алело яркое пятно. «Кровь петуха самбо», — подумала Кармен-Роса.

Дочери Марии, возглавляемые сестрами Вильена, с песнопениями проходили мимо них. Отцу Перния, у которого не было ни слуха, ни голоса, пришлось обратиться за помощью к сеньорите Беренисе. Учительница на пяти спевках сколотила жиденький городской хор. Что до сеньора Картайи, который с возрастом становился все более убежденным безбожником, то он наотрез отказался «участвовать в этом мошенничестве».

Слава Иисусу Христу!

Небеса и земля,

Славьте господа!

Последний отрезок пути они шли в тени, которую саманы, окаймлявшие площадь, отбрасывали на прилегающую улицу. Четверо юношей уже расположились у церковного портала. На этот раз Кармен-Роса прошла так близко от Себастьяна, что почти коснулась своим белым покрывалом красного пятна на его рукаве. Дочери Марии пели:

Честь и слава тебе,

Бог славы!

Вечная любовь тебе,

Бог любви!

Святая Роса возвращалась в свой алтарь. Затрещали одна за другой последние три ракеты; ударили колокола; под руками сеньориты Беренисе гнусаво запел старый орган. Отец Перния в заплатанном стихаре благословлял с главного алтаря свою паству. Его окружали служки — один неистово звонил в колокольчик, второй торопливо бормотал «амен», третий размахивал кадилом.

Наконец сестры вышли из церкви. Начинало темнеть. В честь святой Росы карбидные фонари были зажжены раньше обычного. Из кабачка Эпифанио доносился звон четырехструнной гитары, чистые звуки арфы и раздольный голос Перикоте:

Креспо в погоню отправился:

— Враг не уйдет, мол, из рук!

И, возомнив себя птицею,

Важничал, словно индюк.

Важничал, словно индюк.

Встретились близ Акаригуа…

Первая стычка… И что ж…

Тут — то Беспалый сказал ему:

— Врешь, брат, меня не возьмешь!

Врешь, брат, меня не возьмешь!

Скачут усталые всадники

В желтой дорожной пыли:

И бунтовщик и правительство —

Оба в Кохедес пошли…

На углу под фонарем девушек ждали. Панчито выступил вперед и сказал:

— Я хочу вас познакомить с нашими друзьями из Парапары.

Девушки и приезжие невнятно произнесли свои имена и пожали друг другу руки. Кармен-Роса и Себастьян сразу же поспорили.

— Вы из Парапары под Ортисом? — спросила она.

— Нет Парапары под Ортисом, — сухо ответил он. — Есть Парапара под Парапарой.

Это был отголосок старинного соперничества двух городов, хвастливая поговорка тех времен, когда Ортис покровительственно простирал свою длань над соседними селениями.

Панчито, боясь, что разгорится перепалка, заговорил о бое петухов, о геройской победе самбо, о том, как разозлился полковник Кубильос.

— Я ненавижу петушиные бои, — сказала Кармен-Роса, и они опять заспорили.

— Почему? — спросил Себастьян.

— Потому что это варварство, преступление против бедных птиц.

— Большее преступление свернуть шею несчастной курице, чтобы съесть ее, — пробормотал Себастьян.

Больше они между собой не разговаривали. Компания пересекла площадь и подошла к дому Вильенов. Прощаясь, Кармен-Роса вежливо уронила:

— Мне было очень приятно познакомиться с вами.

А Себастьян ответил:

— До завтра, Кармен-Роса.

Будто он давно привык произносить ее имя, будто он был ее старым другом, приходившим к ней каждый день.

15

На следующее утро, уже в гетрах для верховой езды, Себастьян зашел в «Серебряную шпору». Кармен-Роса была не одна, как он, вероятно, надеялся, если судить по его виду. Рядом с девушкой за прилавком стояла донья Кармелита. Какая-то женщина покупала хинин и рассказывала о своих бесчисленных горестях. Кривоногий мальчишка со вздутым животом кричал противным голосом:

— Бутылку керосину, да пополнее!

Себастьян был представлен донье Кармелите, терпеливо выслушал жалобы женщины, которая покупала хинин, и, чтобы оправдать свой приход, купил сигарет, хотя у него в кармане лежала нераспечатанная пачка.

Кармен-Роса заметила, что ему не по себе, и спросила, улыбаясь:

— Когда вы возвращаетесь в Парапару под Парапарой?

— В Парапару под Ортисом я возвращаюсь тотчас же, — ответил он в том же тоне. — Я пришел попрощаться с вами.

Позднее Кармен-Роса вспоминала, что он жал ей руку дольше, чем принято, и ей пришлось мягко, но решительно отнять ее, прервав пожатие, которое слишком затянулось.

— А почему не пришел ваш брат? — спросила она.

— Он остался в кабачке у Эпифанио купить кое-что.

Кармен-Роса заметила, что он лжет, но дается это ему не без труда.

Больше они не разговаривали. По сути дела, им не о чем было говорить. Себастьян предложил свои услуги донье Кармелите, «если ей понадобится что-нибудь в Парапаре». Он снова пожал руку Кармен-Росе и убрал со лба непокорную черную прядь, прежде чем надеть шляпу из волокна гуамы.

— Я приеду в воскресенье, — сказал он с порога.

Женщина, которая жаловалась, и мальчик, покупавший керосин, уже ушли. Мать и дочь молчали.

— Красивый какой парень, — вдруг сказала донья Кармелита.

Кармен-Роса вздрогнула. Именно эти самые слова она мысленно произносила в ту минуту.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Смертный грех

16

Себастьян, как и обещал, приехал в воскресенье, потом в следующее и стал ездить каждую неделю. Первый визит Вильенам он нанес вместе с Панчито и Селестино. Через неделю Селестино перехватил взгляд Кармен-Росы, брошенный на гостя из Парапары, взгляд, в котором были боязнь и любопытство, лукавство и нежность, и перестал ходить в патио к Вильенам, чтобы полюбоваться розовыми венчиками паскуа и поболтать о пустяках у перил, заставленных папоротниками. Селестино не показывался теперь и в будние дни, когда Кармен-Роса стояла за прилавком одна, изнывая от полуденного зноя. Он больше не дарил ей птиц, не бродил вечером под окнами, не топтался на площади Лас-Мерседес. Длинный и печальный, как фонарный столб, он торчал у кабачка Эпифанио и вполуха слушал разговоры посетителей или нехотя улыбался, когда Перикоте рассказывал какую-нибудь похабную или двусмысленную историю.

С появлением Себастьяна во взглядах Кармен-Росы на вещи, на людей, на самое себя начались удивительные превращения. Не тогда, когда ее приняли в Общество дочерей Марии, не тогда, когда мать, отведя ее в сторону, объявила: «Кармен-Роса, с сегодняшнего дня ты женщина», и не тогда, когда она прочла книжку сеньориты Беренисе, приоткрывшую ей тайну рождения человека, а только теперь, в восемнадцать лет, рядом с этим смуглым атлетом, порывистым и решительным, Кармен-Роса почувствовала, что она уже не девчонка, которая колотила в чужое парадное дверным молотком и швыряла камни в индейца Кучикучи.

Сначала она сама не отдавала себе в этом отчета. Себастьян приходил с Панчито в воскресенье сразу после мессы. Кармен-Роса и Мартика не успевали еще снять мантильи и отложить четки. Все четверо усаживались и начинали говорить о всякой всячине: о том, кто какие фрукты любит, о масти и повадках лошадей, о том, как умирают люди в льяносах, о далеком недосягаемом Каракасе и о еще более недосягаемом море.

Только Себастьян видел море. Он купался в его зеленой пенящейся воде, когда был в Туриамо.

— Оно очень красивое, правда? — спрашивала Кармен-Роса.

— Не то чтобы красивое. Оно — как саванна, но из воды. Становится немного страшно, когда остаешься с ним один на один. А плавать легче, чем в реке.

Панчито начинал рассказывать какую-нибудь историю про пиратов и матросов, которую он вычитал в романе Сальгари. Мартика восторженно смотрела на него. В ее глазах он становился Сандоканом.

Но потом, три или четыре воскресенья спустя, Кармен-Роса заметила, что Себастьян не улавливает смысла ее слов, когда она говорит, только смотрит на нее, а слушает невнимательно, и глаза его ищут что-то, что лучше выражает ее сущность, нежели произносимые ею слова.

— Какие миленькие платочки вы привезли нам в прошлое воскресенье, Себастьян.

— Очень рад, очень рад, — отвечал он, не вдумываясь в смысл ее фразы, но напряженно внимая звукам ее голоса.

Она заметила также, что с понедельника начинала считать дни, но вела этот счет по-своему: «Пять дней до воскресенья, четыре дня до воскресенья, три дня до воскресенья, завтра воскресенье, воскресенье».

Однажды Себастьян не приехал. Кармен-Роса ждала его до полудня. В мантилье, с четками в руках она бродила по садику, делая вид, будто обирает с кустов сухие листья. Панчито и Марта не придали случившемуся никакого значения.

— Раз Себастьян не едет, значит в Парапаре интересный петушиный бой, — только и сказал Панчито.

Мартика с ехидцей посмотрела на Кармен-Росу:

— Или его милая не пустила.

Кармен-Росой овладели дурные предчувствия. «Он заболел». Она была уверена в этом и представляла себе, как он мечется в жару, покинутый и беспомощный, в пустом, пыльном доме. Ее охватила материнская тревога, томительное желание быть вместе с ним и отирать пот с его лба платком, который он ей подарил.

«В Парапаре петушиные бои», вспоминала она. С чего она взяла, будто он заболел? Ведь он дикарь, он остался ради того, чтобы лишний раз среди пьяных криков, угроз и ругани насладиться кровавой схваткой двух петухов, убивающих друг друга на площадке патио. Кармен-Росе показался далеким и чуждым этот любитель петушиных боев, недостойный ее дружбы, этот закоренелый игрок, способный вызвать только отвращение.

«Его милая не пустила». Она вспомнила шутку Мартики. А если бы это не было шуткой? Если бы и в самом деле у него была невеста или возлюбленная? Если есть женщина, которая запретила ему ездить по воскресеньям в Ортис? Эта мысль обеспокоила ее больше, чем предположение, что он болен. На нее, как в детстве, вдруг напало ничем не объяснимое желание заплакать. И тогда она поняла, что непоправимо влюблена.

Около полудня послышался стук копыт по булыжникам. Кармен-Роса с надеждой подняла глаза от цветов капачо. Но это был не Себастьян. Какой-то всадник проехал мимо, бог знает куда.

«Он заболел». «Он остался на петушиные бои». «Его милая не пустила». Эти три предположения сменяли друг друга, вызывая в душе Кармен-Росы то тревогу, то негодование, то ревность. И, несмотря на различие этих настроений, все они были симптомами одного явления.

В течение недели — «четыре дня до воскресенья», «два дня до воскресенья», «завтра воскресенье» — Кармен-Роса шесть раз обещала себе не спрашивать у Себастьяна, почему он не приезжал, и даже сделать вид, будто не заметила этого. Ведь он вовсе не обязан ездить сюда, он не связан никаким обещанием. Может быть, он вообще больше не приедет, может быть, он решил прекратить далекие прогулки верхом, и утомительные, и бесцельные.

Но в воскресенье после мессы первым, кого увидела Кармен-Роса, и единственным, кого она увидела, был Себастьян, который стоял у церковных дверей. Они вместе направились к дому, как в тот день, когда познакомились. Оба незаметно отстали от Панчито и Марты, шедших впереди.

— Я не мог приехать в прошлое воскресенье, — объяснил Себастьян, хотя она ни о чем его не спрашивала. — Один мой приятель умер от гематурии, нужно было посидеть возле него ночь и похоронить его.

Кармен-Роса не ответила, но почувствовала, что ее охватывает восторг, непередаваемая радость. Себастьян не был болен, он не остался на петушиные бои, его не удерживала женщина!

— Вы заметили мое отсутствие? — спросил он.

Кармен-Роса затрепетала. Она забыла о своем напускном безразличии и предчувствовала — ей возвестило об этом биение крови, — что Себастьян скажет дальше.

— Почему вы не отвечаете? — настаивал он. — Мне страшно хотелось повидаться с вами в прошлое воскресенье.

Девушка продолжала идти, не отвечая, не поднимая глаз от пучков травы, выбивавшейся из трещин тротуара. Панчито и Марта перешли на другую сторону площади.

— Я полюбил вас, Кармен-Роса.

Она остановилась на миг. Она заранее знала, что скажет Себастьян, и все же его слова, как дуновение горячего влажного ветра, вошли ей в сердце, пронизали насквозь ее тело.

Но она по-прежнему молчала, шагая рядом с ним. Себастьян тоже замолчал. У дверей дома она остановилась и в упор посмотрела на него — четыре, пять секунд — бездонными сверкающими глазами, в которых дрожал огонек робкой нежности.

И они вошли в дом.

17

Три месяца спустя поженились Панчито и Марта. Теперь Себастьян каждое воскресенье приезжал в Ортис, и не потому, что ему нечего было делать, и не потому, что он следовал прихоти своей лошади, а потому, что его ждала здесь любовь Кармен-Росы и сердце неодолимо влекло его к ней. Они не болтали больше вчетвером на галерее дома, не слушали рассказов Панчито о море, не обсуждали с Мартой приготовлений к свадьбе. Теперь Себастьян и Кармен-Роса часами сидели в тени котопери, тысячу раз повторяя друг другу одно и то же, и целовались тайком, если рядом не было доньи Кармелиты, а Марта и Панчито смотрели в другую сторону.

Накануне бракосочетания Себастьян приехал в Ортис и заночевал у сеньора Картайи. Они подружились с первого дня знакомства, после того как сеньор Картайя спросил его:

— Я всегда вижу вас около церкви; вы что, поклоняетесь святой Росе?

Себастьян ответил не долго думая:

— Не святой Росе, а Кармен-Росе…

Бракосочетание состоялось в воскресенье под вечер, и на свадьбу, как на праздник святой покровительницы, пришли все жители Ортиса. Невеста была прелестна в фате из дешевого муслина и в веночке из живых цветов лимона вместо воскового флердоранжа. Ее убор приготовили белые руки сеньориты Беренисе. Панчито же, втиснутый в синий кашемировый костюм, сшитый на заказ у портного в Сан-Хуане, в жестком воротничке, который царапал шею, и проклятом галстуке, который мешал дышать, чувствовал себя смешным и неловким.

Сначала их брак скрепил по закону председатель муниципального совета в присутствии полковника Кубильоса. Затем брак был освящен церковью в лице отца Перния. В тот момент, когда священник объявил, что они соединены навеки, старый орган захрипел свадебный марш. Марш то и дело прерывался самым плачевным образом, так как сеньорите Беренисе уже давно не приходилось играть его. Заплакала от волнения Мартика, заплакала донья Кармелита, и еще заплакали женщины в толпе, вспомнив в этот торжественный миг о своих покойниках.

В доме невесты уже был накрыт длинный стол, который священник принес из ризницы; он был застелен большой скатертью, состоявшей из пяти обыкновенных скатертей: Кармен-Роса сметала их вместе. На столе красовались стаканы, кувшин с водой, бутылки рома и огромный горшок с мистелой, из которого торчала разливная ложка.

Кармен-Роса украсила свою галерею. От столба к столбу она протянула ленты из шелковой бумаги самых ярких расцветок. Звезды и красные розы из той же бумаги, вырезанные ножницами и приклеенные клейстером, усеивали стены. С перил, на которых стояли папоротники, свисали зеленые и черные рюши с бахромой. Всем чрезвычайно понравилось это убранство, кроме сеньора Картайи, который, как обычно, проворчал:

— Девочка, ты испортила патио этими подвесками!

Праздник длился до самой ночи. У стены галереи на грубо сколоченных стульях с высокими ножками и узкими сиденьями многоцветным цоколем расположились пестро разодетые девушки — подруги Марты и Кармен-Росы, ученицы сеньориты Беренисе и дочери девы Марии. Они шушукались и смеялись громче обычного, разгоряченные мистелой. Мужчины толпились вокруг стола, подливали в свои стаканы ром и отпускали шуточки по поводу воротничка, угнетавшего Панчито. Полковник Кубильос, слегка под хмельком и против обыкновения весело настроенный, восклицал под тамариндом:

— Какую хорошенькую невесту подцепил этот проклятый парень!

Эпифанио в глубине галереи настраивал арфу, поджидая Перикоте с гитарой и лучшего парапарского музыканта, игравшего на мараках, которого Себастьян привез с собой. Наконец Перикоте и музыкант отошли от стола, где их задержал ром, и ритмичная музыка «сумба-кесумба» наполнила патио, запуталась в продолговатых листьях тамаринда, шевельнула вспухшие тычинки кайен и полетела над ночными льяносами.

Не люблю я кагуанок,

Сумба-ке-сумба,

Что бренчат на фортепьяно,

Сумба-ке-сумба.

Вот в Гуарико подруги,

Сумба-ке-сумба,

Нежно мне сжимают руки,

Сумба-ке-сумба.

Ах, того несчастней нет,

Сумба-ке-сумба,

У кого мешок монет,

Сумба-ке-сумба.

В тратах знать не будет меры,

Сумба-ке-сумба,

Между Вильей и Турмеро,

Сумба-ке-сумба.

Никто не видел, как исчезли Панчито и Марта. Но, заметив их отсутствие, одна за другой стали прощаться и гостьи. У доньи Кармелиты, уставшей за день, от суеты и волнений разболелась голова, и, глубоко вздыхая, она удалилась в свою комнату. Последними ушли мужчины. Правительственный наместник, опьянев, помрачнел и перестал разговаривать; его монгольские глаза недобро поблескивали. Перикоте и музыкант решили побродить по улицам и сыграть серенаду. Кармен-Роса и Себастьян вдруг остались на галерее одни среди опавших бумажных цветов и устало мерцавших ламп.

Он взял ее за руку, и они пошли, как всегда, к стволу котопери. Но на этот раз была ночь, беззвездная ночь, и очертания полуразрушенного соседнего дома расплывались во мраке. Себастьян обнял ее за талию и отыскал ее рот. Это был поцелуй, не походивший на все предыдущие, несравнимо более долгий, напряженный и глубокий. Кармен-Роса почувствовала, как по жилам ее побежало маленькое пламя — быстрее, чем густая покалывающая жидкость мистелы, и от бедер поднялась сладостная горячая волна. Такого с ней еще никогда не бывало.

Черная прядь Себастьяна смешалась с ее волосами. В широкой груди Себастьяна часто и гулко колотилось сердце, и она слышала эти удары, словно это бился ее собственный пульс. Рука Себастьяна медленно оторвалась от ее талии, мгновение задержалась на плече и, опустившись в вырез лифа, неподвижно легла, горячая и трепещущая, на ее грудь. Это было все равно что остаться голой посреди открытого поля. Чарующая смесь страха, стыда и блаженства затуманила ее взгляд.

Потом Кармен-Роса не могла объяснить себе, откуда у нее взялись силы, чтобы резким движением освободиться от рук Себастьяна, от рта Себастьяна, от бившегося в ней сердца Себастьяна, не могла объяснить, как в ней возник порыв, отбросивший ее от Себастьяна, хотя все ее тело жаждало только одного — остаться так, пылая от ласки его рук.

— Нет, пожалуйста! — сказала она и закрыла его губы тыльной стороной руки.

Несколько минут они молчали. Где-то залаяла собака. Издалека доносился грубый голос Перикоте, горланившего какую-то песню. Наконец Себастьян сказал:

— Ты не сердишься на меня, Кармен-Роса?

— Нет, — ответила она коротко и несмело.

И поцеловала его последний раз в эту ночь. Но поцелуй был такой, как прежние, — осторожный, мимолетный, пугливый.

18

Проснувшись, она вспомнила о поцелуе под темными ветками котопери, под беззвездным ночным небом, и ее снова захлестнула истома, а от бедер опять поднялась горячая волна.

— Господи, откуда я взяла силы оттолкнуть Себастьяна?

Конечно, она должна будет исповедаться, рассказать про эту сцену отцу Перния.

— Святая Роса, какой стыд, какой стыд!

Отец Перния выслушал ее серьезно и внимательно и помог ей, когда она запнулась, подойти к самому щекотливому — к руке Себастьяна на своей голой груди. Как и тогда, когда ей приснился архангел из чистилища, отец Перния спросил ее:

— И тебе было приятно, дочь моя?

— Мне было очень приятно, преподобный отец. И хуже всего то, что мне приятно думать об этом, вспоминать и переживать все заново.

— С тех пор как я знаю тебя, дочь моя, а знаю тебя я с тех пор, как ты вошла в разум, первый раз ты исповедуешься мне в смертном грехе, настоящем смертном грехе. Не делай этого больше. Не только потому, что это смертный грех, но и потому, что тебе не подобает так вести себя.

И он наложил на нее настоящее покаяние (тоже в первый раз) — прочесть все молитвы по четкам.

Но когда служба окончилась, отец Перния приблизился к ней и заговорил. Может быть, священник думал, что обошелся с девушкой слишком сухо. Чувствовалось, что ему хочется быть добрым, показать Кармен-Росе, что он не потерял к ней уважения из-за того, что она совершила грех.

— Пришли мне с Олегарио цветов из твоего сада. Смотри, какой алтарь у бедняжки святой Росы — ни одной кайены.

Потом он сказал:

— Святая Роса рассчитывает на тебя, потому что ты всегда занималась ею больше всех в нашем городе.

Когда она уходила, он проводил ее до дверей храма.

— Передай привет донье Кармелите. Скажи, что я еще раз поздравляю ее с замужеством Марты. И не забудь про цветы.

С Себастьяном он разговаривал совсем по-другому. В воскресенье, как только отец Перния узнал, что Себастьян приехал в Ортис, он через Эрмелинду велел ему прийти.

— Что вы от меня хотите, преподобный отец? — удивленно спросил Себастьян, заметив, что священник запирает дверь на ключ.

Они были совершенно одни в комнате, где пахло воском, ладаном, мукой и увядшими цветами.

— Ты думаешь жениться на Кармен-Росе? — без предисловий спросил Перния.

— Конечно, — ответил Себастьян, смешавшись.

— Что же, я очень рад. Но должен предупредить тебя об одном. Отец этой девушки болен. У нее нет братьев, которые вступились бы за нее. Однако…

— Вы говорите лишнее, — перебил Себастьян. — Я уже сказал вам, что решил жениться на ней.

— Никогда не лишне знать кое-что на всякий случай, — бесстрастно продолжал священник, будто не замечая резкого тона Себастьяна. — Я хотел предупредить тебя, что, если почему-либо твои намерения переменятся, я сниму сутану и всажу в тебя полную обойму.

Себастьян побледнел. Ничто его не могло так возмутить, как угроза. И все же он сдержался, поняв, что отец Перния не шутит, и ограничился тем, что сказал в том же резком тоне:

— Я женюсь на Кармен-Росе не из страха перед вашей обоймой, а потому, что сам так решил.

Священник протянул руку, и Себастьян с силой сжал ее. Перния не выдернул руки и не отвел взгляда. Тогда Себастьян окончательно убедился, что, обещая всадить в него полную обойму, отец Перния без колебаний готов был привести свою угрозу в исполнение.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Это путь на Паленке

19

Ноябрьским полднем — дело было в воскресенье — в Ортисе остановился автобус. Малочисленные обитатели городка заподозрили что-то неладное еще на рассвете, когда услышали шумное пробуждение полковника Кубильоса. Слишком громкие крики правительственного наместника раскололи тишину раннего утра и заставили петухов запеть прежде времени. Послышался лязг обойм, которые издавна валялись в углу городского управления, и треск маузеров, что было еще более необычно, причем откуда взялись эти маузеры, никто не мог сказать. В шесть часов утра двое несчастных, которые исполняли обязанности полицейских в Ортисе, опоясавшись патронташами, с маузерами в руках встали на дежурство у дверей городского управления.

Удивление и страх горожан росли. Замкнутость полковника Кубильоса не оставляла ни малейшей возможности угадать причины его воинственных приготовлений. Даже полицейские не знали, почему их разбудили так рано и снабдили маузерами и патронами. Оставалось только вполголоса, заперев двери, строить предположения.

— В Калабосо восстание!

Это был первый слух. Он родился на молочной ферме сеньоры Сокорро, прошел по школе сеньориты Беренисе, задержался в доме священника, а оттуда бойкий язык Эрмелинды понес его от развалины к развалине, от загона к загону.

— Аревало Седеньо вторгся в Мету, На этот раз за ним идет больше народу, чем прежде. Он уже атакует Сан-Фернандо.

Таков был второй и более упорный слух. Он родился в кабачке Эпифанио, Перикоте принес его в дом Панчито, оттуда он прилетел в церковь и распространился затем с помощью все той же Эрмелинды по всему городку, опровергая предыдущее чрезвычайное сообщение.

Но сеньор Картайя как бы мимоходом заглянул на телеграф и узнал правду, а через него правда стала известна Себастьяну, Панчито и священнику Перния. Студенты из Каракаса, несколько недель содержавшиеся в лагере недалеко от столицы, в это воскресенье будут перевезены на принудительные работы в Паленке. Их путь лежит через Ортис. Телеграмма с этим известием, полученная полковником Кубильосом накануне ночью, объясняла его тревожное состояние.

Автобус не только прошел через Ортис, он даже остановился против кабачка Эпифанио. Это была первая стоянка со вчерашнего дня, когда заключенные выехали из Гуатире, что за Каракасом. Ночью на большой скорости автобус промчался по пустынным немым улицам столицы, затем взял курс на Вальес-де-Арагуа и, сотрясаясь на неровной дороге, на той же скорости выехал в просторы льяносов. Вереница автомобилей, в которых ехали родные и друзья заключенных, пыталась было последовать за автобусом, но ей решительно преградил путь взвод вооруженных солдат.

Студенты не знали, куда, как безумный, мчится этот желтый автобус. Солдаты охраны, по одному на краях каждого сиденья, тупо молчали, как каменные; капитан, сидевший рядом с шофером, не оборачивался. Одноглазый полковник Варела в штатском, под надзором которого осуществлялся перевод, подавал признаки жизни лишь тогда, когда нужно было бросить короткое распоряжение.

Лишь после того, как автобус съехал с дороги, ведущей к морю, и круто свернул в льяносы, заключенные стали догадываться, какая судьба их ждет. Один из них сказал просто:

— Это путь на Паленке.

Остальные поняли и промолчали. Удары колес о выбоины, астматическая дрожь мотора, биение сердец долгое время, как эхо, повторяли отзвук этих слов:

— Это путь на Паленке.

— Это путь на Паленке.

— Это путь на Паленке.

В неверном полусвете уходящей ночи автобус миновал мирно дышавшие во сне селения и засеянные поля и все утро продвигался по суровой пустынной равнине без домов и людей, пока наконец под полуденным солнцем впереди не возник Ортис.

Автобус остановился у кабачка Эпифанио. Все вышли из запыленной машины, разминая затекшие ноги: шестнадцать студентов, двенадцать солдат с примкнутыми штыками, капитан с револьвером в руке, одноглазый полковник в штатском, шофер.

— В кабачок! — крикнул Варела.

Все не торопясь вошли. Усталость и жажда одинаково томили и охрану и узников. В распоряжение полковника Варелы прибыл Кубильос с двумя полицейскими. Эпифанио подал бледное ситро и открыл старые жестянки с сардинами. Зеленый, облупленный фонограф заскрипел старую песню, гнусавую песню пьяного индейца. В шутливых словах, сопровождавшихся прилипчивым мотивом, в ней говорилось о войне четырнадцатого года, о победах Германии, о пушке сорок второго калибра и кайзере. В конце песни кайзеру приходилось плохо.

Шестнадцать заключенных студентов были очень молоды. Самому старшему из них, с густой, черной, как у испанского монаха, бородой, не было еще и двадцати пяти, а другим — и спокойному голубоглазому юноше, и юноше с острым еврейским носом, и тому, у которого был бледный лоб скептика, и обладателю густых мохнатых бровей, и толстяку в больших очках, и мулату в берете — едва исполнилось двадцать.

Трое мужчин, оборванных и покрытых язвами, с вялым любопытством наблюдали за ними, стоя у ограды площади. Ребятишки со вздутыми животами, сопливые и босые, приблизились к самой двери кабачка и удивленно уставились на студентов. Потом появились сеньор Картайя и Себастьян. Как ни в чем не бывало они вошли в кабачок, купили сигареты, поболтали с Эпифанио о городских новостях. Улучив момент, когда солдаты не смотрели в его сторону, сеньор Картайя вытащил из кармана пузырек хинина и протянул его бородатому студенту, которого товарищи звали Клементе.

— Он может вам пригодиться, — сказал старый масон.

Себастьян подошел к мулату в баскском берете.

— Эта шапчонка не по нашему солнцу, — тихо проговорил он.

И снял шляпу:

— Лучше возьмите мою. Вы не знаете, что такое солнце льяносов.

Но к ним уже приближался полковник Кубильос, пылая гневом и негодованием.

— С арестантами разговаривать запрещено! — крикнул он Себастьяну.

— Я не знал, — ответил тот, как бы оправдываясь.

— Ну, так знайте! — угрожающе шумел Кубильос.

— Извините! — желая его задобрить, вмешался Картайя. — Я тоже не подозревал, что эти молодые люди — арестанты.

Оба медленно вышли из кабачка, провожаемые разъяренным взглядом правительственного наместника. Студент уже снял берет и надел шляпу Себастьяна, словно носил ее всю жизнь.

20

Желтый автобус, увозивший шестнадцать студентов, двенадцать солдат, капитана в форме и кривого полковника в штатском, продолжал свой путь по льяносам, подскакивая на ухабах и поднимая тучи сухой горячей пыли. Но в Ортисе он оставил след, который не изгладился и много часов спустя. В кабачке Эпифанио, в доме священника, в патио Вильенов, в школе сеньориты Беренисе и городском управлении целый день говорили только о студентах.

— Бедняжки! — рыдала Эрмелинда среди оставшихся от вербного воскресенья увядших пальмовых листьев и огарков. — Они же еще дети! Да поможет им святая Роса…

— Да поможет им бог, — отвечал встревоженный отец Перния. — В той стороне, куда они уехали, нет ничего, кроме Паленке, а Паленке — это смерть.

О смерти и только о смерти говорили в Ортисе. Из лагеря Паленке, где узники умирали ежедневно, возвращались лишь немногие. И эти немногие, которым удавалось вернуться, были превращены в бледные тени, в ходячие скелеты, несущие внутри себя смерть.

— Они не вернутся, — яростно повторял сеньор Картайя, сидя в патио Вильенов. — Их забьют бичами и похоронят в саванне.

— Нужно что-то сделать! — сказал Себастьян, сжимая кулаки. Но он понимал, что ничего сделать нельзя, и эта мысль угнетала его.

Панчито рассказал все, что знал о каторжных тюрьмах Паленке, Ла-Чина, Эль-Коко. Мартика расплакалась. Она была беременна, но оставалась такой же хорошенькой, несмотря на живот, тяжелую походку и слезы, которые она проливала по заключенным студентам.

— Они спят на голой земле, их заковывают в кандалы и выгоняют на работу до света, их стегают бичами, если они остановятся передохнуть, их морят голодом; они мрут от лихорадки и солнечных ударов, — безжалостно перечислял Панчито. И Мартика вытирала слезы краем рукава, совсем как в детстве, когда Панчито нашел череп в склепе старого кладбища.

— Должно быть, в Каракасе дела скверные, если студентов посылают умирать в Паленке, — заявил Перикоте в кабачке Эпифанио.

— Ты б лучше помолчал, — посоветовал кабатчик. — Уж если они за студентов взялись, так и нам может перепасть.

И оба, замолчав, принялись следить за полетом жирной зеленой мухи, которую привлек запах несвежих сардин.

— Что они воображают, эти сопляки? — негодовал полковник Кубильос в городском управлении перед секретарем и двумя полицейскими. — Что свалят генерала Гомеса своими бумажонками? Ничего, на строительстве шоссе они быстро поумнеют.

— Да, полковник, — подобострастно поддакивал секретарь.

— Расстрелять их — вот что должен был сделать генерал Гомес, чтобы покончить с этим безобразием. Он их посылает в университет, платит за обучение, а они ему заявляют протесты! Черная неблагодарность!

— Да, полковник, — повторял секретарь.

Полковник повернулся к одному из полицейских:

— Хуан де-Дьос, вы обратили внимание на Себастьяна из Парапары? Тихонько переговаривается с арестованными и при этом корчит гневную мину, словно недоволен, что их увозят. Он, наверно, забыл, что имеет дело с полковником Кубильосом. Если он еще раз вздумает устроить что-нибудь подобное, я свяжу его и отправлю в Паленке, пусть там научится уважать власти.

— Да, полковник, — повторял секретарь.

21

В желтом автобусе, который мчался по равнине, говорили не о своей беде, а о беде, в которую попал Ортис и его жители. Едва исчезли в пыли развалины города, один из студентов — толстяк в больших очках — воскликнул:

— Какой ужасный город! Он населен призраками.

Круглолицый ясноглазый парень сказал:

— А дома? На них нельзя смотреть без содрогания. Кажется, будто город опустошила какая-то дикая орда.

— Орда анофелесов. Его опустошила малярия, — отозвался полный мулат, студент-медик.

Другой, курносый, с насмешливым взглядом, вздохнул:

— Бедняги. А ведь, видно, все они неплохие люди.

Ему возразил мулат в шляпе Себастьяна:

— Люди на нашей земле все хорошие. А те, что плохие, — не люди.

Они замолчали, потому что Варела искоса взглянул на них. Автобус пересекал желтый рукав высохшей реки, растрескавшийся и неровный. Колючее пыльное дерево царапало пустынное небо. Невдалеке виднелся скелет коровы, на ее ребрах уныло висели клочья шкуры.

Наконец бородатый сказал:

— А дети? Они такого же цвета, как земля, которая их кормит.

— Они нафаршированы глистами, — загремел толстяк.

Студент с бакенбардами, как у прежних борцов за свободу, проговорил:

— Они круглый год ходят босыми, их ноги изъедены паразитами.

Юноша с властным профилем заключил:

— Проклятие тем, кто в этом виновен!

Варела снова зло взглянул на них, и они опять замолчали.

Автобус ехал по сухому руслу реки, подскакивал на камнях, увязал в песчаном дне. Дикая голубка печально кричала среди тощих береговых пальм.

Заговорил студент с мохнатыми бровями:

— Как красивы были эти мертвые дома, когда они были живы!

Ему ответил студент с беспокойными глазами за толстыми стеклами докторских очков:

— Они строились прочно и разумно, в строгом стиле.

А тихий и голубоглазый произнес:

— Дом без дверей и крыши потрясает сильнее, чем труп.

— Необходимо восстановить их, — сказал метис, неторопливо поглаживая опущенные кончики усов.

Они проехали хутор, потом Эль-Сомбреро — еще один пыльный городок. У двери безмолвной хижины залаял рыжий, тощий, как скелет, пес. Худой всадник верхом на костлявой лошади остановился у обочины дороги и посмотрел на них. Тяжело опускался вечер, неприветливое небо становилось кремовым. Утомленные узники дремали.

Студент с черными колючими глазами внезапно прервал молчание:

— Я не видел домов, не видел развалин. Я видел только язвы людей.

Ему ответил другой, бледнолицый и недоверчивый:

— Они гибнут, как дома, как страна, в которой мы родились.

Юноша с острым еврейским носом произнес:

— Plurima mortis imago…[6]

Варела встряхнулся, пробужденный латынью, которая была выше его разумения.

— Молчать!

На этот раз они молчали долго. Теперь автобус шел на малой скорости. Они медленно двигались навстречу ночи. На горизонте замигали огоньки лагеря Паленке.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Кум Фелисиано

22

Колея, оставленная желтым автобусом, сначала исчезла с пыли саванны, потом с песчаного русла пересохшей реки, но она не исчезла из сердца Себастьяна. Когда он сказал в патио Вальенов: «Надо что-то сделать», это были не пустые слова; он внимал им как настойчивому велению своей человеческой совести. Пытаясь отыскать в аромате трав, в крике выпи, грязном зеркале болот ответ на мучивший его вопрос, он ездил из Парапары в Ортис на свидания с Кармен-Росой, из Ортиса в Парапару после свиданий с Кармен-Росой теми же тропами, что и прежде, но весь во власти охватившего его порыва.

Он говорил Кармен-Росе о таких вещах, которые прежде никогда его не волновали и даже о существовании которых он, казалось, не догадывался до тех пор, пока перед кабачком Эпифанио не остановился автобус с узниками.

— Разве можно терпеть такое! Нашей страной правят варвары, вооруженные копьем и кнутом. Нужно быть кастратом, а не мужчиной, чтобы молча смиряться и не противиться этому, чтобы согласиться с этим, словно ты сообщник.

Через неделю он сказал:

— Студенты оставили свои дома, свои книги, своих девушек и пошли в застенки Ротунды и Кастильо, пошли под пули, пошли на смерть в Паленке. Было бы преступлением оставить их одних.

В следующее воскресенье он сказал:

— Тех, кто приказывает, — четверо, двадцать, сто, десять тысяч, не больше. А нас, тех, кто терпит удары и склоняет голову, — три миллиона. Я верю, что можно что-то сделать. Я не мечтатель, не деревенский поэт, я родился в льяносах, я своими руками зарабатываю на жизнь, умею выращивать быков и объезжать лошадей. Я знаю, что можно что-то сделать.

Кармен-Росу очень беспокоили настроения Себастьяна, но она не возражала, а только слушала, взволнованная и немного печальная. Как мог бороться Себастьян один, без оружия, в этом безлюдном малярийном краю, против безжалостной, всемогущей, всеподавляющей государственной машины? С таким же успехом могла бы попытаться травинка задержать движение трактора или желтая бабочка льяносов преградить путь ветру своими слабыми крыльями. Но было бы бесполезно приводить эти доводы Себастьяну. Кармен-Роса уже изучила его и знала, что, когда он принимает решение, глаза его становятся упрямыми и никто и ничто не заставит его свернуть с дороги, которую он избрал.

Однажды в понедельник он направил коня не в Парапару, а в Эль-Сомбреро. «Нужно купить пару коров», — сказал он. Но когда он снова приехал в Ортис, то о коровах и не вспомнил. По блеску его глаз Кармен-Роса догадалась, что случилось что-то необычное. Под вечер, сидя в тени котопери, Себастьян сказал ей:

— Решено напасть на Ла-Чину и освободить студентов. В заговоре участвуют несколько солдат и капралов из тюремного гарнизона. Тридцать вооруженных человек в Эль-Сомбреро готовы поддержать их. Мой кум Фелисиано среди этих людей. Когда я заговорил с ним о моем решении что-то сделать и рассказал то, что столько раз говорил тебе, он мне все открыл.

— А что будет после того, как они захватят тюрьму и освободят студентов? Ведь правительство пошлет против них войска…

— Все предусмотрено, — запальчиво прервал ее Себастьян. — Когда тюрьма будет взята, студенты, люди из Эль-Сомбреро, солдаты горнизона и заключенные, желающие присоединиться к ним, организуют отряд и примкнут к Аревало Седеньо, который идет с повстанцами по льяносам.

— А как они найдут Аревало?

— Поищут, любовь моя, поищут. А если не найдут, двинутся на Апуре и переправятся в Колумбию с целыми и невредимыми студентами.

— И кум Фелисиано замешан в этом деле?

— И кум Фелисиано и я. Надо что-то делать, Кармен-Роса.

С первых же его слов, с самого утра, когда она заметила странный блеск в глазах Себастьяна, она догадалась, о чем он ей скажет. Ее опасения оправдались: он связался с заговорщиками. Нападение на лагерь должно было произойти недели через четыре. К тому времени Себастьян отправится в Эль-Сомбреро и присоединится к тем тридцати, о которых говорил кум Фелисиано.

Они изложили часть плана сеньору Картайе и сеньорите Беренисе — им можно было довериться. Однако Себастьян опустил все, что касалось освобождения студентов, и сказал лишь, что отряд Аревало движется по льяносам, а он решил разыскать его и присоединиться к партизанам. С некоторых пор Себастьян, Кармен-Роса, сеньорита Беренисе и сеньор Картайя, не сговариваясь, составили маленький революционный комитет, который с надеждой и восторгом обсуждал противоречивые вести, доходившие до Ортиса через бурые саванны и мутные реки: «Генерал Габальдон восстал в Санто-Кристо», «Норберто Боргес в долине Туя откликнулся на его призыв», «Венесуэльские изгнанники взяли Кюрасао и устремились на Коро», «Ожидается крупная морская экспедиция из Европы». В свое время сеньор Картайя поддерживал переписку симпатическими чернилами с мужественным революционером доктором Варгасом, уроженцем Ортиса, когда тот находился в изгнании.

Сеньорита Беренисе, несмотря на свое сочувствие мужеству и стойкости каракасских студентов, несмотря на негодование и скорбь, которые охватили ее при известии, что юноши арестованы и закованы в кандалы, категорически выступала против вооруженного восстания и никак не соглашалась с проектом Себастьяна.

— Гражданская война, — стонала она, охваченная почти суеверным ужасом, — вот причина всех наших бед. Из-за гражданских войн Ортис лежит в развалинах, люди бегут и вымирают. Говорят: была малярия, был голод, земледелие и скотоводство пришли в упадок. Но кто принес голод? Кто принес малярию? Кто уничтожил пашни и погубил скот?

И сама себе отвечала:

— Гражданская война. Комары здесь были всегда, они кусали нас, но никого не заражали малярией. Потом из льяносов пришли бледные хилые солдаты и остановились в Ортисе. Здесь стояли и те, кто преследовал революционеров, и те, кто шли под знаменем революции из восточных районов. Их кровь отравила наших комаров, они занесли к нам лихорадку и смерть.

Сеньориту Беренисе невозможно было остановить.

— Гражданские войны погубили нашу молодежь, растоптали и вырвали наш маис и фасоль, истребили наших коров и быков и оставили нам малярию, чтобы она прикончила тех, кто еще жив.

Сеньор Картайя обычно терпеливо выслушивал ее до конца и затем становился на защиту восстания.

— Беренисе (он был единственным человеком в городе, который называл ее просто Беренисе), Беренисе, вообще я не сторонник гражданской войны, но в настоящий момент перед Венесуэлой нет другого выхода. Надо взяться за оружие! Студенты, выступившие против засилья военных, оказались в тюрьме. Честные люди, которые осмеливались писать, протестовать, думать, тоже в тюрьме, в изгнании или на кладбище. Нас пытают, грабят, убивают, выжимают из страны последние капли крови. Это хуже, чем гражданская война. Вернее, это тоже гражданская война, но такая, в которой бьет только один, а другие — то есть мы, венесуэльцы, — получают удары.

Но сеньорита Беренисе так легко не сдавалась. Она снова и снова говорила о бедствиях, которые причиняют гражданские войны, о бесплодности многочисленных жертв.

— А эта война унесет жениха Кармен-Росы, — заключила она скорбно.

— Меня никто не уносит, сеньорита Беренисе. Я иду сам, — сказал Себастьян.

Когда заседание комитета в доме Вильенов окончилось, Себастьян проводил сеньориту Беренисе до дверей школы. Уже у порога учительница спросила:

— Так вы решили во что бы то ни стало уйти к Аревало?

— Да, — ответил Себастьян твердо.

Сеньорита Беренисе скрылась ненадолго и вернулась с тяжелым, тщательно упакованным предметом. Когда Себастьян развернул его при свете карбидной лампы в доме сеньора Картайи, он увидел револьвер. Это был устаревший «Смит и Вессон» с перламутровой рукояткой и длинным стволом, заряженный шестью огромными почерневшими пулями.

Черт побери, откуда у сеньориты Беренисе, белой и спокойной, как знамя мира, это устрашающее, внушительное и анахроническое оружие?

23

Что касается Кармен-Росы, то она молча смирилась с решением Себастьяна. Если Себастьян уйдет навстречу неизвестности, туда, откуда не все возвращаются, пусть по крайней мере он не сомневается в том, что она его поддерживает.

К тому же произошел случай, заставивший ее призадуматься. Каждый, кто ехал по большой дороге через льяносы, неизбежно попадал в разрушенный Ортис. Дорога пересекала старинную главную улицу, и взору проезжих открывались руины города с жителями, покрытыми язвами. Те, кто проезжал через Ортис впервые, смотрели на развалины с удивлением, иногда со страхом и были не в силах отделаться от ощущения, что их окружает причудливый, нереальный мир.

По направлению к Эль-Сомбреро в наемных автомашинах и на грузовиках часто проезжали женщины из Валенсии, Каракаса и других дальних мест. Между Ортисом и Эль-Сомбреро простиралась саванна, которую сеньорита Беренисе по-библейски называла юдолью слез. Потому что женщины — матери, сестры, жены и возлюбленные узников — ехали в Эль-Сомбреро со светлыми слезами надежды на глазах, а возвращались, утирая мутные слезы беспросветного отчаяния.

Кармен-Роса видела их с порога школы сеньориты Беренисе. Большей частью это были женщины из народа, закутанные в грубые шали и вытирающие слезы жалкими ситцевыми платочками. Сколько жертв они принесли, сколько они голодали, сколько раз перед ними пренебрежительно захлопывались двери, прежде чем им удавалось накопить денег на это длинное путешествие! И все только ради того, чтобы повидаться с ним или спросить, жив ли он. Но они возвращались, не повидав его и не получив ответа на свои вопросы.

Они редко останавливались в пустом печальном городке. Но однажды на главной улице затормозил старый хилый фордик, управляемый голубоглазым блондином с острым профилем. В машине сидели две женщины, мать и дочь, такие же бледнолицые, как сеньорита Беренисе.

Окутанная дымом, машина появилась в Ортисе, хрипя, как больной пес, и ковыляя, как охромевший мул. Подпрыгнув, она с треском остановилась перед дверью школы, единственной дверью, открытой в этот полуденный час, в которой стояла Кармен-Роса, единственная, кого можно было увидеть среди пустынных развалин.

— Вы не будете так любезны разрешить мне набрать бидон воды? — спросил водитель.

— С удовольствием, — ответила Кармен-Роса.

Она кивнула и пошла. Молодой человек последовал за ней, поставив бидон на плечо. Когда они вернулись, то увидели, что обе женщины вышли из автомобиля и стоят посреди улицы, молча разглядывая разрушенные дома.

— Если вы хотите немного отдохнуть, войдите в дом, — сказала сеньорита Беренисе, приблизившись к ним.

Они вошли. Мать, женщина с сильной проседью, медленной речью и лицом, на котором читалось глубокое страдание, смотрела тихим покорным взглядом. Дочь, светлый колосок, надменная белокурая лань, была прекрасна, как небесное светило. Сеньорита Беренисе и Кармен-Роса никогда не видели такой красавицы. Патио наполнялся голубым светом от ее взгляда. Когда она улыбалась, ее аристократическое лицо становилось проще, и девушка тогда походила на молоденький стройный маис.

— Вы едете в Эль-Сомбреро? — спросила сеньорита Беренисе.

— Мы едем, пока хватит сил, — ответила мать. — Мой сын — студент. Он в лагере Паленке, в Ла-Чине. Может, нам удастся увидеть его или узнать, жив ли он еще.

«Может, нам удастся увидеть его», «…узнать, жив ли он еще» — эти слова дрожащим голосом произносили все женщины, ехавшие через Ортис в глубь льяносов. Теперь их произнесла не старушка с лицом цвета табачных листьев, в черной шали, а печальная сеньора с изящными манерами. Но это были те же слова.

Потом заговорила девушка. Может быть, она говорила чересчур громко, но голос ее был звонок, как серебро, и прозрачен, как хрусталь, и никто не мог уйти от очарования этих звуков. Она не жаловалась ни на горькую судьбу своего брата, закованного в кандалы, ни на разлуку с женихом, томящимся в Кастильо. Она называла их имена с гордой нежностью.

— Брат оставил нам канарейку, и вы бы слышали, с какой неистовой радостью она распевает каждое утро. Кажется, даже она счастлива, что ее хозяин встал на защиту Венесуэлы.

Ни мать, ни дочь не боялись. Они громко высказывали то, о чем никто не осмеливался говорить вслух ни в Ортисе, ни в других городах и селениях страны. Они открыто пользовались своим правом обвинять людей, которые превратили одну из них в мать узника, а другую — в сестру узника.

Женщины несколько минут посидели на галерее, где обычно велись школьные занятия. Сеньорита Беренисе приготовила кофе с молоком, так как не осмелилась предложить им мутной воды, которую пили в Ортисе. Гостьи не были богаты, об этом свидетельствовали дребезжавший форд и дешевая ткань их костюмов, однако пленительный отблеск счастливого прошлого озарял обеих женщин.

Девушка говорила о Каракасе, о раскаленных саваннах, о разрушенном Ортисе, о студенческих беспорядках. Все молчали, чтобы слушать только ее. Хрустальный, звонкий ручеек ее голоса лился от одной темы к другой, наполняя все, о чем она говорила, поэзией и грацией.

— Можем ехать! — крикнул с улицы водитель.

Они попрощались и сели в автомобиль. Мутная вода утолила жажду старого форда, по его покрышке бежали грязные струйки. Кармен-Роса смотрела ему вслед, пока автомобиль не исчез в конце улицы в клубах пыли и сиянии солнечных лучей.

На другой день и на следующий день тоже Кармен-Роса не раз выходила на главную улицу и караулила у дверей школы, надеясь опять увидеть этих женщин и узнать новости про арестованных студентов. Но ей так и не удалось их повидать. Наверное, женщины возвращались ночью, прячась от жестокого палящего солнца.

О них она думала и в воскресенье вечером, сидя под котопери, когда Себастьян спросил ее:

— О чем ты думаешь?

И она впервые произнесла слова, которых Себастьян ждал уже несколько недель:

— Мне страшно, что ты уйдешь, и я буду очень тосковать, когда тебя не будет, но, верь мне, Себастьян, я горжусь тобой.

24

Раздались три громких нетерпеливых удара в дверь дома Себастьяна. Дерево стучало о дерево. Это могла быть и палка позднего посетителя, но могли быть и приклады винтовок. Было двенадцать часов ночи, и никогда прежде никто не стучался в эту дверь и в этот час так требовательно.

Себастьян медленно приподнялся в гамаке и сел. Он вспомнил о старом револьвере, подаренном ему сеньоритой Беренисе, который лежал в незапертом чемодане, и стоило только протянуть руку… Но зачем? Если за ним пришли, револьвер не поможет, а сопротивление кончится тем, что его убьют, как собаку, выбросят на улицу и долгое время никто не осмелится подойти к его трупу.

Пока он шел отпирать, в дверь опять заколотили. До него донесся знакомый голос:

— Отворите, кум!

Это был Фелисиано из Эль-Сомбреро. Себастьян прыгнул к двери, не зажигая огня, осторожно отодвинул засов и выслушал новость здесь же, в узких темных сенях:

— Кум, все открылось. Кто-то нас выдал, и все открылось.

Не обменявшись больше ни словом, они прошли через комнаты и сели на камень в голом, без травы и деревьев патио. На хмуром небе мигала одинокая звезда.

— Солдата Педро Гарсия, который носил нам письма из тюрьмы, застрелили посреди дороги. Студентов пытают, чтобы у них развязались языки. Но они пока молчат.

Себастьян слушал, борясь с мучительным беспокойством. Его взгляд был устремлен в сухую землю патио.

— Солдат и капралов, замешанных в заговоре, били кнутом, палками, штыками. Двоих уже прикончили.

Кум Фелисиано понизил голос:

— В Эль-Сомбреро схватили Монтилью и еще троих. Теперь очередь за мной.

Поэтому он решил бежать немедленно. Ему удалось, не называя своего имени, занять место в крытом грузовике. Он сошел на шоссе за Ортисом, в одной лиге от Парапары. И вот он здесь.

— А что вы теперь думаете делать, кум?

— У меня есть друг, у него ферма, недалеко отсюда, к северу от Парапары. Туда я и решил пойти, переоденусь пеоном, буду работать на ферме и ждать, станут меня искать или нет, а может быть, обо мне не вспомнят.

Кум Фелисиано был прав. Если бы он остался в Эль-Сомбреро, возможно, он сидел бы уже в колодках, скрючившись под тяжестью винтовок, его пальцы были бы раздроблены, а лицо исполосовано плетью.

— Возьмите моего коня, — сказал Себастьян и не торопясь пошел седлать рыжего.

Кум Фелисиано отправился дальше, не дожидаясь рассвета. В темном небе все еще мигала одинокая звезда и залаяла только одна собака, когда всадник миновал последние дома селения. Сидя в гамаке, не одеваясь, Себастьян дождался утра. Перед его мысленным взором возникали то убитые солдаты, то студенты в колодках, то партизаны Аревало Седеньо, переплывающие разлившуюся реку, то ненужный револьвер, подарок сеньориты Беренисе.

Он вздрогнул от пения первого петуха. Это было хриплое тоскливое пение, напоминавшее звук расстроенного корнета. Ему ответил другой петух, звонко и вызывающе, потом пропел молоденький петушок, выступавший впервые. Опять расстроенный корнет. Затем надолго наступила тишина, петухи замолчали. Постепенно ночь таяла, занимался молочный рассвет.

Кум Фелисиано на рыжем коне был, наверное, уже далеко. За проволокой концлагеря убили еще одного солдата, другой, раненый, звал мать. А Себастьян должен покорно влачить существование среди покрытых язвами людей и разрушающихся домов!

— Я все равно уйду к Аревало, — вдруг сказал он себе.

И громко прибавил, глядя на пустой загон:

— Надо будет достать другую лошадь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Петра Сокорро

25

Полковник Кубильос, правительственный наместник, отбывал в Ортисе срок наказания, или приговора, если угодно. Как же иначе объяснить то, что человек, который некогда был властителем цветущего селения в Андах, а затем ближайшим помощником — то есть чем-то средним между другом и доверенным телохранителем — одного из самых знаменитых сыновей генерала Гомеса, попал в этот разрушавшийся городок, где ежеминутно подвергался опасности быть укушенным ядовитым комаром, ибо комары одинаково набрасывались и на правителей и на подчиненных.

Эрмелинда, служанка в доме приходского священника, не известными никому путями разнюхала кое-что о полковнике Кубильосе. Все подтвердилось: и то, что он занимал важный пост в Андах, и то, что он был близок к сыну генерала Гомеса, и даже то, что имя полковника Кубильоса уже упоминалось среди имен кандидатов на пост президента штата, как вдруг Кубильос затеял перестрелку с каким-то полковником, тоже приверженцем Гомесов. Относительно повода и мотивов перестрелки Эрмелинда выдвигала две версии. Согласно одной, причиной послужил ожесточенный спор во время игры в кости, который закончился тем, что револьверы были вынуты из кобур и загремели выстрелы. Согласно другой версии, не было ни спора, ни перестрелки, просто возлюбленная Кубильоса внезапно почувствовала неудержимое влечение к другому полковнику.

Однако так или иначе — и это Эрмелинда знала доподлинно, — второго полковника нашли мертвым в предместье Маракая, с тремя пулями в теле, выпущенными из одного револьвера и одинаково смертельными, — две застряли в животе, а одна вошла в спину и продырявила легкое. Это было таинственное преступление, о котором не писали газеты и которым не занялся ни один суд. Тем не менее стало ясно, что генерал Гомес получил достоверный отчет о событиях, потому что через несколько дней Кубильос был арестован — не помогли ни его звание, ни могущественные друзья — и в кандалах без суда и следствия отправлен в крепость на берегу моря. Потребовались настоятельное вмешательство сына Гомеса и усердные хлопоты других влиятельных лиц, чтобы старый диктатор по истечении нескольких месяцев смягчился.

— Ладно, — сказал он друзьям Кубильоса. — Я не только вызволю его из тюрьмы, но и назначу правительственным наместником.

И он назначил Кубильоса правительственным наместником Ортиса — властелином дюжины обвалившихся домов, зеленоватой трясины и горстки людей-призраков. Это не мешало полковнику Кубильосу каждый раз, когда он слышал имя Гомеса, восклицать с неудержимым энтузиазмом:

— Генерал Гомес? На свете нет человека лучше него.

Но, несмотря на восторженные излияния и ракеты, которые он приказывал пускать 19 сентября, не требовалось особых трудов, чтобы заметить, что полковник Кубильос без всякого удовольствия пребывает в Ортисе и что глухая злоба точит его изнутри. Он смотрел на всех косо, словно искал, кому бы отомстить за свою жалкую судьбу, которая привела его в это гнилое место.

Но в Ортисе было весьма трудно отыскать человека, на котором можно было бы выместить затаенное ожесточение. Воры? В этой всеми забытой глуши не было воров и ни у кого не было достаточно сил, чтобы заботиться о собственности или же красть ее. Лавка, кабачок и некоторые дома запирались на ночь, но это делалось только по привычке — хозяева вполне могли оставлять их открытыми, ибо ни один призрак, покрытый язвами и сотрясаемый ознобом, не встал бы с гамака, чтобы взять то, что ему не принадлежит. Драки? Драк тоже не бывало в Ортисе. Мужчины, у которых глисты истощили волю и силы, не были способны сойтись в рукопашной схватке. Помнили только один случай, когда столяр Паскуаль воткнул шило в приезжего толстяка, который ворвался к нему в дом, выкрикивая в присутствии женщин непристойные слова. Но рана не была серьезной, и к тому же полковник Кубильос еще не прибыл тогда в Ортис. Политика? Политические преступления были еще менее вероятны в Ортисе. Крамольные беседы Картайи, сеньориты Беренисе, Кармен-Росы и Себастьяна не выходили за пределы дома Вильенов. Что касается остального населения, то оно даже не знало, что такое политика.

Полковнику Кубильосу не оставалось ничего другого, как подавлять бушующую в нем досаду. Часами он сидел у дверей управления верхом на кожаном стуле, держа плеть между ног. Из-под его полураспахнутого ликилики выглядывал револьвер в кобуре на широком поясе. Он смотрел, как время от времени проходят мимо худой мужчина, едва переставляя ноги, оборванная женщина с кувшином воды на плече, голый ребенок землистого цвета, словно его только что слепили из глины. Так протекут месяцы, а может, и годы, пока в силу какого-нибудь непредвиденного обстоятельства его не вызовут в Маракай, что весьма мало вероятно, так как у генерала Гомеса поразительная способность забывать людей, или пока его не укусит малярийный комар, и тогда прости-прощай, полковник Кубильос!

26

Но ни Эрмелинде и никому другому не приходило в голову, что, когда полковнику Кубильосу удастся найти человека, на которого он обрушит свою отстоявшуюся ненависть, им окажется Перикоте. Всегда довольный собой, Перикоте, со своей гитарой, песенками, неприличными шуточками и незатейливыми серенадами, не желал видеть горькой стороны жизни, даже когда жизнь обходилась с ним жестоко. От малярии умерли его мать и оба брата, к нему самому пристала лихорадка, подолгу трепавшая его, а Перикоте продолжал распевать серенады перед разрушенными окнами и разглядывать ноги женщин внимательнее, чем это было уместно.

И именно женщина, сама того не желая, принесла ему несчастье. Дело в том, что у Перикоте была женушка по имени Петра Сокорро, с которой он занимал не один из внушительных полуразрушенных домов в центре Ортиса, а ранчо, одиноко стоявшее на открытой местности недалеко от города. Петра Сокорро была проституткой из Эль-Сомбреро. Она приехала в Ортис, без сомнения плохо осведомленная о здешних условиях, ибо намеревалась тут подработать. Однажды в полдень она сошла с попутного грузовика, вся размалеванная, бренча жестяными браслетами. У нее в руках был узелок с апельсинами и сундучок с одеждой. К концу недели она жила на ранчо у Перикоте, и никто не знал, как они познакомились и о чем договорились. Но Петра Сокорро больше не разрисовывала себе лицо и не вертелась у окна, глядя на мужчин, проходивших мимо. А Перикоте все так же до полуночи играл на гитаре, распевал серенады, но уже не глазел на женщин с прежней наглостью.

Несчастье началось с того рокового момента, когда полковник Кубильос, проезжая верхом через поле, заметил издали Петру Сокорро, которая толкла маис у двери ранчо. К девушке вернулись крестьянский румянец и крестьянские повадки. В ритме примитивного танца грациозно поднимались и опускались ее руки, дрожали маленькие груди под тканью рубашки, двигались бедра. Дешевое колечко с цветной стекляшкой вместо камня — единственное, что осталось от прежней жизни, — блестело на ее смуглом толстом пальце. Полковник Кубильос остановил лошадь, и Петра Сокорро прервала работу. Мгновение они смотрели друг на друга. Затем Петра провела тыльной стороной руки по потному лбу, поправила растрепавшиеся волосы, спадавшие в беспорядке, и продолжала работу, не глядя больше на всадника, который наблюдал за нею поверх изгороди.

— Кто эта женщина на ранчо? — спросил Кубильос Хуана де-Дьоса, вернувшись в управление.

— Шлюха из Эль-Сомбреро, полковник, — ответил полицейский. — Теперь она живет с Перикоте.

Полковник Кубильос спокойно уселся на кожаный стул, опустил плетку меж ног. Из-под его полураспахнутого ликилики выглядывал револьвер в кобуре на широком поясе. Он дождался, пока Хуан де-Дьос расседлал лошадь, и затем приказал:

— Ступай к этой женщине и скажи, что я приду провести с ней ночь. Пусть она ждет меня в восемь часов.

Но Петра Сокорро уже не была шлюхой из Эль-Сомбреро, она была женой Перикоте, Когда Хуан де-Дьос пришел с поручением от правительственного наместника, она встретила его почтительно и испуганно и сказала:

— Передайте полковнику, что мне очень жаль и что я ему очень благодарна, но у меня есть муж.

Она не стала рассказывать Перикоте о случившемся. Зачем? Чего бы она этим добилась? Того, что он пошел бы на какой-нибудь неосторожный шаг? Он и так выпивал с кем попало и слишком много болтал с каждым встречным. И видит бог — она была уверена, что теперь полковник оставит ее в покое.

Но Кубильос не успокоился. Хуан де-Дьос снова навестил ее и принес подарок — несколько вар цветастой ткани, которую Петра Сокорро, боязливо извинившись, отказалась принять. А неделей позже, субботним вечером, когда издалека доносился голос Перикоте, который во все горло распевал песенку в кабачке Эпифанио, правительственный наместник собственной персоной вломился в ранчо.

— Я пришел провести с тобой ночь, — властно заявил он.

— Я ведь передавала вам через Хуана де-Дьоса, полковник, что я очень сожалею и мне очень неприятно, но я не могу, — ответила женщина, чуть не плача.

— Не говори ерунды! — отрезал Кубильос, схватив ее за руку. — И не разыгрывай из себя тихоню. Давай раздевайся!

Но Петра Сокорро, которая уже не была шлюхой из Эль-Сомбреро, а была женой Перикоте, вывернулась из его рук, словно ящерица, как дым скользнула в ворота ранчо и пустилась бежать через темный лес, босая, как была, по колючкам и острым камням.

27

Глядя на площадь из окна управления, полковник Кубильос уронил, не оборачиваясь:

— Тебе не кажется, Хуан де-Дьос, что этот Перикоте, который распевает по ночам песни, пожалуй, опасный человек, злоумышляющий против правительства?

Хуан де-Дьос, который стоял подле золоченого бюста генерала Гомеса, не нуждался в дальнейших разъяснениях и не стал утруждать себя ответом начальству. Пробормотав что-то невразумительное в знак того, что он все понял, Хуан де-Дьос неслышно вышел из управления. Полковник Кубильос, не заметивший его ухода, целиком погрузился в созерцание тринитарий, которые обвивали саманы на площади.

После полудня Хуан де-Дьос привел арестованного. Перикоте был чрезвычайно удивлен, услышав, что его берут под стражу, но удивление его достигло предела, когда Хуан де-Дьос сказал, вытянувшись по стойке смирно перед наместником:

— Я привел к вам человека, полковник, который плохо отзывался о генерале Гомесе.

— Кто? Я? — воскликнул Перикоте ошеломленно.

— Так точно, полковник, — продолжал Хуан де-Дьос, обращаясь к Кубильосу и по-прежнему сохраняя положение «смирно». — Я давно слежу за ним.

— Враки! Все это враки! — в ярости закричал Перикоте, внезапно поняв, какая опасность ему угрожает, и бросился на Хуана де-Дьоса, чтобы схватить его за ворот и воткнуть ему обратно в глотку эти гнусные слова.

Но тут вмешался полковник Кубильос, сжимая в руке револьвер.

— Берегитесь! Неуважение к властям усугубит вашу вину.

И приказал Хуану де-Дьосу:

— Отведите его в камеру.

Перикоте снова стал протестовать и вырываться. На крики прибежали секретарь и еще один полицейский. Вчетвером они втолкнули Перикоте в заброшенную камеру, откуда сбежали даже крысы. В камере стоял запах тлена, навоза и пыли.

Скрежет ржавого засова заглушил вопли Перикоте:

— Враки! Все враки! Я ничего не говорил!

Новость в несколько минут облетела городок, не понадобилось даже вмешательства Эрмелинды. Позднее стало известно, что Перикоте отправят в Паленке на строительство автострады. Во всех домах женщины шептали: «Бедняжка!», а мужчины молча кусали ногти. Только отец Перния осмелился посетить Кубильоса.

— Я догадываюсь, по какому делу вы пришли, преподобный отец, — уверенно заявил полковник, не дав тому и рта раскрыть. — И советую вам уйти. У меня имеются доказательства, что этот человек злоумышлял против правительства, и вы скомпрометируете себя как священник и как гражданин, если станете защищать его.

Он повернулся спиной к отцу Перния, не желая слушать никаких возражений.

Но сеньора Картайю ему все же пришлось выслушать. Старый масон, ковыляя, проник через задний ход и появился в управлении, когда Кубильос меньше всего его ожидал.

— Полковник Кубильос, — не здороваясь, начал сеньор Картайя, который учел опыт безуспешных хлопот священника, — я пришел поговорить с вами о Перикоте.

— Это бесполезно, — ответил Кубильос отрывисто. — Обвинение очень серьезно. У нас есть доказательства, что он дурно отзывался о генерале Гомесе, а также совершил ряд других, еще более тяжких проступков.

— Но ведь вы очень хорошо знаете, что это ложь, — невозмутимо возразил Картайя.

— Как вы смеете обвинять меня во лжи? Да вы знаете, что вам грозит? Или, может быть, вы сообщник арестованного? — угрожающе зарычал Кубильос, стукнув кулаком по столу, отчего поднялись тучи пыли и подпрыгнули бумаги.

Однако Картайя продолжал тихо и бесстрастно:

— Мне семьдесят пять лет, я могу умереть в любой момент. И даже лучше было бы, если б я умер сейчас. Мы оба знаем, что этот бедный парень, Перикоте, не занимается политикой и никогда не связывался с правительством.

— Немедленно очистите помещение! — закричал фиолетовый от ярости Кубильос. — Я не отправлю вас в Паленке вместе с этим бродягой только потому, что вы, чего доброго, скончаетесь по дороге от старости!

Ничем нельзя было помочь Перикоте. В полумгле сухого утра, тишину которого оглашали криками стаи шумных степных птиц, летевших на юг, посадили Перикоте в грузовик, который направлялся в Паленке. Машина шла из Маракая с партией заключенных и остановилась у дверей управления, чтобы забрать еще одного, последнего арестованного. Растрепанного, бледного и голодного Перикоте вытащили из темной камеры. Он больше не кричал — протестовать было бесполезно, — а лишь потерянно озирался. Хуан де-Дьос и другой полицейский подняли его, как тюк, и сунули в кузов грузовика.

— Прощай, Хуан де-Дьос, — только и сказал Перикоте. — Ты еще вспомнишь обо мне в свой смертный час.

В кузове его встретил хохот четырех солдат и ропот пятнадцати заключенных. На другой стороне улицы, вцепившись в деревянные переплеты изуродованного окна, Петра Сокорро, которая уже не была шлюхой из Эль-Сомбреро, а была женой Перикоте, душераздирающе вскрикивала, как побитое животное.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Вода пришла и ушла

28

Внезапно полились дожди. Сначала голубое небо стало серым, за серой пеленой спряталось беспощадное солнце льяносов, на улицах ветер спиралью закрутил пыль и сухие листья. Потом на Ортис, на Парапару, на Эль-Сомбреро, на голую саванну, на одиночество и стоны обрушился дождь. Дождь то усиливался, то затихал, но не переставал ни на минуту. Он то моросил, невесомый, как звездная пыль, как капельки пара, медленно смачивая крыши, пропитывая влагой землю, придавая блеск драгоценных камней глянцевитым листьям котопери; то падал вниз огромными каплями, которые, шлепаясь на землю, словно плевки, щелкали, как кнут, по оцинкованным крышам и рассыпались в пыли, подобно водяным монетам. И в том и в другом случае дождь неизменно переходил в унылый ровный ливень, стоявший перед глазами, как тусклая серебряная стена, как вздыбившаяся лужа, как стеклянный утес. Ливень превращал утро в вечер, вечер в ночь, ночь в темное дно реки.

Кармен-Роса, пленница кирпичной галереи, неподвижно смотрела, как небеса низвергают на землю потоки воды. Растения патио, радостно встретившие первые дожди, страдали теперь от опустошительной ярости нескончаемых ливней. Печально согнулись кайены, опали белые лепестки жасмина, утонули в грязи капачо. Улетели в поисках голубого неба скворцы и турпиалы. В лужах появились безобразные жабы. Сырость желтыми языками лизала галерею, она забиралась под мебель и проникала в сени, откуда ползли в дом такие же желтые языки, тянущиеся с затопленной улицы.

Неумолимый дождь лился над Пайей, воды неба соединились с речными водами, размывая берега реки и убыстряя ее течение. Из тщедушного и спокойного ручья Пайя превратилась в ревущий поток жидкой грязи, который тащил в своей буйной рыжей гриве зеленые лодки, сломанные деревья, труп быка.

Дождь яростно лил на полуразрушенные дома, на дырявые крыши, на одиноко торчавшие стены, на притолоки без дверей, на заброшенные могилы старого кладбища. Размытая дождями, размокшая стена вдруг начинала качаться и обваливалась под напором ветра. На затопленный фундамент рухнул второй этаж старинного необитаемого дома, который стоял на главной улице. Держалась лишь дряхлая деревянная лестница, которая уже никуда не вела.

В одну из дождливых ночей, внимая первобытному зову воды, угасла душа дона Касимиро Вильена, отца Кармен-Росы. Он умер тихо, во сне, и домашние узнали об этом только на рассвете, когда донья Кармелита вошла к нему с чашкой кофе, который приносила каждое утро. Его сердце остановилось, когда вспыхивали молнии и гремел гром, но, уйдя в царство смерти, он сохранял на лице спокойствие и безмятежность спящего человека и в то же время отрешенность и безразличие помешанного.

Для доньи Кармелиты это было крушением. Ведь она считала дона Касимиро живым, хотя разум оставил его много лет назад. С той самой минуты, когда она нашла мужа мертвым, она смиренно оплакивала его и долгие часы, которые складывались в дни, сидела в плетеном кресле-качалке, машинально перебирая пальцами зерна четок и машинально повторяя латинские слова, смысла которых не понимала: «Agnus Dei qui tollis peccata mundi, parce nobus Dómine…»[7]

Они были в доме одни: две женщины, шум дождя и труп дона Касимиро. С непокрытой головой Кармен-Роса бросилась на улицу и, прорвавшись через завесу воды, насквозь промокшая, прибежала в дом священника. С волосами, прилипшими к лицу, оставляя на кирпичном полу сеней грязные лужи, она ворвалась, задыхаясь, словно только что переплыла полноводную реку.

— Девочка, что с тобой? — крикнул отец Перния, вскочив со своего старого жесткого деревянного кресла.

— Папа на рассвете умер, — просто сказала Кармен-Роса.

И священнику пришлось выйти вместе с ней навстречу ливню. Они отправились к Паскуалю, плотнику, чтобы заказать гроб, а потом, шагая прямо по лужам, вернулись в дом Вильенов читать молитвы. Там уже был Олегарио. Он стоял, скрестив на груди руки, и глядел на труп. Этот человек, который лежал перед ним с выражением бесконечного покоя на лице, увел его когда-то из родной хижины, где он ел землю и где его кусали какие-то странные твари, поселил в своем доме и научил работать. Стоя у кровати умершего, насквозь промокший под ливнем, Олегарио вспоминал далекую историю своего детства. По его грубому, обожженному солнцем лицу стекали капли дождя и слез.

После полудня состоялись похороны. По-прежнему шел сильный дождь, как и вчера, как и раньше. И люди знали, что этот монотонный дождь будет лить долго, потому что все небо затянуло одной громадной аспидной тучей, без единого проблеска голубизны. Себастьяна не было в Ортисе, а на дороге не появлялось ни всадника, ни машины, да и кто согласится в такой потоп отправиться в Парапару с печальной вестью. Отцу Перния пришлось всецело взять на себя эту трудную задачу — предать тело земле, превратившейся в топкое болото, под небом, неистово низвергающим потоки воды.

Сначала даже некому было нести гроб. Известие о смерти дона Касимиро с опозданием преодолевало непогоду. Первым пришел Панчито с рыдающей Мартой; с обоих текла вода, и ноги их были в грязи выше щиколоток. Затем пришло несколько мужчин, что жили по соседству. Но ведь гроб кажется еще тяжелее, когда несешь его, ступая по вязкой земле под неумолимыми потоками дождя. Поэтому сам отец Перния вынужден был, подобрав сутану и заткнув ее за ремень штанов, прийти на помощь несущим гроб, когда начался подъем, ведущий к воротам кладбища.

Дона Касимиро торопливо зарыли в жидкую грязь, и все разошлись по домам, вымокшие до нитки, едва переставляя ноги, облепленные комьями глины, уже не ощущая на плечах дроби огромных капель, которые все падали и падали. Люди навсегда предали мутным водам топей, свинцовой тяжести туч, косому плачу дождя смутную тень, которая осталась от дона Касимиро Вильена.

29

Дождь шел дни, ночи, недели. Когда он прекращался, река медленно уходила в свое русло, оставляя на берегах цепочки луж. Вода застаивалась в оврагах, в ложбинах саванны, в загонах для скота. Новые ливни обрушивались на эти зрачки стоячей воды, испещряя их причудливыми следами, словно по ним пробежала, почти не касаясь поверхности, какая-то невидимая птица.

К грязному стеклу луж, к зеленому илу колодцев, к мутной и прозрачной воде, как только кончались дожди, слетались комары. Они летели со всех сторон, с севера и с юга, с востока и с запада, торопясь прожить свою коротенькую двадцатидневную жизнь, напитаться, расплодиться и умереть в этом затопленном уголке льяносов.

На неподвижный листок, застывший на поверхности мертвой воды, присела незаметная крылатая капелька жизни. Это была самка, которая прилетела отложить яйца. Сотни яичек ложились на листок, соединенные в тончайшую ленточку; затем они рассыпались, держась на поверхности лужи при помощи микроскопических поплавков. Питаясь таинственными соками природы или остатками мертвых насекомых или поедая собственную мать, из яиц развивались личинки. Они походили на длинных мохнатых червячков, а созрев, свертывались в черные вопросительные знаки и превращались в маленьких комаров. Обретя крылья, новорожденные покидали лужу, описывая кривую первого полета, и отправлялись — самцы к деревьям на поиски растительных соков, самки — к домам за человеческой кровью.

Крылатые прожорливые ниточки, рожденные с вероломным инстинктом убийцы, нападающего из-за угла, они подстерегали в темном ранчо мужчину, женщину или ребенка. Алчные полуночные иглы, подобно острым стилетам, вонзались в спящие тела и высасывали первые порции крови. В тишине звенел их пронзительный писк, и ребенок хныкал на складной кровати:

— Мама, меня что-то кусает!

Тысячу и один раз погружали самки свои хоботки в кожу здорового ребенка и в кожу больного ребенка, пили кровь здорового человека и кровь человека, больного малярией. Зараженная кровь попадала в организм насекомого, мужские и женские гаметы сливались друг с другом, внедрялись в стенки крошечного желудка и, лопнув, рассыпались на микроскопические шарики с желобками, которые рассеивались по телу самки и скапливались в слюне.

Когда этот сложный процесс завершался, комар снова и снова летел на поиски человеческой крови, но теперь его хоботок был отравлен. Кусая мужчину, женщину или ребенка, комар переносил в его организм отравленные клетки, которые врывались в кровь и разносились по всему телу. В токе крови каждая клетка делилась на сто клеток, и все они питались красными кровяными тельцами, выделяя ядовитый пигмент, который вызывал лихорадку и сжигал тело человека в ее Неровном пламени.

30

Селестино, который мог быть и Дьего, и Хосе дель-Кармен, в разгар работы почувствовал, что погружается в вязкие волны лени, усталости и равнодушия и что тело его вздрагивает под холодным бичом озноба.

— Я еле на ногах стою, — сказал он и направился в тень.

Селестино, который мог быть и Дьего, и Хосе дель-Кармен, знал, что это приступ малярии, и приготовился встретить его. Скорчившись в гамаке, он чувствовал, как к его коже, к внутренностям, к корням волос, к костям подбирается холод, который растет, как половодье, и поражает глубже, чем удар кинжала. Гамак покачивался оттого, что все тело Селестино вздрагивало; зубы его выбивали дробь. Закутавшись в попону, в простыню, в скатерть, во все, что нашлось под рукой, Селестино лежал бледный, как привидение, и трясся от смертельного холода и тоски.

Но вот озноб отступил. Он сменился жаром, который рос с каждой минутой, его приступы учащались, становились все более жестокими. Селестино сбросил с себя попону, простыню и все тряпки, что его покрывали, и лежал, охваченный огнем, с лицом, пылающим, как цветок кайены. Его губы растрескались, как пересохшая глина, зрачки расширились и блестели, как зеркало. Частые капельки пота, которые постепенно увеличивались и сливались одна с другой, покрыли сплошь лоб, руки, все тело Селестино. Пот сбегал с него струйками, насквозь промочил одежду, пятнами проступил на ткани гамака и падал на землю, как роса.

Когда лихорадка оставила Селестино, его охватило странное и неожиданное ощущение нежности; вопреки всему он чувствовал себя счастливым оттого, что был жив и тело его снова стало легким, хотя еще болели мускулы спины, суставы рук и череп.

Боль тоже постепенно исчезла, и Селестино, который мог быть и Дьего, и Хосе дель-Кармен, поднялся с гамака и молча, опустив усталые глаза в землю, вернулся к работе, которую бросил четыре часа назад.

31

Как только прекратились дожди, Ортис, Парапару и все окрестные фермы захлестнул неотвратимый прилив лихорадки и смерти, грозивший навсегда смести с лица земли след этих селений.

— Какое страшное бедствие! — говорил сеньор Картайя. — Если бы в Ортисе еще оставались люди, эта лихорадка была бы самой смертоносной из всех, какие видел город за всю свою историю. Но теперь ей некого убивать…

Однако лихорадка находила жертвы. Булавочный укол комара, который нес злокачественную лихорадку и смерть, поражал высохших жителей Ортиса, беззащитных в своем фатализме и ослабленных хронической малярией. Эта лихорадка не отпускала больного через несколько часов, она сводила в судорогах его тело, заставляла его днем и ночью метаться в жару и бреду.

— Это экономная! — испуганно рыдала у гамака женщина.

Лихорадка действительно была «экономная», она убивала больного самое большее в четыре дня, не давая потратиться на хинин, знахарей или врача, которого, правда, и не было в этих местах.

Сеньор Картайя, отец Перния, Кармен-Роса, сеньорита Беренисе и Себастьян чувствовали свое полное бессилие перед этими галлюцинирующими и хрипящими больными, которые в полумраке ранчо сгорали в лихорадке, как дрова.

— Вы только посмотрите! Господи, он прямо обуглился!

Войдя в ранчо, они видели мужчину, или женщину, или ребенка с лицом, пылавшим адским румянцем лихорадки, с тяжело дышавшей грудью, с прижмуренными, словно от солнечного света, глазами.

— Это экономная! — с горечью соглашался сеньор Картайя.

И люди умирали. Умирали в забытьи, которое следовало за бредом, сотрясаемые неудержимой дрожью, в бессилии и отчаянии хватая ртом воздух, уже не попадавший в легкие.

Ушли многие из тех немногих, кто оставался в живых, в том числе и Эпифанио, хозяин кабачка. Эпифанио часто похвалялся:

— Ко мне малярия никогда не пристает. И сейчас не пристанет.

Или:

— Мою кровь комары не любят.

Или:

— Зараза меня избегает, не хочет со мной знаться.

Это походило на правду. Ушло несколько поколений ортисцев, прилетали и улетали полчища насекомых, шестьдесят раз за его шестидесятилетнюю жизнь начинались и прекращались дожди, а Эпифанио, бодрый и цветущий, толстый и ворчливый, продавал в своем кабачке хинин и свечи или играл на арфе в день святой Росы. Он не знал иной болезни, кроме головной боли, которая время от времени сваливала его с ног и которую он именовал «мигренью», желая этим подчеркнуть свою ученость.

Но вот заболел и Эпифанио. Отец Перния поспешил на его зов и нашел его в задней комнате кабачка. Он недвижно лежал на раскладной кровати под связками лука, которые свисали с потолка. В углу пряталась смолкнувшая арфа.

— Я пропал, преподобный отец, у меня холодная лихорадка, — пробормотал он с трудом.

Перния положил руку на его стынувший лоб. На бледном лице Эпифанио выделялись фиолетовые губы, и глаза — настороженные, затравленные, сверлящие глаза — метались, будто хотели вырваться из обреченного тела.

— Это холодная лихорадка, отец. Я ее знаю, я видел, как умирали кума Хасинта, Энкарнасьон Родригес, сержант Ромеро. Теперь моя очередь.

Слова слетали с его губ, как ледяное дуновение горного ветра, как дыхание снежной бури, которая бушевала под рукой священника. Эпифанио чувствовал тяжесть потолочных балок на своей груди и ключицах и слышал уверенные шаги холодной смерти.

Когда пришли другие люди, Эпифанио уже замолк. Ледяное пламя, пожиравшее его, парализовало его язык и движения. Жили только глаза, сверлящий взгляд которых устремлялся на тех, кто входил, на знакомый силуэт арфы, на теплые солнечные блики на стене, недоступные для него и уже ненужные. И наконец, как гаснет огонек свечи, погас взгляд Эпифанио, и леденящий холод, на этот раз холод смерти, разлился по его телу.

Люди — истощенные тени, с желтыми лицами и острыми скулами — шли мимо гроба Эпифанио, волоча ноги, словно приговоренные к смерти. «Сегодня Эпифанио, завтра ты, потом я, потом он. У всех нас еще хватит горячей крови как раз для комара, несущего в хоботке злокачественную лихорадку».

— Вот мы и остались одни, — печально сказал отец Перния.

— Господи, сотвори чудо! — простонала сеньорита Беренисе.

— Пошли нам по крайней мере врача, — проворчал сеньор Картайя.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Гематурия

32

Дожди кончились. Теперь было солнце и сушь, солнце и пот, солнце и саванна, солнце и молчание. Прежнего коня — рыжего со светлым хвостом и звездой на лбу — Себастьян теперь лишился, а одолженный им у кого-то норовистый серый неохотно шел из Парапары в Ортис, когда Себастьян в последний раз ехал по знакомой глухой дороге знойным белесым воскресеньем. Конь пугался разбегавшихся во все стороны зеленых ящериц и крика козодоя, и Себастьян резко натягивал поводья и бранился:

— Сивый трус!

Утро было жарче обычного, и Себастьян подгонял коня, чтобы солнце льяносов по возможности меньше напекло голову. Пот смачивал его одежду и капельками стекал по волосам на груди и под мышками.

В пути — особенно из Парапары в Ортис — он любил помечтать, придумывая необыкновенные истории, которые, оттого что он без конца измышлял и уточнял подробности, казались ему пережитыми в действительности. Они доставляли ему мальчишескую радость, так как поистине стоили того, чтобы их пережить. Но он мечтал только тогда, когда не думал о Кармен-Росе. Потому что, когда он думал о Кармен-Росе — глазах Кармен-Росы, губах Кармен-Росы, голосе Кармен-Росы, теле Кармен-Росы, — она целиком заполняла его ум и чувства, и едва он принимался за продолжение своей пламенной легенды, как перед ним возникали силуэты разрушенных домов Ортиса.

В своих мечтах он совершал подвиги и творил справедливость. Не останавливаясь в Ортисе, Себастьян мысленно продолжал свой путь дальше, до Эль-Сомбреро, до Валье-де-ла-Паскуа. На его зов в ранчо, на фермах, в деревнях и городах поднимались всадники. Они ехали рядом с ним на лошадях — белых, вороных, рыжих, пегих, каурых, серых, гнедых, белолобых в яблоках, с белой звездой на лбу, в белых чулках. Они ехали на светлых и темных мулах, на выносливых ослах, шли пешком. Они были вооружены винтовками, маузерами, карабинами, пистолетами, револьверами, охотничьими ружьями, копьями, мачете, кинжалами и штыками. Над ними развевались знамена. Ведомые Себастьяном, они с песней шли по саванне и штурмовали города, провозглашая торжество справедливости. Войска все росли, они освобождали узников и расстреливали палачей. Они продолжали дело Бовеса, Паеса, Монагаса и Креспо. Себастьян во всех подробностях представлял себе бои, слышал грохот выстрелов, стоны раненых, крики торжества, медь горна, сопровождавшего шаг победителей. По ущельям в долину Арагуа вслед за рыжим конем Себастьяна широким и бурным потоком двигались повстанцы, которых радостными криками приветствовал освобожденный народ.

Тут его мечты становились неясными и расплывчатыми. Что он будет делать дальше? На полях сражений необходимо будет возвести здание новой республики, создать достойное правительство. Даже в те минуты, когда Себастьян почти не сомневался в своих силах, он не думал, что будет способен взять на себя этот неимоверный героический труд. Стоя во главе своих победных батальонов, он начинал колебаться. Может быть, лучшим решением вопроса было бы призвать тех шестнадцать студентов, что проехали через Ортис в желтом автобусе, и вверить им миссию, которую он не способен выполнить. Да, именно так он и сделает. Потом он вернется в Парапару один на своем коне с белой звездой на лбу. Плачущие старухи будут благословлять его, девушки радостно махать белыми платками из окон, а мужчины с гордостью говорить, завидев его: «Вот идет Себастьян!»

Конь вошел в жидкий перелесок, и Себастьяна обступили дикие, суровые деревья. Он сдержал шаг коня, чтобы несколько минут побыть в тени. Мокрая от пота одежда немного высохла. Себастьян снял шляпу и поднял голову навстречу горячему ветерку, который едва шевелил листья акации.

Дальше, за песчаным откосом, за ворохом лиловых паскуа, его ждал Ортис, ждала Кармен-Роса. Но Себастьян уже не был тем Себастьяном, который поставил ногу в стремя коня в Парапаре. Как после непосильного физического напряжения, у него кололо поясницу и жестокий озноб сотрясал его тело.

Он доехал до дома Картайи, направил лошадь в патио, снял шляпу, чтобы не задеть за балки галереи, и спрыгнул на землю, скривив от боли лицо. У него было такое ощущение, будто острый камень вонзился ему в поясницу.

— У меня жар, — сказал он Картайе. — Предупредите Кармен-Росу и дайте мне хинин.

Себастьян чувствовал, что у него начинается горячка, учащается пульс и пересыхает во рту. Череп сдавливал его мозг, точно металлическая болванка.

— Полезай в гамак и хорошенько закутайся, с таким ознобом ходить нельзя, — сказал старый Картайя.

Себастьян вытянулся в гамаке и приготовился стоически вытерпеть приступ малярии. Но хинин не только не улучшил его самочувствия, как это бывало раньше, а лишь усугубил его страдания. У Себастьяна зуб не попадал на зуб, безумная головная боль становилась невыносимой. Он перегнулся через край гамака, началась долгая и мучительная рвота. Лицо юноши стало желтым, как яичный желток, как дикие цветы саванны.

Сеньор Картайя поспешил к нему.

— Перейди-ка на койку, парень, — сказал он.

Старик был бледен от страха, когда помогал Себастьяну перебираться на кровать.

33

Когда пришла Кармен-Роса, не только Картайя, но и сам Себастьян знали наверняка, в чем дело. Ни у того, ни у другого не осталось ни малейшего сомнения, когда на белый цинк таза пролилась розоватая жидкость цвета парной телятины. Себастьян застыл, увидев ее, а потом воскликнул с каким-то страдальческим выражением:

— Гематурия!

Потом моча из розовой стала цвета спелой черешни, потом красной, как мясо, потом как сургуч, потом алой. Кумач перешел в киноварь, киноварь приобрела кирпичный оттенок, затем жидкость потемнела, как гранат, и наконец стала пурпурной. Кармен-Роса появилась в проеме двери, исполненная отчаяния, она рванулась к койке, на которой лежал Себастьян.

— Что с тобой, любовь моя?

— У меня гематурия, — ответил Себастьян спокойно. — Если моча не посветлеет, значит, все кончено, и ты осталась без жениха, Кармен-Роса.

Так было в первый вечер его болезни. Себастьян долго говорил, держа руку Кармен-Росы в своих руках. Он сказал ей, что многое передумал в своем пустом доме в Парапаре и решил к рождеству жениться на ней. Он ехал к ней с этой радостной вестью. И вот он лежит больной, страдания становятся все мучительнее, и голова раскалывается от боли.

— Мы бы поженились в декабре, и я бы наряжал тебя, как королеву из сказки, я бы носил тебя на руках, как телочку, и клал бы тебе руку под блузку, как в ту ночь под котопери, когда ты не захотела этого.

— Мы поженимся в декабре, — ответила Кармен-Роса, подчеркивая каждое слово. — Ты скоро встанешь с этой койки, и я позволю тебе класть руку под блузку, когда ты захочешь.

Но Себастьян повторял убежденно и безжалостно:

— Если моча посветлеет, я встану, если нет — ты останешься без жениха.

Потом температура поднялась, и Себастьян забылся сном. Его отяжелевшие веки лишь наполовину прикрывали воспаленную роговицу. Кармен-Роса вызывающе откинула голову, борясь с подступившими слезами. Она чувствовала на щеке горячую ниточку влаги и соленый вкус во рту.

В сумерки в комнату вошел отец Перния. Он нес лампу с высоким пузатым стеклом, которую Кармен-Роса много раз видела на алтаре святой девы. Священник поставил лампу на стол, удлинил фитиль и, когда маленький желтый огонек превратился в язык пламени, молчаливо и угрюмо сел рядом с девушкой.

Лихорадка усиливалась, ярко-красные пятна высыпали на лбу и скулах Себастьяна. Его ставший неповоротливым язык произносил что-то бессвязное, едва двигаясь меж пересохших губ.

— Дай мне ружье, я убью его. Это мелкокрапчатый тигр, он ест собак. Его боятся охотники. Пусть мне дадут ружье.

Себастьян шел по сельве между переплетающимися деревьями, пробивался сквозь колючие лианы, которые шевелились, как змеи, шлепал по зеленой воде со зловещими лиловыми отсветами. Он жадно втягивал в себя запахи, слушал рычание мелкокрапчатого тигра и различал в чаще его силуэт.

— Скорее дайте мне ружье, он очень близко, он идет на меня, он готовится к прыжку.

Но в чаще притаился не только мелкокрапчатый тигр. Под ногами, сотрясая зеленоватые воды, задвигались кайманы, которых он принял за стволы деревьев. Лианы изгибались, как змеи, у них были змеиные глаза и жала. Деревья угрожающе раскачивались, словно зеленые чудовища, и лишь блеск небесного светила, мигающего в бесконечно далеком небе, защищал его от страшных врагов. Это была рука Кармен-Росы, поцелуй Кармен-Росы на его горячем лбу.

Он очнулся и долго лежал, тяжело дыша после страшных усилий, весь в поту от изнеможения и усталости. Потом сознание снова покинуло его, и он опять заговорил слабым голосом:

— Не играй на арфе, Эпифанио, у меня голова болит. Расскажи мне про смерть, Эпифанио, но только негромко.

Теперь Себастьян брел по миру мертвых и беседовал с Эпифанио, хозяином кабачка. Мир мертвых представлялся ему серой саванной, пустынным пространством без света и тени, по которому Эпифанио, как назаретянин, странствовал с арфой за спиной.

— Ты лучше играй на арфе, Эпифанио, тогда тебе будет легче ее нести. И расскажи мне, почему тебя бросили одного.

Но Эпифанио не был один. Сквозь серую корку земли пробивались, как побеги маиса, бледные лица, хилые тела, тощие руки, изъеденные язвами бедра, ноги, распухшие от укусов паразитов. Люди из Ортиса и Парапары, которых умертвила злокачественная лихорадка, солдаты, убитые в крепости, дон Касимиро Вильена и неисчислимые полчища безвестных мертвецов поднялись в голой степи, как частый пальмовый лес. Они кричали что-то Себастьяну, но он не мог разобрать их слов.

— Говорите громче, не слышу. Я не понимаю, что вы говорите, а мне нужно узнать. Я умру, как и вы, если не пойму, что вы говорите.

Так прошел день и еще один день, ночь и еще одна ночь, Себастьян корчился в судорогах, его рвало чем-то горьким и желтым. Объятый страхом, он обреченно смотрел на красные пятна на дне таза, которые с каждым разом становились все темнее. Но когда рядом была Кармен-Роса, он улыбался, чтобы она не догадалась об ужасе, леденившем его душу. Потом его снова окутала вата тяжелого сна, он метался в жару, погружался в призрачный мир галлюцинаций.

— Вперед, ребята! Да здравствует свобода! Да здравствует Себастьян Акоста, лев Парапары!

Рядом с ним с оружием в руках верхом на лошадях всех мастей сражались люди из всех уголков льяносов. Его кум Фелисиано командовал эскадроном всадников, вооруженных копьями. Они набрасывались на окопы правительственных войск, на мгновение отходили, обагрив свое оружие кровью врагов, и снова набрасывались на них в вихре пыли и криков.

— Долой Гомеса, ребята! Да здравствует революция! Трубите сигнал! Трубите победу! Себастьян Акоста входит в Ла-Вилью!

Улицы Ла-Вильи были завалены трупами в мундирах, и лошади продвигались с трудом. Вон лежит ничком на тротуаре с безобразной дырой на затылке, из которой бьет темная булькающая кровь, полковник Кубильос.

Моча из пурпурной стала темно-красной, потом коричневой, потом бурой, потом шоколадной, потом цвета черного кофе, потом густо-лиловой и, наконец, черной.

34

На четвертый день она иссякла. Тщетно напряженный взгляд больного искал на белом цинке красные или черные пятна. Стальные глаза отца Перния, усталые зрачки сеньора Картайи тоже были прикованы к белому кругу, на котором болезнь начертала свой окончательный приговор. Себастьян отлично понимал это. Так скончался в Парапаре шесть месяцев назад его кум Элеутерио.

После того как иссыхал черный родник, оставалось только лежать на спине и ждать смерти, глядя в потолочные балки.

Картайя и Перния подавленно молчали. Дать Себастьяну хинин значило ухудшить его состояние, они знали это. Сеньорита Беренисе принесла кувшин снадобья — знахарь заговорил свиную почку, сваренную в кипящей воде. Но ничто уже не могло спасти Себастьяна. Его отравленные зрачки уменьшились, превратились в черные точки, стали маленькими, как у канарейки.

Он умирал два дня и две ночи, но ни разу не потерял представления о происходящем и во всем был верен себе, пока не погружался в туман бредового безумия. Он считал с беспощадной точностью шаги смерти. Она уже была на улицах Ортиса и ожидала его. Она пришла за ним от покинутых могил старого кладбища и теперь, должно быть, сидит на скамейке на площади, грея на солнцепеке свои голые кости. Скоро с церковной колокольни в испуге улетит курносая сова, потому что в следующее воскресенье, может быть, в понедельник состоятся его похороны. Кармен-Роса будет долго плакать по нем и нарежет кайен и капачо на его могилу.

— Проклятье, я не хочу умирать в двадцать пять лет!

Он был наедине с отцом Перния и раздраженно и вызывающе кричал на него, словно священник был виноват в том, что случилось. Но отец Перния покорно отвечал ему, опустив полные слез глаза:

— Ты прав, сынок, ты прав.

Умирающий прикрыл веки и увидел блестящие точечки комаров, мерцавших на низком темном небе. Больше он ничего не увидел. Он погрузился в долгую бездонную прострацию, мутную и слепую. Только руки шевелились, и, словно пытаясь что-то сказать, разжимались и сжимались дрожащие пальцы.

В предсмертные часы Себастьяна Кармен-Роса не отрывала взгляда от этих рук. В них, как в последнем редуте, сосредоточилась вся его жизнь, отчаянно и упорно стремясь удержаться и восторжествовать.

А если бы эта маленькая жизнь победила в неравной героической битве, отвоевала у смерти павшее тело, снова заставила забиться молодое сердце и вернула бы свет смелым черным глазам?

— Он уже хватается за простыни, — безнадежно вздохнула за спиной Кармен-Росы сеньорита Беренисе.

Руки Себастьяна, как руки слепого, вздрагивая, ощупывали края простыни, пальцы что-то выстукивали по белому шву. Теперь — сеньорита Беренисе хорошо это знала — раздастся предсмертный хрип.

Отец Перния перекрестил тело Себастьяна и покрыл его желтое лицо. Кармен-Роса наконец разразилась слезами, спрятав лицо в ладони и согнувшись над столом, на котором догорала лампа с алтаря святой девы. Так она, вздрагивая от рыданий, сидела не один час, не поднимая глаз, застланных долго сдерживаемыми слезами, на людей, которые входили и выходили из комнаты.

Она очнулась только тогда, когда церковные колокола начали звонить по покойнику.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Мертвые дома

35

Как лодки, сорванные с причала в половодье, когда ливни превращают Пайю в ревущий поток жидкой грязи, мелькали перед Кармен-Росой лица и слова, звуки и запахи, нежные сломанные ветки, неизгладимый облик Себастьяна. Ортис снова представлялся ей розой льяносов, столицей Гуарико, с красивыми двухэтажными домами и фейерверками, которые рассыпаются зелеными и красными звездами над процессией святой Росы. Ее отец, дон Касимиро Вильена, за руку вел ее посмотреть, как танцует Марука, эта грустная медведица, которая неуклюже подпрыгивала под звуки бубна бродячего итальянца. Кармен-Роса снова сидела на скамье в школе сеньориты Беренисе и слушала пение скворца среди листьев гуайявы и слова учительницы, бледной, как гипсовый цветок: «Боливар женился, когда ему не исполнилось и восемнадцати лет, на Марии-Тересе Родригес дель-Торо». Четверо мужчин, от которых разило водкой, в штанах, закатанных до колен, грубо выламывали двери заброшенного дома; в проломе виднелась зелень покинутого патио. В тени стройных белых гробниц плакала Мартика, когда ей показывали череп. Архангел с пылающим мечом ускользал из чистилища и целовал в губы спящую Кармен-Росу. Нет, это не архангел, это Себастьян целовал ее под котопери, он прижимал ее к своей груди, и сердце ее билось в сумасшедшем ритме, будто у пойманного кролика. По пустынным улицам Ортиса проезжали в желтом автобусе шестнадцать арестованных студентов. Себастьян с непокорной прядью на лбу предлагал студенту-негру свою шляпу из гуамы и говорил: «Надо что-то делать». Дождь шел день и ночь, обрушиваясь на развалины, на дырявые крыши, и стены домов падали в грязь. Снова появлялся Себастьян. Теперь он лежал распростертый на кровати сеньора Картайи, словно высеченный из холодного камня, желтый и безмолвный, желтый и мертвый…

Вернувшись с похорон и забившись на кирпичную галерею, Кармен-Роса смотрела сквозь слезы на цветы во дворике и слушала, как ходит по лавке донья Кармелита. Она едва замечала присутствие Олегарио, который привез на осле воду с реки и бормотал, держа шляпу в руках:

— Добрый вечер, нинья Кармен-Роса! Я разделяю ваше горе.

Отзвонили вечерние колокола, мать и дочь прочитали молитву. Густые тени ложились отдохнуть на изломанный каркас соседнего дома. Донья Кармелита вернулась в лавку за лампой. Олегарио все еще стоял у перил с соломенной шляпой в руках, и его фигура постепенно растворялась в наплывающем мраке.

— Этот город скоро похоронит нас под своими развалинами, Олегарио, — сказала Кармен-Роса после долгого молчания.

— Да, нинья, — ответил Олегарио. — Он похоронит нас.

— Хотя ему уже некого хоронить, Олегарио. Если умер Себастьян — такой сильный, — то что же ожидает нас: тебя, меня и тех немногих, кто еще в силах бродить по улицам?

— Да, нинья, мы все умрем.

— А когда город умирает, разве не рождается другой где-нибудь в иных краях? Как рождаются люди, животные, деревья.

— И города тоже, нинья. Я слышал от шоферов, что, пока умирают Ортис и Парапара, в других местах возникают новые города.

— Где?

— Я не знаю, нинья. Но я видел, как туда едут люди на грузовиках. Говорят, на востоке есть нефть и рядом с нефтью рождаются поселки.

— И тебе никогда не приходило в голову уехать с ними, покинуть эти развалины, помочь строить новый город?

— Зачем, нинья? Я уже старый. И потом я не могу расстаться с вами. Дон Касимиро, царство ему небесное, ничего не сказал мне перед смертью, у него померк разум. Но если бы он мог говорить, я уверен, нинья, он сказал бы мне, чтобы я не оставлял вас одних…

— А как строится новый город, Олегарио?

— Откуда мне знать, нинья.

— Это должно быть чудесно. Возводить дом собственными руками, посреди саванны, где стоят всего три дома. А завтра их будет пять, послезавтра — десять, и затем целый город. Это еще прекраснее, чем сажать деревья в саду.

— Да, нинья, должно быть так.

— Это не то что у нас в Ортисе, Олегарио, где остается только смотреть, как все вокруг рушится. Каждый день падает еще один дом, обваливается еще один потолок… А нефть очень далеко, Олегарио?

— Откуда мне знать, нинья. Это за Валье-де-ла-Паскуа, за Тукупидо, за Сарасой, наверно, в Ансоатеги или в Монагасе, откуда мне знать…

— А что за люди едут на грузовиках?

— Всякие, нинья. Едут крестьяне, оставшиеся без земли, и рабочие, вымазанные машинным маслом. Но проезжают и другие — у них лица бандитов. Иногда и женщины…

— Женщины?

— Да, нинья, но это дурные женщины, они накрашены, как на карнавале, сквернословят и поют непристойные песни.

— И все женщины, которые проезжают, такие?

— Откуда мне знать, нинья! По крайней мере те, кого я видел, дурные.

— Мне хотелось бы тоже поехать и построить какой-нибудь город.

— Вам, нинья? Пресвятая дева Мария!

— А почему бы и нет, Олегарио? Ты думаешь, будет лучше, если мы останемся здесь и будем ждать, пока на нас не свалится крыша, пока наши ноги не покроются ужасными язвами, пока нас не унесет злокачественная лихорадка?

— Вы сами не знаете, что говорите, нинья. Это дело для сильных мужчин или дурных женщин.

— Неправда, Олегарио. Это должен делать и тот, кто не хочет умирать. Ты бы поехал с нами?

— Замолчите, нинья. Вы не понимаете, что говорите. Вы целую неделю не спали, целую неделю плакали и не знаете, что говорите…

— Ты бы поехал с нами, Олегарио?

— Я бы поехал с вами, даже если бы вы не захотели взять меня с собой. Но этого не будет, нинья. Среди людей, которые едут на грузовиках, есть воры и преступники. Вы только подумайте!

Вернулась донья Кармелита. В печальном свете лампы она казалась выше. Кармен-Роса слишком много говорила после долгих часов молчаливого страдания, Обеспокоенный Олегарио зашевелился в тени. Он сильно шлепнул осла по крупу. Удивленное животное подпрыгнуло и затрусило в самый темный угол патио.

— Арре! — закричал Олегарио.

Когда Олегарио и осел исчезли за ветками деревьев, во тьме наступившей ночи снова послышался голос Олегарио:

— Покойной ночи, донья Кармелита! Покойной ночи, нинья Кармен-Роса!

Женщины не ответили. Среди веток тамаринда запищала летучая мышь, и донья Кармелита перекрестила лоб.

36

Кармен-Роса часто высовывалась из двери школы, чтобы посмотреть на них. Они ехали в старых ободранных автомобилях с брезентовым верхом, с пробитыми и кое-как залатанными капотами, в плохоньких грузовиках, колеса которых забавно болтались на оси. Проезжая разрушенный Ортис, они громко переговаривались, распевали кабацкие песни и сплевывали темную от никотина слюну. Они ехали со всех концов Венесуэлы: негры и мулаты, индейцы и белые, в костюмах и голые по пояс, в соломенных шляпах и в ярких платочках, завязанных четырьмя узелками по углам. Никто из них не задевал красивую девушку в трауре, которая смотрела на машины с порога опустевшей школы, ибо скорбь этой девушки внушала проезжающим даже большее сострадание, чем мертвые дома гибнущего города.

Они ехали из самых разных районов — из деревень в Андах, из имений Калабосо и Арагуа, из предместий Каракаса, из рыбачьих поселков на берегу моря. Среди них были крестьяне и рабочие, бродяги и шулера, старьевщики, игроки в кости, конторские служащие, которым надоел письменный стол, застенчивые парни, видавшие виды мужчины, лица которых были испещрены шрамами. Был негр, играющий на гитаре, были повара-китайцы, американцы, красные от солнца и пива, кубинцы с тщательно подбритыми усиками, колумбийцы с беспокойным и грустным взглядом. Все они ехали искать нефть, которая появилась на востоке, — черную пульсирующую кровь, бившую в саваннах, далеко за этими развалинами, которые они проезжали, за этими тощими стадами, за этими жалкими посевами. Нефть была жизнью для машин, пищей для котлов, деньгами, водкой, всем. Одних гнала к ней надежда, других — алчность, но большинство — нужда.

Кармен-Роса не хотела умирать вместе с последними домами Ортиса. После долгого раздумья она сказала однажды утром донье Кармелите:

— Мы едем на восток, мама.

Мать посмотрела на нее широко раскрытыми от удивления глазами. Донья Кармелита не могла что-либо решить сама. Она вручила Кармен-Росе свою волю вместе с ключами от дома и лавки. Решение дочери, продуманное и твердое, наполнило ее беспокойством, смятением, страхом. Она даже осмелилась робко прошептать в знак протеста:

— А что мы будем делать на востоке, доченька? Здесь мы родились, здесь и умрем, как твой отец, как Себастьян, как все. Мы несчастные, одинокие, смирившиеся женщины…

— Смирившиеся? Нет, мама. Я не смирилась.

Донья Кармелита понимала, что ее отказ ничего не значит. Если Кармен-Роса решила, что они едут на восток, так оно и будет. Однако она попыталась сопротивляться, правда, не сама, а прибегнув к помощи союзников. Она нашла их в лице отца Перния и сеньориты Беренисе. Священник не был против того, чтобы они уехали, он не был против бегства из этого разрушавшегося города, он был против рискованного маршрута, который избрала Кармен-Роса.

— Это хорошо, что ты решила уехать, девочка, зачем тебе смотреть, как мы все вымрем до последнего! Но не становись авантюристкой. Поезжай в Ла-Вилью, в Кагуа, в Каракас, где живут такие же приличные семьи, как твоя семья, и такие же честные и верующие барышни, как ты сама.

— Но ведь у меня нет ни сентаво, преподобный отец. Неужели вы хотите, чтобы я стала служанкой в чужой семье? Чтобы прислуживала за столом, мыла полы, стелила постели?

Конечно, не это отпугивало Кармен-Росу. Отец Перния и она сама понимали, что доводы их неубедительны. Оба понимали, что именно авантюра, риск, клокотание темных пузырьков нефти, скрип лебедок, крики рабочих влекли женщину, которая не могла больше поливать кусты и ухаживать за больными, неизбежно умиравшими.

— Меня поражает твое неразумие, — говорила, чуть не плача, сеньорита Беренисе. — Ты, такая умная, такая хорошенькая и добрая, что ты будешь делать в этом скопище сквернословящих мужчин и погибших женщин, которые пьют водку? Оставайся со мной в школе, будешь преподавать…

— Кому, сеньорита Беренисе? Хотите, я пересчитаю по пальцам всех детей, которые остались в Ортисе? Четверо со вздутыми животами, четверо в язвах, четверо совершенно больных и четверо, которым не во что обуться. Вот и все наши ученики…

Сеньор Картайя не присоединился к хору переубеждающих. Наоборот, когда он остался наедине с Кармен-Росой, он поддержал ее:

— Уезжай, дочка, на нефтяные разработки, в сельву, в Сьерру-Неваду-де-Мерида, хоть в седьмой котел ада, но не оставайся здесь. Хоронить мертвецов — занятие не для тебя. Неважно, что там, куда ты собираешься ехать, мужчины ругаются: при тебе они не вымолвят дурного слова; и если там есть погибшие женщины, они станут лучше, когда ты будешь рядом с ними.

Кармен-Роса улыбнулась. Она не улыбалась с того ужасного вечера, когда узнала, что Себастьян умрет. А теперь, когда она слушала сеньора Картайю, Себастьян уже лежал в земле — как трудно было в это поверить! — почти десять недель.

37

Олегарио снимал разную утварь и припасы с полок и раскладывал все это на прилавке или на кирпичном полу. Сеньор Картайя осматривал вещи и, указывая пальцем, громко пересчитывал их, а затем сообщал итог Кармен-Росе, которая делала соответствующую запись в старой тетради. Эту тетрадь, оставшуюся от школьных лет, она неожиданно обнаружила в чемодане. Фразы, которые Кармен-Роса прочла на ее страницах, были овеяны ароматом воспоминаний. «Однажды лиса прогуливалась вдоль дороги и нашла на земле человеческую маску». И в другом месте: «Совокупность костей, представляющая собой твердую основу нашего тела, называется скелетом». Кармен-Роса не осмелилась вырвать эти страницы. Она аккуратно загнула их и начала писать изящным почерком, который переняла у сеньориты Беренисе, на странице, где заржавевшие металлические скрепки отмечали начало второй половины тетрадки.

Они производили опись скудного имущества «Серебряной шпоры», и сеньор Картайя своим певучим голосом диктовал:

— Две штуки цветастого ситца.

— Десять брусков желтого мыла.

— Три пары черных альпаргат, номер пятый. Четыре пары, номер четвертый. Одна пара, номер шестой, и одна альпаргата без пары, видно, для одноногого…

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь соломенных шляп.

— Дюжина фланелевых костюмов. Еще три костюма.

— Два гамака.

— Пол-ящика свечей. Осталось… погоди-ка… Восемь, девять пакетов.

— А это что? Ах, да, лента! Пиши: два мотка ленты: один розовый, другой — зеленый.

Они перешли к самой нижней полке, где стояли напитки. Полка помещалась на расстоянии вытянутой руки от продавца и не выше лба покупателя. Сеньор Картайя считал: «Четыре бутылки рома, шесть анисовой, три бутылки кокуя». Потом настала очередь разноцветных флаконов с широкими горлышками: «Один с водкой, другой с мятной, еще один, с маисовой…»

Все было внесено в тетрадь Кармен-Росы: бутылки ситро, связки чеснока, гирляндами свисавшие с потолочных балок, тазы всевозможных размеров, керосин и карбид. Это была уже не прежняя «Серебряная шпора», процветающая, полная товаров, которую открыл дон Касимиро, но кое-что еще уцелело от минувшего благополучия, в том числе и товары, теперь не имевшие спроса: дамский корсет, три флакона кровоочистительного средства, давно вышедшего из употребления, старые образки Иисуса из Лимпиаса.

Опись товаров была прервана Паскуалем, который вошел в лавку с узелком в руках. Кармен-Роса не видела плотника Паскуаля со дня похорон Себастьяна. Он заметно постарел за этот короткий срок.

— Что тебе? — спросила Кармен-Роса.

Но Паскуаль пришел не за покупками, он хотел продать шесть куриных яиц, которые были завязаны в белый платок.

— Я оставлю вам все шесть за один реал, нинья Кармен-Роса, — сказал он жалобно.

Кармен-Росе они были не нужны. В лавке лежали яйца, снесенные ее собственными курами, и никто их не покупал. Однако в голосе и жестах Паскуаля была такая мольба, что она не выдержала:

— Хорошо, оставь их.

Она взяла яйца и заплатила то, что просил Паскуаль. Но он не уходил. Он несколько секунд вертел монету в руках и пристально рассматривал ее, потом сказал:

— Теперь дай мне хинина на реал, нинья…

38

Олегарио съездил в Сан-Хуан-де-лос-Моррос продать осла, кур и дом и нанять грузовик, в который они погрузят свои пожитки, чтобы уехать на восток. Осла и кур он продал, но за дом никто не дал и сентаво. «Лучший дом в Ортисе, — предлагал он, — в самом центре, с большими комнатами, патио, полным цветов, продается по цене, которую вы назначите». Но цену так никто и не назначил. Некоторые отвечали: «Купить дом в Ортисе? Вы думаете, я с ума сошел?» Высокие потолки, просторные кирпичные галереи, изящные окна с точеными деревянными переплетами, большие комнаты, сад, полный зелени и цветов, широкие сени из полированного камня с выложенными костью инициалами строителя — все это не стоило ни сентаво, потому что находилось в Ортисе, а Ортис был обречен на разрушение. Кармен-Роса, не изменившись в лице, выслушала рассказ огорченного Олегарио и сказала сеньорите Беренисе:

— Возьмите дом себе. Для занятий он будет удобнее.

Потом она сообразила, что для школы без учеников не требуется просторного помещения, и добавила:

— Дом ничего не стоит, сеньорита Беренисе. Но мне больно покидать патио, зная, что клумбы зарастут и все поломает ветер. Только вы можете спасти деревья и цветы.

Она была готова к отъезду. Оставался только — и лучше бы он не приходил! — момент прощания. Сказать «прощай» — это все равно что оторвать частицу себя самой от церкви святой Росы, от камней старой площади, тринитарий патио, школьных скамеек, дубов на площади и Боливара, от могилы Себастьяна, от сеньора Картайи и отца Перния, от Марты и Панчито, от сеньориты Беренисе и Селестино.

В эти дни она снова увиделась с Селестино. Она возвращалась с кладбища, куда ходила каждый вечер, оставив на могиле Себастьяна самые красивые гвоздики своего патио. В отдалении на глиняной стене окраинного дома она увидела долговязую тень. Селестино ждал ее, больше похожий на ветку высохшего дерева, чем на человека, и глаза его были еще печальнее, чем всегда.

— Добрый день, Кармен-Роса.

— Добрый день, Селестино.

И он пошел рядом, соразмеряя свой размашистый шаг с медленными шагами девушки.

— Правда, что ты уезжаешь из Ортиса?

— Да. Я уезжаю с мамой и Олегарио.

— А правда, что ты едешь на восток?

— Да. Мы едем на восток.

Они нерешительно подошли к дверям «Серебряной шпоры». Кармен-Роса думала о путешествии, о котором говорила с таким спокойствием и уверенностью, не обнаруживая своего тайного страха перед неизвестной судьбой. Селестино думал о Кармен-Росе, которая уезжала из Ортиса и которую он никогда больше не увидит. Его лицо исказилось, словно он готов был разрыдаться. Но он ничего не сказал и в этот раз, в этот последний раз. У него не хватало мужества услышать то, что, без сомнения, она ему скажет: она не любит его и никогда не сможет полюбить.

— До свидания, Кармен-Роса.

— До свидания, Селестино.

Быстро зашагав, он скрылся из ее глаз. Навсегда.

39

Августовским днем они покинули мертвые дома. Олегарио в Сан-Хуане нанял грузовик, который остановился у дверей «Серебряной шпоры» вечером накануне отъезда. За рулем сидел сам владелец, негр с Тринидада, по имени Руперт, тоже отправлявшийся на восток искать нефть. Они решили выехать на рассвете, чтобы к полудню быть далеко в льяносах. Но Кармен-Роса заглянула внутрь грузовика и увидела, что он вымазан куриным пометом и глиной, к которой присохли зерна манго.

— Машину надо вымыть, — сказала она.

Целое утро Олегарио потратил на то, чтобы привести в порядок кузов грузовика, он натаскал воды и в последний раз воспользовался облезшей щеткой Вильенов. Тринидадец с лукавым видом наблюдал, как он работает, а сам стоял, сложа руки и напевая сквозь зубы игривые песни своего острова:

Sofia went to the sea to bath.

Why, why, Sofia?[8]

На досках кузова, блестящих и влажных, они разместили ящики с товарами «Серебряной шпоры», оставив свободный угол для пассажиров. Теперь вместе с Олегарио и Панчито работал и тринидадец. Священник и старый Картайя молча наблюдали за тем, как, снуя взад и вперед, мужчины перетаскивают вещи. Отца Перния почему-то охватило странное желание подняться на колокольню и ударить в колокола, как по покойнику.

В полдень они отбыли. У дверей лавки остались безмолвные и удрученные священник, сеньор Картайя, сеньорита Беренисе, Панчито и беременная Марта. На другой стороне улицы, наблюдая предотъездную суету, долго стояли трое мужчин, покрытые язвами. Это были одни из немногих жителей Ортиса, которые еще оставались в городе. Кармен-Роса хорошо знала их имена: Педро-Эстебан, Мончо, Эваристо. Язвы были унизительным отличием людей этого края. У кого в Ортисе их не было? Когда ткани истощены и ослаблены, кровь превращена в воду малярийными паразитами и отравлена ядом анкилостомы, а кожа не обладает защитными свойствами против микробов, любая царапина или ушиб превращаются в мокрую, дурно пахнущую язву или отталкивающий студенистый рубец. Эти трое — Педро-Эстебан, из-под закатанной штанины которого виднелась гнойная язва, присыпанная желтым пеплом йодоформа, Мончо, у которого старая, упорно не заживающая рана изуродовала сухожилия на левой ступне, Эваристо с искривленной и опухшей ногой — еще держались на утлом суденышке жизни, несмотря на ураган лихорадки и нищеты, несмотря на злобный рок, сравнявший с землей прекрасный город Ортис. С грустью и сестринской любовью посмотрела на них в последний раз Кармен-Роса, когда они, оторвавшись от созерцания своих язв, помахали ей рукой и крикнули:

— Счастливого пути!

Грузовик тяжело тронулся к главной улице, объезжая выбоины и камни. Погруженная в свои мысли, Кармен-Роса сидела на дне кузова. Она видела, как мимо нее мелькали знакомые разрушенные дома: двухэтажный дом, рассеченный мечом великана, дом с двумя белыми фризами, из трещин которых прорастали дикие травы; дом с красивой кедровой дверью, которая вела в мрачный загон, засыпанный песком; дом с выломанными оконными рамами, походившими на челюсть разбитого черепа; дом, высокие стены которого покрыты язвами, как ноги людей; дом, где росло дерево, проломившее слабые потолочные балки и тянувшееся на улицу сквозь переплеты старинного окна.

В этот горячий и глухой полдень отчетливее ощущалось страшное разрушение Ортиса, громче раздавался пугающий голос его руин. Ни одного человеческого существа не было видно ни на улицах, ни в развалинах домов, словно люди в ужасе бежали от надвигавшегося катаклизма, от проклятия жестокого бога. Лишь из одного жалкого ранчо доносилось хрипение человека, который лежал в грязном провисшем гамаке, обливаясь малярийным потом. Вокруг него безмятежно летали мухи, зеленые толстые блестящие мухи, — единственное активное начало, единственный признак жизни здесь, среди мертвых домов.

Когда грузовик проехал мимо последней обрушившейся стены и направился в бурую саванну, донья Кармелита сказала:

— Боже мой, какой ужас!

— Какой ужас! — ответила Кармен-Роса.

— Какой ужас! — повторил Олегарио.

Руперт, тринидадец, прибавил скорость и замурлыкал песенку своего острова:

Sofia went to Maracaibo.

Bye-bye, Sofia![9]

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

1 куадра = 100 вар, 1 вара = 83,5 см.

2

Род водки. — Здесь и далее примечания переводчиков.

3

Горшок, полный лакомств, подвешивался к потолку, и участники игры, завязав глаза, старались разбить его ударом палки.

4

Мараньон — белый петух с ярко-рыжими перьями, его называют также кунагуай.

5

Так в Венесуэле называют темно-рыжих петухов.

6

Начальные слова фразы из «Энеиды» Виргилия:

…Повсюду лишь траур,

Лишь ужас, лишь образ безжалостной смерти.

7

Агнец божий, принявший на себя грехи мира, помилуй нас, господи… (лат.)

8

София отправилась на морские купанья.

Почему, почему, София? (англ.)

9

София поехала в Маракаибо.

Пока, пока, София! (англ.)

Content

Мигель Отеро Сильва
Мертвые дома

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

ГЛАВА ПЕРВАЯ Похороны

1

2

3

ГЛАВА ВТОРАЯ Роза льяносов

4

5

6

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Сеньорита Беренисе

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Церковь и река

10

11

12

ГЛАВА ПЯТАЯ Парапара под Ортисом

13

14

15

ГЛАВА ШЕСТАЯ Смертный грех

16

17

18

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Это путь на Паленке

19

20

21

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Кум Фелисиано

22

23

24

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Петра Сокорро

25

26

27

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Вода пришла и ушла

28

29

30

31

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Гематурия

32

33

34

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Мертвые дома

35

36

37

38

39

Примечания