Эмили Бликер

Когда я уйду

Emily Bleeker

When I’m Gone

© 2016 Emily Bleeker

© Перевод на русский язык. Г. Бабурова, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

* * *

Посвящается моим детям, которые верят в меня гораздо сильнее, чем я сама

Январь

Глава 1

Идеальные похороны. Иначе и быть не могло, ведь Натали сама все устроила, а у нее талант. В бюро ритуальных услуг они с Люком ходили вместе, но он молча сидел рядом. Нат продумала все детали: урна для сбора средств Национальному обществу по борьбе с раковыми заболеваниями, короткие видеоролики с обращениями к каждому из друзей, которые по кругу проигрывали в фойе. Да уж, в Фармингтон-Хиллз, штат Мичиган, это точно были похороны года…

Люк нажал кнопку пульта, и гаражные ворота поползли вверх. Он заехал внутрь и припарковался рядом с бежевым мини-веном Натали. Машина дважды мягко подскочила на порожке — приехали. На заднем сиденье завозились дети. У Уилла глаза совершенно красные. Четырнадцать лет и без того сложный возраст, а тут еще смерть матери… Наверное, у подростков из-за обилия гормонов особенно велик запас слез. Свои Люк давно израсходовал. Это хуже. По крайней мере, когда плачешь, никто не выражает восхищение по поводу того, как хорошо ты держишься, и не отпускает замечаний, что она теперь «в лучшем из миров». Им невдомек, что изображать смирение гораздо легче, чем на самом деле смириться со смертью.

Мэй подняла голову.

— Папа, я есть хочу. Что у нас на ужин?

Люк только диву давался: у девятилетней девочки аппетит мальчишки-подростка.

Уилл вздохнул:

— Мы же на похоронах поели, Мэй. У папы не было времени готовить.

— Ничего страшного, Уилл. Бабушка Терри нам весь холодильник едой забила. Если Мэй голодна, я что-нибудь разогрею.

Мать Натали ушла сразу же после того, как отзвучало последнее «аминь». Неудивительно — Люк ей никогда не нравился. Хорошо бы она уже уехала. Не хотелось ощущать ее тяжелый взгляд, как будто Люк виноват в том, что у Натали рак…

— Ребята, вы идите в дом, а я возьму Клейтона.

Мэй просунула голову между сиденьями. Вздернутый мамин нос, глаза Люка, а улыбка — нечто среднее, причудливый результат смешения генов.

— А ты не захватил оттуда шоколадного печенья? Такое было вкусное!..

— Ты как будто с дня рождения приехала! — Уилл выскочил из машины, как ошпаренный, и с размаху захлопнул дверцу.

— Не обращай внимания, детка, — посоветовал Люк. Надо бы заставить сына извиниться перед сестрой, но сил не нашлось.

Мэй пожала плечами и вновь распахнула дверцу.

— Бабушка какую-то еду складывала в нижний шкафчик на кухне, поищи там.

— Хорошо, папа! — Девочка скользнула по сиденью и выскочила из машины.

Уилл впервые так разозлился после смерти матери, а Люк пережил несколько приступов гнева с тех пор, как Натали вернулась домой с последнего обследования — их полагалось проходить каждые три месяца. Первые месяцы ремиссии они тихо радовались. Получив хорошие снимки, Натали прилепила к стеклу автомобиля магнитик с желтой лентой[1] и работала волонтером в фонде «Передай жизнь» — в розовой футболке с надписью «Я выжила». Через пару месяцев волосы у нее отросли, и она не натыкалась больше на сочувственные взгляды. А спустя три месяца новые рентгеновские снимки и анализ крови положили конец их надеждам…

Люк вытащил ключ зажигания и сунул в карман.

Он глушил гнев, колотя грушу в подвале. Нарочно не надевая перчатки.

Клейтон дремал в детском кресле. Изогнутые, будто лук у Купидона, губы, тонкие пушистые ресницы… Когда щелкнула пряжка, он распахнул глаза.

— Приехали, папочка?

— Да, сынок. Пойдем переоденемся в пижаму. — Люк нажал оранжевую кнопку и расстегнул две последние пряжки.

— Люблю тебя, папочка. — Клейтон протянул ему ручонки. Люк вытащил из машины худенькое тельце, трехлетний сын обнял его за шею и сразу уснул опять. Люк глубоко вдохнул: Клейтон пах мальчишеским по́том и чипсами — Терри отвлекала ими внука во время службы.

Люк больше не злился. Ему было грустно. Грусть пропитала его до костей, угнездилась в груди, проникла в каждую клеточку тела. Он подошел к дому со спящим мальчиком на руках. Мэй оставила дверь открытой; Люк ногой прикрыл ее за собой. В пустом холле шаги звучали гулко. Обычно, приходя с работы, Люк постоянно спотыкался о школьные рюкзаки и кроссовки, но теперь он дико тосковал по беспорядку — свидетельству привычной жизни. Перед отъездом мать Натали все убрала: из гостиной исчезли больничная койка, стопки журналов, полупустые бутылки с водой. Не было нового телевизора, который они собирались повесить в углу у окна, — вчера приходил электрик и подключил его в подвале к новой игровой приставке, которую купила Терри, — как будто это поможет детям позабыть, что их мать умерла. Теперь комната, где его жена испустила последний вздох, смотрелась как обычная гостиная: светлая мебель, коричневый ковер, семейные фотографии на стенах.

Хоть пахло так же — корицей и ванилью. Наверное, какой-то освежитель. Лучше отыскать, где он хранится, а то вот так вернешься домой в один прекрасный день, а запах улетучился… Надо спросить у Энни. Она ведь лучшая подруга Натали, должна быть в курсе всяких маленьких секретов.

Люк глубоко вздохнул, чтобы аромат наполнил легкие. Уилл закрылся в комнате, Мэй шуршала на кухне. Всё, как всегда. Хорошо, когда рядом не крутятся друзья и родственники, изо всех сил желающие услужить. Можно спокойно бродить по дому в старых рваных трениках.

С каждой секундой Клейтон становился тяжелее, а костяшки и предплечья у Люка саднили после вчерашнего ночного сеанса у боксерской груши. Он повернул к лестнице — и тут что-то попало ему под ногу. Люк поскользнулся и еле сдержал крик, пытаясь сохранить равновесие. В удивлении он воззрился на цветной прямоугольник бумаги.

Если б дело происходило в привычной жизни, на полу валялся бы листок из тетрадки с домашней работой или рисунок, выпавший из-под магнита с холодильника. Люк решил, что это еще одна открытка с соболезнованиями. Присев, он подцепил конверт пальцами и поднес его к свету, лившемуся с крыльца через окно. У плеча заворочался Клейтон.

Надпись на конверте: «Для Люка». «Л» с завитками по бокам, миниатюрная наклонная «к». Почерк Натали… Глаза обожгло слезами.

Откуда оно? Люк огляделся в поисках отгадки. Как письмо от умершей жены могло оказаться под лестницей? Его взгляд задержался на входной двери с латунной щелью для почты. Десять лет назад Натали сама выбрала эту дурацкую дверь, когда они строили дом, но первой же холодной мичиганской зимой попросила ее засиликонить. За девять лет у него так и не дошли руки. А теперь через эту щель с ними говорила покойная супруга…

Конечно, это не она. Люк покачал головой и сунул письмо в карман. Натали умерла. Покойники не подбрасывают письма в почтовые ящики и не переселяются на небеса. Люди просто умирают. Скорее всего, кто-то что-то напутал.

Люк занес ногу над ступенькой, и тут из кухни выбежала Мэй — все в том же черном платье по колено, что на похоронах.

— Пап, можно, я съем злаковый батончик? — Она показала ему лакомство в серебристой упаковке. — Мама не разрешала сладкое перед сном, но ведь батончик полезный.

Когда дочь вот так, походя, вспоминала мать, у Люка перехватывало дыхание. Почему она такая сильная, а он такой слабый?

— Конечно, родная! — Почувствовав укол совести, добавил: — Только молока себе налей, хорошо?

— Ты что, папа! Я не справлюсь! Бутылка тяжелая, я все время проливаю…

Мэй сунула в рот каштановый локон — детская привычка, которую она приобрела с тех пор, как волосы отросли. Натали считала, что это пережитки сосательного рефлекса, и одергивала дочь, но Люк не стал. Сейчас дочке необходимы уют и покой.

— Попрошу Уилла, он спустится и поможет тебе.

— Думаешь, он больше на меня не злится? — Девочка заправила мокрую прядь за ухо.

Люк передернул плечами. Что ж, может, и стоит делать замечания.

— Конечно, нет. Просто ему грустно, а когда грустно, люди часто огрызаются на близких.

— Ну ладно.

Мэй разорвала зубами упаковку и пошла обратно в кухню.

— Я люблю тебя, — сказал Люк ей вслед.

— Я тебя тоже, — бросила она через плечо.

* * *

Люк уложил Клейтона, уговорил Уилла помочь сестре на кухне, затем пошел к себе. Там бросил пиджак на кровать и расстегнул ремень на брюках. Ремень носить еще можно, только не сам костюм. Надеть куда-то брюки и пиджак, что были на тебе в день похорон жены?.. Нет уж, спасибо. Люк достал из шкафа чехол и наскоро впихнул туда пиджак. Взгляд зацепился за торчащий из кармана голубой конверт.

Письмо… Он совсем позабыл о нем. Трудно сказать, нечаянно или нарочно. Почерк на конверте до боли походил на почерк его жены. Люк схватил письмо, выпустив из рук чехол, и вскрыл конверт. Оттуда выскользнул сложенный лист, вырванный из блокнота со спиральной пружинкой. Значит, все-таки Натали. Никто на свете не станет писать писем овдовевшему мужу в блокноте за пятьдесят центов, даже не обрезав бахрому с краю.

Люк бросил пустой конверт на кровать. Замер, поймав в зеркале собственное отражение: светлые волосы расчесаны на пробор, галстук аккуратно завязан — как будто на собеседование собрался. Единственный признак ужасного дня — соломенная щетина на подбородке. Странно и неправильно, что снаружи он выглядит таким собранным, в то время как изнутри разваливается на части… Люк расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, ослабил галстучный узел и взъерошил волосы, а потом присел на угол кровати спиной к зеркалу и дрожащими руками развернул листок. Сверху рукой Натали было написано: «В день моих похорон». Дальше шел текст: знакомые до боли завитки. В ушах как будто зазвучал ее голос.

Дорогой Люк!

Может, стоит написать «родной» или «любимый», а может, дружески окликнуть: «Эй, Люк…» Не знаю, как умершая женщина должна обращаться к супругу. Если ты читаешь это, скорее всего, меня нет в живых. Не исключено, конечно, что ты рылся в моих вещах и нашел дневник. Если так, то стыдись!.. Но нет, ты никогда не совал нос куда не просят; вероятно, меня больше нет.

Прежде всего хочу сказать, что люблю. Люблю тебя и наших детей так, что словами не описать. При мысли, что ты живешь без меня, начинает подташнивать, как тогда от жуткого желудочного гриппа, который я подцепила, когда родился Клейтон. Я злюсь, завидую и испытываю еще кучу гадких чувств. До того, как окончательно рассироплюсь — а день у тебя, должно быть, и так выдался чересчур сладко-сиропный, — скажу то, что думаю: как же не хочется оставлять тебя одного!

Чувствую себя героиней дешевой мелодрамы: пишу письмо, которое откроют в день моих похорон… Конечно, доктор Сандерс говорит, что у меня неплохие шансы на то, чтобы выкарабкаться, но ты же меня знаешь — я никогда не доверяла докторам. В любом случае от дневника вреда не будет, правда ведь? Знаешь, всегда хотелось попробовать себя в писательском ремесле. Может, это первый шаг к роману, который крутится у меня в голове последние лет десять… Говорят, надо писать о том, что знаешь. Так вот, мы с раком не особо близкие друзья.

Завтра первый день химиотерапии. Переживаю. Не то, чтобы мне сильно жалко волос, хотя я наревелась по этому поводу. Видела я в приемной у Сандерса этих исхудавших, безразличных ко всему бедолаг. Сегодня там стошнило одну девушку после облучения. Наверное, это был один из первых сеансов, потому что волосы у нее на месте. А может, просто хороший парик. Надо спросить, где она его купила.

Однако самое чудовищное — другое. Санитарки невозмутимо вытерли рвоту с пола, со стен и стульев, как будто это дело привычное. И тут я заметила, что у Сандерса нигде нет ковров. Только представь! Похоже, они столько раз нанимали клининговую фирму, что в конце концов решили обойтись линолеумом…

Ну да ладно, хватит. Завтра дальше расскажу. Пожалуйста, обними и поцелуй за меня детей. Не рассказывай им пока о письмах с того света, а то они испугаются. Помню, когда Мандаринка издохла и плавала в аквариуме животом вверх, ты сказал детям: «Если умираешь, то навсегда». Я еще тогда мысленно отметила, что это жестковато. Интересно, обо мне ты сейчас тоже так думаешь? Что я умерла навсегда? Я сплю, а меня глодают черви, превращая в удобрение для почвы, из которой растут маргаритки… Ну и пусть. Все равно я люблю тебя и скучаю. Завтра напишу еще.

Натали

Люк разгладил страницу, лежавшую на колене. Ждал приступа острой тоски, но вместо этого со дна души поднялось теплое чувство. Даже захотелось не сжечь костюм, а повесить в шкаф.

Он сложил письмо по тем же сгибам, спрятал его в конверт и положил на подушку. Натали постоянно изобретала что-то подобное. Она даже писала любовные записки черным фломастером на бананах, которые клала ему с собой на обед. Люк полагал, что признания в любви на бананах — самый странный на свете способ общения. Однако письма из могилы будут посильнее. И тем не менее это чудесно. Неужели завтра придет еще одно? При этой мысли ему даже захотелось улыбнуться.

Пожалуй, отложим решение по костюму. Люк сунул ноги в дырявые треники и натянул майку с длинным рукавом. Интересно, получится сегодня поспать? Врач прописал ему снотворное, но Люк почти свыкся с бессонницей.

Он повесил брюки и пиджак на вешалку и застегнул молнию на чехле. Поглядел на просвет в гардеробной там, где обычно висел костюм — перед рабочими рубашками с короткими рукавами. Надо бы запрятать его поглубже, иначе будет натыкаться на него всякий раз, как зайдет за джинсами или туфлями… Может, со временем получится вообще о нем забыть. Люк решительно шагнул внутрь, старательно отворачиваясь от блузок и платьев Натали по другую сторону комнаты. Он не убирал ее вещи, пусть даже хозяйка их больше не наденет. У задней стенки гардеробной висела черная гавайская рубашка с красными цветками на груди. Люк подвинул ее и втиснул в просвет свой костюм. Лязгнул металлический крючок вешалки, из кармана пиджака вылетел кусочек белой бумажной бахромы. Люк подхватил его на лету, будто тот мог растаять, как снежинка, обессиленно сел на пол и прислонился спиной к платьям Натали. Его окутал знакомый запах порошка и лосьона для тела.

Письмо не заполнило пустоту в душе, саднившую так, будто удалили жизненно важный орган, но что-то все-таки произошло. Впервые за несколько месяцев он ждал следующего дня. Она ведь вправду так сказала? Что напишет еще? Вообразив, как завтра очередной голубой конверт скользнет в щель для писем и газет на входной двери, Люк почувствовал что-то, похожее на радость. Он сжал обрывок бумаги и выдохнул:

— Спасибо!

Глава 2

Клейтон проснулся еще до рассвета. Люк утянул его к себе в постель и включил мультики. Сын посидел спокойно минут двадцать, потом начались капризы.

— Папа, принеси, пожалуйста, молока!

Натали настаивала, чтобы дети просили вежливо. Похоже, он пытался поддерживать жизнь по ее стандартам.

— Ну, па, принеси молочка, пожалуйста! — Глаза у малыша стали как блюдца. Разве можно отказать?

Люк сходил туда-сюда три раза. В спальнях Уилла и Мэй по-прежнему было тихо. Время близилось к одиннадцати. Интересно, надо ли их будить? Может, пусть себе спят целый день?

Люк прошлепал к лестнице и заметил на полу, у входа, среди почты голубой конверт. Дыхание перехватило. Рука скользнула в карман, нащупывая письмо, найденное накануне. Все еще там. Одного письма было бы вполне достаточно. Точнее, он так думал, пока не увидел новое, наполовину скрытое под счетами и открытками с соболезнованиями. Снова весточка от Натали, капля утешения?

Босые ступни шлепали по деревянным половицам. Через высокие и узкие дверные оконца в холл лился яркий солнечный свет, отражавшийся от пушистых сугробов, будто сделанных из пудры. Люк приставил козырьком ко лбу ладонь, второй рукой полез в бумаги и вытянул письмо от Натали.

На конверте значилось его имя. На этот раз был указан их адрес, нашелся и почтовый штамп. На штемпеле стояло: «Фармингтон-Хиллз, Мичиган». Люк перевернул письмо. На обороте жирными буквами было написано «День 2». Даже не пытаясь действовать аккуратно, он разорвал конверт. Очередной сложенный вдвое листок с бахромой вдоль края.

Времени на чтение немного — Клейтон вот-вот заметит, что отца нет. К тому же скоро проснутся Мэй с Уиллом.

Натали была права: говорить детям о письмах пока не стоило. Люку не хотелось показывать эти письма, он сам не знал, почему. Больше всего на свете он любил оставаться вдвоем с Натали, когда дети уже спали, и болтать с ней обо всем на свете. Как он теперь без нее?

День 2

Дорогой Люк, химиотерапия — это жуть, подтверждаю официально. Сегодня многого не напишу. Чувство такое, будто я подхватила желудочный грипп, попала в ДТП и выпила лишнюю дозу снотворного. Наверное, эффект от химии. Это же яд, пусть доктор Сандерс говорит, что яд целебный… Так себе оксюморон.

Надо поспать. Надеюсь, письмо придет вовремя, и ты успеешь все сделать. Знаю, что я умерла и все такое, но это не помешает надавать тебе поручений; разве что пилить тебя не смогу, пока не добьюсь своего.

Испечешь детям блинчиков? Знаю, ты не привык готовить завтрак, но поверь, бывают дни (особенно после маминых похорон), когда горячие блинчики на завтрак, испеченные тем, кто тебя любит, просто незаменимы. Только не по тому рецепту, что на пакете с мукой, прошу. У меня есть особый. Напишу его на обороте. Кстати, не забудь, на блинчике для Мэй нужно выложить шоколадной крошкой рожицу с улыбкой. Без нее есть не станет.

Поцелуй за меня детей. Люблю тебя и очень скучаю.

Натали

Люк перевернул страницу. Может, она еще что-нибудь написала? Но там был только рецепт. Вроде бы довольно простой. В последние несколько недель в доме постоянно крутились люди, они готовили детям или оставляли готовую еду в пластиковых контейнерах. Сам Люк почти не ел. Последние три месяца он питался в основном хлопьями из коробки, макаронами с сыром, бананами и морковью, чтобы Натали видела, будто он по-прежнему пытается вести здоровый образ жизни. Теперь надо заботиться о том, чтобы дети ели три раза в день, причем нормальную еду.

— Папа! Молока! — завопил Клейтон из спальни, и вопль эхом разнесся по дому. Очень вежливая просьба.

Наверху распахнулась дверь.

— Папа, Клейтон кричит! А я вообще-то поспать планировал… — Уилл лениво тянул слова. Интересно, во сколько он вчера лег?

— Сейчас принесу ему молока, а потом приготовлю завтрак. Как насчет блинчиков?

Люк свернул письмо и сунул в карман к предыдущему. Уилл перегнулся через перила, волосы спросонья торчали иголками — модная прическа. Как он похож на маму — даже чуть шепелявит, как она, когда устал или расстроен… Раньше Люк немного досадовал, что сын больше похож на Натали, чем на него; теперь же был рад этому. Пусть все трое напоминают ее, так он меньше скучал.

— Папа, ты ведь не умеешь печь блины!

— Ничего, попробую. — Люк поднялся по лестнице и опустил руку на плечо сыну. — Я все-таки инженер. Если уж конструирую телефоны размером с кредитку, то с простым рецептом как-нибудь управлюсь.

* * *

Пока Люк разыскал все ингредиенты из списка Натали, настал полдень. Уилл отчаялся дождаться блинчиков и в полдвенадцатого съел миску хлопьев, а затем пошел к себе в комнату. Зато Мэй набралась терпения. Заслышав шум на кухне, она поклялась, что не проглотит ни кусочка, пока на нее не глянет улыбающаяся блинная рожица. Люк был тронут ее преданностью, но опасался, что бедный ребенок умрет с голоду, не дождавшись, когда первый свежеиспеченный блин хлопнется на тарелку.

Нахмурившись, он смотрел на комковатую мешанину из молока, уксуса, яиц и топленого масла. Согласно указаниям Натали, нужно было влить это в муку и еще раз размешать. Если он ничего не напутал. Люк собрался вбухать грязно-белый раствор в миску с мукой, и тут зажужжала дверь гаража.

— Эй, Ричардсоны! Вы дома? Я ждала-ждала, чтобы прийти попозже, еле вытерпела! — крикнула Энни.

В последние три месяца Энни являлась каждый день в полдевятого утра. Сперва она притворялась, будто решила заскочить во время утренней пробежки, однако в декабре выпал снег, и она стала заезжать на машине. Люк с Натали притворились, будто не заметили. Потом Натали совсем обессилела и перестала вставать с постели, тогда и назвала Энни код от гаражной двери. Похоже, утренние визиты со смертью Натали не прекратятся…

Энни появилась на пороге в длинном зимнем пальто, на плечах лежал снег.

— Ну и мороз!

Отлично. Настоящий живой человек. Люк глянул на футболку — вроде бы прикрывает треники «с дырками на заднице», которые ввергали в священный ужас мать Натали. Уилл с Мэй смотрелись не лучше. Забыл попросить их переодеться и причесаться… Клейтон дремал на диване, обожравшись леденцов; пижама в самолетиках была заляпана цветными сладкими каплями.

— Энни! — Мэй подхватилась с дивана перед телевизором и ринулась к ней, едва не снеся перегородку между гостиной и кухней. Она все еще бродила по дому в ночной рубашке, кудрявые волосы одуванчиком пушились вокруг лба. Да, дети не в лучшем виде. Впрочем, Энни поймет.

— Привет, малышка! — Гостья охнула, когда Мэй бросилась ей на шею и обвила шею тонкими ручонками. — Как дела?

— Отлично! — заявила та, когда Энни опустила ее на землю. — Папа пытается нажарить блинчиков!

— Ключевое слово «пытается», — пробурчал Люк.

— Как тебе повезло с папой… Блинчики — это прекрасно даже в полдень! — Энни достала из кармана телефон и посмотрела на экран. — Завтрак на обед звучит неплохо. Помочь?

Она сняла шляпку, похожую на берет, и швырнула ее на полку. Из-под шляпки выпали светлые волосы, постриженные бобом. Под объемным фиолетовым пальто обнаружились футболка с длинным рукавом и обтягивающие легинсы для йоги. Неужели до сих пор прикидывается, что заскочила во время пробежки? Натали наверняка отпустила бы шуточку. Люк понятия не имел, что бы она сказала, но все равно улыбнулся, а в горле образовался ком. Он проглотил его и протянул Энни миску с непонятной мешаниной.

— Знаешь, что это?

Энни принюхалась.

— Обалдеть! Это же тесто для блинов по тайному рецепту Натали! Я годами выпрашивала у нее секрет… Она что, все-таки доверилась тебе?

— Ну да. — Он показал на письмо, лежащее на стойке подальше от молочно-мучной лужи.

— Я посмотрю? — Энни ухватила листок. Нахмурив тонкие брови, она впитывала слова, написанные почерком Натали, и ее глаза блестели от слез.

Люк даже не подозревал, что Энни так переживает, потеряв подругу. Пусть она любила Натали как сестру, по правилам приличия скорбеть ей полагалось не больше, чем по кассирше из соседнего супермаркета. Это от вдовца все ожидают трагического вида.

Они любили друг друга, как сестры, но внешне были совсем не похожи. Невысокая брюнетка Натали не обращала внимания на размер джинсов, которые носила, с наслаждением уплетала сладости и часто пропускала тренировки: мол, скулы у нее не такие красивые, чтобы худеть. Люк не возражал — ему нравились ее формы, а еще больше нравилась уверенность в себе. Лучше иметь полную жену, которая ничего не имеет против того, чтобы заниматься любовью при включенном свете, чем закомплексованную худышку, прячущуюся в темноте.

Энни была стройной, подтянутой, высокой — на голову выше, чем Нат. Она обожала утренние пробежки и витаминные коктейли, главным образом потому, что целый день просиживала за столом, заполняя медицинские карты. Когда Люк с Натали выходили куда-то вместе с Энни и ее мужем Брайаном, глаза всех мужчин вокруг устремлялись на Энни. Брайану было наплевать; Люк даже втайне завидовал его природной самоуверенности. Замечая нервозность мужа, Натали выразительно закатывала глаза, так что он научился игнорировать чужие взгляды. Энни с Натали не обращали внимания на собственную внешность. Они познакомились на встрече родительского комитета — Уилл еще ходил в садик, а сын Энни учился в пятом классе — и сразу же подружились.

Энни подняла глаза от листка с рецептом. По ее щекам струились слезы.

— Ну и стерва! — Она всхлипнула и утерла нос тыльной стороной ладони. Люк потянулся за бумажным полотенцем. Энни взяла его и промокнула глаза. — Спасибо! Ты в курсе, что это рецепт с кулинарного сайта? Слово в слово. А она заливала, что есть какой-то секретный ингредиент!

Люк нервно хихикнул.

— То есть из этой гадости что-то выйдет?

— Вполне. — Энни прищурилась. — Если ты все делал по рецепту, получилось кислое молоко. Поздравляю.

— Хочешь сказать, что я мог купить его в магазине?

— Ага, в молочном отделе. — Энни рассмеялась и пошла к холодильнику. — Давай повешу рецепт сюда… Господи, а это ты видел? — Она заглянула на оборотную сторону, когда хотела прижать листок магнитом.

У него по рукам побежали мурашки. Он совсем позабыл о письме, предназначенном только для него. Люк машинально вытер руки о футболку, и на синей ткани остались белые следы.

— Ага. — Ему хотелось вырвать у нее из рук этот листок и спрятать, сделать так, чтобы Энни думать забыла о письме.

— Откуда оно у тебя?

Люк пожал плечами, будто во всем этом не было ничего особенного.

— Пришло вместе с почтой.

— Но тут написано «День два»! — взвился вверх голос Энни. — А где «День один»?

Она нахмурилась, тяжело дыша.

Отвечать не хотелось. Сейчас начнутся неизбежные расспросы: кто, как, зачем? Вот бы просто забрать письмо обратно и спрятать в карман…

— «День один» у меня. — Их разделяли два шага. — Только оно очень личное, Энни, прости. Знаю, вы всем делились, но эти письма — только для меня. Это все, что у меня осталось.

Они стояли так близко друг от друга, что он разглядел покрасневшие глаза с залегшими под ними синяками. Наверняка не спала несколько ночей подряд. Натали всегда говорила, что подруга — мастер делать вид, будто всё в порядке. Лишь теперь Люк понял, что она имела в виду.

— Извини. Ты прав. — Глубоко вздохнув, Энни отдала ему письмо. В глазах у нее стояли слезы, но она не расплакалась — какое облегчение для Люка… Он не умел утешать. Черт возьми, хватит с него детей, которых нужно успокаивать! Как тут управиться с Энни?

Он хотел было похлопать ее по плечу и вдруг понял, что они совсем близко — лбы почти соприкасались, от ее дыхания шевелились волосы на виске. Люк отступил на полшага до невидимой черты — дистанция, которую соблюдают женатые люди, общаясь с противоположным полом, — сложил письмо и сунул его в карман.

— Прости, пожалуйста…

Энни слабо улыбнулась, будто загоняя внутрь невыплаканные слезы.

— Ничего страшного. — Она промокнула глаза обрывком бумажного полотенца и огляделась. — Давай, что ли, напечем блинчиков?

Люк выдохнул.

— Давай, конечно.

Энни отвернулась в поисках сковороды, и Люк поглубже затолкал письма в карман. «Так-то верней будет», — подумал он. На самом деле ему просто необходимо было еще раз до них дотронуться и позабыть, что Натали больше нет. И никогда не будет.

* * *

За несколько минут они напекли почти таких же блинов, какие получались у Натали. На голубом блюде высилась стопка золотистых кружков. Энни поставила на стол бумажные тарелки и пластиковые приборы.

— Мэй, позови Уилла, — попросил Люк.

Девочка попыталась встать и схватилась за живот.

— Прости, папочка, животик болит! Я такая голодная…

— Садись, я сам позову.

— Стой! — Энни помогла Мэй вскарабкаться на длинную скамейку поближе к краю стойки, выложенному плиткой, и обратилась к Люку: — Блины готовы, разложи по тарелкам и порежь, дети сейчас придут.

Она плюхнулась в кресло, где раньше сидела Мэй, и схватила свой телефон с золотистой столешницы. Люк наблюдал за ней, пока она набирала текст и замирала несколько раз, видимо, ожидая ответа.

— Уилл говорит, что уже спускается.

— Выходит, ты ему написала, и он вот так запросто решил спуститься? — Люк выложил на тарелку блинчик для Мэй с улыбающейся рожицей из шоколадной крошки. Уилл никогда ничего не делал с первого раза, даже когда мама просила. — Поверю только, если увижу…

На лестнице раздались шаги. Энни усмехнулась.

— Поразительно: человек, который зарабатывает на жизнь, конструируя мобильные телефоны, до сих пор не купил себе смартфон!

— Инженеры и самолеты конструируют, но это ж не значит, что у каждого из них есть свой самолет. — Люк ткнул вилкой в блин, испытывая угрызения совести за то, что оказался способен пошутить. Ему ведь полагалось лежать в постели, свернувшись в клубочек, и тихо поскуливать, так ведь?

— Зато ты погляди, какой эффект! — Гостья кивнула на Уилла. Тот появился на пороге в мешковатых джинсах и старой футболке Люка с логотипом «Металлики».

— Еда готова, или у меня галлюцинации от голода? — изрек Уилл, усаживаясь за стол.

— Да ты юморист! — Энни взъерошила ему волосы, и мальчик не отстранился. Она здорово умела ладить с подростками. Ее единственный сын Мэтт только что поступил в Джорджтаунский университет в Вашингтоне. С начала занятий он побывал дома всего однажды, и Энни отчаянно скучала по нему. Брайан однажды признался, что уговаривал Мэтта пойти в Мичиганский университет и приезжать домой на выходные — постираться, там, и маму повидать, — но парень мечтал изучать политологию и остановил свой выбор на Джорджтауне.

Постираться… Люк окинул взглядом свою футболку и старые тапочки. Если б Энни не пришла, он так и проходил бы целый день, однако присутствие посторонних в доме мотивирует. Не мешало бы не только переодеться. Люк поймал свое отражение в дверце микроволновки — на голове бардак, волосы торчат на одну сторону, как Пизанская башня… Он выключил конфорку и сгрузил в тарелку последнюю партию блинчиков.

— Посмотришь за детьми, а я пока переоденусь?

— Без проблем, — ответила Энни, раскладывая рядом с каждой тарелкой пластиковые приборы.

— Спасибо! — Он отдал ей полный металлический поднос. — Смотри, тот, который с улыбкой, — это для Мэй.

— Хорошо.

Энни кивнула и поставила поднос на стол, затем подняла Клейтона с дивана.

Поднимаясь по ступенькам, Люк с улыбкой прислушивался к бормотанию из кухни. Он любил возвращаться с работы и подслушивать, о чем болтают члены семейства, до того, как они заметят, что он дома. Сейчас Люк не мог разобрать, что обсуждали, но тон голосов разительно отличался от тревожного молчания, прерываемого нечаянными всхлипами, которое воцарялось в присутствии Терри, матери На-тали.

Все было бы по-другому, будь жив отец Натали. Он всегда был сильнее жены — и умер пять лет назад от сердечного приступа. Натали переживала, справится ли мать. Почему те, кто сильнее, уходят первыми?

Только Люк ступил на лестничную площадку, как раздался пронзительный вопль. Кричала Мэй — так, будто на нее напало чудовище. Люка окатило горячей волной, и он помчался обратно, едва не поскользнувшись на полированном полу.

— Мэй!

Уилл уткнулся в тарелку и медленно жевал блинчики, обмакивая их в лужицу сиропа. Клейтон помахал ему и сунул в рот блинный квадратик. Мэй с Энни не было. Хлопнула дверь в ванную.

— Ее здесь нет! — крикнула Мэй из холла. — Наверное, она наверху. Энни, пойдем поищем!

Люк метнулся к лестнице.

— Ты почему так кричала?

— Все хорошо, папа! Это от счастья!

— У меня чуть сердце не остановилось! — Люк присел на корточки и заглянул в голубые глаза дочери. — И что же тебя так осчастливило?

Наклонившись к нему, Мэй прошептала:

— Она вернулась!

Люк посмотрел на Энни, но по ее лицу невозможно было разобрать, что случилось.

— Кто вернулся, малышка?

— Мамочка!

Люк зажал рот ладонью, на глаза набежали слезы.

— Детка, мамочка умерла. Она не вернется. — Он заправил ей за ухо мокрую прядь.

— А откуда тогда блинчик с улыбкой? Их только мамочка делает. Она вернулась, точно! Я знаю!

— Это я испек, родная. Мамочка сказала, что ты так любишь. Я думал, ты обрадуешься… Прости меня.

Люк потянулся, чтобы обнять девочку, приласкать, поцеловать в щеку — он делал так, когда она начинала ходить и постоянно билась головой и когда падала с велосипеда и разбивала коленку. Но Мэй уже выросла, к тому же дело было не в разбитой коленке.

— Нет, это мамочка! Она бы не ушла от меня! Она меня любит. Она сказала, что будет смотреть на меня.

— Она имела в виду, что будет смотреть за тобой с неба, — крикнул из кухни Уилл. Он появился в дверях с Клейтоном на руках; рожица у того была измазана липким сиропом. — Только папа не верит в рай на небесах, поэтому зря не кричи.

— Ты думаешь, что она навсегда ушла? Папа, не может быть!

Мэй взглянула на него так, будто он собственноручно убил ее маму. Лицо девочки исказилось, она бросилась вверх по лестнице. Люк так и остался стоять на коленях.

— Я поговорю с ней. — Энни смахнула слезы и пошла наверх.

Что ж, может, она найдет нужные слова. Люк сунул пальцы в карман и погладил конверты.

— Пап, давай я Клейтона сам переодену, а то он весь липкий, — прошептал Уилл.

Глядя вслед сыну, Люк подумал, что надо бы взять у него Клейтона и по-отцовски поговорить. Тяжело потерять маму, но зачем же терзать остальных?.. Надо бы, но он не смог.

Люк сел на нижнюю ступеньку и уронил голову в руки. С чего он взял, что справится сам? Неужели нельзя отмотать на год назад, начать все сначала и отыскать какой-то способ помочь Натали? Почему все сложилось именно так?

Энни молча спустилась и села рядом с ним.

— Она хочет в ванную. Я пообещала, что спрошу у тебя, можно или нет.

Люк не поднял глаз в надежде, что Энни сочтет молчание за разрешение и уйдет, чтобы сказать об этом Мэй. Но она не ушла. Не говоря ни слова, положила руку ему на спину между лопаток и стала легонько поглаживать кругами. Тишина окутала их байковым одеялом.

Из глаз хлынули слезы, которые он удерживал целый день. Из горла вырвался горестный всхлип, такой сильный, что разрывал грудь. Люк попытался задержать дыхание, однако рыдания не унимались. Почему ему так плохо? Ведь были же месяцы, целые месяцы на то, чтобы подготовиться… Ему бы держаться кремнем… И тут он вспомнил о письмах. Надо снова взглянуть на строки, написанные ее рукой.

Слезы остановились, спрятались в сердце. Люк утер лицо футболкой. Энни, почувствовав, что он успокоился, слегка похлопала его по спине и убрала руку.

— Сходи-ка в душ и переоденься, — шепнула она. — Пусть Мэй идет купаться, а я пока на кухне уберу.

Люк все еще не мог поднять глаза на Энни. Наверняка лицо у него опухло и покраснело. Он пялился на щель в деревянном полу, собираясь отказаться от предложения, показать, что он сильный — сам уберет на кухне. Хотя какой он сильный! Даже завтрак приготовить не смог, к тому же все переругались…

— Спасибо, — пробурчал Люк.

Энни встала и пошла наверх. Когда хлопнула дверь в комнату Мэй, Люк тоже встал. Он примет душ, переоденется, достанет письма и перечитает их опять. И снова окажется в мире, где Натали жива.

Глава 3

C тех пор как Натали тихо ускользнула во сне, дождавшись, когда Люк задремал рядом с ней на диване, прошло десять дней. Неделя со дня похорон. Пришли еще три письма, все в одинаково голубых конвертах — цвета яйца малиновки. Люк никак не мог поймать тот момент, когда их кидали в щель для почты. Не находя среди писем голубого конверта, он тут же начинал думать, что больше их не будет. Однако через день или два приходил конверт без обратного адреса. Люк уже не пытался разгадать замысел Натали. Если честно, он многого не понимал в ней еще при жизни, а уж разгадать ее теперь, когда от нее остались лишь воспоминания и несколько случайных писем…

Натали рассказывала о том, как прошел день, о постоянной тошноте, о том, что выпадали волосы — постепенно; у нее не хватило духу сбрить их все разом, как делали другие пациенты. Было письмо, в котором Натали описывала, как, к своему ужасу, чуть не проглотила вместе с утренней овсянкой целый клок собственных волос. По ее словам, на вкус то же самое, только жевать дольше. В конце концов она купила парик.

Люк и сам все это помнил — выпадавшие волосы, покупку парика; однако помнить — одно, а читать с ее слов — другое. Из писем складывалось впечатление, что на самом деле было весело сперва обрить ей голову машинкой, затем подшлифовать станком, а после подбирать ей парики и притворяться, будто они — шпионы, а не печальные люди, знавшие, что шансов на исцеление очень мало.

Вчерашнее письмо по тону было чуть другим. Впервые после печального эпизода с блинчиками Натали обратилась к нему с просьбой, а не просто рассказывала о себе, передавая в конце приветы.

День 6

Люк, если ты получил это письмо, значит, меня нет уже около недели. Мне самой не приходилось терять родителей — терять в детстве, я имею в виду. Ты больше знаешь о таком горе. Только запомни, что у наших детей есть любящий отец.

Я тут подумала, что тебе стоит вернуться к работе… Так-так. Теперь минутку позлись на меня — как же можно пойти на работу, когда жена всего неделю как умерла? Быть может, ты начнешь даже меньше скучать, вспомнив, как я люблю во все совать нос. Скажи все, что думаешь, я подожду.

Закончил?

Послушай, ты всегда любил работу. Цифры и опытные образцы — твоя отдушина. Там люди, которые поймут, как устроены твои мозги — как раз против этого устройства я иногда и восставала. Надеюсь, погрузившись в работу, ты избавишься от воспоминаний обо мне, преследующих тебя дома. Когда кончишь читать, иди и приготовь одежду на завтра, только совсем уж меня не забывай. Да, правильно: надень что-нибудь синее — для меня.

Раз уж я взялась распоряжаться, то отведи детей в школу. За время болезни я заметила, что каждодневная рутина — отличное лекарство от жизненного хаоса. Завтракать вместе, собирать еду в коробки для ланча, помогать делать домашку, водить в музыкальную школу и на бейсбол, ужинать, ложиться… Все это помогает держаться. А ночью накатывает страх — представляю, как тебя одолевают мрачные мысли, и не могу уснуть. Пусть хлопоты по работе и школьные заботы принесут тебе сон по ночам.

С сегодняшнего дня начинаю учебу в старом добром Мичиганском университете. Доктор сказал, что мне нельзя возиться с первоклашками, пока не кончится химия, так что надо чем-то занять мозги. Всего два семестра, и я закончу магистратуру по педагогике. Вот будет здорово, если одновременно расправлюсь и с раком, и с учебой. На этот раз я выйду на сцену за дипломом, даже если придется нахлобучить парик под шапку с кисточкой. Напомни, чтобы я его не выкидывала. Будет круто.

Хорошего дня, солнышко! Я люблю тебя.

Натали

Люк аккуратно сложил письмо, во всех подробностях представляя лицо Натали. Он попытался удержать перед собой ее образ. Выходить из дома и говорить с людьми не хотелось. Даже в мире цифр и компьютеров много таких, кто станет донимать расспросами. От них не уйти и не скрыться.

* * *

Клейтон тихо играл у себя — уже хорошо, после двух-то недель сплошного телевизора. Люк просунул голову в дверь.

— Пора идти к мисс Энни! Обувайся.

— К мисс Энни? — Клейтон ракетой взмыл вверх. В обоих кулаках он зажимал пиратские фигурки. — А можно взять с собой игрушки?

— Только две. — Люк выставил перед собой два пальца.

Клейтон обвел взглядом комнату с таким видом, как будто папа спросил, какое из своих сокровищ он первым спасет при пожаре.

Десять минут спустя Люк благополучно втиснул в машину Клейтона с четырьмя игрушками. Мэй с Уиллом благополучно успели на автобус, который ушел двадцатью минутами раньше, и, скорее всего, уже добрались до школы. Натали, «по счастью», умерла во время зимних каникул. Половина дальних родственников на похоронах приговаривали: «Ну, хоть школу пропускать не придется». Люк едва сдерживался, чтобы не нахамить.

Он вырулил на дорогу и оглянулся на дом. Газон замело снегом, лишь кое-где под ним просвечивала зеленая трава. В последний раз он разгребал снег примерно месяц назад. Натали наблюдала за ним из окна.

Бедные Мэй и Уилл. Уходили на каникулы — мама болела, настало время вернуться в школу — она уже умерла. Мэй рассказывала, что первый день прошел неплохо: дети держались чуть отстраненно, учителя — слишком заботливо. Уилл особо не распространялся на эту тему. На вопрос Люка буркнул «нормально». Попросить, что ли, Энни, чтобы написал ей сообщение…

Люк подъехал к ее дому по аккуратно расчищенной дорожке и остановился возле «Крузера» Брайана. Днем Энни присмотрит за Клейтоном, а медицинскими картами займется вечером.

Обычно они отправляли Клейтона в ясли, пока Натали учительствовала; Люк собирался поступить так же, но Энни упросила доверить ей мальчика. Сперва Люку казалось, что на трехлетку и так свалилось слишком много перемен, однако Энни и Клейтон, проводя время вместе, похоже, исцеляли друг друга. Прикидывая, что бы ответила на подобную просьбу Натали, он знал заранее, что не сумела бы отказать.

Но Энни не могла присматривать за детьми целый день. Натали оставила инструкции: Люку следовало позвонить какой-то студентке, с которой она познакомилась в университетском городке. Нат была уверена, что девушка поладит с детьми и поможет Уиллу с уроками. Ее звали Джесси. Но Люк еще не был готов к постоянному присутствию в доме посторонней девушки и пока работал только полдня.

— Ну что, вперед, к приключениям? — Он помог сынишке выбраться из детского кресла и взял матерчатый рюкзак с четырьмя комплектами одежды на смену, двумя надувными мячами, шестью поездами и парочкой динозавров. Клейтон осторожно зашагал по дорожке, щедро посыпанной солью. Люк шел за ним, чтобы подхватить малыша, если тот поскользнется.

— Буду скучать по тебе, дружок, — вздохнул он, помня, что каждый день для трехлетки наполнен кучей драматичных переживаний: соломинка в напитке не того цвета или неправильно разрезанный сэндвич — это же конец света.

— Я тоже, папочка! — Клейтон натянул капюшон, вздрогнув от ветра. — Возвращайся скорее!

— Постараюсь. — Люк взял сына за руку в варежке и помог взойти по ступенькам. — Люблю тебя.

— Знаю. Можно я сам в дверь позвоню?

— Конечно, только жми один раз.

Клейтон поднялся на цыпочки и нажал на желтую кнопку. Внутри запиликал звонок. Люк придержал руку сына, чтобы один звонок не превратился в десять.

— Они пришли! Ты готова? — раздался зычный голос Брайана, словно между ними и не было никакой двери.

Женский голос что-то ответил, Люк не разобрал.

— Ладно, понял. Давай побыстрее!

Брайан будто за дверью стоял, но Люку пришлось попрыгать на ступеньках, пока тот открыл — высокий, мускулистый. Муж Энни в юности был звездой колледжской футбольной команды, но потом порвал связки колена, и это положило конец его мечтам. Теперь он работал в полиции пригорода: разбирался с домашними скандалами и отслеживал нелегалов.

— Привет, как жизнь?

Как жизнь? Хм. Да как сказать. Люк терпеть не мог этот вопрос. Предполагалось отвечать, что все в порядке, чтобы вопрошающему не пришлось испытывать неловкость. С Брайаном они дружили не слишком близко, и Люк ограничился формальным:

— Да вроде нормально, спасибо!

— Сочувствую твоей утрате, — произнес Брайан слова, которые Люк слышал столь часто, что они потеряли смысл. — Даже не знаю, как Энни будет без нее… Спасибо, что разрешил ей приглядывать за Клейтоном. — Он понизил голос: — Знаешь, она очень скучает по Мэтту; я вообще не знаю, как она держится без Натали.

Люк замялся.

— Клейтон обожает мисс Энни. Правда, сынок?

Малыш пробурчал что-то в капюшон. Бедняга совсем замерз, но Брайан, кажется, не заметил этого. Чтобы прервать неловкое молчание, Люк решил сменить тему:

— Как там твое расследование? Все нормально?

— Расследование?

— Ох, прости… На похоронах Энни сказала, что ты расследуешь какое-то важное дело.

— А, ну да. Расследую. Ты и не представляешь, на что некоторые идут ради наркотиков. С ума сойти. — Брайан потер плечи, покрывшиеся гусиной кожей. — Да вы заходите!

Люк помедлил, заглядывая ему через плечо в поисках Энни. Не слишком-то хотелось оставлять Клейтона с ее мужем. Он, конечно, отличный парень, и с ним приятно поболтать, но с детьми он сидеть не станет.

— Слушай, — Люк тронул Клейтона за плечо, — может, не сегодня…

Послышались торопливые шаги, и в прихожей появилась Энни с мокрыми волосами.

— Ох, Брайан, впусти гостей, что ж они мерзнут на пороге!

— А я им говорил, Энни, я ж не тупой. — Хозяин дома посмотрел на Люка в поисках сочувствия, будто тот тоже знал, какими занудами бывают жены. — Заходите, пока она меня живьем не съела.

— Давай, Брайан, иди уже! — Она нырнула ему под локоть и беззвучно прошептала «прости».

— Люк, рад был тебя видеть! Заходи как-нибудь вечером к Уилли, в дартс поиграем. Я тебе еще пиво должен, ну, ты помнишь… А теперь, извините, я — спать. Вечером на дежурство.

— Да, конечно. До встречи! — Люк выдавил из себя улыбку.

— Не забудь про пиво! — крикнул Брайан с лестницы.

— Не забуду! — натужно ответил Люк, выдохнув с облегчением, когда тот скрылся из виду.

— Прости, пожалуйста, — вздохнула Энни, прислушиваясь, как муж возится в спальне на втором этаже. — Он сегодня в ночь, и мы будем сидеть тихо, как мышки.

Она подмигнула Клейтону, и тот важно кивнул в ответ. Энни сноровисто расстегнула ему куртку и стянула ботинки.

— Знаешь, дружок, я откопала целую кучу Мэттовых игрушек. Приберегла на тот случай, когда стану бабушкой. Посмотришь? Я оставляла только самые хорошие.

Она повесила его пальто на дверную ручку и сунула в карман варежки. Клейтон улыбнулся и ринулся в гостиную.

— Не надо было нам сегодня приходить, да, Энни? — Люк устало оперся о дверной косяк, не в силах притворяться, что всё в порядке. — Начальник почти умолял меня побыть еще дома.

Энни наморщила лоб.

— Ты из-за Брайана? Не волнуйся, мы ему не помешаем, он так и так проспит весь день.

— Нет-нет! — Все же хорошо, когда можно говорить откровенно. — Просто не знаю, готов я вернуться на работу или еще нет.

— А зачем себя заставлять? — Она положила руку ему на плечо. Люк уже привык, что люди постоянно пытаются утешить его прикосновениями. Наверное, что-то вроде негласного общественного уговора: надо потрогать живот беременной женщины и похлопать по плечу вдовца. — Взял бы еще недельку, никто бы не возражал…

— Знаю. — Люк сунул руку в портфель и погладил конверты, с которыми не расставался. Он дал слово Натали, что выйдет на работу. — Ничего, сегодня поработаю до обеда; буду входить в ритм постепенно.

— И правильно. А мы сегодня дома посидим. Но вообще я записала Клейтона на детские чтения в нашу библиотеку, и еще что-нибудь придумаем… Кончатся морозы, станем в парке гулять, гонять на скутере…

— Мальчишки такое обожают.

Да, пусть лучше Клейтон проводит время с Энни, чем торчит в яслях, где ему не станут уделять столько внимания, или валяется дома в постели и ест что попало.

— Энни, пообещай, что скажешь, когда устанешь. И позволишь мне платить тебе хоть что-то.

— Ни за что. Натали просила меня перед смертью присмотреть за детьми… Полагаю, она имела в виду и тебя.

— Серьезно? Она просила?

Что ж тут удивляться, если Натали, лежа на смертном одре, сумела организовать отправку писем… Само собой, у нее был запасной план.

— Слушай, ты что-нибудь знаешь об этих письмах? — Люк вытянул из портфеля стопку конвертов и расправил их веером.

Энни внимательно осмотрела их.

— Никогда не видела. Ну, только в тот день, когда ты показал. Почерк ее… Ты что, до сих пор их получаешь?

— Ну да. — Люк сложил письма обратно в портфель.

Энни пристально за ним наблюдала.

— Кто же их отправляет?

— Я думал, ты знаешь. — Люк передернул плечами, отгоняя разочарование. — Впрочем, это было бы слишком просто…

Тяжело притворяться. Он прикидывался все свое детство, но прошло много лет, и он совсем забыл, каково это. Люк посмотрел на часы — синий циферблат на серебряном браслете, подарок Натали на пятое совместное Рождество. Вот в чем проблема: все напоминает о ней, и от этих воспоминаний холодно и одиноко, не то что от писем…

— Ладно, я пойду.

Клейтон складывал башню из разноцветных кубиков. Если она обрушится, Брайан будет недоволен.

— Попрощаешься? Или боишься, что он начнет реветь?

— Думаю, все будет нормально. Ему хотелось выйти из дома. К тому же он в тебе души не чает.

Клейтон говорил об Энни едва ли не больше, чем о маме, Люку даже было не по себе. В три года не понимаешь различий между «ушла на время» и «ушла навсегда».

— Что ж, — Энни чуть покраснела, — это взаимно. Давай, иди уже на свою работу, а то опоздаешь.

Энни шутливо погрозила ему пальцем. Конечно, он не стал меньше скучать по Натали, но все же хорошо, когда кто-то заботится о твоей семье. Люк достал ключи из кармана пальто.

— Клейтон, папа уходит! Люблю тебя! — Люк улыбнулся и помахал. Сын едва глянул на него, водружая новый кубик на вершину башни.

В распахнутую дверь ворвался январский мороз.

— Ты звони, если вдруг что, ладно?

— Хорошо, — мурлыкнула Энни, вздрогнув от ветра.

Укрывшись за дверью, она сунула в голову щель и крикнула вслед:

— Хорошего дня!

Подойдя к машине, Люк обернулся. Рядом с Энни стоял Клейтон, обвив ее ноги ручонками.

Итак, старшие в школе, а младший только рад весь день провести в гостях. Наверное, Натали права: пора вернуться к работе. Когда Люк сел в машину, еще не остывшую от предыдущей поездки, его захлестнула волна паники. Как-то все слишком быстро. Натали хотелось, чтобы он притворился, будто жизнь продолжается. Но неужели она и впрямь продолжалась?

Пусть в последний год творился настоящий ад, она все равно была рядом — лежала на больничной койке в гостиной, приоткрывала глаза и улыбалась, когда он проходил мимо. А однажды утром не открыла. Как же можно жить прежней жизнью — вроде как, а что тут такого, земля еще вертится, — если отныне каждую ночь подушка справа пуста?

Люк уронил голову на руль. Поехать домой и поспать? Никто никогда не узнает. На работе точно никто волноваться не станет. Не исключено, что даже вздохнут с облегчением — не надо носиться с только что овдовевшим коллегой.

В окно постучали, и Люк вздрогнул от неожиданности. Снаружи дрожала Энни в серых леггинсах и хлопковой футболке с коротким рукавом, сжимая в руке конверт, похожий на те, что приходили от Натали. Люк инстинктивно сунул руку в карман, затем, прищурившись, разглядел сквозь тонированное стекло, что на том конверте стоит имя Энни. Он нажал на кнопку, стекло поехало вниз.

— Она мне тоже одно прислала, за неделю до того… Ну, до смерти. Она велела не говорить тебе, но я решила ослушаться.

Люк съежился. Выходит, Энни могла поступить наперекор призраку из прошлого, а он — нет…

— Ты его открывала?

— Да. Натали сказала, что письмо надо прочесть в день ее смерти.

Какой пухлый конверт, ему она никогда так много не писала…

— Можно взглянуть? — Он протянул руку.

Энни покачала головой.

— Прости, Люк. Она заставила меня поклясться, что я не дам тебе его читать. Как ты сам говоришь, это слишком личное.

Энни вернула назад его блинно-утренние слова. Люк сердито отвернулся.

— А зачем ты мне его показала?

Обычно он не позволял себе срываться, держал себя в руках, чтобы не стать похожим на отца. Сегодня его ждут несколько сеансов у боксерской груши в подвале.

— Чтобы ты не думал, будто только ты их получаешь. — Энни сложила на груди руки, пар от дыхания вился вокруг ее головы. Должно быть, замерзла. — Что-то странное творится с этими письмами, кто-то словно в игру играет. Не знаю, кто, но точно не я. На твоем месте я бы разузнала, откуда они приходят, до того как открыть следующее.

Люк кивнул, однако в душе не согласился. Конечно, ему хотелось узнать, кто их отправляет. Этот вопрос значился под номером один в длинном списке его вопросов. Но он не собирался прекращать читать письма. Они настоящие, вот что главное.

— Иди в дом, Энни, а то совсем замерзнешь. — Люк положил руки на руль. Женщина не сводила с него глаз цвета морской волны.

— Ты поразмысли об этом, ладно? — Она постучала конвертом по дверце машины.

— Ладно! — Люк натужно улыбнулся и повернул ключ.

— Хорошо, жду тебя вечером. — Энни отступила на несколько шагов — ждала, что он ответит. Но он и так едва сдерживался.

Когда она скрылась в дверях, Люк выжал педаль газа и поехал на работу.

Февраль

Глава 4

Через две недели Люк набрался храбрости и позвал студентку Джесси посидеть с детьми. Вообще-то ему нравилось работать по полдня, возвращаться домой и заваливаться в постель вместе с Клейтоном. Он разрешил старшим есть разогретую пиццу и жевательный мармелад. Натали не одобрила бы, но разве нельзя ему вволю пострадать?

А потом пришло напечатанное письмо. Бумага для принтера казалась непривычно жесткой на ощупь. Вместо успокоения в душе зародилась паника. Значит, письма скоро закончатся? Завтра у почтовой щели будет пусто?.. Люк провел пальцами по высохшему влажному пятну — буквы расплылись на паре строчек. Слеза?

День 34

Дорогой Люк, это не обычное письмо. У меня больше нет сил писать от руки. Я знаю правду — долго мне не протянуть. Ты не захочешь об этом слушать. Смешно, ведь ты не веришь в чудеса…

Я чувствую, что умру. Хочу облегчить тебе жизнь, когда меня не станет. Писать обо всех делах я не буду, слишком долго, но о Джесси Фрага надо рассказать подробней. Надеюсь, это имя тебе уже знакомо, и ты в курсе, чего я от тебя хочу. Ты даже не представляешь, каково это — понимать, что скоро оставишь собственных детей, пусть и не по своей воле. Единственное успокоение — знать, что есть люди, которые попытаются заполнить образовавшуюся пустоту. Джесси — одна из них.

Мы познакомились год назад, когда я вернулась к учебе. Она училась на последнем курсе факультета начального образования. Мы облюбовали один и тот же уголок в библиотеке. Ни разу не видела ее без наушников, а одевалась она в футболки с какими-то странными принтами. Я думала, что Джесси занимается театром, но однажды заметила у нее в руках пособие по обучению математике и спросила, неужели она тоже на педагогическом. Мы сразу подружились.

Джесси — обычная двадцатилетняя девушка, но ей многое довелось пережить. Она знает, как может предать собственное тело. У нее проблемы с почками, хроническая болезнь с детства. Думаю, Джесси станет для наших детей прекрасным примером, как нужно бороться, несмотря ни на что.

Надо бы рассказать о ней побольше, но пока скажу только, что она для меня очень важна. Она поможет детям с домашними заданиями и покормит обедом. Пожалуйста, послушай меня хотя бы в этом — возьми ее на работу. Она особенная.

Я люблю тебя. Как мне жаль, что все закончится именно так…

Натали

Злополучная Джесси должна была явиться с минуты на минуту. Если «собеседование» пройдет успешно, в три часа дня она будет забирать Клейтона от Энни и отводить домой. Посидит с ним, пока Люк не вернется с работы.

Зазвенел дверной звонок. Ровно три. Что ж, к ее чести, пришла вовремя, хотя Люку не помешали бы еще минут десять, чтобы навести порядок. У него было на это два часа, но он провел их за чтением писем Натали — время пролетело незаметно… Он часто попадал в эту ловушку.

Люк подскочил с постели, положил напечатанное письмо к стопке прочих на прикроватную тумбочку и расправил мятую футболку. На цыпочках прокрался мимо комнаты Клейтона в надежде, что звонок не потревожил дневной сон малыша. Спустившись с лестницы, наступил на детскую пижаму с Человеком-Пауком, которая валялась на полу. Чертыхнулся, подобрал ее и зашвырнул в подвал, где стояла стиральная машинка, мысленно наказав себе не забыть о стирке.

Работать и следить за детьми не так легко, как уверяла Натали. Может, у нее было больше опыта в таких делах, а может, она обманывала себя, уверяя, что жизнь без нее будет сносной…

«Только не звони больше», — беззвучно умолял Люк. Слегка запыхавшись, он распахнул дверь. На пороге стояла невысокая девушка. Невысокая — неточное слово. Совсем крохотная, ростом футов пять, а весила никак не больше Мэй. Длинные темные волосы были забраны в высокий конский хвост, что странно смотрелось при таком-то росте. Темные ресницы оттеняли ярко-синие глаза.

— Здравствуйте! Вы мистер Ричардсон? Мы с вами по телефону договаривались. — Она взмахнула голубым конвертом. — Я знала вашу жену.

Улыбка у нее была такая же широкая, несоразмерная, как и конский хвост. Люк не сводил глаз с конверта, будто кот, увидевший канарейку. Девушка похлопала им по ладони.

— Ох, да входите же! — Люк распахнул дверь и отступил назад, чтобы она не разглядела складки на мятой после сна футболке.

— Разуться? — Джесси бросила взгляд на загроможденную подставку для обуви. Через несколько дней после похорон Люк снова затащил ее в холл.

— Дети у нас разуваются, а вы как хотите.

Джесси сбросила балетки, оставшись в тонких черных подследниках. Со своим рюкзаком она смотрелась совсем девчонкой. Через десять лет Мэй вырастет и станет юной девушкой, как Джесси. Натали никогда этого не увидит. Как его жена справлялась с такими мыслями?..

Люк вдруг осознал, что молча таращится на гостью. Надо поосторожнее, а то быстро убежит от угрюмца, который разучился разговаривать с людьми.

— Что ж, давайте присядем и поговорим.

Он собирался пригласить ее на кухню, но вспомнил о горе немытой посуды в раковине. Вполне можно поговорить в гостиной. Мебель там хорошая, детям не разрешали играть на ковре, так что он чистый; да только ведь Натали умерла именно там. Лучше тогда кухня и посуда. Все равно она увидит бардак рано или поздно; пусть уж решает, имея на руках все данные.

В холле Джесси остановилась перед фотографиями на стене, вывешенными пирамидой: верхняя со свадьбы Люка и Натали, ниже — три детские.

— Какая Натали красавица! И оба вы такие молодые!

Она права. Они оба выглядят молодо. Впрочем, они и были молоды. Темные волосы Натали уложены в высокую прическу, на ней белое платье с открытыми плечами. На снимке не видно, что лиф расшит тысячами крошечных бусин, которые то и дело отрывались. Люк с Натали танцевали первый танец и хохотали — с каждым поворотом на паркетный пол летели гроздья бисера. Люк с фотографии на несколько дюймов выше своей невесты, волосы выгорели на солнце, у глаз лучатся счастливые морщинки. Разве мог он представить, что похоронит женщину, стоявшую рядом, не отметив двадцатого юбилея совместной жизни?

— Сколько вам тут?

— По двадцати одному. Мы познакомились еще в школе, а потом я уехал поступать в колледж, и мы встретились спустя несколько лет. На последнем курсе я перевелся в Мичиганский университет. Натолкнулся на нее в первую же неделю, она что-то зубрила. Я сразу все понял про нас. В ту же секунду.

— Чудесная история. Хорошо, что вы нашли друг друга так рано. Мне вот уже двадцать один, а парня до сих пор нет. Ох!.. Простите, мистер Ричардсон, я веду себя ужасно. Папа говорит, я сперва говорю, потом думаю. Все болтаю и болтаю про Натали, а вам, должно быть, нелегко…

— Все нормально. — Не хочется, чтобы она чувствовала себя виноватой. Да и что она знает о потерях? — Пойдемте на кухню.

Люк устремился вперед, сдвинул в сторону бумаги — письма, тетрадки Мэй, — расчищая место на столе. Джесси бросила сумку на пол и вскарабкалась на стул. Даже если она и обратила внимание на бардак, то виду не подала, — просто выложила перед собой конверт, надписанный рукой Натали.

— Что ж, расскажите о себе. — Люк не знал, стоило ли спрашивать. Натали все устроила. Если Джесси захочет сидеть с детьми — так тому и быть. Теперешняя встреча нужна была, чтобы познакомиться, и уж никак не походила на настоящее собеседование.

Джесси нервно провела пальцами по щеке, и из-под рукава выглянул серебристый медицинский браслет.

— Рассказывать особо нечего. Буду учительницей начальных классов. Мне нравится. — Ее плечи под дутой ярко-зеленой курткой дернулись вверх-вниз.

— Натали сказала, что вы дружили. — Люк водрузил локти на гранитную столешницу. Камень холодил кожу через тонкую ткань. Неловко поднимать всю эту медицинскую тему.

— Да, не знаю почему, но мы как-то сразу сблизились, несмотря на возраст. — Джесси стянула куртку и повесила ее на спинку стула. Без верхней одежды она выглядела еще моложе. На ней была свободная черная футболка со знакомым лицом. «Бетт» — гласила подпись.

— Это у вас Бетт Мидлер? — спросил Люк, гордясь собственной осведомленностью. Мамаша Фостер из приемной семьи номер три просто обожала «На пляже». Теперь он всякий раз переключал канал, заслышав «Ветер под моими крыльями»[2].

— Ага. — Ее глаза загорелись. — А вам нравится?

Люк интересовался мюзиклами примерно так же, как абстрактным искусством XX века, — никак.

— Увы, нет. А вы фанатка?

— О да! Огромная! — Увлекшись, Джесси накрыла ладонь Люка своей. Его позабавила такая горячность. — Езжу на все концерты в радиусе пятисот миль — это папа мне такое ограничение поставил. Если устроюсь на работу, буду ездить за тысячу!

— По-моему, вы слишком молоды для фанатки Бетт Мидлер.

— Так ведь и Бетт не стареет. Вы давно ее видели? Дело не только в ней, я вообще обожаю мюзиклы. У моей мамы был прекрасный голос. Когда я болела, она мне пела все известные песни. — Слово «болела» прозвучало в ее устах очень обыденно. Люк знал, в чем дело. — Она меня на них и подсадила.

— Понятно, — протянул Люк. Ему не хотелось бередить в душе Джесси воспоминания о матери — он не знал, давно ли та умерла. — А вы сами никогда в театре не играли? — С таким темпераментом ей точно место на сцене.

— Нет-нет. Если б у меня была хоть толика таланта Бетт Мидлер, я бы пошла на сцену, но я даже мизинца ее не стою. Знаете, я ведь пыталась обратить Натали в свою веру. В апреле мы собирались съездить на Бродвей посмотреть мюзикл «В лесу» и обязательно взять у Бетт автограф, пусть и пришлось бы постоять у служебного входа. Теперь, наверное, с папой поеду.

Похоже на Натали. Она легко обзаводилась друзьями. У Люка так никогда не получалось.

— Простите, что я опять о Натали. Знаете, она была прирожденным учителем, любила детей, даже самых капризных… Ее пример так вдохновлял меня в прошлом году, когда я сессию сдавала! На психологии мы разбирали случаи издевательств над детьми, так Натали ревела каждый раз.

— Охотно верю. Нат все принимала очень близко к сердцу. Когда-то она делала доклад о девочке, которая пропала… Как же ее звали? Уитлинг, что ли… Так вот, пока Нат собирала материал, у нее чуть крыша не поехала. Полгода никуда не отпускала Мэй одну.

— Не помню такую… Хотя моя мама наверняка знала. У нее такой же пунктик был. Если я пыталась куда-то отпроситься, она сразу выдавала мне кучу историй о пропавших детях.

Люк рассмеялся. Разговаривать с Джесси оказалось намного легче, чем он представлял, — будто со старым другом, с которым давно не виделись.

— А ты единственный ребенок в семье? Чем больше детей, тем меньше над ними трясешься…

— Я много болела. Мамочка слегка пережимала. Но я ее не виню…

Джесси рассеянно покрутила браслет. Люк понимал, что она права. Чересчур заботливый родитель — далеко не худшее из зол. Он покосился на конверт. Наверняка внутри подробное досье на каждого из детей.

— Натали тебе рассказывала о детях?

И тут сверху раздался оглушительный крик Клейтона. Проснулся, значит.

— А вот и Клейтон. Хочешь познакомиться?

— Конечно. Мне с вами подняться?

Люк решил, что не очень удобно тянуть студентку в захламленную спальню Клейтона, и покачал головой.

— Не надо, он очень хмурый спросонья. Я скоро вернусь.

Клейтон всегда плохо спал, однако с тех пор, как умерла Натали, стало еще хуже. Засыпал он нормально, но, просыпаясь, с криками звал мамочку. Люк часами не мог его успокоить. Хитрость заключалась в том, чтобы подхватить его на руки, как только начался плач. Джесси откинулась на спинку стула, и он поспешил наверх, крича на ходу:

— Иду-иду, малыш!

Клейтон лежал на полу, закрыв лицо руками, и тихо всхлипывал. Люк понял, что сын научился выбираться из кроватки, когда тот навестил его в ванной. Но после того случая мальчик больше не выходил из своей комнаты, пока кто-нибудь за ним не придет.

— Тебя внизу кое-кто ждет и очень хочет подружиться.

Рыдания Клейтона затихли.

— Пират Пит?[3]

Люк вздохнул. Ну да, разве кто-то может сравниться с Питом?.. Он сел на пол рядом с ребенком.

— Нет. Там мамочкина подружка. Она будет нам помогать.

Клейтон размазал по лицу слезы.

— Она знает мамочку?

Люк ненавидел эти вопросы в настоящем времени. Будто Натали вот-вот войдет и возьмет его на руки…

— Да, она знала мамочку. И она очень милая. Мы тоже будем милыми, правда?

Клейтон стал на колени и утер лицо рукавом.

— Я покажу ей мою игрушку!

Он подбежал к кровати, порылся в одеяле и достал маленькую пиратскую фигурку в красной повязке на голове. Глаза у него засияли — давненько такого не было. И сколько времени малыш провел, закрывшись в своей раковине?

— Отличная идея, малыш. Давай, запрыгивай на спину, подвезу!

Ручонок Клейтона едва хватило, чтобы обнять его за шею. Люк поднялся с колен, чувствуя на щеке теплое кисловатое дыхание. Стараясь развеселить сына, он поскакал вниз по ступенькам. Мальчик рассмеялся и крепче в него вцепился.

Пока добрались до кухни, оба выбились из сил: Клейтон — от смеха, Люк — от усталости. Он ссадил пассажира, убедившись, что тот встанет на ноги. Когда Клейтон заметил Джесси, малыш тут же сунул в рот палец и посерьезнел. Девушка подняла глаза от телефона и улыбнулась. Даже когда она улыбалась, глаза у нее оставались огромными.

— Ты, наверное, Клейтон? — Она опустилась на колени и протянула руку. — А я Джесси. Приятно познакомиться.

Клейтон вынул изо рта обслюнявленные пальцы и сунул их в ладонь Джесси. Люк передернул плечами, но девушка даже не поморщилась.

— У меня для тебя подарок. — Джесси порылась в зеленом рюкзаке, набитом под завязку. Отыскав, что хотела, снова повернулась к Клейтону, держа руку в рюкзаке. Она была так близко, что Люк мог бы сосчитать веснушки у нее на носу и на щеках. — Твоя мама говорила, что ты любишь читать книжку про Пирата Пита, да?

— Да, он лусе всех!

— Лучше всех? Хм, может, тогда себе оставить?.. — Джесси извлекла из рюкзака красную повязку — точь-в-точь такую, как на фигурке Клейтона. Она приложила повязку ко лбу, и Клейтон восхищенно подскочил на ноги.

— Это мне?

Мальчик улыбался. Джесси старалась с ним подружиться, несмотря на то, что мальчик был заспанный, растрепанный и не особо в настроении. Должно быть, она искренне любила Натали.

— Ладно, так и быть. Тебе пойдет больше.

Она протянула повязку Клейтону, тот схватил ее, нахлобучил на голову и отскочил, как будто боялся, что Джесси ее отберет.

— А где мой корабль, папа? Надо корабль!

— Хорошо, иди на корабль, — рассмеялся Люк. Повязка наползала Клейтону на глаза, так что он почти ничего не видел. — Стой! Что надо сказать Джесси?

— Спасибо, Джесси! — крикнул тот и помчался наверх.

Люк поднял брови.

— Кажется, все прошло замечательно!

Он протянул руку, помогая девушке встать с пола.

— Прелестный малыш. — Джесси весила, как пушинка. — Уверена, мы подружимся.

— Да, он веселый.

На глаза набежали слезы. Люк часто заморгал, провел рукой по гранитной столешнице, поморщившись от налипших на пальцы крошек.

— Он не понимает, что происходит. И, боюсь, скоро станет совсем оранжевый из-за всех этих чипсов, которыми питается.

Джесси рассмеялась, глядя на потолок: сверху доносился грохот сброшенных на пол игрушек.

— По-моему, у вас все здорово получается.

Конечно, нет. Люк, наоборот, чувствовал, что поступает правильно, только когда следовал «указаниям» из писем Натали. Энни полагала, что так нельзя, но для него это было единственным способом удержаться на плаву. Его отец ускользал от реальной жизни с помощью алкоголя, Люк — с помощью вырванных из тетрадки страниц.

Он решил сменить тему:

— Может, тебе самой хочется о чем-нибудь спросить?

— Мистер Ричардсон. — Джесси сунула письмо в задний карман и хлопнула ладонью по столешнице. — Я хочу у вас работать. Хочу помочь вашим детям. Мне самой было двенадцать, когда умерла мама. Я знаю, каково это. И я обещала Натали, что буду с ними рядом. — В ее глазах стояли слезы. — Вы разрешаете?

Что тут ответишь.

— Конечно!

Джесси коротко пожала ему руку. Люк оторвал от рулона квадратик бумажного полотенца и передал ей. Она вытерла глаза, размазав тушь, и огляделась в поисках мусорного ведра.

— Оно под раковиной. Давай выброшу.

— Мистер Ричардсон, я же им нос вытирала! Я сама.

Она подошла к шкафчику, откинула крючок, приделанный, чтобы дети туда не влезли, и наклонилась. Из ее заднего кармана выглядывал голубой конверт. Хлопнула входная дверь.

— Папочка, я дома! Ты наверху?

Из школы вернулась Мэй.

— Мы здесь! — поспешно крикнул Люк, опасаясь, что она ляпнет что-нибудь эдакое, что уличит его в отсутствии должных родительских навыков. — Иди познакомься с Джесси.

Мэй прибежала на кухню. Темные нечесаные кудряшки рассыпались по плечам. Она поставила рюкзак на стол — там они с Натали делали ее домашние задания, а он пытался поддерживать эту традицию. Теперь они смогут готовить уроки вместе с Джесси. Не будет больше нерешенных задач и крошек от чипсов в кровати. Натали не ошиблась.

Глава 5

Незаметно подкрался День святого Валентина. Витрины запестрели сердцами и купидонами. Впрочем, в семье Ричардсонов этот праздник никогда особо не отмечали. Больше всего внимания уделялось школьным «валентинкам» — подписать и отправить по адресу, вот и вся романтика.

Натали жаловалась, что это все из-за конфет. В первый год после свадьбы Люк преподнес ей ассорти из шоколадных конфет, в полной уверенности, что это жуть как романтично. Конфеты с приторной начинкой были отвратительны. Они попробовали все и в конце концов выбросили коробку. С тех пор на каждое четырнадцатое февраля Люк находил под подушкой коробку конфет, каждая из которых была надкушена.

Он спустился за почтой. Среди писем обнаружился пакет. Внутри лежала коробка в форме сердца и голубой конверт. Конфеты. Коробка поместилась у него на ладони. Сбоку Люк заметил обрывок желтого скидочного ценника. Если конфеты покупала Нат, им уже больше года. Он словно услышал ее хохот, которым она заливалась, когда считала, что удачно пошутила.

С последнего письма прошла неделя, и Люку страстно хотелось распечатать конверт прямо в холле. На оборотной стороне от руки было нарисовано сердечко. Натали постаралась. Люк бросил коробку конфет на стол, пошел к себе наверх и совершил привычный ритуал — ощупал конверт, пытаясь отгадать, сколько внутри страниц. Он наловчился определять это довольно точно. Сегодняшнее письмо было страницы на три или четыре.

Золотой нож для писем подарила ему мать в день окончания школы. Прежде Люк им никогда не пользовался, но, изорвав первые конверты, решил, что стоит быть аккуратнее. Бумага зашуршала, сердце зашлось в нетерпении.

В письме и в самом деле было четыре страницы. Петельки почерка особенно задорные, будто Натали писала в отличном настроении. Ничего себе, над каждой «i» она вместо точек нарисовала сердечки. Люк рассмеялся. Как же он ее любит!.. До сих пор.

День святого Валентина

Дорогой Люк, я кое-что придумала. Если ты это читаешь, значит, мы отмечаем День святого Валентина не вместе. Я отложу письма, написанные по особым случаям, и постараюсь, чтобы ты получил их вовремя.

В День всех влюбленных мы с тобой не напрягаемся и не делаем друг для друга ничего особенного. Впрочем, не совсем так. Сегодня я стырила у детей из рюкзаков пару свечей и грызу леденцы, добытые оттуда же. Жаль, что Уилл сладостей домой больше не приносит. В восьмом классе уже не обмениваются «валентинками». Печалька… Так вот и дождешься, что самой себе придется леденцы покупать.

Если я сегодня не валяюсь на диване, поедая леденцы, ты, наверное, по мне скучаешь. Я вот буду скучать, это точно. Захотелось напомнить тебе историю нашего знакомства. Да, я старая сентиментальная вешалка. Может, что-то и совру, но я запомнила тот день именно так. Моя жизнь навсегда изменилась.

Мы переехали в дом номер 815 по Винтер-лейн за три дня до моего четырнадцатилетия. Было жарко, но после Миссисипи духота Мичигана мне не особо досаждала. Скорее, я удивилась. Все жители прибрежного Галфпорта до колик хохотали, узнав, что южане решили переехать на север. Я была уверена, что, выйдя из машины, ступлю на снег, несмотря на то, что мы приехали в августе. Но вместо снега я увидела тебя: тринадцатилетнего, светловолосого, мокрого от пота. Когда я вылезла из машины, ты уставился на меня, как будто я инопланетянка.

— Привет, ты из соседнего дома? — крикнул мой папа.

Он не слишком любил церемонии, правда? Не ответив, ты умчался в соседний дом — 813-й по улице Винтер-лейн. Когда хлопнула дверь, я уже не жалела о друзьях, океане и вечном лете, которые променяла на «собачий холод» Мичигана.

— Натти, иди помогай! — махнула мне мама. Грузчики начали таскать мебель и коробки в горчично-желтый двухэтажный дом в колониальном стиле.

— Мам, можно я сбегаю посмотрю, что там на заднем дворе? — Бен не мог усидеть на месте. Если б его оставили в машине еще хоть на минуточку, он бы взорвался.

— Давай, Бенни. Обедаем в шесть! Только не изгваздайся!

Все ясно, Бенни отправили играть, а меня запрягли, как обычно. Все-таки моя мама руководствовалась старомодными принципами при воспитании детей разных полов.

Ну и духота была в доме! Кондиционер мы не привезли. Бьюсь об заклад, после всех разговоров о холоде родители сочли, что он нам не понадобится. До сих пор помню, как меня обдало жаром, когда я вошла — будто в духовку заглянула. Мне велели открыть и вымыть все окна, а их было семнадцать, ни больше, ни меньше. Мама порылась в ящике с чистящими средствами, нашла одно для окон и всучила мне моток бумажных полотенец.

— Ветер восточный, так что сперва вымой окна, которые выходят на улицу, — сказала она.

Пока я их мыла, размышляла о всяком-разном — чем еще заняться? Думала о новой школе, о том, будем ли мы учиться в одном классе, станем ли вместе ездить на школьном автобусе, подружимся ли… За час я вымыла и распахнула все окна с фасада, и в доме стало градусов на десять прохладнее.

Время тянулось бесконечно, и мои волосы насквозь пропитались по́том. И тут я добралась до окон во двор. Вы с Беном носились вокруг старого сарая, который мама планировала снести. Я мыла окна, оставляя их открытыми, и прислушивалась к вашему невнятному бормотанию.

Я шпионила за вами часа полтора, пока не пришла мама с ведром теплой воды и средством для мебели — надо было вымыть шкафы. Я занималась этим до самого ужина.

Брат пригласил тебя поесть с нами; вы оба выпачкались с головы до ног. Не знаю, во что вы там играли целых три часа, но я обрадовалась, что Бен не забыл о хороших манерах.

За ужином я изо всех сил пыталась на тебя не смотреть. Получалось плохо. Ты так улыбался, что хотелось улыбаться в ответ, а еще смахнуть с носа песчинки веснушек. Потом я узнала, что ты их терпеть не можешь, но мне они сразу запали в душу.

Ужин был незамысловатый — пицца на заказ и несколько бутылок колы. Я всегда требовала на ужин зелень или овощи, однако перед тобой не хотелось капризничать, так что я молча жевала пиццу.

Ты рассказывал о своей семье, что папа в сезон рыбачит на озерах, а мама работает в магазине. Ты не признался, что твой отец — самозабвенный алкоголик, а мать изо всех сил пытается это скрыть. Но я заметила печаль в твоих глазах. Именно из-за нее — даже не из-за улыбки — мне захотелось узнать тебя получше. Когда папа попросил меня сходить вместе с тобой к твоей маме за запасным ключом от нашего дома, сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди. Папочка и не подозревал, что выйдет из этой просьбы.

Мы шли по шуршащей траве, рядом медленно кружили светлячки. Стоял теплый душный вечер, почти как в родном Миссисипи.

— Никогда не видела светлячков, — прошептала я.

— Серьезно, что ли? — Твои первые слова, обращенные прямо ко мне.

— В Миссисипи полно комаров. Знал бы ты, какие они злющие! Все постоянно спреем брызгают, он убивает комаров, но папа говорит, что и светлячков тоже.

— Зато у нас светлячков просто куча. Когда я был поменьше, мы ловили их и запихивали в банки, а потом накрывали крышками, только дырки для воздуха в них прокалывали. А банки ставили рядом с кроватью, как фонари.

— Ничего себе! — Не знала, что у меня акцент, но тут сама его услышала, сравнив свой говор с твоими гладкими интонациями.

Мы дошли до твоего дома, ты приподнял дверной коврик и достал ключ. Внутри было темно, и у меня засосало под ложечкой — тоскливое чувство, которое находит при возвращении в пустой дом.

— И что, они прямо светятся, такие фонари?

— Светятся.

Ты открыл дверь и скрылся внутри, оставив меня на пороге. Я ждала и ждала, даже испугалась, не забыл ли ты, что я снаружи. А потом ты вышел с ключом в руке. На его серебристых гранях отражалась луна. Ты вложил ключ мне в руку.

— Вообще я больше не ловлю светлячков.

— Почему? Это же весело.

(Знаешь, у Мэй и у Клейтона такой же вздернутый нос, как у тебя.)

— Не очень. Когда просыпаешься, они уже мертвые. Жалко их. — И ты исчез в темном доме.

Вот и всё. Я влюбилась. Понятно, что наши отношения развивались со временем. Год спустя ты уехал, но я все никак не могла забыть мальчика, который перестал ловить светлячков.

Я люблю тебя. С Днем святого Валентина. Спасибо, что потом опять меня нашел.

Твоя Натти (ха-ха)

«И откуда она все помнит?» — удивился Люк, утирая глаза. Он давно уже сполз на колени, облокотившись о кровать — поза почти молитвенная. Странно. Люк не молился с детства. Мольбы к Господу он возносил, с головой забравшись под одеяло, чтобы укрыться от криков, доносившихся снизу, — мама с отцом ругались. Господь не услышал тогда, не слышит и теперь.

В спальню ворвалась Мэй. Она уже собралась в школу — красный джемпер, под ним водолазка. Спутанные волосы разметались по плечам.

— С Днем святого Валентина, папочка!

Она запрыгнула ему на спину и обняла за шею.

— Тебя тоже, солнышко! — Люк повернулся и подхватил ее на руки, как принцессу. — Приготовила «валентинки»?

— Да, мне Джесси помогла. Очень классные получились. Она в Интернете посмотрела, как их делать.

— Надеюсь, мне тоже одна достанется?

— А как же! — Мэй подскочила на ноги. — Ой, подожди, я совсем забыла…

Она достала из кармана большую розовую расческу с резинками, обмотанными вокруг ручки.

— Заплетешь мне косички?

У Люка во рту пересохло. Он сто раз видел, как это делала Натали, и даже сам однажды попытался, однако ничего не вышло — пальцы слишком неуклюжие. Но разве можно расстраивать дочку в такой день?

— Садись. — С первой попытки зубцы расчески зацепились за узелок в волосах. Мэй вскрикнула. — Ой, прости, пожалуйста. Может, не стоит?

— Стоит, — ответила она, поколебавшись. — Две косички, пожалуйста, на прямой пробор.

— Слушай, у меня идея! Ты садись, а я тебя причешу и расскажу одну историю.

— Про любовь?

— Ага, очень красивую.

Люк пересказал историю знакомства с ее мамой, дополняя подробностями, которые припоминал на ходу. Мэй слушала, затаив дыхание, и терпела, даже когда он дергал ее за волосы. Первую косичку заплел с третьей попытки, зато вторая удалась сразу. Он как раз успел дорассказать. Мэй подбежала к большому зеркалу и улыбнулась.

— Отлично! Спасибо, папочка!

Конечно, ни разу не отлично. Присмотревшись, Люк заметил, что косички вышли кривовато, совсем не так, как получалось у Натали. Но ничего, сойдет. Мэй повернулась и сделала реверанс, прихватив по краям красную юбку. Она даже надела колготки с сердечками в честь праздника. У ее мамы в гардеробной была припрятана коробка с разноцветными праздничными носками — он отдаст их Мэй, когда у той нога подрастет.

— Спасибо, папа! — Она поцеловала его в щеку.

В комнату вошел заспанный Клейтон, держа в руках смартфон Натали.

— У мамочки телефон звонит.

Мелодия звонка пробудила у Люка неприятный эффект дежавю, даже живот скрутило. Звонящий не знал, что Натали умерла. Значит, придется сказать… Он поглядел на экран, но номер был не записан в контактах. Странно. Люк нажал на соединение и прижал палец к губам, посмотрев на детей.

— Алло?

В трубке раздался женский голос:

— Здравствуйте! Я ищу мистера Ричардсона. Меня зовут мисс Мэйсон, я школьный психолог в Шепардской средней школе. Звоню по поводу Уилла.

Почему она звонит по номеру Натали? Наверное, сначала попробовала дозвониться на домашний, Люк давным-давно отключил его. Ему было легче в тишине.

— Это я. Подождите секундочку.

— Конечно.

Люк прикрыл рукой трубку и прошептал Мэй:

— Пойди достань вафли из морозилки, я спущусь через пару минут.

— А мама на День святого Валентина всегда пекла розовые блинчики!

Ну, на блинчики времени точно не хватит.

— Может, на ужин испеку… Покорми брата завтраком, пожалуйста.

— Хорошо! Пойдем, Клейтон! Пора завтракать.

Она схватила малыша за руку, которую тот держал во рту, и увела его.

Люк поднес трубку к уху.

— Простите, пожалуйста.

— Ничего страшного. Я хотела спросить, сможете ли вы сегодня зайти попозже и поговорить насчет Уилла.

— Что случилось?

— Нет-нет, ничего такого, просто в последнее время он странно себя ведет. За последние пару недель было несколько случаев… В общем, будет хорошо, если вы зайдете. Сможете сегодня, в четыре?

Люку идти не хотелось совсем — ни сегодня, ни потом, — но как тут откажешь.

— Постараюсь.

— Спасибо, мистер Ричардсон. Хорошего дня! Ах да, с Днем святого Валентина!

— До свидания.

Да уж, похоже, денек будет тот еще.

Глава 6

Люк сидел в неудобном кресле сорок пять минут. Прождав минут десять, достал из кармана несколько последних писем от Натали. Он больше не носил с собой всю стопку, а каждое утро отбирал несколько особенно любимых из обувной коробки, которая стояла сбоку от кровати. Обычно Люк не читал их вне дома — могли возникнуть лишние вопросы, — но сейчас он лучше почитает письма жены, чем очередную брошюру из Мичиганского колледжа.

День 44

Дорогой Люк, пишу это во время третьего облучения. Сегодня я захватила с собой свитер. Жаль, что они не греют раствор прежде, чем поставить капельницу. Да и в палате далеко не жарко.

Бррр!

Я подумала, что лучше напишу тебе сейчас; скорее всего, позже мне станет хуже. За все надо платить. Зато десять фунтов сбросила, как мечталось. Выяснилось, что худоба мне не идет. Ладно, взамен наберу пятьдесят. Из-за лысой головы я здорово смахиваю на пришельцев из кино: серая кожа, глаза навыкате… Спасибо небесам за парики, накладные ресницы и карандаши для бровей. Хоть не приходится людей пугать.

Как меня все достало… Станет ли легче? Станет ли? Если ты это читаешь, значит, нет. В последнее время я много размышляю о своих перспективах. Почему именно в моем теле образовалась какая-то особо хитрая опухоль? Почему я не нащупала ее на лопатке до того, как она пошла в лимфоузлы? Третья стадия… Вылечить можно? Да. Страшно? Еще бы.

После того как мы пройдем два курса химии, предстоит операция и облучение, а потом еще несколько курсов. В прошлом году, в это же время, я блаженно вещала ученикам о вычитании двузначных чисел и ждала весенних каникул. А в следующем году меня, возможно, уже не будет. Я умру. Навсегда, как ты говоришь.

Не знаю, во что я теперь верю. Я долго соглашалась с твоими воззрениями, однако в глубине души держалась за Бога, как ребенок — за плюшевого мишку. Так что неизвестно, к чему теперь готовиться.

Если жизнь после смерти все-таки есть, я вернусь и буду тебя преследовать. Мой призрак, в смысле. Как в ужастиках про дома, построенные на старом индейском кладбище. Стану завывать тебе в ухо что-нибудь вроде: «Ты был не пра-а-ав, а я зна-а-а-а-ла».

Люк рассмеялся. И тут дверь кабинета распахнулась — и оттуда вышли люди. Он быстро сунул письмо в карман, досадуя, что дочитать не удалось.

Люк сразу узнал мисс Мэйсон, школьного психолога. Она приходила на похороны. Мисс Мэйсон была очень низенькой, не спасали даже туфли под зебру на высоких каблуках. Длинные вьющиеся волосы на концах отливали медью.

Когда Люк учился в школе, психолог следил за его кредитами, чтобы денег хватило на обучение до конца школы, а еще напоминал, что надо разослать по колледжам заявления. Наверное, так и должно быть, но кто знает, может, о тех учениках, что не кочуют из школы в школу, больше пекутся…

Пара, вышедшая из кабинета мисс Мэйсон, была весьма колоритной — взрослые Кен и Барби, которые поженились и родили наследника. Они энергично пожали руку мисс Мэйсон и заставили своего отпрыска с пирсингом и крашеной длинной челкой проделать то же самое. Мисс Мэйсон повернулась к Люку.

— Мистер Ричардсон, спасибо, что пришли. Извините, не сразу вас заметила. Заходите, пожалуйста.

Голос у нее был профессиональный, хорошо поставленный, но благодаря блестящей блузке и танцующим в ушах серьгам ее легко можно было принять за одну из учениц. Они вошли в кабинет.

— Еще раз спасибо. — Мисс Мэйсон крутила в наманикюренных пальцах серебристую ручку. — Как… как вы поживаете?

Этот вопрос задавали все и каждый. Наверное, есть какая-то особая инструкция с названием «Что следует сказать, когда кто-то умирает». Люк был уверен, что на самом деле никто не хочет знать правду, так что отвечал всем одно и то же:

— По-разному.

Мисс Мэйсон закивала.

— Могу себе представить. Трудное время.

Она пристально посмотрела на Люка, отчего тому стало не по себе. Он молчал, и мисс Мэйсон, глубоко вздохнув, продолжила:

— А что с Уиллом? Вы не замечали, как он себя ведет — так же или иначе?

— Он стал довольно замкнутым после того, как потерял маму. — Голос не дрогнул. С каждым разом говорить о смерти Натали все легче. — Зато хорошо общается с подругой нашей семьи. Они нашли общий язык.

Мисс Мэйсон постучала ручкой по столу, поскребла подбородок.

— Знаете, в школе у него дела не очень.

— Вы о чем? Об оценках? Я нанял репетитора.

— Знаю. С оценками все нормально. Будет.

— Почему будет?

— Ну, он не сдавал задания. А вчера выяснилось, что они все готовы и лежат в его шкафчике с вещами. Мы их вместе оттуда достали. Но он еще сказал мне кое-что.

— И что же?

— Трудно объяснить… Надеюсь, вам известно больше. После того как он показал мне все недостающие задания, я пригласила его сюда на разговор… Он недавно узнал о том, что его усыновили.

— Что-что? — Люк фыркнул, не удержавшись.

— Хм… судя по вашей реакции, он все выдумал.

— Ну да, мы его не усыновляли, это точно. А что именно он сказал?

— Он нашел в вещах у мамы документы об усыновлении. Поэтому я и позвонила. Может быть, вы отведете его к психотерапевту?

В вещах у мамы… Люк судорожно соображал. Он видел какую-то коробку под кроватью Уилла, когда будил его в школу, неделю назад. Почему не пригляделся? Почему блуждал в каком-то тумане, который прояснялся, лишь когда он читал ее письма?

— Мистер Ричардсон, вы меня слышите? — Мисс Мэйсон постучала ручкой по столу. Люк помотал головой, чтобы прогнать морок.

— Мы ходили к семейному психологу, когда Натали поставили диагноз. Но это было всего один раз.

Мисс Мэйсон вытянула из стопки лист бумаги и протянула Люку.

— Вот список терапевтов; они специализируются на работе с людьми, пережившими горе. Конечно, решать вам, но мы все очень волнуемся за Уилла. Он сильно переменился.

— Да-да, конечно.

Интересно, кто это — мы? Его сын начал выдумывать истории с усыновлением… Дело серьезное, нельзя пускать его на самотек.

Люк взял листок, сложил пополам и сунул в нагрудный карман.

Обменявшись парой вежливых фраз на прощание, они пожали друг другу руки. Чтобы встретиться с ним глазами, мисс Мэйсон пришлось запрокинуть голову. Люку стало неловко.

— Спасибо, что волнуетесь за Уилла. Ему очень нужна поддержка.

— Не за что. Держите меня в курсе, хорошо? Уилл — отличный парень. — Похоже было, что ее и впрямь искренне заботила его судьба.

Мисс Мэйсон пригласила зайти девочку-подростка, угрюмо уткнувшуюся в смартфон, а Люк торопливо вышел из школы и сел в машину. Только там он почувствовал себя в безопасности. Пробежав глазами список психологов, зажмурился и ткнул в него пальцем наугад. Отлично — выбранный доктор жил в пяти минутах от их дома.

Люк не особо верил в психотерапию. Он ходил на сеансы целый год после того, как его отправили в приемную семью, — так постановил суд. Его терапевта звали мистер Трэйджнелл; тот жутко не любил работать с усыновленными детьми. Особенно со свое-нравными.

После разыгравшейся с ним в детстве трагедии Люк только острее чувствовал, что люди вокруг него заботились о нем, лишь следуя профессиональному долгу, а тех, кто его искренне любил, он потерял. Поэтому ему и не хотелось поручать кому-то собственных детей. Но раз подключилась школа, выбора не оставалось. Если заупрямиться и не отправлять Уилла к доктору, может получиться гораздо хуже. Теперь предстояло как-то уговорить мальчика…

Люк машинально рулил к дому. Мысли с психотерапии переключились на коробку с вещами Натали. Почему Уилл решил, что его усыновили? Что он там отыскал? Смешно! Однако нельзя больше прятать голову в песок. Он сам допустил, что сын от него отдалился. Следовало догадаться, что что-то не в порядке, — по внезапным вспышкам гнева и долгим часам, которые Уилл проводил один в своей комнате.

Люк припарковался у дома рядом с бордовой «Кией» Джесси. Когда он вошел, из кухни донесся ее голос — она поздоровалась. Пахло ванилью и корицей. Приятно возвращаться домой, когда в нем бурлит жизнь.

— Уилл с тобой? — крикнул Люк в сторону кухни.

Джесси вышла ему навстречу.

— Привет, мистер Ричардсон. — На ней был старый фартук Натали с оборками и в сине-зеленых узорах, лицо перепачкано мукой. — Уилл уже сделал уроки, он у себя в комнате. Не знаю, чем он там занимается.

— Мне надо с ним поговорить. Ох, уже почти пять… Можешь чуть задержаться?

Джесси уперла руки в бока и чуть прикусила нижнюю губу.

— Что случилось?

Люк знал, что ей и в самом деле интересно. Почему-то при взгляде на девушку ему становилось грустно. Она так старалась всем угодить — совсем как Мэй, когда та клянчила новую «игрушку» на планшет. Джесси была из отличниц — тех, что садятся за первую парту и плачут из-за плохой оценки. Разве мог он поделиться с ней — такой неуверенной в себе и в своих силах — беспокойством по поводу Уилла? Очевидно, после смерти матери сын потерял почву под ногами. Что, если он откажется от помощи, совсем как ребенок, который отбрыкивается от укола? Вдруг эта трагедия скажется на его будущем? Люк не считал себя хорошим отцом; он полагал, что дети более или менее воспитаны только потому, что ими занималась Натали.

— Да так, школьные дела… Мне сегодня психолог звонила. Уилл не сдавал задания. Все тетрадки лежали у него в шкафчике с вещами. Хочу спросить, почему.

— Не может быть! Он каждый день уроки делал! Так почему не сдавал? Он же такой способный! Простите, это я недоглядела, надо было…

— При чем тут вы? — Люк аккуратно поставил ботинки на коврик и продолжил: — Не знаю, что там стряслось; сейчас выясним.

— Джесси, по-моему, все готово! — раздался из кухни голос Мэй. — Доставать из духовки?

— Подожди меня! — Джесси чуть улыбнулась Люку. — Пойду помогу. А вы говорите с Уиллом, сколько нужно; я задержусь, без проблем. — Она побежала в кухню и обернулась на пороге. — Удачи!

— Спасибо, — буркнул Люк и пошел к лестнице.

Он хотел постучать, но решил, что тогда у сына появится возможность припрятать улики. Потихоньку повернул ручку — не заперто — и рывком распахнул дверь.

Ну и бардак! Разбросанная одежда, грязные тарелки, вилки и стаканы. Вот почему посуды вечно не хватало! А они-то с ног сбились в поисках… Неделю назад Люк купил целую коробку пластиковой посуды, отчаявшись отыскать старую.

Уилл валялся на кровати в наушниках и что-то строчил в телефоне. Люк про себя посетовал, что сын даже не заметил, как отец картинно ворвался в комнату. Он резко потянул за провод наушников.

— Эй, что за?.. — Уилл перевернулся на кровати и сел.

Когда он успел так вырасти? Волосы у него темные и веснушки на щеках, как у мамы, а глаза в отца — прозрачно-голубые, и фигура такая же, сухая и поджарая.

— Пап, ты чего?

— Я сегодня побеседовал с мисс Мэйсон… — Люк присел на край кровати с Уиллом и обнял было его за плечи. Тот отстранился, отполз к стене и подтянул колени к груди. — Тебе интересно, что она сказала? — Он постарался, чтобы голос звучал заботливо, по-оте-чески.

— Ну да…

Похоже, Уилл раскаивается. Люку даже захотелось замять разговор, однако следовало выяснить все до конца.

— Уилл! — Как же непросто произнести эти слова, они тяжелы, будто кирпичи. — Почему ты сказал ей, что тебя усыновили?

Мальчик не отвечал.

— Знаешь, мы в последнее время почти не разговаривали, но я не могу это так оставить. Ответь мне.

— Хорошо. — Уилл хлопнул ладонью по смятой разобранной постели, запрокинув голову, бросил взгляд на старый плакат «Металлики», затем сорвался с места и полез под кровать. И выбрался оттуда с небольшой старой коробкой. На крышке почерком Натали было написано «Воспоминания».

Люк узнал коробку. Нат привезла ее с собой, когда они поженились, и с тех пор примерно раз в год перебирала свои сокровища. Иногда показывала ему старую открытку или фотографию, но бо́льшую часть содержимого Люк никогда не видел. Сам он туда не заглядывал, понимая ее желание хранить часть памятных вещиц только для себя. Натали уважала его границы, и он отвечал тем же. Узнав, что Уилл влез туда, Люк рассердился.

— Это же мамина коробка, зачем ты в ней рылся?

Уилл запустил руку внутрь.

— Она умерла, папа! Ей больше ничего не принадлежит, ты сам мне так говорил давным-давно, разве не помнишь? — Он вытащил большой конверт. — Вот, смотри. Поэтому я и подумал про усыновление. Что все это значит? — Он смахнул с глаз челку и опустился на колени.

Люк неохотно взял конверт. С одной стороны, не хотелось предавать доверие Натали, с другой — надо было все выяснить. Последнее соображение перевесило.

На обороте были выписаны незнакомые имена, названия больниц и номера телефонов. Цвет чернил отличался — значит, записи сделаны в разное время. Некоторые были зачеркнуты, некоторые, наоборот, выделены. Как теперь узнать, что это за номера и для чего она их записала? И при чем тут усыновление?

— Ничего не понимаю. Может, пояснишь?

— Переверни.

На конверте было написано: «Для миссис Натали Ричардсон», а в углу с обратным адресом стоял штамп «Агентство по усыновлению „Маранафа“[4], Чикаго, Иллинойс» и дата — месяц, когда родился Уилл. Люк заглянул внутрь, но конверт был пуст.

— А что в письме?

— Не знаю, я нашел только конверт.

— И решил, что мы врали тебе всю жизнь, только потому, что наткнулся на пустой конверт с какими-то странными надписями? — Люк почти кричал. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, вспомнив, что Джесси внизу и может услышать. — Ты же видел фотографии, где мама беременна тобой, а еще из роддома, и то видео, когда тебя принесли домой… Ты что же, думаешь, мы их подделали?

Уилл, не глядя на него, начал всхлипывать. Люк сунул конверт в карман рубашки к списку докторов и обнял сына. Они не видели слез друг друга со дня смерти Натали. Иногда, проходя мимо комнаты сына, Люк слышал, как тот плачет, но полагал, что ему хочется побыть одному. Сейчас он понял, что ошибался. Уиллу нужен был отец, нужно было, чтобы кто-то поддержал его и сказал, что все наладится.

— Наверное, в глубине души я знал, что это невозможно, — всхлипнул Уилл.

— Тогда зачем ты сказал так мисс Мэйсон? — тихо спросил Люк, поцеловав сына в макушку, как в детстве.

— Потому что хотел, чтобы было именно так.

Признание поразило Люка в самое сердце.

— Неужели ты чувствуешь себя лишним?

Уилл отодвинулся.

— Нет, вовсе нет. Просто, когда я увидел письмо из агентства и дату, я все время об этом думал. Тебя же здесь не было, когда я родился. Вы рассказывали, что ты ездил в Китай по работе, пока мама была беременна. И что ей было очень тяжело. А я на месяц раньше родился, ты еще не приехал…

Люк уверенно положил руку ему на плечо.

— Бабушка была здесь, когда тебя принесли. Она присматривала за домом. Мама очень уставала, чувствовала себя неважно. И медсестры сфотографировали тебя на «Полароид», когда ты только родился, — специально для меня. Тем более что в агентстве не отдали бы ребенка в новую семью в отсутствие отца.

Уилл закивал.

— Знаю, но чем больше я об этом думал, тем сильнее мне хотелось, чтобы меня и вправду усыновили. Ведь если я приемный, значит, моя мама не умерла! Значит, она меня ждет…

Теперь Люк понял, почему людям так хочется верить в рай и жизнь после смерти. Если бы он только мог поверить в это сам… Поверить и сказать: «Не волнуйся, твоя мама ждет тебя. Вы обязательно увидитесь». А сейчас что ему говорить?

— Мама жила, она существовала. У нас остались воспоминания.

— Это да.

Уилл засунул коробку обратно под кровать и подтянул джинсы. Люк в задумчивости почесал голову.

— Если ты все еще сомневаешься по поводу усыновления, давай я позвоню в это агентство. Выясним, зачем они ей писали.

Надо сделать все возможное, чтобы успокоить Уилла; впрочем, на самом деле ему и самому хотелось выяснить, в чем дело. Вне всякого сомнения, Уилл — его сын. Но что значит этот конверт, что за списки имен?

— Правда? Позвонишь? Ты ведь уверен, что все неправда?

— А вдруг ты опять начнешь рассказывать мисс Мэйсон байки об усыновлении? Лучше убедись.

Уилл напряженно раздумывал.

— Да, было бы неплохо.

— Вот и хорошо. Проведем расследование. Кстати, мисс Мэйсон сказала, что тебе не мешает походить к психотерапевту.

— Ни за что. Не собираюсь я говорить про маму с каким-то чужим дядькой!

Люк оказался не готов к очередному витку противостояния. Он погладил сына по спине.

— Не надо было выдумывать эту историю. Давай ты походишь… курс длится всего шесть недель. А пока будешь сдавать задания вовремя и исправишь оценки. А потом забудем об этом. Годится?

Уилл хмыкнул, но не стал возражать.

— Годится.

Они обнялись.

— Да, и посуду отнеси, пожалуйста, на кухню. В посудомойку сложишь. С этого дня ты ужинаешь вместе со всеми. И делаешь уроки. Ясно?

— Ладно, ладно!

Уилл состроил кислую физиономию и собрал тарелки.

Люк вышел из комнаты сына, впервые чувствуя себя нормальным отцом. Он глянул на часы. Джесси задерживалась уже на полчаса. Он помчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки. И тут из его кармана выпал сложенный листок бумаги. Сперва Люк подумал, что это одно из писем Натали, но они лежали в кармане пальто. Это был загадочный конверт из той коробки.

Люк еще раз осмотрел его. Ничего нового: агентство по усыновлению, Чикаго; на штемпеле — месяц, когда родился Уилл. Может, Натали пыталась помочь какой-нибудь подруге? Вполне в ее духе… Ничего, скоро он все выяснит и успокоит сына. И сам успокоится.

Люк покачал головой. Сын еще слишком мал, чтобы понять — они с Натали были лучшими друзьями. Рассказывали друг другу всё. Все секреты и тайны. Она всё о нем знала. А он — о ней. Не знал вот только, что хранилось в коробке… И про те письма…

Люк посмотрел на список имен. Доктор Нил… Где он встречал это имя? Кажется, у Натали в телефонной книжке на смартфоне. Тогда он решил, что это кто-то из ее врачей. Выходит, ошибся…

Март

Глава 7

Люк осторожно закрыл дверь в спальню Клейтона. У него вошло в привычку заглядывать к детям перед тем, как лечь самому. И каждый вечер он вытягивал из пальчиков Клейтона мобильный Натали, чтобы поставить на подзарядку.

После смерти жены Люк нашел телефон в постельном белье на больничной койке. С тех пор малыш засыпал под голос матери, читающий какую-нибудь из шести книжек. Она записала, как читает, на видео. Еще она спела несколько песен и рассказала о самых ярких моментах из детства Уилла, Мэй и Клейтона. Люк избегал смотреть эти записи. Натали сделала их в гостиной — после химиотерапии, в то время, как готовилась умереть и планировала собственные похороны. От той женщины, что годом ранее вошла в кабинет к онкологу, осталась лишь тень. Однако детям, похоже, ролики пришлись по душе. Особенно Клейтону.

Обычно Люк не забирал телефон — если малыш проснется посреди ночи, пусть нажмет на кнопку и вновь услышит голос матери. Но сегодня смартфон был нужен ему самому. Он прокрался на цыпочках к себе в спальню и потихоньку прикрыл дверь.

До сих пор Люк не смотрел внимательно, что там хранилось, — было слишком больно. Сразу после ее смерти он наспех пролистал файлы: фотографии, видео, электронные письма от друзей и родственников, записная книжка из пятидесяти контактов — среди них и доктор Нил, — а потом отдал телефон Клейтону.

Спустя ровно два месяца пришло письмо. «День 60». В нем опять фигурировал доктор Нил. Этот доктор постоянно выскакивал, как черт из табакерки, — сперва в записной книжке, затем на том конверте, а теперь и в письме. Вдобавок ко всему, Люку совсем не понравилось, как она говорила о нем.

День 60

Дорогой Люк, паршивый сегодня день. Знаю, со стороны кажется, что для больного раком каждый день не слишком хорош, но это не так. По крайней мере, в моем случае. Обычно я почти не думаю о болезни, честно. У меня есть, о чем подумать, — дети, школа, ты, Энни… Обычно эти мысли помогают продержаться. Только не теперь.

Сегодня утром я шла через университетский городок. Мне нравится приходить в колледж пораньше. Мы ведь все равно платим няне, так что, наверное, я имею право воспользоваться этой возможностью и выделить время для себя. Я дожидаюсь начала занятий в вестибюле. Там, под лестницей, обычно «зависает» стайка девиц. Совсем юные, почти дети. Конечно, они здорово действуют на нервы — ржут и матерятся похлеще дяди Стэна. А на днях я почуяла запах… Они курили травку прямо в городке! Прямо в здании! Я пришла в ужас.

Сперва я думала позвать кого-нибудь из администрации — я все-таки учительница, профессия накладывает свой отпечаток, — а потом подумала и не стала. Ну, выпихнут их из колледжа, и что? Не желаю я все это затевать. Я сунулась под лестницу. Их было трое: две брюнетки среднего роста и крошечная блондинка. Скорее всего, она и была зачинщицей. В невозможно коротких шортах поверх розовых колготок. Как же отчаянно нужно жаждать внимания, чтобы вырядиться так зимой…

Ох, что-то я отвлеклась. Так вот, эта девица даже не потрудилась спрятать «косяк». Посмотрела на меня, будто я без спроса ворвалась к ней в гостиную, смерила эдаким взглядом… Мой платок от нее тоже не ускользнул. Точно не помню, что она сказала, — что-то вроде того, чего мне здесь надо.

Я растянула губы в приятной улыбке и закрыла за собой дверь, а потом включила «учительский голос»:

— Знаете что, юные леди? Я еще в вестибюле запах вашей травы учуяла. Вы бы потушили «косяк» и спрятали где-нибудь.

Блондинка закатила глаза и выдала тираду в духе (нецензурщину уберу из цензурных соображений):

— Твое какое дело, своих детей поучай, ты мне не мамочка!

Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги. Брюнетка с осветленными кончиками поежилась и сказала:

— Тифф, может, пойдем?

— Да, Тифф, лучше идите!

Она опять одарила меня недобрым взглядом, но «косяк» все-таки потушила и сунула в карман. Пока они возились, сверху спустился доктор Нил, что преподает методику. Высокий, на две головы выше этих девиц.

— И что тут у нас творится? — Он сунул руки в карманы твидового пальто. У него даже заплатки на локтях были, всё как полагается — классический такой препод. — Разве вы не в курсе, леди, что у нас в здании вообще не курят, не говоря уже о запрещенных веществах?

Подружка довольно ощутимо подтолкнула эту Тифф к выходу, однако та показала на меня.

— Платок видели? У нее рак, а им бесплатно траву выдают.

Я сперва дар речи утеряла от такой наглости — это ж надо, еще и рак мой приплести! Ну, думаю, я вам устрою, расскажу вашим родителям, каких они «цветочков» вырастили; а потом остыла и говорю:

— Что б вы понимали! Лысая башка в платке — последний писк сезона.

Тифф не сообразила, что я подыгрываю.

— У вас что, от химии крыша поехала?

Доктор Нил покачал головой, и я поняла, что это она зря. Он отправил меня в аудиторию сказать остальным, что задержится. Я успела услышать, как он попросил у тех девиц студенческие.

Сумка моя лежала под лестницей, там, где я ее оставила. Я быстро проверила — всё на месте. Я закинула сумку на плечо, и тут меня толкнули изо всех сил. Я упала на стул. Сзади стояла Тифф:

— Спасибо тебе, сука! Надеюсь, что ты сдохнешь!

И она сдернула с меня платок. У меня дыхание перехватило. Все уставились на меня, как на прокаженную, зашептали: «У нее рак, у нее рак!»

Даже Тифф оторопела. Но тут показался доктор Нил, и она улетучилась. Он подошел, увидел, что я чуть не плачу, поднял мой платок, подал руку и отвел в пустой класс.

Мы вошли в темную старую комнату, и я разрыдалась. Доктор Нил отдал мне сумку и платок и спросил, как я себя чувствую.

Что тут сказать — физически в порядке, но на душе было паршиво. Конечно, все знали, почему я ношу платок, но без него я чувствовала, будто меня прилюдно раздели.

Ну, я и соврала, что все нормально. Утерла слезы в надежде, что ресницы не отвалятся.

— Не волнуйтесь, эта девица за все ответит. Я записал ее имя.

Нил стал похож не на профессора, а на прокурора. Настаивал, чтобы я пожаловалась и Тифф выгнали из колледжа. Он был в ярости. Я сказала, что не хочу. На минуту мне показалось, что он будет настаивать, однако потом Нил глянул на часы и сказал, что мы опаздываем. Мне на занятие идти не обязательно, конспекты он пришлет по электронке.

Я утерла нос рукавом и отказалась. Если вернусь домой, значит, Тифф победила. Сказала, что приду через пару минут, вот только платок завяжу. И попыталась улыбнуться.

Тогда он отобрал у меня платок, развязал узел и произнес:

— Моя жена тоже такой носила…

А потом попросил разрешения помочь.

Нил действительно не смотрел на меня, как остальные, с эдаким унизительным сочувствием. Для него я была обычным человеком. Он подошел поближе и развернул меня спиной, потом чуть погладил меня по плечам — оказывается, я была в жутком напряжении после стычки с Тифф, — и только тогда я выдохнула. Хорошо, когда рядом тот, кто все понимает. Кто уже много раз повязывал платок на облысевшую голову и беззвучно плакал, хотя слезами горю не поможешь.

Я ощупала голову — все идеально, лысина прикрыта. Он ушел. Выждав пару минут, я отправилась за ним. И день пошел по накатанной.

Сейчас я уже дома. Не буду рассказывать тебе эту историю. Во-первых, снова разрыдаюсь, а ты и так в последнее время видел слишком много моих слез. А во-вторых, я тебя знаю. Ты тут же помчишься к Брайану или в колледж. Требовать, чтобы эту Тифф наказали, заставишь ее извиняться передо мной… Лучше я все это напишу, а ты потом прочитаешь. Если я умерла, значит, извинения мне больше не нужны… Хотя кое-что ты сможешь сделать. Если встретишь доктора Нила, поблагодари его от меня.

Надеюсь, у тебя и у детей день прошел получше. Поцелуй их за меня. Люблю вас!

Натали

Когда Люк впервые прочитал это письмо, ему захотелось прыгнуть в машину, разыскать ту девицу в шортах и сунуть ей под нос фотографию мертвой жены. Он доехал до главного шоссе и только тогда сообразил, что сзади в детском сиденье пристегнут Клейтон, которого он забыл завезти к Энни. Пришлось разворачиваться.

В течение трех дней Люк постоянно перечитывал письмо, не зная, что беспокоит его больше — жестокость Тифф или обходительность доктора Нила. Доктор Нил… вряд ли это совпадение. Просто преподаватель? Почему тогда он так часто фигурирует в записях Натали?

Люк отыскал номер доктора в телефонной книжке жены после того, как встретил его имя на конверте из «Маранафы». Однако телефоны были разные. Люк и решил, что люди тоже разные, а теперь не знал, что думать. Он тупо пялился в мобильный Натали, в темный заляпанный экран. В нем зрело ощущение, что она где-то рядом — точнее, ее часть, пусть крошечная, почти мультяшная, похожая на диснеевских принцесс, которых обожает Мэй. Больше всего на свете ему хотелось оставить свою спящую красавицу в покое, но список вопросов становился все длиннее, а список причин, по которым можно ускользать от ответов, — все короче.

Люк ввел пароль и пролистал приложения на экране, разбросанные хаотично. Быть может, именно поэтому ему не хотелось копаться в ее телефоне — слишком много приложений, слишком много времени надо потратить, чтобы в них разобраться…

Он полез в сообщения. Как же не по себе! Люк ощущал себя ревнивцем. Последнее сообщение пришло от доктора Нила. Надо же! Именно он — тот самый человек, от которого его жена получила последнее в своей жизни сообщение. Люк осторожно коснулся экрана, будто опасаясь, что тот укусит.

«Как я счастлив, что мы нашлись».

И всё. Люк пролистал остальные сообщения — от доктора Нила больше ничего не было.

Что за ерунда? Странное послание от преподавателя… И вряд ли это сообщение было единственным. Выходит, предыдущие жена удалила?

Люк просмотрел журнал вызовов. Увидев первые четыре, он выдохнул. Все вполне естественно: мама, Люк, Энни и Тамми, медсестра из хосписа. Люк прокрутил список дальше. Пятым номером значился доктор Нил. Они проговорили двадцать минут за неделю до того, как она умерла. Ну и ну!

Люк отбросил телефон, словно обжегшись. На глазах закипели злые слезы, и он вытер их кулаком. Нет-нет, жена была ему верна, нельзя ее подозревать…

Он собрался было снова взять телефон, когда дверь приоткрылась и в комнату проскользнул Клейтон, щурясь от яркого света.

— Эй, сынок, ты что тут делаешь? Уже… — Люк бросил взгляд на часы на тумбочке, но они моргали на цифре 08:00 — батарейка села неделю назад, а он так и не удосужился ее заменить. — Очень поздно, малыш. Что ты хочешь? Попить? На горшок?

— Хочу к мамочке!

Какой же он еще маленький — в детском одеяльце, палец во рту, весь взъерошенный… Люк притянул его к себе.

— Знаю, малыш. Я тоже по ней скучаю.

Клейтон вскарабкался к нему на руки и свернулся клубком, как котенок. Удивительно, он до сих пор пах духами Энни.

— У тебя есть я, а у меня есть ты. Можешь поспать со мной, если хочешь.

Клейтон вдруг охнул и выдернул палец изо рта.

— Мамочка! — Он метнулся по кровати за телефоном. — Я нашел мамочку!

Привычным жестом малыш листнул иконки приложений и нашел видеозаписи, которые Люку до сих пор не хватало духу посмотреть.

Что ж, у Клейтона теперь телефон вместо мамочки. Из динамиков послышался голос Натали. Люк нажал на паузу, пытаясь не смотреть.

— Прости, сынок, это я взял телефон. Хочешь, бери его с собой.

— Да, буду спать с мамочкой сегодня.

— Хорошо, спи с телефоном.

Люк хотел сказать, что это не мамочка, что у него была настоящая — из плоти и крови, что она носила его под сердцем девять месяцев, а потом кормила грудью. Обнимала его. Разве он забыл? Разве может ее заменить дурацкий телефон?

Но Люк промолчал. Он отнес сына в постель, подоткнул пиратские простыни и поцеловал в лоб, а затем нажал на кнопку проигрывателя. Закрывая дверь, слышал, как голос Натали запел колыбельную, а Клейтон сонно повторял слова — совсем как в те времена, когда мама была жива.

Люк покачал головой. На сына он не сердился. Ребенок помнил маму, и благодаря этим записям будет вспоминать ее, когда станет старше. Люк злился на Натали и на эти письма, которые заставили усомниться в ней впервые за все то время, что они прожили вместе.

Не важно, который час. Нужно подумать. В углу валялась гора грязной одежды, приготовленная в стирку. Порывшись в ней, Люк отыскал шорты и старую футболку с надписью «Мичиган». Затем спустился в подвал. Там было куда холоднее, чем в доме. Он обернул руки хлопковыми бинтами, затянув так, что едва чувствовал пальцы.

Срочно требовалось выпустить пар и подумать. Люк бросился к боксерской груше и ударил в тяжелый коричневый мешок. Еще раз и еще раз. Снова и снова. И вот уже пот заструился по лбу, намокли волосы. С каждым ударом летели капельки пота.

Люк отступил на шаг назад. В голове прояснилось. Он утер лицо полотенцем, свисавшим с трубы. Пусть окажется, что его подозрения лишены оснований, — все равно нужно выяснить, что там у нее с этим доктором Нилом. Он выспросит тайны Натали у Энни. Они ведь были лучшими подругами — кому все знать, как не ей.

Глава 8

Пока Люк снимал с рук промокшие от пота бинты, в его голове созрел план. Он пойдет к Энни прямо с утра и потребует рассказать всё, что та знает о докторе Ниле.

Однако, когда Энни открыла дверь, его решимость куда-то исчезла. Накатил стыд. Натали никогда не давала ему повода. К тому же что-то подсказывало, что он будет выглядеть идиотом.

Люк не сумел затронуть деликатную тему, по-прежнему блуждая в тумане, хмурый и расстроенный.

Но ведь надо же что-то делать! Может, позвонить доктору Нилу? Соблазн возникал всякий раз, когда Люк натыкался на его номер в телефоне Натали. А может, применить рабочие навыки и извлечь из телефона удаленные сообщения? Или пойти поужинать с Энни и Брайаном — Энни звала его, даже настаивала… А там у него появится шанс задать все вопросы. Пожалуй, ужин — наименее безумный из всех вариантов.

* * *

Нарядный, благоухающий одеколоном Люк взобрался на шаткий стул у барной стойки. С детьми осталась Джесси. Конечно, Уилл уже взрослый и мог бы последить за Клейтоном и Мэй, но Люк опасался оставлять их одних надолго, тем более что им самим предстояло укладываться спать. Двое младших выжимали из него перед сном все соки; разве можно переложить это на плечи четырнадцатилетнего Уилла? Уж лучше он заплатит Джесси.

Интересно, что расслабляет лучше — алкоголь или тишина? Люк выпивал нечасто, боялся покатиться по наклонной, как отец, но сегодня решил, что пара бокалов не помешают. Он надеялся, что пиво и отчаяние сподвигнут его все-таки расспросить Энни.

От него не ускользнуло, как та изменилась в лице, когда заметила в баре коллег Брайана, Хосе и Таннера. Перед теми на столике стояли два бокала с пивом и тарелка с куриными крылышками. Энни выпустила руку мужа и стянула с себя сливовое зимнее пальто. На ней была черная юбка, в которую она заправила полупрозрачную белую блузку. Брайан первым делом пошел к своим приятелям. Судя по всему, Энни расстроилась, но не удивилась.

— Привет! — Она помахала Люку с другого конца стойки. Он помахал в ответ. Энни направилась к свободному стулу рядом с ним. В прошлой жизни Люк играл бы в автоматы с мужчинами, а Энни с Натали потягивали бы пиво и болтали. Но сегодня он к парням не пойдет. Надо поговорить с Энни.

— Привет поближе! — Она улыбнулась и подала знак бармену. — Я рада, что ты сегодня выбрался.

— Вам спасибо — захватили третьего лишнего.

— Мы тут оба лишние. — Энни кивнула на мужа и его друзей, нависших над игровым автоматом.

С другого конца стойки на Энни надвигался бармен в обтягивающей черной футболке с короткими рукавами, открывающими бицепсы. Парень явно пережимает с сексуальностью, но именно за это ему, наверное, оставляли хорошие чаевые. Задержав взгляд на Энни, бармен поиграл мускулами. Люк закатил глаза.

— Что вам налить?

— Диетическую колу. — Энни, казалось, не заметила флирта.

— Рома плеснуть?

— Нет, спасибо. Я за рулем. Мне сегодня всех развозить.

Энни взяла бутылку с пивом, стоявшую перед Люком, и сделала два больших глотка. Они с Натали постоянно менялись напитками. Но ведь он не Натали… Интересно, Энни-то об этом помнит?

Бармен усмехнулся.

— За рулем, значит?.. Ну, ладно. — Он поставил перед ней колу и сунул туда соломинку. — Я — Мик. Зовите, если захочется чего-то покрепче.

— Спасибо. — Энни отпила из бутылки и повернулась к Люку. — Ну что, как дела? Как тебе Джесси, нравится?

— Да, очень. Пару дней назад я пришел домой, а они с Мэй моют полы и распевают во все горло. Сперва я подумал, что это собаки воют; ну и скулеж стоял!

— Ой, как жаль, что я не слышала!

— Ну так. Полы чище не стали, зато Мэй вся светилась. — Люк глотнул пива, вспоминая, как Натали расписывала Джесси в своих письмах. — Честно говоря, я Джесси немного другой представлял. По-моему, она постоянно витает где-то в облаках. Грезит о Бродвее… Впрочем, дети ее обожают. Даже Уилл. Он теперь каждый вечер уроки делает.

— Да ладно? Здорово!

— Ага. Когда я прихожу, обычно все готово.

— Мы переписывались с ним на той неделе. Вроде бы он всем доволен. Я было подумала, что ты отвел его к психотерапевту…

Энни уговаривала Люка сделать это с тех самых пор, когда стало ясно, что Натали не выкарабкается.

— Нет, джесситерапия сработала. А если серьезно, то к доктору мы записались на следующую неделю.

— Молодец, хороший папочка!

— Ну, сам бы я не сподобился. — Люк чуть улыбнулся. Надо же, лицо совсем отвыкло от улыбки. Он тут же вспомнил о том, зачем согласился прийти в бар, и метнул взгляд на Брайана. Тот по-прежнему резался в автомат под второй или третий бокал пива. — Слушай, Энни. Надо поговорить.

Она тут же посерьезнела и наклонилась к нему.

— Что случилось?

И почему он решил, что стоит затевать этот разговор?.. Люк снова глотнул пива в надежде, что алкоголь снимет напряжение. Однако, подняв голову и встретив участливый взгляд зеленых глаз Энни, понял, что все заготовленные слова куда-то улетучились. Он отвернулся, уставился на ряд золотистых кранов в стене бара. Если не смотреть в глаза, пожалуй, можно и поговорить.

— Ты знаешь, кто такой доктор Нил? Натали рассказывала о нем?

— Доктор Нил?

Люк набрался храбрости и посмотрел на нее. Энни, задумавшись, возвела глаза к потолку.

— Доктора Нила не помню, помню только пастора Нила.

— Что-что? Ты уверена?

— Да. Нат говорила, что он пастор. Я заходила как-то утром, а он сидел у нее. Вот она нас и познакомила.

— Этот человек был у меня дома? Вы познакомились?

— Ну да, а в чем дело?

Люк открыл было рот, но тут же осекся. Правда, а что не так? Не признаваться же, что ревнует жену. Какой-то незнакомец приходил к ним в дом в его отсутствие… Натали никогда не упоминала о нем до того письма, а теперь Люк натыкался на него повсюду. Он уронил лицо в руки и потер глаза. Энни аккуратно погладила его по спине.

— Ох, Люк, прости, еще так мало времени прошло…

— Да нет, не в том дело.

— А что не так с этим Нилом?

Люк допил пиво и отставил пустую бутылку.

— Нашел его номер в телефоне Нат. Ни разу до тех пор о нем не слышал. А потом пришло письмо…

— И что же она такого написала?

Как объяснить? Вроде ничего такого в этом письме не было, но именно поэтому он не находил себе места. Складывалось впечатление, что от него пытались что-то утаить.

— В том-то и дело, что ничего особенного. Этот препод помог ей в одной не очень приятной ситуации. Просто я всегда считал, что между нами нет секретов. И между вами тоже… Слушай, она ведь соврала, что он пастор, когда вас знакомила. Почему?

Энни молча теребила соломинку. Лед постукивал о бутылочное стекло.

— Не знаю. По-моему, ты перегибаешь, Люк. Она тебя любила. И никогда бы не сделала ничего такого… Ты что же, думаешь, у них был роман?

Тяжелое, тошнотворное чувство ушло. Неужели он вправду так считал? Невозможно представить, чтобы Натали тайком спала с другим мужчиной. Впрочем, какая разница… Пусть не роман, но что-то же было!

— Я не знаю, что думать. Поэтому и хотел с тобой посоветоваться.

Энни положила руку ему на плечо. Ногти у нее такие же, как у Натали, — нежно-розового оттенка. Почему-то это утешало.

— Слушай, Люк, когда ей было романы крутить? Ты, дети, школа… И рак вообще-то!

Энни права. Натали ослабла, облысела, каждый день жила в ожидании смерти… Мысль о тайной интрижке вдруг стала до жути нелепой.

— Ну я и мудила! — Он затряс головой, усмехнувшись. — Ой, прости, Энни!

— Еще раз что-нибудь такое удумаешь, получишь у меня!

Она больно пихнула его в бок.

— Ой!

— Заслужил.

— Ладно, ладно! — Люк рассмеялся. — Заслужил, конечно. Если с избиением покончено, можно я в туалет схожу? — Он поднялся со стула. — А ты умеешь найти нужные слова, Энни.

— Это несложно. Надо только говорить правду. Пиво еще будешь?

— Нет, я за рулем.

— Да брось. Я сегодня не пью, чтобы одного Брайана домой везти, что ли? Доброшу тебя, а машину завтра утром заберем.

Люк прикинул в уме. Что ж, вариант неплохой. Он почувствовал себя свободнее.

— Ну, ладно, тогда пожалуй…

Он сделал знак бармену и пошел через зал туда, где мигала красная табличка с надписью «Туалет». Там пустил холодную воду и плеснул себе в лицо. В голове прояснилось. Мокрой рукой Люк пригладил волосы. Отросли, а сходить к парикмахеру некогда. Надо же, как он сдал… Яркий свет подчеркнул мешки под глазами с покрасневшими белками. Подбородок зарос серой щетиной. Натали его не узнала бы.

Как же он скучал по ней!.. Люк вытянул пачку бумажных полотенец, вытер волосы и лицо. Энни права — он идиот. К черту пиво. Скорее домой, к письмам! Он прочтет их, и Натали снова вернется.

Люк вышел из туалета, дважды проверил карман — на месте ли ключи. Надо попрощаться с Энни и ехать домой. Она поймет. Всегда понимала.

Бармен Мик развлекал Энни беседой через барную стойку и, не стесняясь, пялился на ее грудь. Рядом стояла открытая бутылка с пивом.

Люк огляделся в поисках Брайана. Надо подмигнуть ему — Энни явно пора выручать. Тот сидел за столиком неподалеку от стойки и, к удивлению Люка, лениво наблюдал за тем, как бармен флиртует с его женой. Приятели увлеченно комментировали процесс, а он смеялся.

Энни откинулась назад, скрестив руки на груди, и обвела взглядом комнату, давая понять, что ей все это не интересно, но Мика ничуть не смутил молчаливый отпор. Когда он наклонился и заправил прядь волос ей за ухо, Люк решил, что пора это прекращать. В три скачка он оказался у стойки и с шумом потянул на себя стул.

— Прости, что так долго. Все нормально? — Мика он не удостоил даже взглядом.

Энни повернулась к нему и с облегчением улыбнулась.

— Нормально! Хорошо, что ты сам вернулся, а то я уже спасателей хотела вызывать.

Люк от души рассмеялся.

Не может быть. Этот Мик все еще здесь… Он что, намеков не понимает?

— Слушай, красавица, я скоро освобождаюсь, — вмешался тот хриплым голосом, который наверняка казался ему самому до крайности сексуальным. — Купить тебе выпить? А то можем ко мне пойти, это близко… У меня там шикарный бар.

Брайан сзади громко загоготал. Люка стало раздражать то удовольствие, с которым этот малый наблюдал за смущением жены.

— Спасибо, я ведь сказала, что замужем.

— А я сказал, не верю. Где кольцо? — Он схватил ее за руку и поднес к свету.

Энни отдернула руку и покраснела.

— Посуду мыла и забыла надеть, — пояснила она Люку.

— Это он — твой муж?

— Нет, — хором сказали они.

— Это муж моей… Мой друг.

Люк всегда воспринимал Энни лишь как лучшую подругу Натали. У него было много приятелей и приятельниц, но единственным настоящим другом ему была жена. Он рос одиноким и замкнутым — сперва сложные отношения в семье, затем вся эта история с опекой… Люк привык полагаться только на себя. Теперь, вспомнив последние три месяца, он понял, что Энни права: они стали друзьями. Похоже, она — последний друг, что у него остался.

— Ну, я так и понял, — прервал его раздумья Мик. Он выразительно глянул на руку Энни без обручального кольца. — Я уже сто лет за стойкой тружусь, так что людей насквозь вижу.

— Тебе бы в ФБР работать, — улыбнулась Энни, откинув со лба прядь.

Люк едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Мик пропустил сарказм мимо ушей.

— Ну да, физические нормативы точно сдал бы.

Люк попытался аккуратно спровадить Мика.

— Слушай, ты же видишь, ей неинтересно. Оставь женщину в покое.

— А ты-то откуда знаешь? Не лезь, куда не просят.

— Мик, мне правда не до того. И я замужем. Видишь того парня за столиком? Брайан Гурелла, он из полиции. Сидит там с коллегами, в автоматы играли.

Люк подлил масла в огонь:

— Может, сказать ему, что ты мечтаешь влиться в их стройные ряды? Давай позову.

Мик оценил группу накачанных парней, сгрудившихся вокруг столика.

— Не надо. — Он поспешно отступил, едва не снес полки с бутылками. — Так, у меня смена закончилась, если что — зовите Стейси.

— Отлично. Спасибо, Мик.

Когда бармен ушел, бормоча что-то себе под нос, Энни издала победный клич и протянула Люку ладонь. Тот хлопнул по ней в ответ.

— Люк, спасибо! Ты был в ударе.

Энни сияла. Ни следа от растерянной женщины, которую он только что пытался «выручить» из затруднительной ситуации.

— У меня самой ни за что бы духу не хватило. Надеюсь, Брайан видел!

Едва у нее с губ слетело имя мужа, как тот всунул голову между ними, дыша перегаром — вдобавок к пиву успел пропустить пару стаканчиков виски.

— Ну, спасибо, Люк, засранец! Я только что проспорил пятьдесят баксов тем придуркам. Поставил на то, что она разревется и убежит. Хотя пари не считается, потому что ты вмешался.

— Считается! — запротестовала Энни. — Я сама его отшила! И ни одной слезинки!

Она сбросила с плеча руку Брайана. Люк хотел было отпустить шуточку, но тут увидел застывшее лицо Энни в зеркале на баре, которое шло вразрез с беззаботным тоном.

Брайан не видел ее лица. Не знал, что, поспорив с приятелями на нее и на Мика, дал ей почувствовать, что она ничего для него не значит.

— Ладно, ребята! — Брайан похлопал их обоих по плечам. — Мы собирались еще в дартс сыграть, попробую вернуть хотя бы часть своих деньжат… Люк, ты с нами?

Брайан очень прилично играл в дартс, особенно под мухой, так что легко обставит тех двоих. А Люк, пожалуй, сумел бы обыграть Брайана и сорвать весь банк. Но не оставлять же сейчас Энни.

— Нет, спасибо! — Он помахал Хосе с Таннером, которые делили дротики. — В другой раз.

— Как знаешь.

— Все хорошо? — прошептал Люк, когда Брайан ушел.

— Да. — Энни глубоко вздохнула и натянула улыбку. Вполне естественную, подумал Люк. А что, если он никогда не видел, как она искренне улыбается? Энни развернулась на стуле, наблюдая за игроками. — Иди, я не обижусь.

Совсем недавно Люк собирался ехать домой. Он вообще пошел сегодня в бар, только чтобы навести справки о докторе Ниле. Но Энни живой человек, а не игрушка — захотел, достал из ящика, захотел, убрал. Не станет он ее использовать, как Мик, и не бросит, как Брайан.

— Еще чего. — Люк облокотился на стойку и сделал глоток уже теплого пива. — А вот Брайана нам вряд ли удастся отсюда вытащить. Скорее всего, бронь столика в «Бистро Шестнадцать» пропадет. У них есть еда в этой забега… в этом шикарном ресторане?

— Конечно! — Энни рассмеялась. — Изысканное блюдо французской кухни — картошка-фри. — Она сделала ударение на последний слог, раскатисто прорычав на обеих «р».

Люк хмыкнул:

— Экзотика!

— Спорим, ты ничего подобного не ел.

Энни махнула стройной девушке в черном платье, которая заменила Мика за баром.

— Кстати, спасибо, что пришел на выручку.

У Энни была безупречная кожа, высокие скулы, стройная фигура. Натали часто смеялась, что чувствует себя бочонком по сравнению с подругой. Люк отвечал на это долгим поцелуем. Энни была не в его вкусе, но сейчас ему почему-то захотелось коснуться губами уголка ее рта.

— А для чего еще нужны друзья, — отшутился он. Откуда взялись мысли об Энни? Ему ведь плохо без Натали…

Люк смотрел на огоньки над баром, на Брайана и его приятелей, играющих в дартс, на парня в углу у музыкального автомата. Куда угодно, только не на Энни. И все же краем глаза старался поймать ее улыбку. Когда ему это удавалось, он думал: интересно, а сейчас настоящая?

Апрель

Глава 9

— Зачем она сохранила этот конверт? Для чего?

Уилл бежал за Люком, сыпля вопросами. Сцена разыгрывалась каждое утро. Уилл доказывал, что он свою дикую идею не с потолка взял, а Люк отбивался, в то время как его собственные сомнения пышно разрастались, подобно сорнякам в огороде.

— Она рассказывала, что пила какие-то таблетки, чтобы забеременеть. А ты видел ее с животом? Почему фотографий не осталось?

— Не знаю, почему она его сохранила. Да, я видел ее с животом. Фотографий нет, потому что я уехал, а селфи-палку еще не изобрели.

Даже без приставаний Уилла не проходило часа, чтобы Люк не думал о том конверте из коробки. Он не сомневался, что Уилл — его сын. Все хитромудрые гипотезы, которые выдвигал мальчик, не могли поколебать этой уверенности. Но почему Натали держала все в тайне?

Выбросить конверт из «Маранафы» и больше о нем не думать?.. Однако после письма, в котором Натали рассказывала, что доктор Нил принес ей коробку со старыми платками его жены, Люк передумал. Теперь злополучный конверт воцарился на тумбочке возле кровати.

— Я тут кое-что выяснил. Люди из этого чикагского агентства не отвечают на вопросы по телефону. Тем более что вся история случилась давным-давно. Но у них есть филиал в Каламазу.

— Серьезно? Это же недалеко от того города, где выросла мама! — Уилл сунул руки в карманы толстовки. — Пап, что все это значит?

— Не знаю. Может, и ничего. — Люк сунул стопку писем в боковое отделение рабочего портфеля и поднял руку, предупреждая дальнейшие расспросы. — Я отпросился на четверг с работы. Поеду и попытаюсь сам все разузнать. Доволен?

— Я с тобой! — Уилл закинул на плечо синий рюкзак, расписанный какими-то каракулями; Люк называл их наскальной живописью, а Натали утверждала, что это настоящее искусство.

— Нет. Они, может, и со мной не станут разговаривать. Ты же знаешь, как сложно усыновить ребенка, Уилл.

Люк почувствовал, что начинает раздражаться. Он глубоко вздохнул и пошел к двери. Уилл поплелся следом.

— Ладно, ладно, поезжай один.

У порога Уилл тронул его за плечо.

— Спасибо, пап.

Он обнял его, и Люк в ответ прижал его к себе и похлопал по спине.

— Я все для тебя сделаю. Ты же мой сын.

— Знаю.

Люк потрепал мальчика по щеке.

— Сходи за Клейтоном. Я тебя до школы подброшу.

— Клей! Пора идти!

— Я просил сходить за ним. Орать я и сам умею.

— Ладно! — Тот закатил глаза и неохотно пошел к лестнице.

* * *

Проезжая мимо нагих деревьев с чуть заметными почками на ветвях, Люк замедлил ход. Шла вторая неделя апреля, а с неба еще порой срывался снег. Листья все равно распустятся — почкам нипочем ни запоздалые заморозки, ни ранние оттепели. Если б и люди были такими стойкими…

Вот и указатель с надписью «Каламазу, съезд 72». До городка на западе Мичигана удалось добраться всего за два часа. Люк сказал Энни, что едет в срочную командировку, и она вызвалась посидеть с Клейтоном, чтобы подменить Джесси. Малыш быстро подружился с новой няней, но Энни все равно оставалась для него на первом месте. Это выливалось в скандалы, когда Люк приезжал забирать его после работы. Что ж, проблема, чем занять детей, решена. С утра Люк на скорую руку навел порядок — сгрузил посуду в посудомойку, вымыл горшок Клейтона…

В последнее время Энни очень его поддерживала. Особенно с тех пор, как они вместе сходили в бар. Может, потому, что он помог ей разрулить неловкую ситуацию с Миком, а может, просто беспокоилась о нем. Энни была самым понимающим и ненавязчивым человеком из всех, кого он знал. Она немного напоминала ему мать. Его мама не просто не видела — она даже заподозрить не могла что-то плохое в людях. Вот и Энни предпочла бы поверить в то, что Люк с ума сошел от ревности, нежели в то, что Натали от нее что-то скрывала…

Судя по навигатору, два поворота направо, два налево, и он на месте. Люк уже отрепетировал речь и соответствующее выражение лица — человека на грани отчаяния. Даже надел тот костюм, что был на нем в день похорон Натали. Хорошо, что не сжег; вот и понадобился… Тоска, пропитавшая ткань, как нафталин, поможет убедительно сыграть роль.

Следуя указаниям женского голоса из навигатора, Люк свернул на узкую аллею и чуть сильнее выжал педаль газа, следя за тем, чтобы стрелка на спидометре не переваливала за отметку 10 миль в час, как предупреждал дорожный знак. Осталось чуть больше мили. Внезапно накатило острое желание развернуться и поехать домой.

И вдруг голос навигатора сообщил, что он на месте. От неожиданности Люк ударил по тормозам, и его ощутимо толкнуло вперед. Он смущенно огляделся: вокруг голые деревья и тонкие стрелы зеленой травы, пробивающиеся из-под прошлогодней прелой листвы. Интересно, он что, ввел в навигатор неправильный адрес?

Люк бросил взгляд в зеркало заднего вида, затем достал листок, на котором записал адрес, и аккуратно вбил адрес снова. Пока навигатор пересчитывал путь, он, глядя по сторонам, заметил в кустах какую-то металлическую коробку. Почтовый ящик! Люк сдал назад и разглядел на ящике надпись «Маранафа».

Наверное, он так погрузился в свои мысли, что не заметил въезд. Желание развернуться исчезло. Здесь ему помогут. Нельзя возвращаться ни с чем. Уилл ждет ответов.

Асфальт закончился, началась проселочная дорога. Хорошо, что у него внедорожник с полным приводом. Иначе пришлось бы топать пешком, и похоронный костюм наверняка запылился бы. К тому же идти пришлось бы долго.

Люк припарковался на сравнительно ровном пятачке рядом с коричневым «Крайслером», знававшим лучшие дни; окна у машины были вызывающе опущены, словно хозяин нарочно призывал дождь. Люк похлопал по карману пальто, чтобы убедиться, что конверт все еще там. Внутри лежала старая фотография Натали, детский снимок Уилла и копия свидетельства о рождении — просто на всякий случай. Он заготовил дюжину историй, с помощью которых хотел выпытать правду у сотрудников агентства, однако в конце концов решил сказать правду. Да и вообще вряд ли ситуация прояснится, не зря же существует тайна усыновления.

У большого белого здания с округлым крыльцом, помимо старого «Крайслера», стояли еще несколько машин. Понять, что это не жилой дом, можно было только по деревянной табличке с надписью «Администрация». Люк поднялся по ступеням к свежеокрашенной зеленой двери с прикнопленным выцветшим листком, на котором были изображены руки, поддерживающие младенца. «Вы в отчаянии? Вам нужна помощь? Здесь вы можете оставить ребенка возрастом до года. Мы не станем задавать вопросов. Если закрыто, позвоните».

До года? Значит, люди способны добровольно отказаться от всех радостей и невзгод родительства? Все эти кормления, бессонные ночи, первые улыбки и детский лепет… Да у кого рука поднимется? И кто вообще доберется сюда, по такой-то дороге?

Нажав на кнопку звонка, Люк вошел в дверь и оказался в неожиданно просторном холле: полукругом выстроились стулья, обитые бордовой тканью, чуть подальше стоял стол. Какая-то женщина помахала ему из-за экрана компьютера.

— Садитесь, пожалуйста, я подойду через минутку.

Люк расстегнул пиджак и выбрал стул поближе на тот случай, если дама вдруг о нем забудет.

Она пощелкала по клавишам, затем встала из-за стола и взяла какой-то планшет с зажатыми в нем листами бумаги. Надо же, совсем юная, лет семнадцать-восемнадцать, не больше… И глубоко беременна.

— Здравствуйте! — Женщина улыбнулась и указала на дверь с табличкой, изображающей мальчика и девочку. — Ваша дочь в туалет пошла? Меня зовут Люси. Когда дочка выйдет, пусть заполнит этот бланк. Я позову мисс Стефани, она вам все расскажет.

Девушка сняла трубку и набрала номер, клацая ногтями по кнопкам. Люк посмотрел на планшет с распечаткой.

Правила приюта «Маранафа»

(экземпляр заявителя)

Центр кризисной беременности — некоммерческая организация, которая оказывает медицинскую, психологическую и духовную поддержку во время беременности женщинам и их семьям, а также предоставляет возможность размещения беременным в возрасте от 12 до 19 лет вне зависимости от их материального положения, если они приняли решение отдать ребенка на усыновление.

Девушка положила трубку.

— Вы дочитывайте, а потом мисс Стефани пригласит вас к себе. Остальные бумаги заполните в ее кабинете. Меня туда не пускают — конфиденциальность.

Последнюю фразу она прошептала, приставив ладонь ко рту. Потом, глянув на дверь туалета, спросила:

— Может, ее укачало?

— Да нет…

Из кабинета вышла высокая женщина в голубой блузке с блондинистыми кудрями, темными у корней. Она улыбалась во весь рот, так что видны были десны — Люк таких огромных десен в жизни не видел. Должно быть, это мисс Стефани.

— Вы отец Даны? Приятно познакомиться!

Она протянула ему руку. Мисс Стефани была столь приветлива, что Люк пожалел, что у него нет беременной дочери, укрывшейся в туалете.

— Вышло недопонимание. Я приехал без дочери.

Мисс Стефани отняла руку и склонила голову вбок, как попугай. Все ее дружелюбие мгновенно испарилось.

— Вот как? Она передумала?

Теперь стало заметно, что ей за пятьдесят.

— Нет. Моей дочери всего девять, и она учится в четвертом классе. Изучает головастиков и деление.

— Девять лет? — охнула девушка за столом.

— Тише, Люси. Иди в дом. Тебя это не касается. Давай-давай. А то отправлю помогать Дейзи на кухню.

Та фыркнула, но поднялась и ушла. Проходя мимо туалета, она кинула на дверь выжидательный взгляд — вдруг оттуда все-таки выйдет таинственная девятилетняя девочка… Как только Люси ушла, мисс Стефани подозрительно оглядела Люка.

— Пройдемте в кабинет.

Когда Люку было одиннадцать, он отказался препарировать лягушку на уроке биологии, и его вызвали в кабинет к директору. Теперь, в тридцать семь, он по-прежнему чувствовал, что подобный вызов не сулит ничего хорошего.

Облик мисс Стефани навевал мысли о груде пыльных книг и кошках, так что Люк был приятно удивлен, увидев большой дубовый стол с кожаным креслом на колесиках и два стула в цветочной обивке. На стенах, выкрашенных в пастельно-желтый оттенок, висело множество фотографий, с которых смотрели сотни незнакомых лиц. Он словно очутился в старом фермерском доме, а не в агентстве по усыновлению. Как только они сели, мисс Стефани завела разговор:

— Что ж, наверное, хватит строить предположения о том, кто вы и зачем приехали. Но прежде, чем вы изложите все это, хочу сказать, что мы уважаем частную жизнь наших пансионерок и не делимся информацией ни о них, ни о детях.

Не обращая внимания на ее слова, Люк полез в карман и выложил перед ней фотографию.

— Это моя жена.

Снимок был сделан на Пасху два года назад, еще до того, как в их обиход вошло слово «саркома». Тогда приехала теща и настояла, чтобы дети пошли в церковь. В тот день на Натали был желтый сарафан, отороченный у выреза белым кружевом, отчего ее кожа казалась фарфоровой. Она нарядила Мэй в светло-розовое платье в мелкий цветочек. Дочери было семь, но за два года она почти не изменилась, только подросла. Уилл с тех пор пережил половое созревание, а на фотографии стоял еще мальчик с идеально расчесанными на пробор волосами — похожий и не похожий на себя нынешнего.

Мисс Стефани фотографию не взяла, однако наклонилась, чтобы рассмотреть.

— Милая женщина, но мы не размещаем взрослых. Нашим постоялицам от двенадцати до девятнадцати.

— Она не беременна. Ее зовут Натали Ричардсон. Она умерла.

Мисс Стефани даже бровью не повела, услышав имя Натали.

— Мой сын, ему сейчас четырнадцать, полез в ее вещи и нашел конверт из «Маранафы»; на нем стоит штемпель. Дата отправки — в том же месяце, когда он родился. Мальчик вбил себе в голову, что его усыновили.

Мисс Стефани скрестила на груди руки, не отрывая взгляда от Люка.

— Не понимаю, чем мы можем помочь.

— Послушайте, я точно знаю, что его не усыновляли.

Люк вынул из кармана сложенный конверт. Вместе с ним на пол спланировал свернутый тетрадный листок с бумажной бахромой с одного края. Люк на секунду растерялся, затем нагнулся и подобрал его, положил обратно, похлопав себя по карману. Мисс Стефани многозначительно кашлянула, и Люк вспомнил, где находится.

— Я был в отъезде почти все время, пока моя жена его носила… Надеюсь, вы объясните, зачем прислали этот конверт, ведь у самой Натали я спросить уже не могу.

Заведующая прищурилась.

— Это письмо от наших юристов из Чикаго. Такое получает каждая девушка, которая жила в наших приютах; в нем разъясняют всякие формальности по передаче ребенка на усыновление. Всего у нас шесть филиалов — в Иллинойсе, Индиане и Мичигане. Усыновление обычно оформляется по месту. Большего сказать не могу.

Мисс Стефани откинулась на спинку стула. Вот и всё. Тупик. Подавив раздражение, Люк встал и забрал со стола фотографию. Пора идти, пока не сорвался.

— Спасибо за помощь, — процедил он.

Люк сам не знал, чего ожидал, но уж точно не этой безжалостной непробиваемой стены. Он повернулся, скрежеща зубами, и тут услышал голос мисс Стефани.

— Сочувствую вашей потере. Натали… — Ее голос дрогнул, будто она сдерживала слезы. — Уверена, что ваша жена была чудесной женщиной.

От этих слов у него затеплилась надежда. Люк обернулся. Он настоит на своем и добьется ответов! Но лицо мисс Стефани уже приняло прежнее бесстрастное выражение. Ни доброты, ни сочувствия. Нет, ее не проймешь… Понадобится больше информации; возможно, придется даже нанять юриста.

— Благодарю.

Люк чуть помедлил в холле. На стене среди других висела фотография шести улыбающихся парочек в футболках с логотипом «Маранафы». И среди них — Натали: волосы завязаны в конский хвост, улыбка до ушей. А справа от нее стоял школьный приятель Натали, Энди Гарнер.

Глава 10

Люк вышел из «Маранафы», будто в тумане. Только он поставил ногу на деревянную облезлую ступеньку, как на плечо ему легла рука. Люк обернулся и машинально взял из рук мисс Стефани какую-то молча протянутую ею брошюру.

Подойдя к машине, он вдруг сообразил, что даже не назвал им свое имя. Но не возвращаться же… Люк кинул буклет на заднее сиденье, сел за руль и захлопнул дверцу. Скорее прочь отсюда, от всех этих секретов и тайн.

Выехав на асфальт, он включил радио. Нужна была музыка в тон настроению. Что-нибудь сердитое, энергичное, говорящее о предательстве. Загудели басы. Люк вжал в пол педаль газа и через несколько минут уже мчался по трассе. Только не думать. Думать очень больно. Неизвестно, что означала та фотография, зато понятно, почему ей прислали конверт из «Маранафы». Что же сказать Уиллу?

Оглушительная музыка не сумела прогнать из головы назойливые мысли. Как Натали оказалась на том снимке вместе с Энди Гарнером? Люк знал его не очень хорошо — встречались пару раз после того, как Люк вернулся доучиваться в Мичиганский университет. Энди приезжал к ним на свадьбу, потом иногда заглядывал на обед, если бывал проездом в их городе. Но от него ни слуху ни духу вот уже лет десять.

Гарнер не поступил в колледж, остался в Пентуотере и перенял у отца небольшое агентство недвижимости. Насколько Люк помнил, их офис располагался на главной улице города в квартале от книжного магазина, где работала его мама.

Пентуотер был популярным курортом. Многие приезжали туда порыбачить. К тому же городок удачно приютился между Серебряным озером и активно развивающимся Лудингтоном, и у Энди с отцом дела обстояли неплохо. А в начале двухтысячных бизнес вообще пошел в гору — вместе с бумом на недвижимость.

Энди трижды приезжал к Натали в Анн-Арбор[5]. Все они выросли в одном городке, но тогда, пятнадцать лет назад, у Люка возникло чувство, что он повстречал незнакомца.

* * *

В кампусе они увиделись, когда Энди подкатил на квадроцикле, резко затормозил и бросился к Натали, сжав ее в объятиях так, словно вернулся с войны.

С тех пор как они виделись в Пентуотере, Энди слегка подрос, но все равно был на голову ниже Люка. Гарнер еще лелеял мечту о том, что выберется из маленького мичиганского городка и станет рок-звездой, поэтому поддерживал соответствующий образ — спадающие на глаза засаленные пряди, мешковатая рубашка и свисающие джинсы, из-под которых торчали трусы. Люк не ревновал Натали к Энди: той всегда нравились опрятные парни. По крайней мере, она так говорила.

Энди закружил ее, затем поставил на ноги, но все равно не отпустил. Когда он наконец ослабил хватку, Натали чуть покачнулась и схватилась за Люка. Щеки у нее раскраснелись, как всегда, когда она была по-настоящему счастлива.

— Как же я скучал по твоей милой мордахе! — Он отбросил с глаз темную прядь. — Почему домой не приезжаешь?

— Дел много. К тому же родители переехали, так что вроде как и повода нет.

Энди схватился за сердце.

— Знаешь ты, как растоптать мужскую гордость! Повода, значит, нет? А я тебе не повод?

— Да брось! Конечно, повод. Может, мы с Люком наведаемся к вам на весенние каникулы. Рановато, конечно, для рыбалки, зато остановиться недорого.

Энди будто лишь теперь впервые заметил Люка. Он осторожно ощупал его глазами: аккуратные джинсы, заправленная в них рубашка-поло.

— Привет, Люк! Сто лет не виделись.

Они учились вместе до восьмого класса. Круглолицый Энди часто таскал на уроки огромную коллекцию насекомых. Популярности ему это не добавляло. А Люк был сыном местного пьянчужки. Так что в компанию «крутых парней» их обоих не принимали.

Энди энергично тряхнул его руку.

— Раньше Натс только о тебе и говорила. Ну, когда ты уехал и разбил ей сердце. — Энди усмехнулся злой шутке.

— Ну, в четырнадцать не выбираешь, где тебе жить.

Натали вмешалась, почувствовав их затаенную вражду.

— Да я его простила сто лет назад.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала Люка. Вот и всё. Больше он никогда не дергался по поводу Энди.

* * *

Люк не был ревнивцем. Детские шуточки Энди и Натали иногда его раздражали, однако всерьез не беспокоили. Теперь он жалел, что не подозревал всех и вся.

Следующие двести миль вдоль обочин мелькали голые деревья, иногда показывались небольшие городки. Когда Люк добрался до дома и припарковался рядом с машиной Джесси, на часах было пятнадцать минут шестого. Отлично. Он собрал бумаги, разбросанные на сиденье, захватил брошюру и сунул все в боковой карман портфеля.

В доме пахло томатным соусом с чесноком, и Люк вспомнил, что весь день не ел. В животе заурчало, но сперва он убрал портфель с глаз подальше. Нельзя, чтобы кто-то из детей туда влез.

Из кухни послышался топот. Прибежала Мэй.

— Папа! Привет, как дела на работе? — спросила она, совсем как ее мать.

— Все хорошо. — Он поцеловал ее в лоб.

— Привет, пап! — Давно Уилл не выходил его встречать. И, что хуже, трудно было вспомнить, когда он в последний раз так искренне радовался отцу. — Как съездил?

— Куда съездил? — встряла Мэй. На ней был просторный сине-зеленый свитер — наверняка взяла в шкафу у матери. — Я тоже хочу! Если по делам, то я суперпрофессионал.

Ага, выучила новое слово.

— Я помогала продавать тетради в школьной лавке, папа! Джесси говорит, что летом можно устроить распродажу в гараже, если ты не против.

Из кухни вышла Джесси — в джинсах, широкой футболке с разноцветной надписью и балетках, темные волосы собраны в высокий хвост. Надо же, ростом она и правда лишь чуть повыше Мэй. Под глазами у нее залегли тени. Неужели потому, что ей пришлось работать больше, чем обычно? Или это из-за тех проблем со здоровьем, о которых писала Натали?

Джесси прислонилась к стене между фотографией Уилла, закончившего восьмой класс, и снимком Люка и Натали с трехмесячным Клейтоном на руках. Для фотосессии они специально оделись во все белое.

— Простите, Люк, я сперва хотела обсудить с вами…

— Времени еще куча, обсудим.

— Джесси, я жду! — завопил из кухни Клейтон.

— А я-то думал, что научил этого ребенка хорошим манерам, — усмехнулся Люк и стянул пальто. Мэй тут же подхватила его и потянула наверх.

— Я повешу.

Уилл уселся на нижнюю ступеньку, очевидно, пережидая, когда кончится вся эта возня, чтобы разузнать, что отцу сказали в «Маранафе». Чтобы ускользнуть от разговора, Люк пошел прямо в кухню.

— Сегодня без скандала обошлось, когда Энни уходила? — спросил он у Джесси и взъерошил волосы Клейтону. Мальчик сидел за столом с вилкой в одной руке и столовым ножом в другой. Люк ловко выдернул у него нож и сунул малышу в руку чесночный сухарик с противня, который стоял на стойке.

— Да, все отлично. Наверное, Клейтон выспался в обед. Вел себя, как ангелок.

— Вот и хорошо.

Люк огляделся. Нигде ни пятнышка. На плите кипит в кастрюле соус, на разделочной доске лежит нарезанный хлеб, в миске — овощи для салата, рядом стоит заправка в специальном кувшинчике — никаких бутылок из супермаркета. То-то она и устала!

— Ничего себе! Не надо было…

— Это все Энни! Я пришла, а все уже готово. Я просто подогрела.

Значит, Энни.

— Подогреть — тоже работа!

Люк расставил на столе четыре одноразовые тарелки и посмотрел на Джесси.

— Оставайся на ужин. Мы все это не съедим. Да и умаялась ты, наверное, пока грела.

— Очень смешно! — Джесси хлопнула его по руке. Примерно так же реагировала и Натали, когда он ее поддразнивал. — У меня сегодня свидание, так что я пойду.

— У тебя свидание? — вбежала запыхавшаяся Мэй. Она чуть не врезалась в Уилла, который тоже слушал разговор, прислонясь к стене. — А с кем? И куда вы пойдете? Ты что, собираешься в этом идти? — Вопросы сыпались один за другим, будто это ее пригласил на ужин какой-нибудь мальчик.

— Конечно, в этом! — Джесси оттянула край футболки, демонстрируя цветной логотип во всей красе. — Не переживайте так, свидание у меня с отцом.

— А, — разочарованно протянула Мэй. — Но тебе нужен парень.

Улыбка Джесси чуть померкла. Она погладила Мэй по голове.

— Не так-то это просто, дорогая.

— Тебя же невозможно не любить, Джесси!

Она восхищенно поглядела на няню. У той чуть увлажнились глаза.

— Все возможно, котик, — засмеялась она в ответ. — Ладно, а то папа ждет.

— Стой! — Мэй потянула ее за руку. — А на следующей неделе сможешь остаться на пиццу? Пожалуйста! У меня будет день рождения.

— Слушай, родная, у Джесси наверняка свои планы на пятницу. — Люк поставил кастрюлю с дымящейся пастой посередине стола, сунул туда ложку. Уилл разложил приборы. Раньше он никогда не помогал накрывать на стол. Бедняга… Наверное, сгорает от нетерпения.

— Нет, я ничего не планировала. Могу принести торт или мороженое.

— Отлично! Спасибо! Вот мы повеселимся!

Мэй опять дернула ее за руку. Раз в пятый уже. Джесси аккуратно отняла ладонь и глянула на Люка.

— Конечно, приходи, если хочешь, — кивнул он.

— Приду.

Люк полез в холодильник за сыром, наблюдая за Джесси и Мэй из-за дверцы. Девочка носилась вокруг няни и рассказывала, как им будет весело и здорово, пока та одевалась.

— Дочка, отпускай Джесси. У нее и так долгий день получился. А тебе ужинать пора.

Мэй топнула ногой, но послушалась, только обняла Джесси еще раз напоследок.

— Спасибо тебе, Джесси!

— Не за что, мистер Ричардсон. Хороших выходных.

Кажется, она и впрямь собралась прийти к ним в гости в свой выходной. Люку было не по себе. Он понимал, что это не из сострадания и даже не из-за денег. Скорее всего, ею двигал некий долг перед Натали. Что они станут делать, когда чувство долга иссякнет?

Глава 11

После того как Джесси ушла, они до отвала наелись Энниными спагетти под особым соусом. Потом Клейтон устроился на диване смотреть мультики, а Мэй пошла в ванную, потому что соус был у нее везде — в волосах, на лице и одежде.

Умудрившись не заляпать новую рубашку, Люк мыл посуду, вывернув на всю катушку кран с горячей водой. Ему хотелось отвлечься и ни о чем не думать. Кипяток обжигал кожу. Лучше физическая боль, чем воспоминания о том, что произошло сегодня. И тут его из холла позвал Уилл:

— Пап, а где та брошюра, что тебе дали? В портфеле?

Он коротко поведал сыну о своем визите в «Маранафу», пока они убирали со стола. Рассказал обо всем буквально в двух словах — надеялся, что любопытный подросток отстанет от него хотя бы на время. Услышав, что Уилл открывает молнию на кармане, вспомнил, что среди всех бумаг лежит и письмо от Натали. Если сын наткнется на него, все еще больше запутается.

— Стой, я сам достану!

Люк в два прыжка добрался до холла. Как раз вовремя — Уилл уже рылся в сумке.

— Давай найду.

— Ну, ладно. — Уилл протянул ему сумку.

Люк сел на ступеньки и отыскал буклет среди неразобранной почты, которую сгреб в портфель накануне. Там лежало и непрочитанное письмо.

— Больше мне там ничего не сказали. Прости.

Уилл схватил брошюру и стал читать с таким видом, будто надеялся найти секрет вечной жизни.

— Ничего, все нормально. Спасибо, пап!

Люку показалось, что сын хочет его обнять. Два объятия за месяц — просто рекорд. Но тот заговорщически улыбнулся и помчался в гостиную.

Люк сел обратно на ступеньки с письмом в руке. После всего, что произошло, читать его не хотелось. Не распечатывать? А может, сунуть на работе в шредер? Но пальцы уже ощупывали конверт, пытаясь определить, сколько там листов.

Внутри было две страницы. При взгляде на ее почерк легче не стало. После первых же строчек — «Дорогой, сегодня ты здорово на меня рассердишься» — Люк сложил лист, боясь читать дальше. Руки дрожали. Что-то чересчур для одного дня — поездка в Каламазу, фотография Энди и Натали, настойчивые расспросы Уилла… А теперь еще и письмо.

«Впрочем, хуже не будет», — подумал Люк. Пусть даже в письме Натали подтвердит его худшие опасения, это лучше, чем мучиться догадками.

День 103

Дорогой, сегодня ты здорово на меня рассердишься. Но сперва вспомни, что несколько недель я вела себя хорошо и не доставала наставлениями. Тогда поймешь, как тебе не достает моего ворчания. Знаю, что ты скучаешь.

Вчера ночью мы говорили о том, что будет, если я не выкарабкаюсь. Ты ненавидишь эти разговоры. Мне осталось два сеанса химиотерапии, потом будет обследование — и выяснится, удалось ли победить раковые клетки. Во мне живет ощущение, что они притаились, подобно спорам ядовитого растения; стоит лишь ослабить хватку — и начнут размножаться.

Ты, как обычно, не хотел обсуждать, что будет, если результаты ничего хорошего не покажут. Я тебя не виню. Наверное, я вела бы себя так же. Поэтому и пишу эти письма — чтобы сказать вещи, которые не смогла сказать напрямую. Даже зная, что ты разозлишься. Наверное, я трушу. Но почему-то мне кажется, что лучше не говорить подобные вещи вслух…

Смотрела, как ты спишь. Я часто смотрю на тебя, когда не могу уснуть. Обычно прокручиваю в голове картины, которыми может окончиться весь этот кошмар. Однако сегодня ночью все было немного иначе. Бессонница терзала меня из-за слов, которые ты сказал перед тем, как уснуть.

Я осторожно свернулась в клубок у тебя под боком, чтобы не задеть порт для химиотерапии. Ты поцеловал меня в лоб и сказал: «Не можешь ты меня оставить. Я тебя слишком люблю».

«Знаю, я тебя тоже, — ответила я, прижалась к тебе и поцеловала в небритую щеку. — Только рак любовью не лечится».

«Обычно не лечится, — сказал ты. — А наша любовь — совсем особенная. Такая бывает раз в жизни. Никого никогда не буду любить, как тебя».

Я подняла голову. Хотела заглянуть тебе в глаза. Но ты уже почти уснул.

«Неправда. Ты можешь любить, и ты будешь любить. Ты должен». Ждала, что ты будешь спорить, доказывать, что никогда не женишься снова… Ты спал, а я плакала, потому что не хочу, чтобы ты был одинок.

Ты очень хороший, но замкнутый, и мне страшно представить, как ты будешь справляться один. Мы всю жизнь были вместе — за исключением пары лет в юности, когда заканчивали школу и начинали учиться в колледже. У тебя нет никого, кроме меня и детей. Ты общаешься только с Брайаном и с парой коллег, таких же зануд. Моя мама тебя не очень жалует (прости).

Понимаю, прошло всего несколько месяцев после моих похорон, и вряд ли ты готов к новым отношениям. Я не к тому, что тебе надо срочно кого-то найти. Просто прошу подумать об этом.

Ты заслуживаешь счастья. Я прекрасно знаю, что отношения — это не вечный праздник, но мне будет легче, если ты хотя бы попытаешься. У тебя два месяца, чтобы выбраться на свидание, а потом…

Я кое-что придумала, как тебе помочь, пусть меня уже не будет рядом.

Надеюсь, ты не злишься. Хорошо, что я сейчас не вижу твоего лица. Один хмурый взгляд смог бы пресечь все мои благие начинания. Поцелуй детей и скажи, что я люблю их. И будь готов. Никогда не знаешь, где тебя ждет новая встреча.

Люблю тебя.

Натали

Едва дочитав, Люк скомкал письмо в ладони. Откуда она знала — еще до операции, до облучения, до тех проклятых снимков, показавших, что рака нет, — откуда она знала, что умрет и оставит его одного? Ясновидение? Ему захотелось зашвырнуть письмо куда-нибудь подальше. Надо же, еще о свиданиях рассуждает!

Он изо всех сил сжал кулак. В голове мелькнула тревожная мысль: вдруг Нат говорит о новых поисках, потому что сама встретила другого человека? Может, на своем опыте знает, что можно любить и семью, и другого — скажем, кого-то вроде Энди…

Люк сунул комок бумаги в карман. Разберется с письмом потом, когда дети уснут. Когда он избавится от него, может быть, станет полегче. Слишком много мыслей бродило в голове после поездки в «Маранафу» и той фотографии… Люк вдруг вспомнил, что в раковине полно грязной посуды, а из крана течет кипяток. Он помчался на кухню. И столкнулся с Уиллом.

— Пап, смотри, что я нашел! — Сын сунул ему под нос глянцевую брошюру.

— Что там?

Люк пожалел, что не просмотрел сперва этот буклет и сразу отдал его сыну. Уилл указал на маленькую черно-белую фотографию внизу страницы. С нее улыбалось знакомое лицо.

— Это же дядя Энди!

Уилл отступил на шаг и скрестил руки на груди, сверля фото глазами.

— Разве? Не уверен… Хотя похож, да. Есть чуть-чуть.

Нельзя рассказывать о том, что есть фотография, на которой Энди с Натали в обнимку в одинаковых футболках улыбаются так, будто принадлежат друг другу.

— Он-он, сто процентов! Просто худой. Он был таким же, когда вы с мамой встретились?

Люк кивнул и протянул брошюру. Уилл схватил ее и снова уставился на снимок.

— Позвони ему! Он наверняка что-то знает. Вдруг они навещали там кого-то? Или просто занимались благотворительностью? А может, он мой…

Голос Уилла прервался. В горле у Люка застрял ком. Именно об этом он старался не думать.

— Ладно, позвоню на днях… Извини, надо посуду домыть.

Уилл колебался.

— Или не звонить… Подождать, пока что-нибудь еще выясним? — Он уложил буклет в карман толстовки и воткнул в ухо наушник. — Давай подождем. Мы ведь не знаем точно, он это или нет.

Не дожидаясь ответа, сын заткнул наушником другое ухо и поплелся к себе.

Люк сердито вытащил пробку из раковины. Он был зол. На то, что остыла вода. На беспокоящие вопросы. А больше всего на то, что парень на фотографии — Энди Гарнер.

Снимок обрезали: видны только лицо и плечи, но Энди был снят не один. На его левом плече лежала женская рука. На руке — кольцо. Обручальное кольцо Натали.

Люк слил остывшую воду, снова заткнул раковину пробкой и напустил кипятка. Погрузил руки в горячую воду. Боль не принесла облегчения. Конечно, можно сделать тест на отцовство и тем самым разрешить все сомнения сына. Сунуть результаты ему под нос, сказать: «Видишь? Я твой отец». Но самому Люку это не поможет. Одна мысль мешала с наслаждением вкушать спагетти и от души смеяться над перепачканной в соусе рожицей Клейтона. Что, если дядя Энди — все-таки отец? Отец другого ребенка от Натали?

Май

Глава 12

Люк выскреб из банки остатки шоколадной пасты и намазал ее на верхний корж пирога — Мэй заказала на день рождения. Он терпеть не мог пасту из банки, но сам приготовить ее не рискнул. Разровняв слой, решил наведаться к детям в гостиную и выяснить, не желает ли кто облизать лопатку.

— Ага, это нападение? — Натали выскочила из-за угла и выхватила лопатку у него из рук. На ней были любимые облегающие джинсы с дырой на коленке. Ярко-синяя футболка подчеркивала синеву глаз.

— Да! С тебя поцелуй. — Он рассмеялся, притворившись, что хочет отобрать лопатку.

Натали провела по ней пальцем, собрав шоколад, и сунула в рот.

— М-м-м, дело того стоит!

— Плати, красотка! — Люк подошел на шаг ближе. Она пахла шампунем и лосьоном для тела. На губах — следы шоколада. Люк вытер их большим пальцем. Он любил ее лицо, с возрастом становившееся все прекраснее. Тонкие морщинки на лбу и у рта были следами той жизни, что они прожили вместе.

— Люблю тебя, Нат, — прошептал он, глядя на ее губы. Ему хотелось поцеловать ее так же, как в первый раз в восьмом классе. Она ответила на поцелуй, склонив голову.

— Я тебя тоже, — прошептала Натали, обдав его горячей волной дыхания. Люк обнял ее и прижал к себе.

В дверь позвонили, и Натали отстранилась, коротко поцеловав его напоследок. Люк застонал.

— Надо открыть.

Она отступила на шаг назад. Люк почему-то знал, что она не пойдет к двери.

— Подождут. Не уходи.

Но ее рука выскользнула из его ладони. В дверь снова позвонили. Да что им всем надо!.. Люку хотелось пойти за ней, но ноги не слушались. Натали отступала — шаг, другой — и наконец исчезла во тьме.

— Нет! Натали!

Вокруг завертелась черная мгла, опаляя кожу, не давая возможности сделать вдох, налетел тяжелый ужас…

На плечо Люку легла рука. Он проснулся, не сразу сообразив, где находится. Гостиная, кухня, дверь в столовую, полуразмороженный пирог на стойке, последнее письмо от Натали на груди…

— Папа, к нам пришли! — Мэй в пышной голубой юбке и кофточке с блестками забралась на диван рядом с ним. Наряд — подарок от бабушки Терри. Люк не стал бы покупать нечто подобное девяти… нет, теперь уже десятилетней девочке, однако самой Мэй блестки пришлись по душе. На плечах у нее лежали две ровные косички. Несколько месяцев упорных тренировок — и он почти научился…

Люк ласково дернул дочь за косичку.

— Прости, я задремал. Откроешь дверь?

— Уилл уже открыл, — прошептала она и поцеловала его в щеку.

Из холла раздался шум. В гостиную заглянула Энни.

— Привет! Я слышала, ты тут уснул посреди работы.

На ней были тонкий кардиган и прямые джинсы, которые мели пол с каждым шагом — непривычный облик, у себя дома она одевалась более свободно. Заметив письмо у Люка на груди, она чуть нахмурилась.

— Да, прости. Кажется, отведал слишком много замороженного пирога и впал в кому, — рассмеялся Люк, стараясь позабыть сон, из которого его выдернул дверной звонок.

— Над пирогом еще стоит потрудиться. — На этот раз она нахмурилась не всерьез.

— Кто ж откажется от бесплатной помощи. — Люк быстро свернул письмо и сунул в карман.

— С чего это бесплатной?.. У тебя фартук есть?

— В кладовке должен быть. Сейчас поищу.

Люк прошел в кухню и открыл дверцу шкафа. Порывшись в ящиках с салфетками, цветочными горшками и прочей ерундой, потянул за длинную ленту.

— Нашел. Лови!

Энни поймала фартук, встряхнула его и замерла.

— Может, другой поищешь?

Голос у нее дрогнул, будто она вот-вот заплачет. Фартук — белый, с цветными отпечатками детских ладоней и стоп — дети подарили Натали на День матери. Сделали его вместе с бабушкой еще до того, как Клейтон научился ходить.

Люк отвернулся, вспомнив последний День матери, что они провели вместе, еще не зная о диагнозе.

Он порылся в ящике, отыскал свой фартук, который повязывал, когда жарил барбекю, с дурацкой надписью «Поцелуй повара». Впервые после похорон они что-то праздновали всей семьей. Надо, чтобы было весело, поэтому чем меньше воспоминаний о той, кого отчаянно не хватает, тем лучше.

Люк скучал по Натали — своей жене, матери его детей, женщине, которую думал, что знал. Но его терзали многие вопросы.

Люк разыскал Энди Гарнера на «Фейсбуке». Профиль был закрыт. На аватарке стояла фотография мужчины в широкополой шляпе и солнечных очках, с огромной рыбой в руках. То ли Энди, то ли нет. Натали несколько раз ездила к нему в гости, брала с собой детей. На похороны он не приехал. О докторе Ниле Люк по-прежнему ничего не выяснил — отвлекся на приготовления ко дню рождения Мэй.

Подошла Энни, положила руку ему на плечо. Теперь она часто так делала. Сперва Люк напрягался, но потом вошел во вкус. Хорошо, когда тебя утешает другой человек из плоти и крови, а не только листки бумаги, вырванные из тетрадки.

— Этот я спрячу — не хочу, чтобы запачкался. Он особенный. — Энни аккуратно сложила белый фартук и убрала обратно в кладовку. — К тому же твой помоднее будет, как считаешь? — Она приложила к бедрам клетчатый фартук с нарисованным отпечатком губ.

— О да! — рассмеялся Люк. — Шикарно!

— Поможешь? — Ленты вокруг бедер Энни завязала сама, однако верхнюю металлическую пряжку надо было застегнуть на шее. Она повернулась к нему спиной и опустила голову. Люк сделал шаг вперед и ощутил цветочный запах. Он обтер руки о штаны и потянулся к пряжке. И тут раздался голос Брайана:

— Родная, куда салат положить? — Не дождавшись ответа, он поставил пластиковую миску рядом с пирогом. — Прикольный фартук! — Потом рассмеялся и провел пальцем по надписи на груди. — «Поцелуй повара». Пожалуй, так и сделаю!

Брайан схватил Энни за подбородок и прильнул к ее губам.

Та сперва отшатнулась, но ее муж, кажется, не заметил этого. Он обнял ее за талию и притянул ближе — тем же движением, которым Люк во сне прижимал к себе Натали. Только через пару секунд Люк осознал, что по-прежнему держит в руках пряжку фартука.

Он выпустил ее и отошел, глядя в пол. В груди бушевала ревность. Люк говорил себе, что его ничуть не волнует то, что Брайан целует Энни. Ему плохо потому, что больше никогда не доведется поцеловать Натали.

Энни отстранилась от мужа и перевела дыхание.

— Тут дети, Брайан!

— Кто — Люк, что ли? Не волнуйся, ему в школе рассказали всё про пестики и тычинки.

Энни обернулась через плечо. Люк заметил, что она покраснела. За то время, что они провели вместе, он научился читать у нее по лицу. Люк больше не воспринимал Энни как лучшую подругу Натали, а начал ценить ее как умного, сложного, неоднозначного человека, которого не мог до конца разгадать.

— Там, в холодильнике, пиво. Остынь, герой-любовник! — пошутил Люк, чтобы снять напряжение. Он не любил общаться с людьми вот так запанибрата, однако порой приходилось. — Энни обещала помочь нам с пирогом.

Брайан отпустил жену, раскрутив, как балерину. Она звонко рассмеялась. Должно быть, Клейтон услышал ее смех аж в своей комнате, потому что через несколько секунд на лестнице раздался топот детских ног.

— Энни! Я так соскучился!

— Я тоже, дружок!

Она сжала малыша в объятиях и поцеловала в макушку.

— Даже дня не прошло, — пробурчал Брайан. — Неужели за день можно так наскучаться?

— И по тебе соскучился, Брайан! — сообщил Клейтон и сунул в рот пальцы.

Тот вскинул голову, как собака, заслышавшая хозяйские шаги.

— Правда? И я скучал, малыш.

Энни улыбнулась мужу так, как никогда прежде. Люк видел улыбку, смущенную, веселую, счастливую и вымученную; сейчас она светилась гордостью.

Прижимая к себе Клейтона, Энни подошла к пирогу.

— Будем украшать пирог для Мэй? Я дам тебе облизать ложку.

Клейтон закивал.

Брайан, внезапно оставив шутливый тон, обратился к Люку:

— Слушай, у меня к тебе просьба.

— Конечно. Что стряслось?

— Не знаю, говорила Энни или нет, у меня скоро собеседование по новой работе.

— Ничего себе! Тебя повысят?

— Нет, это вообще не связано с полицией. Частная охранная фирма.

— Ого! Звучит неплохо.

— Ну, я пока губу особо не раскатываю, но, если меня возьмут, будет отлично. Гибкий график, работа полегче, а платят больше.

Упоминая про деньги, Брайан понизил голос. Люк переминался с ноги на ногу, пытаясь понять, куда он клонит. Кроме дурацкого вопроса «Всяких звезд охранять будешь?», на ум ничего не шло. Брайан заглотил остатки пива из бутылки.

— В общем, мне нужны будут рекомендации, а ребят из участка я попросить не могу. Ничего, если тебе позвонят и зададут пару вопросов?

Брайан положил ему на плечо тяжелую ладонь. Теперь Люк понял, что тот не зря столько лет проработал в полиции. Любой преступник тут же расколется. Поди откажи… Да и Энни только выиграет, если муж сменит работу: никаких ночных смен, не так опасно, а зарплата выше.

— Без проблем. Дай мой телефон. Буду рад помочь.

— Отлично! Может, они вообще не позвонят, но если вдруг — сообщи, ладно?

Люк кивнул. К ним подошла Энни.

— Джесси здесь. Заказываем пиццу?

— Я уже заказал, надо только забрать ее в «Сэмми». У меня где-то купон на скидку завалялся.

Люк просмотрел бумажки, прикрепленные к холодильнику разнокалиберными магнитами. Их дарили Натали ученики, привозя из путешествий. За двенадцать лет коллекция собралась приличная, за каждым — своя история.

— Посидите с детьми?

— Давай купон, я сам съезжу! — Брайан выхватил у Люка бумажный прямоугольник и достал ключи на цепочке. — Нянька из меня не очень.

— Ладно. — Люк достал из кошелька несколько двадцаток и протянул Брайану. — Должно хватить.

— Ага. Я быстро.

Брайан одернул рубашку, заправленную в джинсы, затем повернулся, словно что-то забыл, и, схватив Энни за руку, притянул к себе и опрокинул назад. Уилл и Мэй хором охнули. Брайан впился жене в губы киношным поцелуем. Когда он наконец отлип от нее, дети хохотали так, как не смеялись давным-давно. Люк не знал, почудилось ему или нет, но Брайан вроде бы посмотрел на него перед тем, как отпустить Энни: «Мне можно, она моя».

— Отлично! — смеялась Мэй. У нее был день рождения, и она веселилась, позабыв, что скучает по матери.

Тут девочка поймала взгляд Люка и погрустнела. В комнате царил задорный, праздничный дух, а она безмолвно спрашивала: «Все нормально? Ничего, что нам хорошо без мамы?»

— Все хорошо! — прошептал Люк одними губами. Девочка улыбнулась, но по ее щеке покатилась слеза. Она быстро смахнула ее и снова расхохоталась, когда Уилл передразнил звук поцелуя.

Джесси постучала по стойке.

— Эй, ребята! У меня есть бумага и клей для праздничных колпаков; давайте смастерим, пока еда не приехала.

— Ура! — завопила Мэй.

Уилл закатил глаза, но ничего не сказал. Посадил Клейтона на детский стул и сам уселся рядом с Джесси, которую Мэй душила в объятиях.

— Джесси, ты лучше всех!

— А ты как считаешь, Джесси действительно лучше всех? — негромко спросила Энни, повернувшись спиной к столу и пальцем подправляя блеск для губ. Люк рассматривал ее лицо, вдруг оказавшееся так близко: мерцающие синие тени, родинка на щеке, которую она всегда пыталась скрыть под макияжем. Он наклонился еще ближе: под слоем тонального крема темнело пятно по размеру куда больше родинки. Кажется, оно отливало синим.

— С детьми она ладит.

— А ты знаешь, что у нее серьезные проблемы со здоровьем? Уилл говорит, она ест не всё, пьет много таблеток и… ох, не хочется говорить… иногда ведет себя как маленькая. Она сама еще ребенок; не знаю, можно ли ей доверять наших ребят?

Люк склонил голову, рассматривая пятно у нее на скуле. Да, синяк. Но не только это выбило его из колеи. Обычно Энни была склонна видеть в людях только хорошее, слова о Джесси совсем не в ее духе.

— Согласен, порой Джесси выглядит усталой, но дети ее обожают. Инфантильна? Пожалуй. Единственный ребенок в семье, мать умерла, когда Джесси было двенадцать. А теперь она взрослая. Если сама считает, что справится, я не буду вмешиваться.

— Я-то ничего против нее не имею. Джесси хорошая, искренняя. Просто я подумала о детях. Хотела, как лучше.

Энни повернулась к детям, которые сидели за столом и увлеченно мастерили праздничные колпаки.

— Конечно, Джесси несколько ребячлива, но… Скажи лучше, что у тебя с лицом? — Люк потянулся к ее щеке.

Энни отшатнулась.

— Ничего. Поскользнулась в душе. Сильно видно синяк?

— Нет-нет.

Люк подошел поближе, чтобы оглядеть ушиб. В памяти вдруг всплыли детские страхи: гул отцовского голоса, крики мамы, умоляющей о пощаде, блеск часов и золотого браслета на левой руке отца…

Нельзя об этом думать. Нельзя вспоминать семью в маленьком домике на Винтер-лейн и то, как отец все разрушил.

— Болит? Голова хоть не кружится?

— Нет, порядок, честно. Застегнешь?

Энни повернулась спиной и подставила шею. Они так и забыли затянуть пряжку на фартуке. Люк щелкнул застежкой.

— Кстати, не воображай, будто я не заметила письма, которое ты читал, когда я пришла.

Энни уже позабыла о синяке и смотрела на него, вопросительно приподняв брови.

— Знаю, что заметила. — Люк взял лопатку, которой она намазывала шоколад на пирог, и бросил ее в раковину, затем включил воду и схватил губку для посуды. — Я и не скрывался. Они мне помогают, чего стыдиться.

— Да я тебя и не стыжу. Но почему ты не пытаешься выяснить, кто их отправляет?

Люк медленно выдохнул.

— Я ходил на почту, говорил с управляющим. Отследить их нельзя. Что мне еще сделать? Читать я их все равно буду. Не пойму, почему ты пытаешься отговорить меня.

Похоже, Энни пришла на день рождения с твердым намерением высказаться.

— Люк, я ведь не из вредности, пойми. Просто ты себя обманываешь и растравляешь. Как будто Натали еще жива. — Она отняла у него губку, обтерла лопатку, ополоснула и положила сушиться.

— Может, она знала, что даже человеку с логическим мышлением нужен небольшой самообман. И ничего они меня не растравляют, эти письма. И если речь зашла про травмы, давай-ка признавайся…

— Ладно, ладно, я поняла. Больше не будем об этом. Так что Брайан от тебя хотел?

— Просил рекомендацию для новой работы.

Она промолчала. По ее лицу Люк не понял, что Энни думает.

— Ты, похоже, не в восторге. Боишься, что, если муж уйдет из полиции, тебя сразу же оштрафуют за превышение скорости? — Он подтолкнул ее локтем, желая вернуть игривое настроение.

— Просто… Понимаешь, странно, что он заговорил с тобой об этом без меня.

— Не бери в голову, Энни. Мы за две минуты все уладили. Но, кажется, он и вправду волнуется по поводу этой новой работы.

— О да. Это точно.

Она вытерла руки и просунула полотенце через ручку выдвижного ящика. Люк попытался прочесть хоть что-нибудь по ее лицу, но ничего не вышло.

— А я вот не рада. Я ведь обещала Натали. Как тут теперь переехать? Не могу же я нарушить слово только потому, что Брайан ни с того ни с сего решил сменить работу.

— Стой, ты о чем? Куда переехать?

— А, так он не сказал тебе? В Вашингтон.

У Люка подогнулись колени. Так вот почему Энни вдруг заволновалась по поводу Джесси и писем от Натали… Она переезжает.

Значит, Вашингтон… Энни права, Натали наверняка на это не рассчитывала. Когда он успел так привязаться к Энни? Ему нужен кто-то, с кем можно поговорить, кто поможет с детьми и разделит скорбь…

Господи, да Клейтон, который отказывался спать днем, теперь укладывается по первому слову Энни. А Уилл, который прежде, как сыч, сидел у себя в комнате, каждый день пишет ей эсэмэски и сияет, как начищенный пятак, когда она приходит. А бедняга Мэй потеряет последнюю женщину в окружении, которая хоть как-то могла заменить ей мать. А с кем ей говорить о мальчиках, и о созревании, и… Обо всем том, о чем Люк понятия не имеет.

Если б она переехала куда-то неподалеку… В Вашингтон — все равно что в Монголию.

— За нас не волнуйся. — Люк натянул на лицо ставшую привычной за последнее время маску под названием «у-меня-всё-в-порядке» в надежде, что Энни сочтет ее убедительной. — Натали всегда желала тебе счастья.

— Серьезно? Ты тоже думаешь, что ничего страшного не произойдет? От Брайана я и не ожидала, что он поймет… Но ты! Я ведь обещала ей, Люк. Я не просто следую указаниям из письма; я поклялась ей перед смертью, глядя в глаза!

— Натали умерла.

Люк огляделся по сторонам, убедившись, что дети по-прежнему увлечены колпаками.

— Она умерла, Энни. И не глядит на нас с небес.

Вышло горше, чем он рассчитывал. Энни наклонилась к нему и прошептала со слезами на глазах:

— Не верю! Я знаю, она смотрит на нас. Знаю!

И тут хлопнула входная дверь.

— Пицца! — закричала Мэй. Дети с Джесси кинулись убирать фломастеры, блестки, бумагу.

Брайан протопал в кухню и поставил на стойку картонные коробки с пиццей.

— Не знаю, как вы, а я проголодался.

Люк полез за лопаткой для пиццы, спиной ощущая взгляд Энни. Он ее обидел. Ей хотелось, чтобы он расстроился из-за того, что она уедет и нарушит слово, данное Натали. Он и расстроился — просто виду не подал.

Люк отсчитал нужное количество бумажных тарелок из стопки и расставил их по столу. Столешница была вся в клее и блестках. Ладно, пусть будет праздничное украшение…

Комната наполнилась запахом чеснока и плавленого сыра. Энни села за стол последней, рядом с Брайаном. Клейтон тут же взобрался к ней на колени, и женщина обвила его рукой. Малыш положил голову ей на плечо и погладил по руке Брайана. Люк отвел взгляд. Мэй одарила собравшихся ослепительной улыбкой, которая чуть утешила Люка. Пусть порадуется. Хотя на душе было паршиво, он тоже натянул счастливую улыбку.

Да, все вокруг напоминало о Натали. Но с этой болью он свыкся, как глаза приноравливаются к темноте. А под тонкой коркой печали внутри бушевал гнев. Прошло пять месяцев… Пять! Он только-только снова ощутил вкус жизни, хотя бы чуть-чуть, и Энни сыграла в этом немалую роль. Натали знала, что ее подруга окажется необходима, поэтому заставила ее поклясться. Она писала письма, строила планы… Зачем Брайан вмешался и все испортил? Люк злился и на себя. Почему он сказал Энни, чтобы уезжала?

И конечно, его беспокоил ее синяк.

Краем глаза Люк наблюдал за тем, как Энни кормит Клейтона пирогом. Тот медленно жевал; щеки его раздулись, как у хомяка. Энни вытерла ему лицо салфеткой и поцеловала в макушку. Брайан обнимал ее за плечи, листая что-то в телефоне. Энни поймала взгляд Люка и горько улыбнулась. Он понял — она уедет. Даже если он попросит ее остаться. Пусть Энни любила и Натали, и ее детей, но против мужа она не пойдет. Ни за что.

Глава 13

Люк аккуратно сложил в карман рюкзака стопку писем. Сверху лежало последнее. Письма стали приходить реже, но он по-прежнему искал в них ответы на вопрос о «Маранафе», Энди Гарнере и неуловимом докторе Ниле.

За прошедшие две недели отношения с Энни испортились. Когда Люк завозил Клейтона по утрам, держалась она отчужденно. Отказалась от приглашения на ужин после весеннего концерта Мэй и не зашла в дом, когда заезжала за Уиллом, чтобы подвезти мальчика в торговый центр.

Люк знал, чего она добивается. Ей хочется, чтобы он отказал Брайану в рекомендации — признал, что она, Энни, им необходима. Но разве мог он так поступить? Брайан — ее муж, и, если ей не хочется переезжать, сама пусть скажет об этом.

В понедельник Люк снова завез Клейтона к Энни.

Энни открыла дверь.

— Привет, Клейтон!

Он помог сыну перебраться через порог и поставил на пол мешок с вещами. Мальчик бросился к ней на шею.

— Я скучал!

— А я сильнее!

Энни поцеловала малыша в макушку и чуть подкинула вверх. Когда она подняла взгляд на Люка, тот уставился на свои ботинки.

— Спасибо. Хорошего дня вам обоим.

— Спасибо, — откликнулась Энни чужим голосом и прикрыла за ним дверь.

Люк оглянулся через плечо проверить, смотрят ли Энни с Клейтоном ему вслед из окна. Никого. Как и все последние две недели. Люк покачал головой и зашагал к машине.

Пока что никто по поводу Брайана ему не звонил, и Люк в глубине души был рад этому. Да, ему хотелось, чтобы Энни осталась, и по чисто эгоистическим соображениям, однако в последнее время его тревожили и отношения у них в семье. Люк дважды обратил внимание на ее синяки: один на бедре (он увидел его, когда Энни нагнулась к Клейтону, и юбка у нее чуть задралась), а второй на плече (на ней была блузка с коротким рукавом). Конечно, она могла удариться в тренажерном зале или упасть во время пробежки…

Когда они начали появляться? Интересно, Натали что-нибудь знала? Наверное, нет. Всякий раз, когда они возвращались после ужина с семейством Гурелла, Натали восклицала: «Брайан — такой козел!» Конечно, Брайан — козел, но неужели он к тому же распускает руки?

Люк откинулся на спинку сиденья. Может, у него паранойя? Брайан — друг семьи и служит в полиции. А с другой стороны, вдруг он не ошибся? Многие ли догадывались, что его собственный отец тиранит близких?.. Нельзя оставлять Клейтона в этом доме, пока все не выяснится.

Минуту спустя Люк вновь притормозил у дома Энни. Лужайка у дома, как всегда, была аккуратно подстрижена. У обочины извилистой садовой дорожки в два ряда цвели красные и желтые тюльпаны. Цветы пылали на фоне влажной черной земли. Все выглядит таким приличным, таким благообразным… Люк заскочил на крыльцо и замолотил кулаками в дверь. Испуганная Энни выскочила на порог, к ее ногам жался Клейтон.

— А, это ты… — Она сдернула с плеча полотенце, и Люк ясно разглядел новые синяки. — Я чуть инфаркт не заработала.

— Прости, что напугал, просто я… — Надо было подумать над отговоркой, прежде чем тарабанить в дверь. И что теперь? — …Забыл тебе сказать…

— Зайдешь?

— Ненадолго. Вспомнил, что мы с Клейтоном сегодня записались к врачу.

Он прислонился к дверному косяку, стараясь не выдавать волнения. Не стоило тревожить Энни еще больше.

— Понятно. Соберу его вещи.

След из игрушек привел в гостиную — там Энни с Клейтоном проводили бо́льшую часть времени. Что ж, быстро ускользнуть не получится… Люк закрыл за собой дверь.

— Давай помогу.

Он подобрал с пола синего плюшевого медведя и коробку с фломастерами и бросил их в мешок. Энни следом закинула еще несколько игрушек. Внезапно что-то забубнило:

— Буква «А» дает звук «а», буква «А» дает звук «а»…

— Терпеть не могу эту игрушку, — проворчал Люк. Он полез в рюкзак, достал музыкальную азбуку, открыл панель сбоку и щелкнул выключателем.

— Я шесть недель билась, не знала, как она выключается! Там просто какие-то вечные батарейки! — Энни рассмеялась.

— Зато в прикольных игрушках батарейки садятся буквально через два дня. — Люк улыбнулся в ответ и впервые за две недели встретился с ней глазами.

— Да уж, просто заговор.

— Точно. Подадим на них в суд и станем миллионерами.

Хорошо, что в разговоры с Энни вернулась прежняя шутливая легкость. Люк протянул ей ладонь. Она заправила за ухо светлую прядь и протянула руку в ответ. Пальцы у нее были прохладными и тонкими. Такими тонкими, что, кажется, нажми посильнее — и сломаешь.

— Энни, прости, пожалуйста. Тогда, на дне рождения Мэй… Я знаю, что обидел тебя.

— Все хорошо. — Она отняла руку. — Ты прав. Если Натали считала, что вам нужна моя помощь, это не значит, что она действительно нужна.

— Ты правда решила, что я так думаю?

Вот как вышло: хотел защитить Энни, а вместо этого расстроил…

Она кивнула. Люк сделал шаг ей навстречу и остановился, замявшись.

— Ты нам очень нужна. Очень. Но мне не хочется, чтобы ты чувствовала себя виноватой из-за переезда. Нельзя быть эгоистом. Ты заслуживаешь счастья.

Она обхватила себя за плечи. Глаза у нее потемнели, словно отражая настроение.

— Ну да, счастья…

Люк подошел еще на шаг ближе.

— Ты ведь счастлива, Энни?

Она сильней сжала руки и закусила темное пятно на губе. Старый шрам? Интересно, откуда он?.. Беспокойство пересилило.

— У тебя все хорошо?

— Слушай, почему ты вернулся? — Между ними вдруг выросла стена. — Вы не записывались к врачу, так?

Люк отвел взгляд. Тактическая ошибка. Он слишком надавил. Когда семья Натали только переехала в их город, Терри зашла к ним, чтобы поговорить с мамой Люка. Прямо заявила, что слышала крики отца, и спросила, откуда у нее синяки. Мама вежливо улыбнулась и ответила, что всё в порядке, а потом напоила ее чаем с пончиками.

— Ты что-то прочел в одном из тех писем? Давай рассказывай, Люк.

Он никогда раньше не видел Энни такой рассерженной.

— Письма ни при чем. — Ему хотелось отступить, но он боялся выказать слабость. — Просто я за тебя волнуюсь и хочу помочь.

— В чем?

— С Брайаном. Мне кажется, он…

Люк не договорил. Дверь наверху открылась, и вышел Брайан собственной персоной.

— Привет, Люк. Услышал, как ты пришел.

Он перегнулся через перила. Рубашки на нем не было, только форменные брюки. На плечах бугрились мускулы. Левое плечо украшала татуировка в виде колючей проволоки. На груди тоже имелась татуировка — какое-то слово, издалека Люк не мог разобрать, какое именно.

— Привет, Брайан! А я уже ухожу.

Люк поправил мешок на плече и махнул Клейтону, который устроился на ступеньках и перебирал детали конструктора.

— Не хочу к доктору, ненавижу уколы!

Мальчик сполз на ковролиновое покрытие. Люк легонько потянул его за руку.

— Не волнуйся, сегодня никаких уколов. Потом куплю тебе мороженое.

Придется, наверное, и вправду идти к врачу.

— Завтра вас ждать? — спросила Энни.

— Наверное. Я тебе попозже позвоню.

Она покивала.

— Хорошо. — Голос у нее звучал до жути спокойно.

Люк пошел к двери.

— Тебе еще не звонили? — окликнул Брайан. — Мне сказали, что проверка займет пару недель.

Люк даже не обернулся. Его терзала мысль, что он оставляет Энни в одном доме с мужчиной, который, возможно, над ней измывается. И еще просит его об одолжении…

— Нет, не звонили. Если что, сразу скажу.

— Может, вообще не позвонят, — крикнул Брайан.

«Будем надеяться», — подумал Люк, захлопывая дверь.

Июнь

Глава 14

Люк нажал кнопку фотоаппарата. Ему позировали Мэй с Уиллом. Раздался щелчок. Ну конечно, у старых фотоаппаратов в самом деле закрывался и открывался затвор.

В пентуотерском детстве Люк и Натали долго копили на «мыльницу», а потом устроили себе фотосессию на заднем дворе: строили в объектив смешные рожицы. Проявить пленку денег уже не хватило.

Тот фотоаппарат наверняка так и валяется где-нибудь на чердаке со старыми вещами. Надо попросить Уилла поискать его, когда дети поедут к Терри…

— Готово, пап? А то опоздаем, — процедила Мэй, продолжая улыбаться.

— Да ладно, последний день учебы. Всем пофиг, опоздаем мы или нет, — отмахнулся Уилл и набросил на голову капюшон. Июнь, семнадцать градусов тепла, а он не вылазит из толстовки. Наверное, она истлеет прямо на нем. — А вообще, лучше бы уже и поехать. Потом все лето с друзьями не увижусь.

Люк выключил фотоаппарат и положил его на столик в прихожей. Он не сам вспомнил про фотографии. Несколько дней назад пришло письмо от Натали. Она снимала детей каждый год в первый и последний учебный день, а потом ставила фотографию в рамке на каминную полку в гостиной. В семье Ричардсонов начало и конец учебы воспринимали как праздник. Наверное, потому, что Натали работала учительницей.

Особенно Люку пришелся по душе один абзац из письма, посвященного последнему школьному дню. Этим утром он перечитал его до того, как Мэй и Уилл проснулись.

Не понимаю, почему родители плачут, когда впервые приводят детей в школу. По-моему, это лучший из дней. От предвкушения и волнений у меня по коже всякий раз бегут мурашки. Вот последний день грустный, это да. Год заканчивается, из класса к родителям бегут первоклашки… На следующий год у них уже будет другая учительница. Вот тот конец, что знаменует начало, а вовсе не первый день.

Читая эти строчки, Люк не мог отделаться от мысли, что жена говорит о большем, не просто о школе.

— Уилл, ты чего трагедию устраиваешь? Мы еще две недели здесь пробудем, — сказала Мэй и взвалила на плечи фиолетовый рюкзак. Люк не отважился спросить, почему он такой тяжелый. Наверное, всему виной камни, которые Мэй с Джесси разрисовывали на днях. — К тому же бабушка Терри сказала, что повезет нас в «Диснейленд», и на пляж, и на крокодилью ферму, и…

— Мне это все параллельно. Я бы лучше здесь остался, с ребятами позависал… Клей, мы уходим!

— Слушай, повежливее с сестрой! — предупредил Люк. — И прекрати орать; Энни решит, что мы дикари.

Из кухни прибежал Клейтон. За ним шла Энни, готовая поддержать, если малыш споткнется. Она недавно стала частью утренних суматошных сборов. Спустя пару часов после выдуманного визита к доктору она сама позвонила Люку. Ни слова не сказав о предыдущей беседе, предложила сидеть с Клейтоном у них дома. Объяснила, что передумала насчет переезда, и скрепя сердце попросила все-таки дать Брайану рекомендации. Люк согласился, потому что не хотел в очередной раз ее отталкивать, хотя и не представлял, что скажет, если ему позвонят.

В любом случае Энни скоро приходить перестанет. Терри попросила, чтобы дети приехали на летние каникулы в Орландо, и Люк не нашел причины отказать. Непросто быть отцом-одиночкой. На работе в разгаре новый проект, и Люк был благодарен Энни за дополнительную помощь, но не мог повесить на нее детей на все лето.

— Не волнуйся; что я, по-твоему, дикарей не видала? — Энни подтянула Мэй хвостик на затылке и обратилась к Уиллу: — Кстати, стоит пригласить съемочную группу «Нейшнл джиографик» к тебе в комнату, они много что узнают о разных формах жизни.

Сдернув с головы Уилла капюшон — для этого ей пришлось встать на цыпочки, — она потрепала его по макушке и улыбнулась.

— Так лучше. Люк, надеюсь, ты сфотографировал его без капюшона?

Он кивнул и посмотрел на часы. Без пятнадцати восемь. Пора выходить.

— Ладно, ребята, прощаемся с Энни и Клейтоном, а то опоздаем.

— Хочешь сказать, это ты опоздаешь на встречу с мисс Мэйсон? — хмыкнул Уилл. — Который уже раз? Третий или четвертый?

— Вообще-то на этих встречах мы разговариваем о тебе, — отмахнулся Люк. Сын полагал, что мисс Мэйсон вызывает отца в школу, лелея в душе романтические надежды. — Ты нас задерживаешь. Идем. — Люк наклонился и чмокнул Клейтона в щеку. — Слушайся Энни.

— Я всегда слушаюсь. Так Энни говорит! — Клейтон надулся.

— Я подтверждаю, — засмеялась Энни, затем обняла одной рукой Уилла, а другой — Мэй. — Хорошего дня вам, ребята, и на отца не сильно наседайте. Он будет по вам скучать.

— Ладно, — пожал плечами Уилл.

Энни пощекотала его под ребрами, и он отскочил, сдерживая смех.

— Эй, ты чего?

— Что? — Она сделала невинные глаза.

— Так, все на выход! — вмешался Люк. Он взял Мэй за руку и обернулся к Энни. — И ты туда же…

— Да ладно тебе; вспомни, когда он в последний раз улыбался.

— Знаю, знаю…

Люк помедлил. Ему хотелось сказать, как он ценит, что Энни помогла расшевелить Уилла, однако времени не было.

— Хорошо, веселитесь тут.

— А как же! — Энни поджала губы, будто тоже хотела что-то сказать, но не смогла.

Люк завез Мэй в начальную школу и теперь ждал очереди в длинном ряду машин возле школы Уилла, чтобы припарковаться. До назначенной встречи с мисс Мэйсон оставалось четыре минуты. Уилл побежал на занятия.

Люку не терпелось увидеть мисс Мэйсон. Он радовался предстоящему визиту, хотя знал, что, в принципе, все можно было обсудить по телефону. Если уж Натали подталкивала его к тому, чтобы отправиться на свидание, пусть это будет знакомая милая женщина, а не кто-то из тех, кого припасла жена. Конечно, встречи в кабинете мисс Мэйсон не были свиданиями, но все же близко к тому…

Обычно ему приходилось пережидать на неудобных стульях в приемной, пока не закончится предыдущая встреча, однако сегодня мисс Мэйсон стояла на пороге кабинета. На ней, как всегда, были туфли на высоком каблуке — красные, с дюймовой платформой; строгая черная юбка и просторная серая блузка подчеркивали яркую обувь. Распущенные волосы мягкими локонами сбегали по плечам почти до самой талии. Концы были гораздо светлее темно-янтарных корней — то ли дань моде, то ли она просто перестала красить волосы. Натали никогда не следила за модными веяниями, придерживалась своего стиля. Иногда она наряжалась, когда шла в школу. Спустя несколько лет совместной жизни Люк перестал спрашивать, есть ли повод, потому что она всегда отвечала: «Сегодня у меня настроение для платьишка».

«Прекращай», — велел Люк сам себе. Хватит думать о ней все время. Он не убегал бы от этих мыслей, если б Натали не заставила его мучиться догадками о том, какую роль играли в ее жизни двое других мужчин.

Да, он читал приходящие письма и даже получал от них удовольствие. Но еще постоянно ждал, что Натали проговорится и скажет что-нибудь эдакое про таинственного доктора Нила (о нем упоминалось двадцать четыре раза) или про старого знакомца Энди (всего лишь одно случайное упоминание).

Мисс Мэйсон махнула ему рукой, приглашая войти. Она была красивая, умная, и он ей явно нравился, хоть Люку и не хотелось признавать правоту Уилла.

— Доброе утро, мистер Ричардсон! Спасибо, что пришли так рано.

На столе лежали две внушительные булочки с корицей и стояли два запотевших картонных стаканчика.

— Надеюсь, вы пьете кофе со льдом? Не могу пить горячий в такую жару.

— С удовольствием! — Люк улыбнулся и придвинул стул поближе к столу. С предвкушением взял один из стаканов, однако, сделав глоток, едва не скривился. Не кофе, а приторное молоко!

Мисс Мэйсон уселась в свое кресло, вытянув ноги.

— Даже не верится, что уже конец года! — Она отщипнула кусочек от булки и отправила его в рот.

— Это точно! — кивнул Люк. Интересно, почему он так переживает? Даже на лбу пот выступил. — Подкрался незаметно.

— Именно, — напряженно улыбнулась мисс Мэйсон.

Воцарилось неловкое молчание. Люк нахмурился, машинально сделал еще глоток — и отставил стакан подальше.

— Так что вы хотели обсудить? Опять Уилл что-то натворил?

— Ну, да… — Она отправила в рот очередной кусок булочки, запила кофе и закашлялась. — Ой, какой сладкий!

— Есть немного.

— Простите, в «Старбаксе» была очередь, и я взяла в другом месте. Больше к ним не пойду. Всё, попали в мой черный список.

— Ничего себе, у вас есть черный список кофеен?

— Да, работаю под прикрытием. Задача — отыскать в Мичигане все места, где варят гадкий кофе.

— Опасная работа! Вас не пытались убить кофемолкой?

— Пока нет, но кофеином я пропиталась насквозь, стала стремительной и неуловимой, как ниндзя.

Они рассмеялись. Люку нравился ее смех — легкий и беззаботный. Может, слегка громковат. Понятно, почему она ладит с подростками. Юмор у нее вполне в их духе.

— Я уже боюсь! — Люк поднял вверх руки.

— Нет-нет, я использую суперсилу только в борьбе со злом. Вы в безопасности.

— Ух ты! — Люк вытер пот со лба. Выпить, что ли, еще холодного кофе, чтобы чуть остыть? Где-то вдалеке прозвенел звонок. Значит, уроки уже начались. Люк усилием воли заставил себя не смотреть на часы.

— Ладно, не буду вас задерживать. Давайте к делу. — Мисс Мэйсон раскрыла папку, лежавшую на столе. Люк напрягся, как всякий раз, когда заходил к ней в кабинет. — Взгляните на курсы, которые мы рекомендуем для Уилла, исходя из его оценок. Я говорила вам об этом в прошлый раз. Ему советуют взять английский, химию и историю Америки. Нужна ваша подпись. Если вы уверены, что нагрузка не будет слишком большой, конечно.

— Я просмотрел те учебные планы, что вы мне дали; думаю, он справится. Уилл немного запустил учебу, но потихоньку догоняет. Как вы считаете?

— Да, теперь все хорошо. Думаю, он справится.

— Спасибо! Давайте тогда подпишу, что там нужно…

— Конечно! — Мисс Мэйсон улыбнулась, на щеках заиграли ямочки. Она милая, необычная, увлечена работой — все так, вот только готов ли Люк к дальнейшим шагам?

— Как обстоят дела с курсом психотерапии? По-моему, Уиллу по душе пришелся мистер Коттон. — Она передала Люку папку с бумагами.

— Да, все хорошо. — Он пробежал глазами по странице. — Я был уверен, что как только пройдет шесть недель — мы договорились на стандартный курс, — Уилл откажется к нему ходить; а парню понравилось. Мэй тоже пару раз к нему ходила…

Люк замолчал, разыскивая, где поставить подпись. Он чувствовал, что мисс Мэйсон смотрит на него.

— Хорошо. Психотерапия еще никому не навредила.

— Это точно.

Люк подписал документы и встал. Лицо мисс Мэйсон омрачилось. Он ощутил укол совести.

— Спасибо вам за завтрак! Мне пора, а то на работу опоздаю.

На заднем плане снова раздался звонок, и ожил громкоговоритель.

— Ох, простите, не хотела вас задерживать. Знаете, очень немногие отцы так занимаются детьми. Поэтому спасибо вам.

— Ну, что вы…

Он вовсе не был «хорошим» отцом. Все это устроила Натали. У него есть помощницы — Энни и Джесси, теперь и с Уиллом отношения наладились…

— Ничего подобного. Уилл рассказал, что вы провели целое расследование из-за того найденного письма. Я считаю, что вы большой молодец.

Она взглянула ему в лицо. Глаза у нее были рыжевато-зеленые. Сердце Люка забилось сильнее. Он открыл было рот, чтобы возразить, но решил, что это будет невежливо.

— Спасибо, мисс Мэйсон. Нам с вами очень повезло. — Чтобы сгладить неловкость, Люк схватил стаканчик с кофе. — Я заберу?

— Да, конечно. И булочку возьмите. У меня в учительской их целая коробка.

— Спасибо. — Люк завернул булочку в салфетку. — Если еще что-то понадобится, звоните.

— Договорились.

— Увидимся в будущем году.

— Мистер Ричардсон! — Мисс Мэйсон полезла в карман узкой черной юбки. — Возьмите мою визитку. Летом я не очень часто буду проверять рабочий автоответчик, поэтому записала на обороте свой мобильный.

Вот он, момент выбора. Допустим, возьмет он визитку — что ему с ней делать? Закинуть в бардачок или в бумажник, а через пару дней позвонить?

— Ой, у вас руки заняты!

Она всунула визитку под его большой палец, сжимающий булку с корицей в салфетке.

— Зовите меня Фелисити.

— Спасибо, Фелисити. Очень рад, что такой храбрый ниндзя, как вы, на нашей стороне. Я с собой визитку не захватил, но вы можете звать меня Люк.

— Хорошо, Люк. Желаю приятно провести лето. Надеюсь, еще увидимся.

— До свидания!

Люк вышел, не оглядываясь: боялся, что мисс Мэйсон — то есть Фелисити — на него смотрит. По пути на парковку он понял, что насквозь промок от пота. В урну, забитую бумажками, обертками и бумажными стаканчиками, на ходу бросил свой кофе. У машины ветер чуть не вырвал у него из рук визитку, но Люк успел подхватить ее. С обратной стороны от руки был записан номер мобильного и стояла приписка: «Звоните и пишите в любое время». Люк сунул визитку в задний карман и покачал головой. «Куда ты меня опять втягиваешь, Натали?»

Глава 15

— Привет, мы дома! — крикнула Мэй, распахнув дверь. В руках девочка держала куклу — точь-в-точь как она сама, такие же каштановые волосы и голубые глаза. — А у меня новая куколка! Ее зовут Салли.

Люк вошел за ней следом и нажал на кнопку дистанционного управления, чтобы закрыть дверь гаража. В доме пахло чистящим средством. Обычно, когда он приезжал с работы, его встречал запах еды или попкорна из микроволновки. Порошок — как-то неожиданно… Он прошел по дому из комнаты в комнату, поражаясь необычной чистоте вокруг.

— Энни! Ты еще и уборкой занялась?!

Кухня просто сияла. Гостиная тоже. На телевизоре ни пылинки. Энни стояла у раковины в желтых по локоть перчатках.

— Ну, ты даешь… Целый день провозилась, да? Пожалуйста, не надо, а то меня совесть замучит.

— Да ладно, я не одна старалась. У Уилла обнаружился талант к оттиранию кафеля в ванной.

— Папа, а я перышками махал! — бросился к нему довольный, как слоненок, Клейтон и обвил руками его ногу.

— Перышками?

— Пыль вытирал, — прошептала Энни, стягивая перчатки.

— Ах, пыль! Что ж, отлично получилось, сэр!

— Ага, — захихикал Клейтон.

— А вы, смотрю, удачно в магазин наведались… Мэй рада без памяти.

Они посмотрели на девочку, которая усадила новую куклу за стол и объясняла, что, если та хочет десерт, надо сперва съесть фасоль.

— Да, мы еще и чаю попили. Образцовый папа.

— Ты — да.

Энни сняла с себя клетчатый фартук с надписью «Поцелуй повара» и повесила его на крючок у холодильника.

— Скажи об этом Терри, когда она приедет.

— Обязательно скажу. Если увидимся. Мы с Брайаном на следующей неделе едем в Вашингтон осматриваться. — Энни понизила голос, будто речь шла о чем-то запретном.

— Точно, я и забыл. Так его приняли?

— Пока нет, но сказали, что он в числе лучших кандидатов.

Повисла пауза. Когда речь заходила о скором переезде, Люку страшно хотелось попросить Энни остаться. Надо было сменить тему, иначе все грозило вырваться наружу.

— Ладно. Спасибо, что посидела с Клейтоном. Мы с Мэй отлично повеселились.

Люк пользовался моментом, чтобы провести с детьми побольше времени, пока не приехала Терри. Всю следующую неделю она проведет с ними в Мичигане, а потом возьмет внуков во Флориду на целых шесть недель.

Посидев дома с семейством, Люк решил, что лето у бабушки — отличная идея. Он уже свозил детей в бассейн и в зоопарк, поиграл с ними в прятки, пока на улице шел дождь. Но у всех не проходило ощущение, что веселье натужное. Обычно летом с ними оставалась Натали…

— Не смей благодарить меня за то, что я сижу с детьми. Я их обожаю.

Клейтон отцепился от ноги Люка и приклеился к Энни. Она, улыбаясь, погладила его по светлым волосам.

— За что и стоит сказать спасибо, так это за холодильник. Я его вымыла. Скажи на милость, оттуда в последний раз Натали всё выгребала?

— Да нет, вроде…

Люк распахнул дверцу. Пустые полки блестели. Запах чистоты.

— Энни! Пожалуйста, позволь я тебе заплачу. Ты так много сделала!

— Ни за что. Я решила его помыть, потому что приезжает Терри. Не хочу, чтобы она тебя пилила.

— Ясно. Тебя Натали просила?

— Сама догадалась. Мне несложно, правда; я все равно тут целыми днями сижу. А вот с Терри поладить нелегко, что верно, то верно.

— Знаешь, я на ее придирки особо внимания не обращаю. А сегодня так вообще подстраховался.

— То есть?

— Смартфон купил.

— С ума сойти! Значит, тебе можно засылать в мессенджер? Как бы ты не пожалел!.. — Энни потерла руки с хитрым видом.

— Ага, можно. А еще буду Уиллу по видеосвязи звонить и слать всякие записи на телефон, с которым Клейтон спит. И не надо будет надоедать Терри. Даже общаться с ней не придется.

— Слушай, так ты еще платишь за номер Натали? Он работает?

— Ну да.

— А если Клейтон случайно кому-нибудь позвонит?

Энни провела рукой по детской головке, но на этот раз малыш отстранился и убежал в гостиную, не говоря ни слова.

— Вообще я его в «режим полета» ставлю, когда ему даю, — объяснил Люк, покраснев. Он зарекся, что никому никогда не расскажет, однако поверять свои тайны Энни почему-то было легко. — Знаешь, когда мне очень одиноко, я ей звоню.

Он умолк. Не стал рассказывать о том, что бывают ужасные, черные дни, и тогда он оставляет сообщения на автоответчике. Рассказывает о детях. Говорит, что скучает. В последних сообщениях он злился, задавал вопросы — становилось легче. Наверное, другие чувствуют то же самое, когда молятся.

— Ох, Люк, это так мило… А можно, я тоже буду звонить? Я до сих пор ее номер не стерла — рука не поднялась…

— Конечно. Я сто лет назад перевел звонок в беззвучный режим. Но лучше звони до того, как дети уедут к Терри. Кто знает, что она будет делать, когда телефон попадет ей в руки.

— Так не хочется их отпускать… Буду скучать безумно. И тебе написывать. А ты отвечай. Понял?.. — Она протянула руку. — Дай хоть посмотрю на него.

Люк двумя пальцами извлек из кармана телефон. Он пока не привык к новому аппарату. Энни принялась листать приложения.

— Так, я добавилась к тебе в контакт-лист… Так что пиши и звони, когда захочешь.

Она протянула ему телефон, и тут позвонили в дверь.

— Ждешь кого-нибудь?

Люк выругался про себя. Он думал, Энни уже уйдет.

— Это Джесси. Уилл, откроешь?

Послышались шаги и недовольное ворчание. Уилл способен был вылезти из своей берлоги только ради Джесси или Энни.

— Джесси? А почему ты не попросил меня остаться подольше? Я ведь все равно здесь.

— Знаешь, я сегодня припозднюсь, а ты и так целый день с ребятами просидела.

— Куда это мы собрались?

Босая Джесси в шортах и футболке с надписью «Бродвей» вбежала в кухню — соскучилась по лету, как и многие мичиганцы. Она стянула с макушки солнечные очки и положила их на стойку.

— На свидание, — прошептала девушка.

Ее оживление напомнило Люку, как обрадовалась Мэй пару недель назад, когда думала, что Джесси собирается встретиться с каким-то мальчиком.

— Свидание, вот как? И с кем же?

— С мисс Мэйсон. Из школы.

— С психологиней? Я думала, Уилл шутит.

— Ну да, так и было, а потом она мне свой номер дала, ну и…

— Здорово, мистер Ричардсон! После того как моя мама умерла, папа бог весть сколько лет не мог выбраться на свидание.

Джесси, конечно, не хотела сказать ничего плохого, но Люк почувствовал себя последним гадом. Потянуло объяснить, что это не его инициатива. Да, ему нравилась Фелисити Мэйсон, но если б не письма Натали с напоминаниями, он бы никогда…

— Ладно, я пойду, — сказала Энни. — Ты собирайся на свое свидание, а мне надо еще Брайану на ужин что-нибудь приготовить. Пока, Джесси.

— Пока!

Люк нагнал Энни у двери.

— Постой! Прости, что не сказал тебе про мисс Мэйсон. Не хотел, чтобы Мэй расстроилась… Не знаю, готова ли она к такой новости.

Энни сунула ноги в яркие спортивные тапочки, по очереди натянула задники.

— Она — нет. А ты готов? Ты читаешь письма с таким видом, будто это Библия, и вздрагиваешь, когда дети вспоминают Натали. Странно, что ты решил вдруг начать новые отношения.

— Да какие там отношения! Всего одно свидание. И почему ты осуждаешь меня? Вообще-то это Натали все придумала, а не я.

— Люк, ты просто свихнулся на этих письмах!

— Я свихнулся? А как насчет Брайана? Он ведь…

— Я пошла.

— Нет, Энни, стой. Прости. Не уходи так…

— Удачи на свидании!

И дверь захлопнулась.

Глава 16

Последнее «первое свидание» у Люка было восемнадцать лет назад. Строго говоря, оно тоже было не совсем первым, ведь они с Натали познакомились шестью годами раньше. Взяли пиццу на заказ и посмотрели кино на потертом диване в его комнате — никаких галерей и модных ресторанов.

Фелисити позвонила на следующий день после того, как дала ему визитку. Ее брат устраивает выставку; может, Люк сходит с ней на открытие? За это она угостит его ужином.

Конечно, ему нравилось болтать с ней в кабинете, но пойти куда-то вместе — огромный шаг. Это будет не только первое свидание за восемнадцать лет, но и первое свидание с тех пор, как Люк овдовел. Он сказал, что подумает. А потом получил первое электронное письмо.

Милая темноволосая кудрявая женщина под ником «Принцесса из Джерси» сообщала ему, что не может сдержать обещание, данное Натали несколько месяцев назад, и пойти с ним на свидание, потому что недавно у нее завязался серьезный роман. Бред какой-то.

В тот же день пришло еще одно письмо. На этот раз не с извинением, а с предложением. «Мамочка Стейси» прислала Люку длинное сообщение с выдержками из ее переписки с Натали, поведала в подробностях историю своей жизни и приложила несколько многообещающих фотоснимков.

И Люк решился. Лучше встретиться с Фелисити, нежели с какими-то незнакомками, которых подсовывала ему жена. Перезвонить и назначить время встречи оказалось даже сложнее, чем отвечать на вопросы Мэй о половом созревании.

Он не жалел, что пойдет с Фелисити на свидание, только было чуть не по себе из-за ссоры с Энни. Мучила мысль, что их с Энни дружба в один миг пошла прахом. Люк безостановочно проверял новый телефон — не написала ли она. Наконец, усилием воли заставил себя спрятать телефон в карман и сосредоточился на объяснениях Фелисити.

Выставка получилась занятной. Экспонаты соорудили из «найденных объектов». Люк со своим техническим складом ума считал эти объекты простым мусором. Он всегда посмеивался над подобным «искусством», однако одна скульптура привлекла его внимание. Фигура плачущего мужчины, сооруженная из сплава бутылочных пробок. Хотя никакого ограждения не было, Люк не осмелился протянуть руку и коснуться ее. В какой-то мере он чувствовал себя сродни этому человеку — руина из старых, ненужных кусочков, полая внутри. Он никогда не поставил бы нечто подобное у себя дома, но скульптура о многом ему говорила. Красота хаоса, шедевр из обломков… Что ж, наверное, в этом и заключалась сила искусства.

Примерно за час они обошли все три этажа — чуть медленнее, чем хотелось Люку. Шпильки серебристых туфелек стучали по дубовому паркету, шелестела черная по колено юбка. На Фелисити был блестящий топ с завязками вокруг шеи, волосы она собрала в низкий пучок.

Люк старался не глазеть на выбившиеся снизу завитки, не следить за крошечной родинкой в уголке правого глаза. Он держался на два шага позади, предусмотрительно заложив руки за спину.

— Давай попрощаемся с братом, а потом поужинаем. Я заказала в ресторане столик на семь часов.

Фелисити коснулась его плеча, и Люк внутренне съежился.

— Столик заказала? Отлично!

— Помнишь, я угощаю. Я обещала накормить тебя, если пойдешь со мной на выставку.

Она осторожно спускалась по лестнице, опираясь на перила.

— Я думал, мы перехватим где-нибудь по хот-догу…

— А ты непритязателен!

Она оступилась и чуть не упала. Люк подхватил ее под руку.

— Осторожно!

Фелисити охнула, рассмеялась и слегка ткнула его в живот.

— Ты опять меня спас. И только что заработал десерт! — Она взяла его за руку и повела к тощему высокому брюнету с бородой и в очках. — Идем к Коулу.

Странно было ощущать в своей руке ее крошечную ладонь. Коул, похоже, не горел желанием болтать со старшей сестрой и ее кавалером, за что Люк втайне был ему благодарен.

Фелисити наконец отпустила его руку, чтобы обернуть плечи вязаной кружевной накидкой. Когда они вышли на улицу, Люк сунул руки в карманы.

— Не возражаешь, если мы прогуляемся? Ресторан в паре кварталов.

— Если дойдешь на каблуках, то без проблем.

Из клуба рядом с галереей доносилась музыка. В забегаловке по соседству было полно студентов, они смеялись и болтали. В ранних сумерках все казалось смутно знакомым. Деревья на аллее заметно подросли с того времени, как Люк в последний раз обедал неподалеку от студенческого городка. По дорожкам бродили оставшиеся на лето студенты.

— Эшли-стрит? Не может быть! Ты заказала столик в «Эрл»?

— Точно! Не сомневалась, что ты любишь джаз!

— Не то, чтобы очень, но я там бывал. Мы с Натали хотели отметить там двадцатилетие свадьбы… Ох, извини.

Люк не сразу сообразил, что Фелисити остановилась. Стук ее каблуков замер. Он обернулся. Ну вот, заговорил об умершей жене на первом же свидании…

— Не вздумай извиняться. — Фелисити подошла к нему и взяла под руку. — Ты можешь говорить о Натали, когда захочешь. Она всегда будет частью твоей жизни.

Люк сжал губы, не зная, что сказать. А Фелисити, посмотрев по сторонам, повела его через дорогу к коричневому навесу с белыми буквами.

— Мы пришли чуть раньше, но подружка моего брата здесь администратором работает. Думаю, посадит нас куда-нибудь.

Похоже, она решила деликатно уйти от болезненной темы. Ее рука дарила чувство безопасности.

— Ничего, я не спешу, — ответил Люк почти искренне.

* * *

— И тогда отец хлопнул на стол конверт и сказал: «Этого хватит?» Мне хотелось сказать, что купить оценку повыше в принципе нереально, но если б и можно было, то двадцать пять баксов — маловато.

Фелисити рассмеялась. Люк улыбнулся в ответ. Вкусная еда, прекрасная музыка, красивая женщина рядом — чего еще желать?

— А сколько, по-твоему, должен стоить высший балл? При условии, что так можно.

— Не знаю. Надо подумать, назначить разумную цену. Чтобы не прогадать.

Фелисити допила вино. Люк почти не притронулся к своему бокалу, подумав, что не стоит нарушать разом все внутренние запреты. К тому же еще предстояло ехать домой…

— Да уж, вряд ли мне это по карману.

У Люка уже щеки болели от смеха. А может, просто он отвык улыбаться?

— Хочешь десерт? — Фелисити глядела прямо на него золотисто-зелеными глазами.

Сердце у Люка подпрыгнуло и застряло где-то в горле. Если б она не была так красива, было бы легче. И если б она не давала понять, что он ей нравится. «Ты еще не готов», — говорил ему внутренний голос, и Люк знал, что это правда. Он всей душой продолжал любить Натали, хотя и сомневался в том, что она его любила.

— Нет, спасибо. Я лучше поеду, пока еще не очень поздно, отпущу Джесси.

Он посмотрел на часы. Всего половина девятого. Фелисити помрачнела, и Люку захотелось отыграть назад, когда в кармане зазвонил телефон. Он пока не успел поставить на каждого свою мелодию, так что по звуку было не определить, кто звонит. Люди за соседними столами обернулись, в том числе лысоватый мужчина в очках с темной оправой, похожий на профессора. Доктор Нил?.. Смешно! Должно быть, у него паранойя.

— Ничего, если я отвечу? Это, наверное, Джесси. Только у нее есть этот номер.

А еще у Энни. Ох… Чувство вины вернулось.

— Давай! Я пока заплачу. Жду тебя у выхода.

— Не надо за меня платить, правда!

— Нет, надо. Я угощаю. Возьми скорей трубку, а то нас взглядами испепелят.

Люк, подняв брови, воззрился на «профессора». Тот отвел глаза. Фелисити снова рассмеялась. Люк поднес телефон к уху.

— Можно попросить мистера Ричардсона? — спросил мужской голос.

— Слушаю. А с кем я говорю?

— Меня зовут Деннис Бормет, я из компании «Танглвуд секьюритиз». Звоню вам из Вашингтона по поводу Брайана Гуреллы. Заходил к вам домой, но юная леди сказала, что вас нет, и дала этот номер. Найдется минутка, чтобы ответить на вопросы?

Люк съежился. Ну почему ему позвонили именно сейчас? Он еще не определился, что говорить. Да и некогда.

— Вы не очень вовремя, я ужинаю. Может, в другой раз?

— Да, понимаю, сэр. Мы ценим ваше время. Что, если я зайду завтра? Во сколько вам удобно?

Нет уж, завтра в доме будет ошиваться Терри. Незачем, чтобы еще она нос совала.

— Что ж, если недолго, давайте сейчас.

Лучше он скажет все по телефону. Лицом к лицу этот Деннис живо его раскусит.

— Хорошо. Мы проводим стандартную проверку. Если мистер Гурелла пройдет все этапы собеседования, его допустят к конфиденциальной информации. Нам необходимо знать о нем все, что может использоваться против него в случае попытки подкупа или шантажа. Некоторые вопросы могут показаться странными или очень личными, однако мистеру Гурелле известно, что мы зададим их. Он просил вас отвечать искренне. Перехожу к вопросам. Вы давно знакомы с Брайаном Гуреллой?

…Когда Энни с Брайаном впервые пришли к ним на ужин? Уиллу исполнилось пять, Натали вынашивала Мэй, а Мэтту, сыну Брайана и Энни, было лет девять-десять. Мальчик весь вечер крутился возле матери, почти ничего не ел и произнес от силы три слова. Он перестал стесняться только раз на третий или четвертый. Натали умела расшевелить застенчивых детей.

— Наверное, лет десять. Они живут в Фармингтон-Хиллз дольше, но мы не сразу познакомились.

На том конце трубки молчали. Люку стало не по себе. Интересно, именно этого они и добивались?

— Насколько хорошо вы знакомы с семьей Гурелла? Какие у вас отношения?

— Довольно хорошо, но с Энни я общаюсь больше. Она была лучшей подругой моей жены и сейчас помогает мне по дому. С Брайаном мы видимся редко.

— Есть ли у него долги?

— Да вроде нет — разве только кредиты за машину и за дом.

— Вы или ваша жена бывали дома у мистера Гуреллы? Не замечали ли вы у него признаков алкогольной или наркотической зависимости? Есть ли у него ка-кие-то семейные проблемы?

— Моя жена умерла несколько месяцев назад… Она много времени проводила у Энни. Я бывал у них реже. Но теперь Энни присматривает за моим сыном. Я приводил его к ним почти каждый день. Брайан обычно отсыпался после ночной смены. Так что мы решили, что Энни лучше приходить ко мне, чтобы не тревожить мужа.

Первая ложь.

— А что по поводу зависимости и взаимоотношений у них в семье?

Вот и настал момент истины. Сказать правду? Что Брайан, вполне возможно, пьет лишнее и поколачивает жену? Или сделать так, как просила Энни, и сообщить, что у них в доме тишь да гладь?

— Брайан иногда выпивает с друзьями, но вроде бы без перебора. А с Энни… да нормально у них все.

Деликатным кашлем напомнила о себе Фелисити. Люк обернулся. Она стояла за ним с сумочкой в руках. Деннис из телефона задал очередной вопрос: видел ли он когда-нибудь в доме Гурелла подозрительных гостей? Люк поднял вверх указательный палец, прося Фелисити подождать еще минутку.

— Мистер Бормет, я не видел ничего подозрительного. Простите, мне правда пора. Вы закончили с вопросами?

Тот молчал. Интересно, это хороший знак или нет? Он пожал плечами.

— Я подожду, — прошептала Фелисити одними губами.

— Понимаю. У меня остался один вопрос.

— Почти закончил, — негромко сказал Люк, закатив глаза. Фелисити улыбнулась и показала на дверь. Снаружи уже стемнело, зажглись фонари.

— Буду на улице, — сказала она.

— Задавайте.

Фелисити за дверью зябко куталась в накидку. Странно. На улице должно быть тепло.

— Мистер Ричардсон, вы рекомендовали бы Брайана Гуреллу на должность с доступом к конфиденциальной информации?

Люк растерялся. Он отвел взгляд от двери. Хватит мечтать о кренделях небесных — вино, свидание, джаз… От его ответов зависит судьба Энни. Он только сейчас осознал, что думал о ней весь вечер. Лицо со страдальческой гримасой, когда она решила, что он предал Натали, стояло перед его мысленным взором. Да, Люк плохо знал Брайана, но только благодаря поддержке Энни он каждое утро вставал с постели, дышал и жил. Он сделает для нее все, что угодно, не говоря уже о том, чтобы солгать какому-то Деннису Бормету.

— Да, рекомендовал бы.

Глава 17

Люк плелся по лестнице вслед за Клейтоном. Ну почему этот ребенок по выходным встает на час раньше? У него внутри будильник встроен, что ли? Гены Натали… Впрочем, спихнуть на нее ответственность легче легкого, она ведь не может возразить.

Солнечные лучи уже заползли в дом через полукруглые оконца в двери. Яркий свет будто пытался наверстать упущенное за долгую мичиганскую зиму. У Люка побаливала голова. А сегодня еще приедет Терри! Если кто и способен добавить маслица в огонь…

— Папочка, ты вчера почту не забрал. Энни ее мне отдала.

Клейтон протянул ему стопку писем. Люк был настолько поглощен поездкой с Мэй, ссорой с Энни и свиданием с Фелисити, что совсем позабыл о письмах.

— Спасибо, сынок. Посмотришь мультики, пока я приготовлю завтрак?

Он выцепил из стопки голубой конверт, ощупал его. Листов пять, не меньше.

— А можно мне съесть злаковый батончик? — Клейтон здорово научился выманивать лакомства, когда чуял, что отец жаждет тишины и покоя.

— Только один!

— Ладно! — крикнул сын, шурша оберткой.

Люк потянулся за ножом для писем и вскрыл конверт, затем устроился на нижней ступеньке — в своем любимом месте — и бережно развернул письмо. Он всякий раз представлял себе, как Натали, лежа в гостиной, аккуратно складывает странички в конверт, затем проводит по краю языком, а может быть, влажным полотенцем… Немало сил стоило жене подарить ему это утешение.

Взглянув на дату, он прикинул, сколько времени прошло между тем письмом, что пришло неделю назад, и этим… Ох ты, ну и ну!

День 270

9 сентября, понедельник

Дорогой Люк, мои доктора — лжецы. Они говорили, что у меня ремиссия. Что жизнь продолжается, волосы отрастут, и вскоре я забуду всю эту историю с раком, как страшный сон… Все это ложь.

Почему я бросила писать тебе письма, когда рентгеновские снимки показали, что метастазов нет? Глупый оптимизм. Почему отправилась на ту встречу одна? Глупая наивность. В мозгах у меня рак, Люк. В мозгах. А я не Страшила, без мозгов жить не сумею.

Я сразу поняла, что что-то не так, едва зашла в кабинет к доктору Сондерсу. Обычно он улыбчивый, приветливый, спрашивает о тебе и о детях. А сегодня смотрел на меня грустными глазами, будто на ребенка, которому надо сказать, что его любимая собака взбесилась и теперь ее пристрелят. Он коротко поздоровался, сел в кресло и наклонился ко мне, опершись локтями о колени.

— Натали… На прошлой неделе мы обсуждали, что некоторые анализы не очень хороши и надо сделать дополнительные снимки.

Я закивала, как школьница. Тогда он сказал мне, что переживать не стоит, все обойдется. Поэтому я крепилась, пила жуткую мешанину с апельсиновым вкусом и сорок пять минут лежала в томографе. После этого Энни повела меня на ужин, и я заглотила три куска пиццы, пытаясь заполнить пустоту в желудке. Наверное, у меня было какое-то предчувствие. И теперь от слов «метастазы в мозгу и легких» и «четвертая стадия» у меня помутилось перед глазами.

Не помню, что Сондерс говорил потом. Что-то про возможное лечение и прогнозы. Трудно поверить, что из-за каких-то клеточных образований мне подписан смертный приговор. Я пеняла на химиотерапию и облучение, будто из-за них чувствовала себя так паршиво и полностью лишилась волос. Однако причиной всему был рак. Что я такого сделала, почему мое тело восстало против меня? Разве раку невдомек, что у меня дети?

Я звонила тебе, когда вышла из кабинета, но тебя не было на месте, а по мобильному ты не отвечал. Мне стало легче, потому что не хотелось сообщать такую новость по телефону. Надо было подумать, прежде чем вывалить все это на тебя и на Энни. Я поехала к университету и пошла гулять. Выбрала скамейку подальше от всех. Вокруг было полно первокурсников с родителями, они бродили вокруг кампуса, готовились к новому этапу в жизни… А я готовилась к смерти. Вот уж не ожидала, что умру в тридцать шесть. Или в тридцать семь. Это нечестно! Нечестно!

Я зарылась лицом в ладони, пытаясь унять слезы, и тут почувствовала, что кто-то сел рядом. Отлично, думаю, нельзя даже предаться отчаянию в одиночестве. Но тут мне на плечо опустилась рука.

— Что случилось, Натали? — спросил доктор Нил. Я подняла глаза, даже не подумав, что, должно быть, выгляжу ужасно — вся зареванная. Он улыбнулся. — Надеюсь, дело не в Тифф и ее подружках?

Я рассмеялась, хотя мне было ужас как хреново.

— Нет. Наверное, из-за меня ее вышвырнули, и теперь она кричит в «Макдоналдсе»: «Свободная касса!»… Испортила я себе карму.

Он сказал, что Тифф это заслужила. Затем посерьезнел.

— Так, может, расскажете, почему рыдаете на скамейке и пугаете первокурсников?

Я покачала головой — знала, что если начну говорить, снова польются слезы. Но он обо всем догадался.

— Болезнь вернулась, да?

Я кивнула.

— Четвертая стадия.

Впервые я сказала это вслух. Сказала ему, что умру. Доктор Сондерс посулил в лучшем случае год.

Я закрыла глаза и заплакала. Нил взял меня за руку. Его поддержка немного утешила меня. Я ведь знала, что он тоже пережил подобное.

Доктор посидел со мной молча, потом сказал, что сейчас мне страшно, и это нормально, однако нельзя растрачивать оставшееся время. Рассказал о Марии, своей жене, которая поборола страх смерти и ушла спокойной и просветленной. Он повторял: «Она была хорошая, сильная женщина».

Я разозлилась. Что с того, если мне страшно? Значит, я слабая? Или не такая «хорошая»? Может, его Мария не боялась, потому что ей особо было нечего терять? И какого хрена он сравнивает меня со своей женой-святошей в худший день в моей жизни?

А потом Нил задал вопрос, сумев пробиться через стену страха и злости:

— Вы боитесь умереть или оставить близких?

Я напряженно думала. Да, я боюсь боли, боюсь неизвестности — того, что будет там… Но больше всего мне было жаль оставлять тебя одного — при одной мысли об этом горло перехватывало. А еще — ужас! — я завидовала. Ты будешь жить один той жизнью, которую мы строили вместе… Да, я боялась вас оставить.

Доктор Нил сказал, что Мария чувствовала то же самое, поэтому она писала письма, снимала видео, дарила памятные сувениры. Сказал, что так ей легче было «отпустить».

Отпустить… Мне стало смешно. Я никогда не отпущу мою семью — по крайней мере, добровольно, пока жизнь не вырвут у меня из рук. Я трясла головой и рыдала перед посторонним человеком так, как не рыдала никогда. Потом спросила, как же можно все «отпустить»? Он сказал:

— Подумайте сами.

И тогда я поняла, что у меня есть план. Несколько месяцев я пишу тебе эти письма. Две исписанные тетради. Мысли, истории, поручения. Сперва они помогали мне побороть страх перед болезнью, теперь станут моей лебединой песней. Пожалуйста, отнесись к ним серьезно. Я хотела рассказать тебе очень многое и очень давно. У смерти одно преимущество: я не увижу твоего лица, когда ты узнаешь обо всем и возненавидишь меня. Быть может, это мой прощальный подарок. Ты все выяснишь — и возрадуешься, что я умерла.

Пишу на парковке в машине. Пока не знаю, что скажу тебе вечером. Есть искушение сохранить известия от доктора Сондерса в тайне. Не хочу, чтобы вы снова все это проходили.

Люблю.

Натали

Люк прочел предпоследний абзац раза три, как будто мог разглядеть секреты в промежутках между словами. Он стал читать сначала, и тут звякнула крышка почтового ящика. На пол спланировало письмо. Один-единственный сложенный вдвое лист.

С краю не было бахромы, письмо даже не сунули в конверт. Да и для почтальона было еще слишком рано. Однако, начитавшись зловещих обещаний о грядущем откровении, Люк не смог усидеть на месте.

Он оставил письмо на ступеньках и в два скачка добрался до двери. Дернул ручку, позабыв, что замок заперт, взволнованно повернул собачку и наконец открыл. Внутрь ворвался поток свежего летнего воздуха, согретого лучами восходящего солнца.

Люк еще не вставил в глаза контактные линзы, так что различил только высокую стройную женскую фигуру в желтой майке и черных шортах. В ушах у нее торчали наушники, подсоединенные к браслету вокруг бицепса. Она остановилась, чтобы подстроить плеер.

Люк босиком побежал за ней по мокрой траве, нагнал, схватил за локоть и развернул. Энни вскрикнула от неожиданности.

— Ты что здесь делаешь?

Она вытащила наушники и приложила руку к груди. По раскрасневшемуся лицу струился пот.

— Люк, у меня чуть сердце не остановилось!

— Ох, прости… Я увидел, как письмо упало в ящик.

— А, ты подумал, что это от Натали!..

Люк пожал плечами, только теперь осознав, что смотрится дикарем — небритый, босой, в коротких шортах и майке. Он смущенно провел рукой по волосам.

— Да, наверное… Глупость какая. Не заметил, что все не так — конверта нет, время другое…

— Значит, ты не прочел?

— Нет, помчался за тобой, как сумасшедший. Я ведь уже извинился.

— Да брось, я сама виновата. Потому что струсила.

— Струсила?

— Да. Мне очень стыдно за вчерашнее поведение. Прости. И еще. Не жду, что ты поймешь меня и Брайана, наши отношения. Но мы работаем над ними. Вот и все, что я хочу сказать.

Энни утерла со лба пот, будто хотела стереть и все воспоминания. Люк стиснул зубы и, сделав шаг вперед, коснулся ее локтя.

— Слушай, не хочешь об этом говорить — не надо. Только если что — звони мне в любое время, днем или ночью. Не позволяй никому себя обижать.

— Такого уже давно не случалось. Честное слово. У нас все хорошо.

Люк поднял брови.

— Тебе не понять. У вас с Натали был идеальный брак. Не у всех так получается.

— Не бывает ничего идеального.

— Пусть так — и все же вы любили друг друга и были счастливы вместе. Это бросалось в глаза. Вот я вчера и разозлилась, когда ты вдруг собрался на свидание. Правда, не хотела больше с тобой разговаривать. А потом подумала о том, как наша с Брайаном жизнь смотрится со стороны для того, кто привык к счастью и покою… Так что я все понимаю.

— Знаешь, раньше я тоже думал, что мы с Натали были счастливы. Теперь же сомневаюсь.

— Не может быть!

— Я серьезно. Нельзя судить о порядке в доме по выкрашенному фасаду и подстриженному газону.

— Ты о чем вообще?

— Мне кажется… Я думаю, что у Натали был ребенок от другого, а она мне не сказала.

Вот. Гнев, который зрел внутри, прорвался наружу.

— Люк, с чего ты это взял?

— Скорее всего, у Натали был ребенок от Энди Гарнера. И она отдала его на усыновление.

— Что-что? От того парня, который старый школьный друг? Из Пентуотера?

— Да. Уилл нашел в вещах Натали конверт из агентства по усыновлению. Письмо отправили из Чикаго. На штемпеле стояла дата — четырнадцать лет назад. У Уилла был тяжелый период в школе, да и вообще… Короче, он сказал мисс Мэйсон, что думает, будто его усыновили. Мне хотелось его успокоить, и я поехал в филиал этого агентства в Каламазу.

— И они сообщили тебе об Энди и Натали? Это незаконно!

— Ничего они мне не сообщили. Но я видел фотографию на стене. Там они вдвоем. И еще снимок в брошюре, которую мне дали.

Энни с минуту помолчала, теребя наушники.

— Наверное, в первую очередь надо пройти тест на отцовство. Чтобы развеять подозрения Уилла.

— Уже, сразу после той поездки. У Уилла какое-то безумное воображение. Я решил, что проще всего получить прямые доказательства.

— Отлично. И что?

Люку показалось, что в ее голосе больше любопытства, чем у человека, уверенного в добродетели Натали.

— Пока ждем результатов. Я ни капли не сомневаюсь, что Уилл — мой сын; дело в другом…

Энни потрепала его по плечу, глядя прямо в глаза:

— Мы поедем в Пентуотер и выясним, что там за плод любви у Натали с Энди Гарнером.

— Не могу, — прошептал Люк. — Я и так пропустил много дней на работе, к тому же я не умею требовать и настаивать на своем.

— Сегодня не получится, надо все спланировать. Мы с Брайаном едем в Вашингтон двадцать восьмого, потом я вернусь домой, а он останется на окончательное собеседование. Значит, четвертого июля я буду здесь одна. Энди по-прежнему работает риелтором?

— Да, перенял у отца бизнес.

— Отлично. Я назначу ему встречу, чтобы посмотреть дом в Пентуотере. А потом мы поедем туда и все у него вызнаем.

Люк размышлял о ее словах, глядя, как розовато-желтое солнце поднимается над горизонтом. План хорош — за исключением одного.

— Может быть, я не хочу знать.

От одной мысли о том, что у Натали с Энди общий ребенок, ему хотелось зарыться в одеяло.

— Подумай. Мне кажется, стоит поговорить с Энди. Полагаю, выяснится, что все гораздо проще.

— Ладно. Пускай только Терри уедет, а то голова другим забита. — Люк полез в карман за телефоном и тут обнаружил, что он все еще в шортах. Он дотронулся до смартфона Энни, пристегнутого браслетом к руке. Половина седьмого. — Через два часа должна подъехать. А мне еще завтрак готовить, да и убрать не помешает.

— Ужас какой… Иди тогда, я дальше побежала.

— Хорошо. Я потом позвоню насчет Пентуотера.

— Или напиши.

Энни вставила наушники, Люк кивнул — отказаться от поездки легче, отправив сообщение. Она махнула рукой и побежала прочь. Люк раньше никогда не занимался бегом — только грушу колотил, но, глядя на Энни, вдруг захотел попробовать.

Из гостиной доносились мультяшные голоса. На полу прихожей лежали разбросанные тетрадные листки. Среди листков с письмом Натали затерялся листок, написанный другой рукой.

Люк развернул его. Всего четыре слова:

«Ты был прав.

Энни».

Глава 18

— С кем ты там все переписываешься? Опять с этой подружкой Натали? Как там ее зовут…

Терри задала этот вопрос в четвертый раз с тех пор, как они приехали в аэропорт. Неделя, проведенная с заботливой тещей, к счастью, заканчивалась. Жаль было только, что дети уезжают вместе с ней.

— Энни. Ее зовут Энни.

Два дня назад Энни приходила на ужин. Они с Терри виделись постоянно, когда Натали болела, но почему-то теща делала вид, что не помнит ее имени. Конечно, чтобы позлить Люка.

— Ах да. Энни… А почему ты не наймешь эту милую Джесси на целый день? Мне кажется, Клейтону на пользу, если за ним будет присматривать кто-то один. А эта девушка — просто прелесть. Ты слышал, как она поет? Она играла с детьми в видеокараоке в подвале. Со слухом у нее не очень, зато какая подача! Ей бы на Бродвее выступать.

Терри остановилась перед раздвижными дверями, будто сомневалась, что они откроются, махнула детям, чтобы проходили, и сказала негромко:

— Если дело в деньгах, я помогу.

Поможет? Терри в последний раз нанимала няню сто лет назад — наверное, платила еще в центах… Чувствуя себя святой, будет высылать ему десятку баксов в месяц.

— Джесси училась в колледже и ищет место учительницы. Нам повезло, что она уделяет нам время.

— Такая крохотуля в классе, полном детей?.. Нет, она не потянет. Наверняка от каждого сквозняка чихает. Я же видела ее браслет. В общем, ты подумай.

Стоя в очереди в кассу, Люк то трепал Мэй по щеке, то приобнимал Уилла, то гладил Клейтона по голове. Шесть недель без детей — целая вечность. С одной стороны, хотелось отдохнуть, поспать подольше, есть еду, пока не остыла, и лежать в ванной, чтобы туда не ломились каждую минуту. Но, с другой стороны, Люк знал: как только они скроются в зоне отлета, он станет безумно скучать. Дом покажется слишком большим и слишком тихим.

— Слушайте бабушку, ребята. Ведите себя хорошо. И звоните мне, когда захотите. В любое время.

— Хорошо, папочка, — кивнула Мэй, взглянув на него с обожанием. Он поцеловал дочку в щеку.

— Ты уже шесть раз сказал это по дороге, — буркнул Уилл. — Ба, тебе помочь?

Терри боролась с тремя огромными баулами — никак не ручная кладь. Пришлось доплатить пятьдесят долларов. А Уиллу взять гитару бабушка не разрешила. «Слишком хлопотно». Люк никогда не мог понять ее логику.

— Ты мой хороший! — улыбнулась Терри.

Уилла она просто обожала, хотя ни за что бы не призналась, что отдает ему предпочтение перед другими внуками. Теща Люка была высокой женщиной с короткими каштановыми волосами с проседью. Они с дочерью были не слишком похожи, но сейчас ее улыбка живо напомнила Люку о Натали и о том, почему он рад, что дети проведут лето с бабушкой.

Терри отдала внуку сумку и чемодан на колесиках. У всех, включая Клейтона, был в руках какой-нибудь ценный груз.

— Спасибо, Уилли; напомни мне вечером, что заслужил мороженое.

— Напомню! — хмыкнул мальчик, пропустив мимо ушей «Уилли». Бабушке дозволялось.

— Мэй, возьми Клейтона, присядьте вон там на диване. Ты тоже, Уилл. Мне надо поговорить с вашим отцом. Посмотрите в сумках еще раз, мы все жидкости оттуда достали?

Уилл пожал плечами и отправился за Мэй с Клейтоном. Люк повернулся к Терри. Она холодно рассматривала его блеклыми серыми глазами. Не дожидаясь ее тирады, он перехватил инициативу.

— Так, не забудьте дать Мэй «Бенадрил», если поедете в зоопарк. Таблетки она не глотает, только сироп. И Уилл пускай берет с собой противоаллергенное на улицу, особенно если поблизости водятся пчелы. И осы, и шершни, и шмели. Все, что летает и жалит.

— Люк, я поняла. Я не за тем детей отсылала.

— А, ну ладно.

— Ты мне одно скажи. Сколько вы уже крутите роман с этой Энни?

— Чего-чего? — Люк не знал, плакать или смеяться. — Какой еще роман? Вы поэтому хотите, чтобы Джесси все время с детьми сидела? Чушь, Терри!

— Что ж, я не ждала, что ты скажешь правду, но за дурочку меня держать не надо. Если тебе самому не претит крутить амуры с замужней женщиной, дело твое. Я просто хочу знать, когда у вас все началось. Надеюсь, хотя бы после того, как моя дочь умерла?

Ее голос поднялся, щеки запылали. Охранники, болтавшие примерно в двадцати шагах, насторожились.

Люк смотрел на нее и ушам не верил. С чего она взяла, что у них с Энни роман? Поездку в Вашингтон отложили на несколько дней, и Энни зашла на ужин. Они с Терри проболтали несколько часов, вспоминая Натали и старые добрые времена. На прощание Энни крепко обняла ее, будто они страшно сблизились. Два дня спустя, перед отъездом, Энни заглянула попрощаться. Да, Люка она тоже обняла. И сжала его сильнее, чем позволяли приличия, но только потому, что знала, каково ему. Ну да, она писала сообщения. Да, много сообщений…

— Хорошо. Скажу один раз, повторять не стану. У нас с Энни нет никакого романа. И никогда не было.

Люк умудрился сохранить спокойствие, несмотря на всю нелепость обвинений. Терри тяжело вздохнула. Он продолжал, не дав ей вставить ни слова:

— Мы с Энни — близкие друзья, и Натали сама хотела, чтобы мы общались. Я никогда не изменял своей жене и никогда не позволю себе ничего по отношению к чужой.

Вообще-то у него было больше причин предъявлять претензии Натали. К тому же, если у нее был ребенок от Энди Гарнера, Терри наверняка в курсе. Ну и лицемерка…

— А теперь я пойду, с вашего позволения. А то на самолет опоздаете.

Терри побледнела. Люк отвернулся и тут услышал, как теща тихо бормочет себе под нос:

— Не сомневалась, что ты закончишь, как твой отец.

Люк замер на полушаге. «Как твой отец?» Как алкоголик, который испоганил ему все детство? Из-за которого его забрали из дома? Из-за которого ему пришлось уехать от матери с сестрой? Люк резко обернулся. Терри чуть не врезалась в него.

— Если я узнаю, что вы хоть словом обмолвились детям о человеке по имени Уолтер Сэмюэл Ричардсон, внуков вы больше не увидите. Ясно?

Ему до жути хотелось вернуть детей, он едва сдерживался. Клейтон подбежал к Терри и дернул за ручку чемодана. Та будто бы не заметила. Она смотрела на Люка взглядом, который говорил гораздо больше, чем слова.

— Бабушка, скорей! Уилл говорит, сейчас опоздаем.

Люк посмотрел на сына. На щеке у него играла ямочка, как всегда, когда он чему-то радовался. Вся ярость сразу улетучилась.

— Да-да, уже идем. Не волнуйся, успеем. Беги к братику с сестричкой.

Клейтон поспешил вперед, толкая перед собой чемодан, который весил, наверное, столько же, сколько и он сам.

— До свидания, Люк! — процедила Терри, не удостоив зятя взглядом, и прошла мимо.

Как же ему хотелось послать эту ведьму куда подальше, забрать детей и больше никогда ее не видеть! И все же ради детей и Натали Люк держался.

Он подошел попрощаться. Клейтон с Уиллом остались невозмутимы, а Мэй разрыдалась, будто уезжала навсегда. Как только ему удалось отцепить дочку, Люк вежливо кивнул Терри и отошел, наблюдая, как они проходят через металлоискатель. И тут в кармане тренькнул телефон.

Он достал из кармана смартфон в черном чехле — наконец, удосужился купить, а еще наклеил защитную пленку, а все потому, что упустил его из рук уже три раза за неделю. Взглянув на экран, Люк не сдержал улыбки. Сообщение от Энни.

«Надеюсь, в аэропорту все прошло хорошо».

Люк неуклюже набрал ответ указательным пальцем:

«Да. Проронили пару слезинок».

«Ты или Мэй?»

«Оба».

«Как мило… Ладно, Терри уехала — это главное. Не забудь, я возвращаюсь завтра; значит, мы едем в Пентуотер!»

Люк не знал, как сказать Энни, что передумал. Не хотелось встречаться с Энди и что-либо выяснять. Фелисити звала его смотреть праздничный фейерверк. Они постоянно переписывались по электронной почте, но вытащить ее на свидание, пока в доме крутилась Терри, Люк не отважился.

Хотя, может, это шанс узнать правду… Значит, Терри усомнилась в его нравственности? Ладно, он разу-знает все о прошлом ее дочери. Да и как надеяться на отношения с другим человеком, если Люка до сих пор не отпускают навязчивые мысли о былом? Надо выяснить, что там было у Натали с этим Гарнером.

«Я в деле».

Июль

Глава 19

— Будешь конфету? — спросила Энни, роясь в бумажном пакете, набитом едой. До Пентуотера оставалось ехать минут двадцать. За последние три часа Люк съел полпачки крекеров, пакет чипсов, две пачки вяленого мяса и запил все это бутылкой колы. Всякий раз он думал, что не в состоянии съесть больше ни кусочка, но тут Энни вытаскивала из пакета очередное лакомство, и он не мог устоять.

— Ты магазин ограбила, что ли?

Он попытался заглянуть в пакет, но Энни протянула ему леденец.

— Открывай рот.

Люк послушно раззявил пасть. Сладкий-пресладкий вкус напомнил ему о воскресеньях, которые они с Натали проводили на заднем дворе, поедая лакомства, похищенные из буфета Терри.

— Мы с Натали кидали леденцы в газировку. Вкус получался отвратительный, но нам было все равно.

— Класс! Как же мне нравится, что вы встречались с самого детства… Покажешь мне город, если время останется?

Люк не особо любил Пентуотер. Он прожил там с родителями четырнадцать лет и мог с закрытыми глазами выехать на лучшие велосипедные дорожки и назвать дни недели, когда миссис Стерлинг отсутствовала дома — было удобно срезать путь в школу через ее двор. Однако вместе с этими воспоминаниями оживали и другие: страх при звуке тяжелых шагов и звона бутылок, маленькая сестра, совсем младенец, на руках у матери, вся в крови… Люк потряс головой, отгоняя эти видения.

— Тебе повезло, что сейчас лето. В городе полно туристов-рыбаков. Мы подъедем, когда они понесут по домам улов.

Если отец Люка накануне не напивался, то тоже вставал ни свет ни заря и шел к гавани. Маленький Люк бегал смотреть, как отец вытягивает улов. Он был уверен, что никогда не сможет так ловко управляться с рыбой. В общем-то, и не пригодилось. Люк до сих пор обходил стороной рыбные отделы в магазинах, чтобы запахи не будили в нем тяжелые воспоминания.

— Но сперва дело. Встречаемся с Энди на Винтер-лейн, восемьсот тринадцать, через пятнадцать минут. Как думаешь, успеем?

Солнце играло в кронах высоких деревьев, высаженных по обеим сторонам. Зеленый дорожный знак сообщал, что до Пентуотера осталось пять миль. Люк сжал руль. Почти приехали. Неужели все происходит наяву? Он еще не придумал, что спросить у Энди. Больше всего Люк боялся, что тот его не узнает и придется объясняться, вместо того чтобы потребовать ответа.

— Да, почти приехали. Смотри, вон старая хижина Мактарлтонов. — Люк указал на груду ржавых автомобилей и прочего мусора, сваленных перед коричневым домиком. — Они все время собирали всякий хлам. Сейчас это считают расстройством. Таких людей даже зовут во всякие телепередачи.

— Ничего себе у тебя память…

— Так я же здесь четырнадцать лет прожил!

— Ты был ребенком. Я и половины не помню, что со мной происходило до двенадцати. А вообще, мы много раз переезжали, так что я даже не знаю, каково это — долго жить в таком городке.

— А почему вы столько переезжали?

Люку проще было слушать истории о жизни Энни, нежели думать о своей собственной.

— Папа служил, его часто переводили с места на место. Я привыкла к переездам. Сложнее было перестроиться и осесть, когда встретила Брайана.

— Надо же, а у меня все наоборот. Помотало по миру с четырнадцати до восемнадцати. И трудно было жить на чемоданах.

Внезапно деревья расступились, и открылся вид на реку Пентуотер, впадающую в озеро. Руки задрожали, и Люк крепче сжал руль в надежде, что Энни не заметила. Они подбирались к городу, где прошло его детство.

— Ух ты, Шестиугольный дом! Надо же, в нем до сих пор пансионат. — Люку вдруг захотелось свернуть к двухэтажному желтому зданию, выпить с Энни на веранде лимонаду, побродить по улочкам, посмотреть с маяка закат, заглянуть в кафе и съесть по мороженому. — Хозяева у него менялись раз двести. Шестнадцать лет назад мы с Натали тут останавливались. Все было на высшем уровне.

— С тех пор ты тут не бывал?

— Повода не было. Родители Нат переехали сразу, как она закончила школу. А в прошлый раз мы приезжали… приезжали, чтобы повидать Энди.

Ему хотелось укрыться в безопасном уюте пансионата, спрятаться под крылом дружбы Энни, но когда Люк вспоминал о том, как Энди смотрел на Натали, как его пальцы задерживались на ее руке, в нем просыпалась непривычная ревность. Он надавил на педаль газа, поборов искушение Шестиугольного дома.

— Ничего себе, сколько рыбы! — охнула Энни.

Дорожный знак гласил, что по главной улице Пентуотера ехать можно со скоростью двадцать пять миль в час. Слева видны были две пришвартованные лодки, белые и блестящие, куда более роскошные, чем во времена, когда рыбачил его отец. На пристани рыбаки умело потрошили рыбу, склонясь над тазом, а вокруг толпились покупатели и зеваки, восхищенно наблюдая за ловкими движениями ножей и пальцев. Много лет назад, когда Люк еще не выучился ненавидеть отца, он приходил на этот причал и наблюдал за его работой, прислонясь к одному из столбцов.

— А твой отец тоже тут работал?

Энни не знала, что говорить об Уолтере Ричардсоне Люку в сто раз тяжелее, чем об Энди Гарнере.

— Ага. Он был рыбаком. И еще на пароме матросом подрабатывал.

Серебристые горы рыбы промелькнули сбоку и скрылись из виду.

— А ты на пристани работал когда-нибудь?

Отец не замечал маленького Люка на пристани до тех пор, пока тому не исполнилось десять. Тогда он попросил его сперва подать нож, а потом открутить кран с водой, чтобы помыть руки. В павильоне все пропахло рыбой, от отца несло пивом, но все же это было одним из немногих связанных с ним счастливых воспоминаний.

К концу лета Люк вовсю помогал отцу и другим рыбакам, которые заходили в павильон. Они часто бросали ему пару монет. А папа гладил его по голове, и Люк не отстранялся, хотя пальцы у того воняли рыбой и липли к волосам.

— Да, было дело разок. Лет в десять…

* * *

Однажды утром, когда улов был особенно велик, Уолтер Ричардсон позвал сына. Люк захватил последнюю банку с пивом и побежал к отцу. Тот вскрыл банку рыбным ножом, по рукам потекла пена.

— Эй, сынок, попробуешь? — Отец протянул ему нож и кивнул на развешенные на крючках рыбины. — Пора учиться.

Впервые отец обращался к Люку в таком духе — голосом, исполненным доверия и гордости. Как ему хотелось оправдать доверие — умело вспороть рыбье брюхо, не дрогнув, выпустить кишки… Липкий нож оказался тяжелее, чем он думал.

— Так, давай сперва выберем рыбу. Вот этот маленький лосось подойдет.

Уолтер отцепил серебристо-серую рыбину и швырнул ее в раковину. Черный рыбий глаз обвинительно уставился на Люка. Тот сглотнул подступивший к горлу кислый ком. Отец отхлебнул пива и запустил палец рыбе под жабры. На вид они напоминали крупную наждачную бумагу.

— А, черт! — Отец хлопнул ладонью о край раковины. Люк инстинктивно поднял руки, защищаясь, но тот не обратил внимания. — Гленн из нее кровь не выпустил. Вот так испортил бы хорошую рыбу…

Люк заметил, что жабры подрагивали, будто рыба все еще пыталась дышать. Она умирала у него на глазах. Если б не было очевидно, что она вот-вот испустит дух, Люк, наверное, кинул бы ее обратно в воду.

— Ладно, возьмем ее себе, — проворчал отец. — Твоей маме все равно, если на вкус будет чуть-чуть не такая. Тем более если ты сам ее почистишь. Она ведь считает, что ты срёшь радугой… Так, бери нож и режь вот тут. — Он прочертил грязным ногтем линию от жабр до челюстей. — Давай, раз — и всё.

Люк сжал рукоятку, скользившую в мокрой от пота ладони. Он собирался сделать все, как говорил отец, но к горлу подступила тошнота.

— Ну, что мнешься? Скорее.

Отец глянул на две оставшиеся на крючках рыбьи туши и стремительно пустевший причал. Остальные рыбаки расправились с уловом полчаса назад. Теперь надо спрятать добычу в холодильник, иначе пропадет.

— Люк, что ты как баба? Режь уже!

Это и в самом деле было несложно. Чуть нажать — и готово. Рыба мертва, отец горд, Люк свободен. Но он не мог пошевелиться.

Банка с пивом выскользнула из рук отца, и на полу растеклась золотистая лужица.

— Тьфу ты!

Он отобрал у сына нож, воткнул его в рыбью шею и сделал надрез. Из него полилась кровь.

— Что, так трудно было?

Несколько туристов, проходивших мимо, повернули головы. Отец не заметил. Он подошел к Люку, все еще сжимая в руке нож.

— Приставил, воткнул, надрезал!..

Люк охнул, когда острое лезвие коснулось кожи, по шее потекла горячая струйка крови. Из глаз брызнули слезы. Отец грубо оттолкнул его, так что мальчик упал.

— Мамаша тебя в девку превратила… Вали отсюда!

— Уолт, ты что творишь? — раздался крик под сводом павильона. Алекс Керкс, владелец «Керкс чартерс», опустился перед Люком на колени. — Эй, ты как?

— Нормально, — прошептал мальчик, зажимая шею, чтобы не видно было крови. — Споткнулся о ведро.

Люк указал на черное ведро, которое стояло слишком далеко, и вытер лицо футболкой. Алекс ощупывал его взглядом, будто спрашивал, точно ли все в порядке, зачем сын выгораживает отца и что вообще произошло.

— Беги домой, залепишь порез пластырем.

Алекс мягко похлопал его по плечу. Люк проглотил комок в горле. Дом — последнее место, куда ему стоит идти. Отец его живо найдет и станет орать.

— С рыбой я твоему отцу сам помогу.

Люк пробубнил:

— Да, сэр.

Он бросился бежать мимо торгово-промышленной палаты, мимо агентства недвижимости, принадлежавшего отцу Энди, мимо магазина игрушек, кафе-мороженого и почты, свернул на Лоуэлл-стрит. Из пореза горячей струйкой лилась кровь.

Люк бежал и бежал, пока трава под ногами не сменилась песком. У бетонных дамб, окружавших реку Пентуотер, ноги отяжелели. Под пляжными зонтиками сидело несколько семей. Малыш в раздувшемся подгузнике упорно закапывал в песок отцовские ступни. Тот шевелил пальцами, и все начиналось сначала. Люк ускорил шаг, спасаясь то ли от радостного детского смеха, то ли от ожидания, что хохот прервет гневный окрик отца.

В полумиле от пляжа стоял заброшенный дом. Лестница к нему была длиннющей — две сотни ярдов. Люк вскарабкивался на крыльцо и смотрел на кривую полосу пляжа, на птиц, добывающих обед, на лодки, подскакивающие на волнах. Бессчетное множество раз он смотрел на закат, сидя на этих ступеньках. Подальше от криков отца и материнских слез. А когда темнело, шел домой. Но в ту ночь Люк остался. Солнце погасло, мир стал холоден и темен, он свернулся клубком…

Его разбудили свет фонаря и голос полицейского Грэнсона, возвестивший в рацию:

— Нашел!

Похоже, весь город стоял на ушах. Алекс уволил отца и, позвонив в полицию, рассказал о происшествии в павильоне. Люка отвезли в больницу в Лудингтон, где наложили два шва. В коридоре больницы его ждала мать. Следующие два года каждый месяц к ним наведывался соцработник. Отец больше никогда не смел поднять на него руку.

* * *

— Это здесь? — Энни прервала молчание, указав на серый одноэтажный дом по левой стороне Винтер-лейн.

Двадцать два года назад он вышел из этой двери, поклявшись никогда не возвращаться. Люку не хотелось даже думать о том, что творилось за этими стенами, не то что идти туда. В его детские годы здание представляло собой белое ранчо с облупившейся крышей — символ всего, что он потерял тем жарким июльским днем, когда его забрали из семьи.

Теперь дом выглядел вполне безобидным. Предыдущие владельцы выкрасили стены серым. Крышу заново перекрыли. Оконные ставни на фасаде празднично белели. Справа, где раньше рос ясень, сделали пристройку. Каждую осень под тем ясенем собирался толстый ковер из опавшей листвы. Люк понимал, почему его спилили. Посреди зеленой лужайки торчал зеленый знак с надписью белыми буквами: «Продается. Агентство Гарнера».

Справа, где раньше стоял дом Натали, раскинулся шикарный особняк. Повсеместное явление. Старые дома сносили, а на их месте строили новые, особенно когда возрос поток туристов.

— Какой милый дом! Интересно, люди здесь весь год живут или только летом?

— Не знаю, как сейчас, но раньше все время жили.

— А почему ты выбрал именно его?

Встречу с Энди назначала Энни, однако дом и в самом деле выбрал Люк, когда, к своему удивлению, обнаружил, что тот выставлен на продажу. Для предстоящего разговора лучше места не найдешь.

— Знал людей, которые тут жили.

Люк рассматривал дом, отмечая, что изменилось. Может, все, что произошло здесь много лет назад, уже ничего не значит? Но лучше бы вместо дома Натали снесли этот.

— Подумал, что будет хорошо встретиться в знакомом месте.

Энни провела рукой по волосам и сунула ноги в черные балетки, которые скинула в машине, обернулась и взяла из сумочки на заднем сиденье блеск для губ.

— Наверное, это машина Энди? — Она указала палочкой от блеска на серебристый «Мерседес», припаркованный у дома.

— Скорее всего. Мы опоздали на десять минут. Наверное, уже весь извелся.

Энни сунула блеск обратно в сумку.

— Ты готов?

Конечно, не готов. И никогда не будет. Но чем больше Люк раздумывал над своим безумным планом, тем яснее понимал, что так и должно случиться.

— Так точно! — Он вытащил ключ зажигания и улыбнулся Энни. — Спасибо.

— Пока не благодари. Всё, я пошла, а ты через пять минут, ладно?

Они придумали, что Энни сперва усыпит бдительность Энди, чтобы неожиданный приход Люка выбил его из колеи.

— Удачи!

Она пошла к дому и постучала в дверь молоточком, привязанным к ручке. Дверь распахнулась, на пороге возникла неясная фигура. Энни скрылась внутри. Люк перевел дыхание. Назад пути нет.

Глава 20

Он напряженно следил, как сменяются цифры на электронных часах в машине. Пытаясь отвлечься, полез в телефон и пролистал сообщения от Уилла за последние две недели. Времени прошло всего ничего, а по детям соскучился так, что хоть садись на самолет во Флориду. Правда, тогда придется столкнуться с Терри… После обмена любезностями в аэропорту видеться с ней не было никакого желания.

Наконец часы показали десять пятнадцать. Люк пошел к дому по дорожке из цементных плит, как в детской игре, стараясь не наступать на стыки. Нежданное счастливое воспоминание заставило его улыбнуться. Старый дом будто приветливо помахал ему рукой. Сквозь полустертую позолоту дверного молоточка проступала бронза. И молоток, и дверь были до боли знакомы. Новые хозяева их так и не сменили. А вообще, это его дом, стучать он не собирается! Люк повернул ручку, протиснулся в приоткрывшуюся дверь и бесшумно закрыл ее за собой.

В передней было темно. На полу у входа темнел ковер, пахло луком и какой-то приправой — незнакомый запах. Да и ковер был другой, пушистый, не тот половик, что в его детстве. А вот вентилятор на потолке остался тот же, и светильники из матового стекла, похожие на чашки.

Из кухни донесся смех Энни и рокотание мужского голоса. Люк отвел глаза от потолка и пошел на звук. Сердце глухо билось у горла.

Чтобы попасть на кухню, надо пройти через холл. В последний раз все тут было залито кровью. Люк понимал, что она давно отмыта и забыта, но все равно старался не смотреть. Ноги отяжелели, словно не хотели идти.

Донесся голос Энди:

— Отличный дом для семьи. Провели капитальный ремонт и внутри, и снаружи. Сменили всю сантехнику, положили недавно новый ковер, все бытовые приборы еще на гарантии…

— А вы знаете предыдущих владельцев? — спросила Энни, вероятно, сбитая с толку тем, что Люк так долго не появляется.

— Городок у нас маленький, все друг друга знают, но в последнее время многие переделывают дома под дачи и сдают их на лето. Я тут вырос и знал семью, что жила здесь еще до того, как дом стали сдавать. С их сыном мы учились в одной школе.

— Правда? — В голосе Энни звучал искренний интерес, хотя она не знала, что речь шла о Люке.

— Ну, да. Кстати, очень грустная история. Отец сильно пил, избивал жену и ребенка. Жена была беременна, а он пришел домой сильно пьяный и…

Энди стоял посреди комнаты. На нем были стильные коричневые брюки и синяя рубашка. Он ни на дюйм не вырос с их последней встречи — по-прежнему на голову ниже Люка. Зато в остальном сильно изменился: аккуратная стрижка, одежда впору, нависший животик — фунтов двадцать лишнего веса…

— А, вот и ты! — Энни помахала ему рукой.

Энди повернулся, сделал два шага навстречу — и замер, как вкопанный.

— Люк! Люк Ричардсон! Привет! Какими судьбами? Ты что, решил свой старый дом купить? Я думал, ты его терпеть не можешь!

Энди был явно рад его видеть.

— Может, и куплю — чтобы снести к чертовой бабушке.

Энни удивленно поднялась со стула.

— Это твой дом?

Энди оглянулся на нее и снова воззрился на Люка.

— Стой, ты снова женился? Уже?

Вот уж нет. В планы Люка не входило давать Энди моральное преимущество.

— Это просто подруга.

Энди еще раз оглядел Энни — бледную, со скрещенными на груди руками.

— По телефону она сказала мне, что она твоя жена. А тебя зовут Чарли Фербэнкс. Что за ерунда?

Энди почти кричал. Дружеское расположение испарилось. Люк инстинктивно вытащил руки из карманов, будто готовясь к драке. Он никогда раньше ни с кем не дрался, но Энди он форы не даст, особенно в этом доме. Никто его здесь больше не ударит.

— Хотел с тобой поговорить.

— А телефоном пользоваться не умеешь?

Сквозь профессиональный лоск просвечивал прежний ядовитый Энди с засаленными длинными волосами и сверлящим взглядом карих глаз.

— Разговор не телефонный. Расскажи мне о приюте «Маранафа», Энди.

Тот охнул и съежился, будто проткнутый воздушный шарик.

— Натали дала слово, что никогда никому не расскажет, — прошептал он. — Моя жена ничего не знает. Вы же не скажете ей?

У Люка во рту пересохло. Значит, все правда. Уилл — не первый ребенок у Натали. Жена лгала ему всю жизнь. Та, которая ненавидела ложь во всех ее проявлениях. Когда они были детьми, из автомата с жевательной резинкой случайно вывалилась не одна, а две резинки, и Натали пошла к кассиру и доплатила за вторую. Хозяин чуть со стула не упал. Так впечатлился, что повесил у себя ее фотографию с подписью «Самый честный покупатель». Как же она умудрилась хранить такой секрет?.. От злости у Люка перед глазами поплыли красные пятна.

— Люк, — прошептала Энни. — С тобой все нормально?

Не отвечая, он подошел к Энди, который так и стоял посреди комнаты, сжимая голову руками.

— Может, и скажем.

— Люк, при чем тут его жена? — воскликнула Энни.

Он сжал кулаки. Как же ему хотелось врезать Энди! Он неизменно пытался быть добрым и мягким, никогда не позволял доводить себя до белого каления — боялся стать, как отец. Хотя тот давно умер, воспоминания о нем терзали Люка всю жизнь. Теперь он был на грани.

— А что, она имеет право знать!

— Люк, успокойся…

Но он не знал пощады.

— А ты держал ребенка на руках? Целовал в макушку? И жену мою тоже целовал?

— Стой. Ничего не пойму… О чем речь? При чем тут Натали? Давай так — если дом тебе не нужен, проваливай, а то я копам позвоню.

Люк выхватил у Энди телефон.

— Дурака из себя не строй! Выкладывай все, как есть.

Энди покачал головой.

— И зачем Натали за тебя вышла? Я ее предупреждал. Псих, весь в папашу…

Люк занес было руку для удара, но между ними возникла Энни. Это его отрезвило. Рука плетью безвольно упала вниз.

— Прекратите! Люк, расскажи Энди про фотографию.

— Какую еще фотографию? Ты вообще кто такая?

— Люк сказал вам. Подруга.

Энни достала у Люка из кармана рубашки брошюру и ткнула в снимок.

— Как вы оказались в «Маранафе» вместе с Натали? Почему там ваши фотографии?

— Откуда она у вас?

— Сын Люка нашел в вещах Натали конверт из «Маранафы». На нем стоял штемпель с датой — тот же год и тот же месяц, когда он родился. А в адресе — имя Натали. Поэтому Люк туда поехал. Теперь ваша очередь.

Энди взял брошюру и отступил на шаг назад. Коснувшись рукой фотографии, он улыбнулся.

— У меня есть дочь, Джилл. Она живет в Южной Каролине с приемными родителями. Учится в университете Дэвидсона. Волосы темные и кудрявые, как у меня, а глаза светлые, как у ее родной матери. В прошлом году мы с ней встретились. Натали помогла. До того, как ее не стало. Ты помнишь Нэнси Гиллинхэм, Люк? Я был в нее безумно влюблен. Она танцевала в команде чирлидеров и обратила на меня внимание потому, что я умел бренчать на гитаре. Тогда это было круто. Мы несколько месяцев с ней встречались, потом она залетела. Я не знал, что делать. Хорошо, Натали подсказала. В этом приюте работал ее пастор. Нэнси жила там, пока не родила девочку. Об этом никто не знал, только ее родители и Натали. В школе сказали, что она гостит у тетки в Индиане. Натали возила меня к ней в «Маранафу». Каждый год в июне у них проводятся благотворительные встречи. В этом году я впервые ездил один, без Нат.

Энди посмотрел Люку прямо в глаза.

— Я не знал, что она тебя обманывала. Прости. Между нами никогда ничего не было. В смысле, я-то, конечно, был влюблен, но она бредила тобой. Потом я перестал надеяться, что она от тебя уйдет, и решил устраивать свою жизнь. В общем-то, вышло неплохо.

Он полез в бумажник и извлек оттуда маленькую фотографию.

— Это Джилл. Она прислала мне фотографию, когда ей исполнилось восемнадцать. Натали помогла мне ее разыскать.

Люк перевернул фотографию. На обороте было написано «Джилл Флетчер» и номер телефона. Люк попытался его запомнить, все еще не слишком доверяя Энди. С другой стороны, причин сомневаться в его истории не было. Девушка с фотографии была совсем не похожа на Натали. Люк передал снимок Энни.

— Какая красавица! И на вас похожа… — Она вернула фотографию счастливому отцу и взяла со стола сумочку. — Люк, идем! Спасибо, мистер Гарнер.

Люк смотрел на невысокого лысеющего человека, которому всего лишь пару минут назад хотелось дать по морде. Правдива ли его история? В то, что Натали ему помогала, верилось легче всего. Люк даже мог понять, почему она не поделилась с ним всем этим. Она никогда не нарушала обещаний, данных друзьям.

— Прости, я все не так понял.

Он протянул Энди руку, тот коротко пожал ее.

— А ты прости, что назвал тебя психом и приплел отца.

Кстати, Энди был прав, как никогда.

— Да, мы оба погорячились. Наговорили лишнего.

Энди кивнул и пошел вслед за Энни.

Выходя, Люк бросил последний взгляд на холл. Дом теперь лишь призрачно напоминал тот, в котором он вырос, но новых обоев маловато, чтобы вытеснить кровавые воспоминания… Хватит. Это просто дом.

Люк сосчитал шаги от кухни до двери. Двенадцать. Двадцать два года назад, когда его забирали из дома соцработники, шагов он сделал вдвое больше. Тогда Люк рыдал. Сегодня почувствовал облегчение.

— Никогда тебя таким не видела, — тихо проронила Энни, глядя в землю, пока Энди запирал замок.

— Прости, не думал, что так выйдет. Но ты молодец, что вмешалась. Ты смелая.

Странно. Несколько месяцев назад она не могла выдавить из себя ни слова, когда к ней приставал тот бармен. А сегодня уверенно встала между двумя разгневанными мужчинами…

— Ну да.

Перед тем как перейти дорогу, Энни огляделась по сторонам. Люк чуть не рассмеялся, ведь машин вообще не было, а мистер Слэттери — интересно, он все еще живет здесь? — скрупулезно соблюдал скоростной режим. Десять миль в час, и не больше, даже звонил в полицию, если замечал, что кто-то едет быстрее. Но шутить настроения не было.

— Знаешь, когда вы с Энди закусились, стало ясно, что он знает больше, чем говорит. Однако история, конечно, дикая. Что духовник Натали помогал ему и его девице… А дочь так похожа на него, просто ужас.

— В голове не укладывается.

Что-то не нравилось ему во всей этой истории. Нэнси жила в «Маранафе», Энди скрывал это от жены, Натали помогла ему разыскать дочь… Пусть так. Люк достал из кармана ключи от машины и протянул их Энни.

— Сейчас приду, — сказал он и пошел прочь, прежде чем она успела возразить.

Энди уже завел машину. Люк постучал в окно. Внутри громко ухала музыка, пришлось постучать еще, только тогда Энди заметил его. Он нажал на кнопку, и стекло поехало вниз. На Люка повеяло прохладным кондиционированным воздухом.

— Слушай, я вот еще что хотел спросить… Тот пастор, про которого ты говорил. Ну, к которому вас Натали отправила. Как его звали?

— Ох, давно это было. Натали с ним связывалась, когда мы Джилл искали. Таунсенд, по-моему…

Люк с облегчением вздохнул и слабо улыбнулся. Какой же он дурак. Напридумывал всякого…

— Да, точно. Нил Таунсенд. Натали звала его пастор Нил.

Глава 21

Люк сунул телефон в карман. Хватит. Он прошерстил весь Интернет — искал пастора Нила Таунсенда, доктора Нила Таунсенда, доктора Таунсенда и пастора Нила. Все запросы вели к одному человеку. Тому самому, из списка контактов Натали.

О бывшем пасторе, который стал преподавателем, сведений было немного: размытая фотография на сайте Мичиганского университета, короткая и, похоже, устаревшая информация. Люк весь извелся, в приступе безумия заказал платную проверку личности… Но этот парень, судя по всему, просто ангел. Ничего — даже штрафа за неправильную парковку.

Хотя загадочная история с приютом «Маранафа» разъяснилась, пастор не давал Люку покоя.

Он огляделся. Они с Фелисити договорились поужинать и сходить в кино, и Люк так переживал из-за предстоящей встречи, что пришел в кафе слишком рано. Если не считать того утра в ее кабинете, когда она угощала его кофе и булочками, это было третье свидание.

Конечно, Люк проводил много времени наедине с Энни, но это другое. Они уже прошли этап «узнавания» и видели друг друга не в самых приятных ситуациях. Могли сидеть по часу, не говоря ни слова, а могли целыми вечерами переписываться ни о чем. Энни помогала ему искать сведения о докторе Ниле, хотя их почти не было. Вся история с «Маранафой» случилась в эпоху до Интернета. Постоянно общаясь, с той поездки они не виделись — повода не было. Может, оно и к лучшему. Скорее всего, их с Брайаном переезд не за горами.

Люк был благодарен Энни за то, что их дружба отвлекала его от тягостных мыслей. Пришли несколько коротких писем от Натали, написанных слабым неровным почерком, словно у нее не хватало сил надавить на ручку. Все это напоминало о том, как она медленно замыкалась в себе, в скорлупе страха, о котором говорила в первый день после химиотерапии.

Сегодняшнее письмо она писала в конце октября. Натали подхватила простуду от кого-то из детей, и это ее чуть не доконало. Она вернулась домой из больницы и легла, зная, что скоро умрет. Письмо состояло всего из шести предложений.

День 294

Дорогой Люк! Наконец я пришла домой из больницы. А ведь думала, что больше никогда туда не попаду… Хорошо, что я покину этот мир, окруженная теми, кого люблю. Ты такой молодец, что заботишься о нас. Знаю, надо было сказать тебе правду давным-давно. Теперь, наверное, уже поздно.

Люблю.

Натали

Она упоминала о тайне все чаще и чаще. Если Уилл и Энди ни при чем, должно быть, к делу имел отношение загадочный доктор Нил. Впрочем, Энни почти убедила Люка, что секрет Натали больше не важен, что бы она ни скрывала.

В дверях кафе появилась Фелисити. На голову она повязала синий шелковый шарф, из-под которого выбивались буйные кудри. Платье тоже было синим, в тон шарфу.

— Привет!

Люк подскочил со стула. Она подошла и поцеловала его в щеку.

— Отлично выглядишь.

— Ты тоже, — улыбнулась она.

Как раз в этом Люк сомневался — на нем были обычные джинсы и рубашка-поло. Может, Фелисити почувствовала запах одеколона, которым он щедро оросил себя, собираясь на встречу?

— Выбрал, что будешь есть? Кино начинается в восемь, у нас всего час.

— Даже не знаю… Может, ты посоветуешь?

Он прищурился, чтобы разглядеть меню, висевшее за стойкой с надписью «Заказывайте здесь». Фелисити взяла его за руку. Сердце забилось у горла — то ли от страха, то ли от волнения.

В дверь просочилась группа подростков, и Фелисити потянула его к стойке, чтобы опередить их. Волей-неволей скоро придется действовать. Нельзя же вечно держаться за руки и целоваться в щеку… Вскоре ей захочется нормальных отношений, и Люку предстоит решить, готов он позабыть обо всех подозрениях, о письмах — и начать новую жизнь.

Спустя полчаса они сидели друг напротив друга. Сэндвичи уже съели, колу почти выпили. Люк чувствовал себя легко и хорошо, смеялся, вторя заливистому хохоту Фелисити. И вдруг она спросила, посерьезнев:

— Результаты теста на отцовство уже пришли?

— Да.

— Ты мне не говорил. Давно?

— Пару дней назад. Извини, хотел сперва показать их Уиллу. Мы по видеосвязи общались, я вскрыл конверт прямо при нем.

В кармане джинсов загудел телефон. Сообщение. Фелисити не услышала.

— Ясно. И что там? Если не хочешь, не говори.

Еще сообщение. Случись что, Терри позвонила бы. Вряд ли что-то срочное.

— Как мы и думали. Девяносто девять и девять процентов, что отец я.

Опять телефон. Люк выругался про себя.

— Отлично! И как Уилл, успокоился?

— Да. По-моему, в душе он знал, что никто его не усыновлял. Но мы еще поговорим, когда он вернется.

Опять сообщение. Да что ж такое!.. Фелисити склонилась к нему, подперев рукой подбородок.

— Люк, может, все-таки посмотришь, кто там тебе пишет? Может, твоя теща? Я подожду, ничего страшного.

— Вряд ли. Терри не знает этого номера. У Уилла телефон в ремонте, мне никто не пишет, кроме…

Люк полез в карман. Что-то случилось, это точно.

Первое сообщение: «Нужна помощь. Срочно».

Что там стряслось? Энни никогда не просила о помощи ни его, ни Уилла. Даже если надо было что-то достать с антресолей. Сама приносила стремянку, сама взбиралась и доставала.

От следующего сообщения у него зашевелились волосы на затылке: «Мне страшно».

Эти слова всколыхнули далекие воспоминания. Кровь на ковре, мать рыдает, держась за живот, отец швыряет на пол пустую бутылку и выбегает прочь…

* * *

Ему четырнадцать.

— Мне страшно, — говорит мать и берет его за руку. Она проводит пальцами по светлым волосам; на них остаются кровавые полосы. Какой кошмар. Он никогда ничего подобного не видел. Где рана? — Кажется, я рожаю.

— Не может быть. Еще рано.

— Нет. Я чувствую. Она толкается.

Мать застонала. По щеке потекли слезы, размывая кровавые отпечатки. Люк похолодел от ужаса. Что делать? Он бросился за ключами от машины.

— Я отвезу тебя в больницу. Я доеду.

— Нет, слишком опасно.

«Никому не говори» — вот девиз их семьи. Молчать о пьяном буйстве отца. Но Люку первым делом на ум пришли родители Натали. Они нормальные люди. Они помогут.

— Давай я позову миссис Эгарт. Она наверняка знает, что делать.

— Нет-нет! Только не ее! — Мать скорчилась от боли. — Никто уже не поможет…

* * *

— Люк, что случилось? — Голос Фелисити вернул его к реальности. Он перечитал сообщения.

К столику подошел официант.

— Вы поели? Можно убрать?

— Да-да, конечно, — кивнула Фелисити, не отрывая взгляд от Люка.

— Что-нибудь еще принести?

— Нет, спасибо, — покачал головой Люк. Официант удалился.

— Что случилось? — Фелисити, похоже, еле сдерживалась, чтобы не заглянуть в его телефон.

Люку хотелось сорваться с места, домчаться до дома Энни и колотить в дверь, пока она не откроет. И не дай бог он увидит кровь или синяки. Тогда он за себя не отвечает.

— Прости, мне надо уйти.

— Что-то с детьми?

— Нет. Одна подруга. Она просит помочь.

— Подруга?

Люк только сейчас понял, что сказал.

— Ну да. Лучшая подруга Натали. Пишет, что-то срочное. Наверное, дело серьезное, иначе она не стала бы меня беспокоить.

— Ясно.

Фелисити поднялась и закинула сумочку на плечо. Вид у нее был недоумевающий и подозрительный, однако Люку было некогда объясняться. Чувствуя себя виноватым, он вышел из-за столика.

— Спасибо за встречу. Мне очень хорошо с тобой. Жаль, что все так вышло с фильмом.

— Ничего, он еще долго будет в кинотеатрах, — сказала Фелисити таким тоном, что Люк понял: вряд ли он когда-нибудь увидит этот фильм.

— В следующий раз я приглашаю. И никаких возражений!

— Ладно, я выберу самый дорогой ресторан.

— Ого! Кажется, я нарвался…

— Поезжай аккуратно, — улыбнулась она.

— Ты тоже. — Люк помахал ей рукой и вышел из кафе.

Глава 22

Люк ехал по ночной дороге и не мог отделаться от воспоминаний о сестре. Свет фар, густой туман и летний воздух напоминали о той ночи…

* * *

Спустя час его мать, Эбигейл Ричардсон, родила дочь. Мертвую, синюю и такую крошечную, что Люк смог завернуть ее в кухонное полотенце. Она была похожа на куклу.

Мать велела ему держать ребенка, а сама попыталась навести порядок в прихожей, по-прежнему отказываясь от помощи. Люк думал о том, что крошка никогда не улыбнется, не закричит. Он закрыл глаза и стал молиться. «Господи, пожалуйста, пусть это будет сон. Страшный, дурной сон. Пусть Вайолет живет».

Мать переоделась, забрала у него из рук девочку и скользнула в кровать. Люк умолял ее пойти в больницу — зная, что она ни за что не согласится.

Он не додумался спросить, как она объяснит всем, что больше не беременна. Он вообще не мог ни о чем думать. Просто выключил свет, закрыл дверь в ее спальню и босиком выбежал на улицу через задний двор. Бетонное крыльцо было жутко холодным, а давно нестриженная трава колола ступни, но Люк не обращал внимания. Прочь из дома. Что с него толку? Отца не удержал, мать убедить не смог…

Он подбежал к воротам Натали, сунул руку в щель, отодвинул задвижку. Надо спрятаться в их старом сарае — облезлом, с дырявой крышей. Отец Натали построил новый сразу, как они въехали, а снести этот руки не дошли. Когда старый сарай для игр облюбовали дети, мистер Эгарт сделал вид, что позабыл о нем.

Хлипкая белая дверь держалась на крючке из проволоки. У Люка долго не получалось его подцепить, так тряслись руки. Когда он наконец попал внутрь, его обволокло теплом. Он в безопасности. В детстве он часто здесь прятался.

Натали не было. Понятно, она давно спит у себя в комнате, как все нормальные люди. И все же Люк отчасти надеялся встретить ее в сарае. Она бы устроилась у него на груди, поцеловала в щеку, дохнув леденцово-земляничным ароматом, и все беды остались бы позади…

* * *

Всю дорогу Люк гнал, как сумасшедший. Добравшись до дома Энни, остановился, выключил фары и проверил телефон. Она не отвечала на звонки и ничего не писала уже сорок минут. Зато пришло сообщение от Фелисити: она благодарила за вечер и спрашивала, всё ли в порядке. Ладно, потом ответит.

В доме было темно. Пугаться или злиться? В душе бурлили и страх, и злость. Люк набрал в телефоне 911, но не стал нажимать кнопку вызова. Сегодня никто не умрет из-за того, что он не посмеет позвать на помощь.

Дверь в дом была приоткрыта — точно так же, как тем утром, когда мистер Эгарт оказался на пороге дома Ричардсонов после ужасной ночи. По крайней мере, так рассказывала Натали.

Люк негромко постучал в надежде, что Энни сейчас выйдет и скажет, что произошло недоразумение. Он прислушался — ни шагов, ни голосов. Тишина.

— Энни, — прошептал Люк, потянув на себя дверь. Когда он переступил через порог, под ногами что-то хрустнуло. Люк пригляделся. Какие-то осколки, будто со второго этажа сбросили зеркало.

— Энни! — позвал он снова. Она не ушла бы из дома по своей воле, оставив в холле осколки и не заперев дверь.

Люк достал телефон, стер цифры 911 и набрал номер Энни. Раздался гудок, наверху на перилах засветился синим экран. Люк опустил руку и пошел на свет. Под ногами хрустело битое стекло.

Сработала голосовая почта. Телефон наверху погас, но Люк уже поднялся. У перил скорчилась темная фигура. Энни!

Она дышала, но глаза ее были закрыты. Люк потряс ее за плечо.

— Энни, это я. Что с тобой?

Она распахнула глаза.

— Люк! Ты пришел…

— Конечно, пришел. Что случилось? Где Брайан? Его машина во дворе.

— Там.

Энни указала на закрытую дверь спальни в конце коридора.

— Он что, ударил тебя?

— Да нет. Со мной все нормально. Я тебе из-за него позвонила.

— Что-что?

Люк не верил своим ушам. Он мчался через весь город, чтобы поговорить о Брайане?

— Он очень странный в последнее время. Много пьет… Сегодня вечером, когда я вернулась из магазина, он ждал меня в гараже. Начал орать, что я плохо убираю, в доме клопы. Я убежала, а он начал бросаться вещами. Зеркалом. Чуть в меня не попал. Я закрылась в ванной. Он молотил в дверь, даже дырку пробил.

Она вздрогнула.

— Потом все стихло. Я вышла, смотрю, а он тут все разнес. Входная дверь открыта. Я думала, он ушел. Хотела в комнату пойти, собрать вещи и убежать до того, как он вернется, но дверь закрыта. Он ее шкафом подпер. В щелку не пролезть. Лежит там на кровати… Не знаю, жив или нет.

— Надо звонить в «девять-один-один»!

— Ты что! Он же в полиции служит! Его уволят!

— А если он там мертвый? Что важнее?

Люк разблокировал телефон. Надо было сразу звонить, как только он стекло увидел.

Энни схватила его за руку.

— Не звони, он меня убьет!

У нее по лицу текли слезы. Люк разглядел алые царапины на щеке — должно быть, осколки задели.

— Ладно. Стой здесь, а я пойду посмотрю. Чуть что, звони сама.

Энни схватила телефон.

— Конечно! Честное слово.

Она обхватила колени руками и уронила голову.

Ну и жизнь… Пару часов назад Люк волновался, что придется на прощание целовать Фелисити. А теперь он идет в комнату, где валяется мертвецки пьяный полицейский с табельным оружием… Люк толкнул дверь, раздался страшный скрежет. С трудом, но она поддалась. Он снял пиджак, бросил его на пол и навалился на дверь всем весом, затем протиснулся в открывшуюся щель.

Раньше Люк никогда не заходил к ним в спальню. Все было перевернуто вверх дном. Зажженная лампа без абажура стояла на полу. Дверь в ванную была открыта, на кафеле валялись полотенца и одежда. Справа, похоже, находилась гардеробная, однако вещи и обувь были разбросаны в беспорядке. Что тут творилось?

Брайан лежал лицом вниз на кровати в одних трусах и тихо храпел, на подушку из приоткрытого рта бежала слюна.

На прикроватном столике стояла какая-то бутылка, как от лекарства, но без этикетки. Вокруг были рассыпаны таблетки. Дюжина пустых бутылок из-под пива.

Он смешал алкоголь и снотворное? Все ясно. Надо увести отсюда Энни.

— Люк! С ним все хорошо? — раздался шепот из приоткрытой двери.

Надо же, после всего она еще о нем беспокоится…

— Спит.

В мусорной корзине у кровати лежали несколько салфеток. Люк схватил ее и смёл туда все с ночного столика. Хотя ему и плевать на Брайана, все же нельзя, чтобы тот спьяну проглотил лишнюю дозу.

Да уж, Энни одна не справится, убирать придется долго… Но это все потом, а сейчас ей нельзя тут оставаться. Пусть переночует у него.

Глава 23

— Принесу тебе чистую одежду. Пижама подойдет?

Люк щелкнул выключателем в холле, и Энни вздрогнула от яркого света. Наконец разглядев ее, Люк охнул: волосы взъерошены, на щеке запекшаяся кровь — царапины от осколков, на правом предплечье налился огромный синяк. Но хуже всего глаза — покрасневшие и распухшие. Слезы говорили о боли душевной, а это хуже, чем синяки и царапины.

— Да, конечно.

— Ты иди приляг на диван, а я принесу. И поесть что-нибудь тоже.

Энни кивнула и сбросила с ног теннисные туфли, которые схватила, в спешке убегая из дома. Когда Люк выходил из комнаты, оставив на кровати полуголого храпящего Брайана, в голове у него билась одна мысль — поскорей увести Энни. Она неохотно, но послушалась. Слишком растерялась, чтобы противиться. Про себя он решил, что обсудить прием наркотиков и домашнее насилие можно потом — на безопасном расстоянии.

Люк пошел вверх по лестнице. Энни вдруг вскинула голову.

— Только не пижаму Натали, ладно? Какой-нибудь твой старый свитер пойдет.

Он кивнул, подумав, что более странно — Энни в одежде его жены или в его старом свитере. Сперва он даже хотел порыться в шкафу у Мэй, хотя вряд ли бы там что-то нашлось.

Люк поднялся к себе и выбрал для Энни любимые фланелевые штаны и хлопковую серую футболку, которая значительно уменьшилась в размерах после его первых опытов со стиральной машинкой. Он сложил вещи на комод и быстро переоделся сам, бросив одежду, в которой ходил на свидание, в корзину для грязного белья. Обычно летом Люк спал в одних трусах, однако сейчас отыскал себе другие штаны и просторную футболку.

— Надеюсь, нарядец сгодится! — сказал он, спустившись в гостиную.

Энни сидела спиной к нему на диване и, закрыв лицо руками, тихо всхлипывала. Люк положил руку ей на спину, ощутив под ладонью атласную ткань блузки.

— Эй, я не дам тебя в обиду.

Она подняла голову. Влажные струйки на щеках мерцали в тусклом свете. Люк потянулся за салфетками на кофейном столике. Чего-чего, а бумажных салфеток у них в доме было навалом.

— Спасибо. — Наверное, он последний человек, которого ей сейчас хочется видеть. Ведь ему известна тайна, которую Энни Гурелла тщательно скрывала.

Ладно, поговорить можно и потом — утром или через неделю, не важно, — главное, чтобы слова больше не причиняли острой боли.

— Если что-нибудь понадобится, скажи.

Люк повернулся, но Энни схватила его за руку.

— Не уходи.

Все эти восемь месяцев Энни поддерживала его, как никто, однако слова, что крутились у него на языке, могли ее ранить. Тем не менее он сел. Держать за руку Энни и Фелисити — разные вещи. У последней ладошка была маленькой, мягкой, дарила тепло и чувство поддержки. Нечто похожее он испытывал, держа за руку Натали. А от холодных длинных пальцев Энни кожа как будто загорелась. Хотелось одновременно и отстраниться, и никогда не отпускать ее. Пугающее чувство. Сердце стучало как бешеное, в голове билась мысль: «Беги!»

— Спасибо тебе, что пришел. Ты единственный человек, которому я доверяю. Я помню, что говорил Энди о твоем отце. Ты тоже знаешь, каково это, когда любящий человек делает больно.

— Отец не любил меня. И то, что с тобой произошло, к любви отношения не имеет.

Люк почувствовал, как напряглась Энни, и был готов к тому, что она вновь спрячется в своей раковине.

— Не имеет, — вздохнула Энни. — Ты прав. — Она положила голову ему на плечо. — Расскажешь про отца?

Люк нервно облизнул губы. О том, что тогда произошло, знала только Натали. Он рассказал ей обо всем в их убежище. Потом, когда он кочевал по приемным семьям, новые родители всякий раз пытались выведать у него ту историю, несмотря на то, что в его деле были изложены все обстоятельства, — некоторым людям просто необходимо услышать исповедь. Однако Энни спрашивала не из любопытства. Он стал свидетелем ее тайны, поэтому мог доверить ей свою. Это по-честному.

— Как сказал Энди, отец был пьян. Он пил всю жизнь, сколько я себя помню. Мама говорила, он нас любит. Я верил в это лет до десяти. А потом стал замечать, что из всех детей сижу на перемене я единственный. Сижу потому, что все тело ломит от ремня, которым он потчевал меня накануне.

Энни вздрогнула. Неужели Брайан тоже бил их сына? Может, именно поэтому тот и не ездит домой с тех пор, как поступил в университет?

— С мамой он обращался еще хуже. Приходил домой за полночь, обзывал ее по-всякому… Я таких слов в жизни не слышал. Если везло, все обходилось оскорблениями, а если нет, он ее избивал. Каждую ночь я молился, чтобы кто-нибудь нас спас. Чтобы Бог забрал папу к себе. Но ничего не менялось.

Люк покачал головой.

— Хуже всего то, что в городе все об этом знали. И никто ничего не делал. Какая-то круговая порука. В полицию не звонили. Мама, конечно, тоже — боялась, что его арестуют. Когда мне было четырнадцать, она забеременела во второй раз. Это вышло случайно, потому что после меня, сказали доктора, у нее больше не будет детей. То, что получилась Вайолет, — просто чудо. Отец даже начал меньше пить, завязал с избиениями… Его позвали на собеседование. Мама тогда была на шестом месяце. Я уж было поверил, что мы станем нормальной семьей…

— Не знала, что у тебя есть сестра.

— Нет у меня сестры.

— А как же Вайолет?

— Она умерла.

— Ох, прости… Если не хочешь рассказывать, не надо.

— Нет уж, давай расскажу, чтобы ты знала, почему я за тебя волнуюсь. Так вот, работу отцу не дали. Он пошел в бар залить горе и встретил там Алекса Керкса, они раньше трудились вместе. И что-то он такое сказал, я до сих пор не знаю. То ли спросил, как дела у мамы — откуда-то узнал, что она беременна… Короче, отцу стукнуло в голову, что ребенок не от него. Никогда не забуду, как он тарабанил в дверь. Весь дом трясся. И я понял, сразу понял, что все вернулось. Он вышиб замок, избил ее… В ту ночь родилась моя сестра. В коридоре, под дверью в кухню. Мертвой.

Люк проглотил застрявший в горле ком.

— Так ты был там?

— Ну да, я сам принимал роды. А потом убежал. Спрятался в сарае, во дворе у Натали. Там она меня утром и нашла. Весь город уже стоял на ушах. Искали меня и отца.

— Твоя мама вызвала полицию?

Люк посмотрел Энни прямо в глаза. С век уже сошла припухлость, белки глаз казались фарфоровыми. Царапины на щеке были словно ненастоящими, нарисованными цветным карандашом. Люк аккуратно вытащил из ее волос застрявший осколок.

— Отец Натали вызвал. Заметил утром, что у нас дверь открыта, зашел внутрь, а там кровища повсюду. Он поднялся наверх и нашел в спальне маму с Вайолет в руках.

— Она испугалась, когда он вызвал полицию?

— Нет, не испугалась. Она уже умерла. Истекла за ночь кровью.

— Какой ужас…

— Все подумали, что он и меня прибил. Но Натали нашла меня. И поцеловала так, что я все понял. Мы просидели в том сарае несколько часов, а потом нас все-таки обнаружили. И меня забрали. Больше я не переступал порог того дома.

— Так ты этого боялся? Что Брайан убьет меня? — В глазах у Энни стояли слезы.

— Нет, просто боялся тебя потерять. Но, знаешь, больше всего я боюсь не того, что ты умрешь, как моя мама, а того, что ты будешь жить, как она.

Энни затаила дыхание. По щекам покатились слезы. Люк стер их пальцами. Она закрыла глаза и часто задышала. Губы у нее мягкие даже на вид. Интересно, а как на ощупь? Ему захотелось крепко обнять ее и никогда не отпускать.

Ох, что еще за мысли, это же Энни. Она замужем. Она лучшая подруга его жены. Его лучшая подруга.

Люк отстранился. Энни утерла слезы и посмотрела на него.

— Все хорошо?

— Да. Уже поздно. Ты, наверное, устала. Давай поговорим утром. Ложись в комнате у Мэй, там будет поприятнее, чем в Уилловой берлоге. Зубную щетку и полотенце сейчас принесу. Еще что-то нужно?

— Нет-нет, спасибо. Можно я посплю здесь?

Люк невольно отметил изящный изгиб шеи, совершенную линию плеч — ничего не мог с собой поделать. Как заглушить этот странный голос в голове? Лучше держаться от нее подальше. Ничего, утром все встанет на свои места. Завтра на свежую голову они решат, что делать дальше.

— Разумеется. Чувствуй себя, как дома.

— Как всегда! — Энни улыбнулась и вытянулась на диване. — Надо же, и вправду устала…

— Спокойной ночи!

— И спасибо, что рассказал мне обо всем.

Люк прикрыл глаза. Он не понимал, что чувствует. Сожаление?.. Нет, легкость.

— Не за что.

Не дожидаясь ответа, он подошел к входной двери и повернул замок, затем нажал на кнопку и заблокировал дверь гаража. Он не сумел спасти мать от отца, а Натали от рака, но Энни он убережет.

Люк прикрыл за собой дверь спальни, выдвинул верхний ящик тумбочки и отыскал среди бумаг визитку, которая пришла почтой несколько недель назад.

Деннис Бормет,

«Танглвуд секьюритиз».

Глава 24

В окно спальни заглядывало солнце. Половина одиннадцатого. Волной хлынули события вчерашнего дня, и Люк подскочил в постели. Энни, наверное, уже проснулась, пора выходить. Он отбросил одеяло и подошел к шкафу. Надо найти халат — давно не надевал… И тут в дверь позвонили.

Сперва Люк решил, что это Брайан. Но как он узнал, что Энни здесь? Или не узнал, просто ищет ее… Если так, лучше самому открыть дверь, чтобы они не столкнулись. Люк накинул халат и, распахнув дверь спальни, услышал внизу знакомый голос. Пришла Фелисити.

— Здравствуйте! Я ищу Люка Ричардсона… Наверное, домом ошиблась.

— Нет-нет, все правильно!

Энни стояла на пороге, распахнув дверь. В его штанах и серой футболке.

— Спасибо. Простите, не знаю, как вас зовут…

— Энни.

— Ах, Энни!

Фелисити со значением кивнула. Люк поспешил вниз.

— Привет, соня! — Энни обернулась с улыбкой. Несмотря на весь тот ужас, что ей довелось пережить вчера, выглядела она ослепительно. Люк раньше никогда не видел ее ненакрашенной, но ей и не нужен был макияж — напрасная трата времени. Даже царапины на щеке ее не портили.

— Представляете, он только с постели поднялся! — пояснила она Фелисити.

Той явно было не до смеха. В коротких шортах цвета хаки, полупрозрачной блузке и жилетке в тон шортам, она нервно крутила в руках телефон. Люк сообразил, что ситуация выглядит весьма двусмысленной.

— Поздно легли? — осведомилась Фелисити. — Простите, что разбудила. Ты не отвечал на сообщения, и я волновалась — вчера ведь вроде что-то произошло. Вот я и зашла проверить… Раз все хорошо, я пойду.

— А, так вы Фелисити! Психолог из школы Уилла? — Энни взглянула на Люка, выразительно приподняв брови.

— Да-да, это Фелисити, а это Энни. Будьте знакомы. Энни сидит с Клейтоном, пока я на работе.

— Да, я подруга Натали. — Энни протянула руку, Фелисити коротко ее пожала. — У меня дома вчера трубу прорвало, а мой муж — он в полиции служит — как раз был на смене, поэтому я позвонила Люку. Простите, что помешала. Эй, в следующий раз говори, что у тебя свидание!

Она хлопнула Люка по плечу. Тот сомневался, что сей игривый жест уместен в данной ситуации. Он впервые видел Фелисити без каблуков. Она казалась маленькой и уязвимой.

— Да нет, свидание ни при чем. — Фелисити не приняла шутливый тон. — Ладно, я пошла, а то у вас завтрак сгорит.

Только сейчас Люк учуял запах жареного бекона. Девушка развернулась и пошла к зеленому «Ниссану», припаркованному у въезда.

— Иди за ней, — велела Энни.

Люк пожал плечами. Обижать Фелисити не хотелось, тем более что им предстоит столкнуться в новом учебном году, но он не готов был выяснять отношения. Энни подтолкнула его. Он неохотно поплелся следом.

— Фелисити!

Та остановилась, не оборачиваясь.

— Можно, я пойду? У меня нет никакого права расстраиваться и предъявлять претензии. Мы ходили на два с половиной свидания, держались за руки и один раз неловко обнялись на прощание. Так что я вовсе не твоя девушка.

Говорила она хорошо поставленным профессиональным голосом, отчего Люку стало неловко.

— Энни и вправду только подруга, не больше.

— Да? Ты не ответил ни на одно сообщение. Ни вечером, ни утром. Тебе даже в голову не пришло перезвонить.

Люк открыл было рот, однако на ум ничего не шло. Он видел сообщения от Фелисити до того, как привел Энни к себе, но потом напрочь забыл о телефоне.

— Так я и думала. — Она мотнула головой, отбрасывая с шеи пряди волос, и поправила крошечную сумочку, висевшую на плече. — Твоя жизнь по-прежнему проходит в тени Натали. Сейчас ты занят Энни.

— Фелисити, ты мне нравишься. Ты умница, ты очень хорошо ладишь со школьниками, я восхищаюсь тобой. Когда мы вместе, мне весело.

Дальнейшие слова не шли из горла. Фелисити произнесла их сама:

— Но ты не готов.

Чувствуя безмерную тяжесть на сердце, Люк покачал головой.

— Не готов.

— Ясно. Что ж, позвони, когда почувствуешь, что мы можем попытаться снова. Кто знает.

— Хорошо.

Фелисити пошла к машине. Люк смотрел ей вслед, не делая попытки удержать. Солнце грело плечи через халат. Под ним была серая футболка, такая же, как на Энни, только на два размера больше. Какая же она хрупкая — даже севшая после стирки футболка висит на ней, будто на девочке, натянувшей папину одежду… Энни. Надо же, все мысли стремились к ней. Весь его мир крутился вокруг одной точки — то ли просто сила притяжения, то ли опасный водоворот.

Люк вошел в дом и улыбнулся, учуяв запах жареного бекона. При Энни дом обретал прежний уют. Люк не знал, правда ли он цеплялся за нее, не желая расставаться с тенью Натали. Пока не время отвечать себе на эти вопросы. Главное — помочь ей начать новую жизнь, избавиться от насилия.

— Иди завтракать! — позвала она из кухни.

Люк пошел на зов. Энни поставила на стойку две тарелки с жареными яйцами, беконом и тостами, а затем принесла ему стакан апельсинового сока.

— Откуда у меня бекон и сок? Ты что, в магазин ходила?

— Ага, конечно, в этом шикарном наряде!.. Нет, я хорошенько порылась в твоих запасах. Все свежее, срок годности не истек. А сок в морозилке лежал. Я же разбирала твой холодильник пару недель назад, сама его туда и сунула.

Когда Люк проглотил первый кусок, в животе заурчало — еще бы, он не ел почти шестнадцать часов.

— Ну, что вы там, разобрались?

— По-моему, она поверила, что у нас с тобой нет жаркого романа. Но мы решили пока воздержаться от встреч.

— Почему?

— Ей кажется, что я еще не готов. Наверное, она права. — Люк отложил вилку. В последний раз Энни завтракала в их доме на следующий день после похорон Натали. И время тоже близилось к обеду.

— Вот как, — кивнула она с набитым ртом. Еда — хороший предлог, чтобы не говорить, что думаешь на самом деле.

Люк положил в рот еще кусочек яичницы. Им столько нужно было обсудить, а он не знал, с чего начать. Что теперь? Идти к Энни за вещами? А потом он отвезет ее в центр для женщин, пострадавших от насилия? Или в гостиницу? А может, она еще раз переночует у него? И как ему теперь смотреть на Брайана?

У Энни зазвонил телефон, разрезав тишину и его мысли. Звук шел из-под диванной подушки. Энни бросила на стол вилку и спрыгнула со стула. Взглянув на экран телефона, замерла.

— Он?

Энни кивнула. Конечно, Брайан. Кто же еще. Иначе с чего бы она так побледнела. Энни отключила звук и бросила телефон обратно на диван, потом закрыла лицо руками.

Люк был босиком, так что подошел неслышно, и Энни вздрогнула, когда он положил руку ей на плечо. Она прижалась к нему и обвила руками. Люк обнял ее в ответ.

Странное, забытое чувство близости… раньше он испытывал его только с Натали. Серая футболка Люка впитывала ее слезы, как почва после дождя. Он погладил Энни по спине. Как бы ему хотелось избавить ее от всех печалей…

— Давай я отвечу, если он позвонит. Тебе вообще не обязательно с ним больше разговаривать.

Руки Энни безвольно повисли, и Люка захлестнуло горячей волной смущения — похоже, он пережал. Объятия, ласковые слова… Наверное, еще слишком рано. Он отступил на шаг, не отваживаясь поднять на нее глаза.

— Я пойду домой, — сказала Энни. — Он наверняка уже в норме.

— Что-что?

— Я свою одежду выбросила, можно, в твоей пойду?

— Значит, домой пойдешь? — переспросил Люк, не обращая внимания на вопрос о пижаме.

— Ну да. Зря мы с ним поссорились. У Брайана сейчас сложный период…

— Он на таблетках, Энни, я сам видел! Прекрати его покрывать!

— Всё из-за алкоголя, я знаю. Он сразу меняется. И принимает таблетки, чтобы успокоиться. Но он пойдет лечиться, он обещал. Прежде он никогда на меня руку не поднимал, пока Мэтт не переехал.

У Люка потемнело в глазах от ярости. Разве может человек ни с того ни с сего превратиться в чудовище?.. Впрочем, если Энни из того же теста, что его мать, скрывать правду для нее куда привычнее, чем говорить ее.

— Как же он пойдет лечиться, если не хочет, чтобы люди вообще знали о его проблемах?

— Понятия не имею. Но что делать, мне некуда больше идти.

— В центр реабилитации. Или куда-нибудь подальше отсюда. Я отвезу тебя. Я…

— Не надо. Он меня найдет.

— И что? Разве это повод жить с человеком, который распускает руки?

— Тебе не понять. У нас все не так, как было у вас с Натали, ясно? Нет у меня никого, кто любит и заботится… Ну и пусть! Я привыкла. Если ты меня увезешь, Брайан все равно не отступится. Мало того, что меня, он и тебя достанет, и твою семью.

Люк не верил своим ушам. Внутри нарастала паника. Он ухватил Энни за запястья.

— Тебе нельзя возвращаться. Я тебя не пущу. Нельзя так жить, понимаешь?

Она отвела глаза. Люк понял, что Энни отгородилась от него и больше не слушает — так открывают окна перед ураганом, чтобы спасти дом.

— Пожалуйста, позволь помочь тебе…

По ее лицу струились слезы. Люк выпустил ее руку и провел пальцами по щеке.

— Маме я не помог, дай же хоть тебя уберечь.

— А я не твоя мать! — горько выплюнула Энни и закусила губу.

Вот и всё. Сейчас она уйдет, и он ничего, ничегошеньки не сможет сделать.

Нервно взвизгнул дверной звонок. Энни подскочила, словно у порога взорвалась бомба, и кинулась было к двери, однако Люк ее удержал. Сердце разрывалось от боли, которую он таил в себе с детства. Хватит терпеть и притворяться.

— Когда решишься от него уйти, тогда и звони. А до этого не смей. И к детям не приходи.

— Вот, значит, как? Ладно. Тогда прощай.

— До свидания, — прошептал Люк.

Энни ушла прочь, не оборачиваясь. Он упал на диван и заткнул уши, чтобы не слышать, как открывается дверь и по дому разносится зычное брайановское «приве-е-е-т».

Глава 25

Лежа в кровати, Люк все никак не мог понять, как же так вышло, что семнадцатую годовщину свадьбы он проводит в одиночестве — Натали больше нет, дети уехали, Энни ушла, Фелисити тоже…

Всю неделю он снова и снова проигрывал в голове ссору с Энни. Эти мысли преследовали его повсюду, на работе и в непривычно пустом доме. Что он сделал не так? Мог ли поступить иначе? Любой из разыгранных сценариев заканчивался одинаково — Энни больше с ним не разговаривала. Что ж, по крайней мере, он первый отказался от общения…

Через несколько часов после того, как она ушла, Люк набрался храбрости и позвонил по номеру, указанному на визитке, которую разыскал накануне, — хотел связаться с Деннисом Борметом, тем самым, который проверял Брайана на предмет профпригодности для работы в частной охранной службе. Тот долго не брал трубку, и Люк уже приготовился оставить сообщение на автоответчике, как вдруг услышал недовольный голос:

— Алло!

— Здравствуйте! — Люк замялся.

— Может, назоветесь?

Кажется, Деннис Бормет что-то жевал. Только теперь Люк вспомнил, что звонит человеку в воскресный вечер.

— Это Люк Ричардсон, несколько недель назад мы с вами общались по поводу Брайана Гуреллы. Вы звонили мне с проверкой.

— Да, припоминаю… А в чем дело?

— Я дал ему рекомендации, однако в свете последних событий мне хотелось бы отозвать их. Я узнал, что Брайан Гурелла — алкоголик. Вы, наверное, и так проводите какие-то тесты, но я решил, что в любом случае стоит позвонить.

— А почему вы решили, что у него зависимость?

Люк услышал, как зашуршали бумаги. Выходит, Деннис Бормет заинтересовался.

— Я видел его в бессознательном состоянии. Рядом стояли какие-то таблетки. Вдобавок ко всему он перевернул все вверх дном: побил посуду, поломал мебель…

Воцарилось молчание. Люк знал эту тактику со времен, когда его допрашивали о смерти мамы. Так они надеялись выудить побольше информации.

— Мистер Ричардсон, давайте я перезвоню вам в понедельник, и мы поговорим более подробно. Я запишу наш разговор.

— Запишете — в смысле на диктофон?

— Да. Разумеется, все будет строго конфиденциально. Никто не узнает, что вы звонили.

Люка охватило тревожное чувство, но вместе с тем он радовался, что Брайана ждет возмездие. Если ему откажут в работе, Энни по-прежнему будет поблизости. Пусть только попробует ее хоть пальцем тронуть!

— Конечно, звоните завтра. Простите, что побеспокоил в выходной.

Нажав на кнопку отбоя, Люк бросил телефон на диван, ощущая себя победителем. Хотя… Вообще-то он позвонил не только ради Энни. Ему хотелось, чтобы она осталась.

Люк пожал плечами, пытаясь прогнать чувство вины. Пускай им двигали не вполне альтруистические мотивы, все равно поступок правильный. Следующим утром по пути на работу он поговорил с Деннисом Борметом. А еще через день ему позвонил начальник Денниса. С тех пор Люк не расставался с телефоном — все ждал, что Энни позвонит и позовет его на помощь.

Сегодня он лежал в постели, не в силах подняться. Скоро надо будет встать и включить компьютер — хотя бы сделать вид, что работает из дома. Выходить на улицу не хотелось. Наверняка придет письмо от Натали. В нем она будет вспоминать про их свадьбу, подробно опишет все — как накануне вечером они сочиняли брачные клятвы, засиделись за полночь, и лишь тогда он сообразил, что видит невесту в день свадьбы… Раньше такое письмо приободрило бы Люка; теперь же его пробирала дрожь при мысли о том, что придется читать о самом счастливом дне в его жизни.

В конце концов пришлось встать — мочевой пузырь грозил лопнуть. Затем Люк отправился в душ и тер себя мочалкой до красноты. Посмотрел в запотевшее зеркало — побриться или оставить щетину. Натали она нравилась. Люк заткнул раковину пробкой и достал из упаковки новый станок. Шкафчик в ванной опустел без флакончиков Натали.

Когда раковина наполнилась горячей водой, он закрыл кран — и тут услышал дверной звонок. Затем в дверь громко постучали.

Люк чертыхнулся. Видеть никого не хотелось. Снова звонок. Вздохнув, он вытащил пробку и вытер лицо полотенцем, потом натянул футболку, валявшуюся на постели, и по привычке схватил телефон. В дверях стоял тощий студент в хипстерских темных очках, держа в руках синюю керамическую вазу с тюльпанами.

— Здравствуйте! Люк Ричардсон?

Он прочитал его имя по желтой бумажке. Скорее всего, счет.

— Да. — Люк чуть прищурился от солнца.

— Это для вас. Распишитесь вот здесь, пожалуйста. — Студент сунул Люку вазу и протянул бланк с ручкой.

— Хорошо, подержите, я поставлю вазу. — Люк отдал ему телефон.

Парень — на бейджике у него значилось имя Кэл — пожал плечами. Люк прошел в дом, локтем сдвинул со столика почту и водрузил вазу на свободное место. Из цветов выпал голубой конверт.

Тот, кто послал цветы, отправлял и письма. Люк не стал ощупывать конверт, чтобы проверить, сколько там листов. Он выскочил на порог.

— Вот счет!

Люку хотелось поспешно выхватить листок у Кэла, но он усилием воли сдержался, спокойно взял протянутую бумагу и вперился в строчки:

Адрес доставки: 9317 проезд Орланд

Цветы: 2 дюжины тюльпанов

Оплата: наличные

Внизу страницы стояло перечеркнутое имя — доктор Н. Таунсенд. Поверх было написано: «Анонимно».

Выходит, цветы и письма посылал небезызвестный доктор Нил… Люк сжал в руке злополучный счет. Почему? Неужели этот человек играл столь важную роль в ее жизни? Почему он то и дело возникает сейчас? Кто он, черт возьми, такой? Внутри забурлил гнев, захотелось обрушиться на боксерскую грушу и выпустить пар.

— Здесь распишитесь! — Кэл указал на нижнюю графу.

Люк было черканул свою подпись, но тут ему в голову пришла мысль.

— А можно мне оставить его себе?

— Слушайте, мне заплатят, если я верну квитанцию с вашей подписью. Может, сфотографируете?

Отличная идея. Люк забрал у парня телефон и сделал снимок. Наконец-то у него есть доказательства. Проверив, все ли видно на фотографии, он расписался внизу и вернул листок Кэлу.

Оставшись один, Люк взглянул на вазу с цветами. Там осталась карточка из цветочного магазина. На ней от руки было написано:

30 июля

С годовщиной, Люк. Я буду любить тебя вечно.

Натали

— Лгунья! — прошептал Люк.

Да-да, все так. Что бы она ни скрывала при пособничестве этого доктора, Натали лгала ему десятилетиями.

— Лгунья! — Его голос эхом прокатился по пустому холлу и затих где-то на лестничной площадке. Перед глазами поплыли красные пятна, дыхание прерывалось, будто бы он только что бегом бежал.

Люк схватил вазу — каждый цветок напоминал об обмане.

— Лгунья! — закричал он и швырнул вазу в стену. На пол посыпались осколки. В луже воды сгустками крови лежали красные цветы.

— Да пошла ты!.. — Колени подкосились, Люк обессиленно опустился на пол. Кто он теперь? Где та жизнь, которую не только он, но все вокруг считали идеальной? Разбилась на осколки, как эта ваза…

Вода подбиралась к голубому конверту, который так и лежал на полу. Люк протянул руку, чтобы спасти письмо, а потом вдруг резко отдернул и отвернулся. Черт с ним, пусть мокнет, и да растворятся все ее слова.

Август

Глава 26

Люк достал из шкафа вешалку с платьями — зеленое шелковое, которое Натали надевала, когда они ездили в круиз, и то, с цветочным узором, с фотографии, сделанной на Пасху. Он дернул их вниз; вешалка треснула и сломалась. Плевать. Рядом валялась уже целая куча таких же. Люк сунул платья в большой черный мешок для мусора.

Он вдохнул через рот, лишь бы не чувствовать ее запах. Надо жить дальше. Жить самостоятельно. Так, еще два платья, теперь туфли… Часть забитых доверху мешков уже перекочевала на чердак. Сперва Люк хотел отнести их в благотворительный фонд, затем передумал. Не потому, что был сентиментален; просто вспомнил, что Мэй вернется и убьет его. Пусть пока одежда полежит на чердаке, а потом дочка подрастет и выберет что-то, что сможет носить.

На чердаке было душно. Пока Люк затащил наверх шесть тяжелых пакетов, футболка промокла от пота. Надо устроить перерыв и сделать то, что откладывал весь день. Два дня, если точнее. Люк поставил стремянку на место и промокнул лицо футболкой, затем пошел на кухню через щитовую, чтобы не смотреть на разбитую вазу в холле. Полез под раковину, достал мусорный мешок, желтые резиновые перчатки и тряпку. Вооружившись таким образом, отправился устранять последствия — опустился на колени и стал подбирать синие керамические осколки. Ладони в резиновых перчатках тут же вспотели.

Вот и всё — вся ваза в сборе в мусорном мешке. Люк огляделся. Кажется, всё собрал — на полу, на ступеньках и возле двери чисто. А, нет, вот еще один сине-белый осколок, выглядывает из-под высохшего пузырящегося конверта… Люк отодрал конверт от пола, добрался до осколка и швырнул его в мешок. Он собирался отправить туда и письмо, но из надорванного конверта выглянул листок с обрывком таинственной фразы: «…о нашем маленьком секрете».

Люк осторожно вытащил из конверта письмо. Он ошибся — речь в нем шла не о годовщине свадьбы; Натали писала о дне, который Люк предпочел бы не вспоминать. Пробежав глазами строчки с поздравлениями и пожеланиями, он начал читать с того места, где Натали упомянула другую их годовщину:

Сегодня мне вроде бы не так плохо. Значит, пора писать. Мне очень страшно, но до того, как умру, надо, чтобы ты знал, каково мне пришлось. Попытаюсь объяснить, что я думала и чувствовала, может быть, ты поймешь.

В десять утра мой отец обнаружил у вас дома на кровати твою мать и сестру. Через пять минут к дому подъехала полиция, через двадцать — «Скорая», а через сорок пять — коронер. Полицейские решили, что ты тоже погиб, и я верила в это целый час.

Полицейские пришли к нам, расспросили отца. Они не знали, что я все слышала. Твоя мать и сестренка умерли, а тебя и твоего отца не могли разыскать. Они выдвинули столько версий, что у меня голова пошла кругом. Потом у маяка нашли машину твоего отца. Похоже, подтвердилась версия с убийством и самоубийством.

Я вспомнила о том, как ты прятался на крыльце заброшенного дома на пляже. Если ты жив, то скрываешься там.

Еще не было девяти, солнце только начало пригревать, и роса не обсохла. Я бросилась к сараю, где припрятала рюкзак с конфетами, банкой арахисового масла и тремя пачками сока.

Внутри было темно и душно. Я пробиралась внутрь, держась за стенку. Рюкзак я не нашла, зато нашла тебя. Ты скорчился в уголке, на плечи и колени падали солнечные лучи. Ты был весь в пятнах засохшей крови и лежал тихо. Я решила, что ты мертв, испугалась, что, дотронувшись до тебя, почувствую, какой ты холодный. Я положила ладонь тебе на грудь — слава богу, теплую, сердце билось. Ты вздрогнул и прошептал:

— Натали!

— Люк! Живой!

Я ощупала твой лоб. Кажется, цел. Ты рассматривал себя с удивлением.

— Живой, — сказал наконец.

— А я думала, ты умер.

Я прижалась губами к твоим губам. Мы целовались и раньше, но в тот день все было по-другому, мы оба это поняли.

После первого нежного поцелуя был следующий — долгий, страстный, как будто ты хотел удержать меня навечно. А я и не собиралась уходить.

— Я люблю тебя, — шептала я, пока ты стягивал с меня футболку.

— И я. Я буду любить тебя всегда, — ответил ты.

Ты целовал меня в шею и плечи, я помогла тебе снять рубашку, чтобы быть ближе, успокоить, утешить.

Весь мир перестал существовать. Мы легли на пол, и мне было наплевать на грязь, на солому, на затхлый запах. Мне хотелось остаться с тобой навсегда, чтобы ты позабыл обо всем том ужасе, что с тобой приключился.

Знаешь, мне нисколько не жаль, что я рассталась с девственностью в тот день. Когда все закончилось, я свернулась рядом с тобой клубочком. Кожа у тебя горела. Потом я столько раз вспоминала!.. Твоя жизнь рухнула, и мы отыскали друг друга в этих обломках, поймали прекрасный, невероятный момент. Волшебным образом время остановилось.

— Поверить не могу, что мама позвонила в полицию.

Я похолодела. Так ты не знал…

— Люк! — Я осторожно поцеловала тебя. — Это мой папа им позвонил.

Глядя тебе в глаза, я про себя умоляла, чтобы ты сам все понял. Как мне сказать это вслух?

— Вот дерьмо… Мама теперь изведется.

Ты сел, снова натянул футболку, огляделся в поисках обуви, затем вспомнил, что прибежал сюда босиком. Я тоже оделась. Стала уговаривать тебя не спешить, но ты отбросил мою руку. Я перегородила тебе дорогу.

— Нат, отойди, пожалуйста. Мне надо идти. Если он узнает про полицию, то вернется и убьет ее.

Ты говорил, не глядя на меня. Я просила тебя остаться, хотела сказать, объяснить… Ты буквально вспыхнул от гнева. Таким я тебя не видела. Я знала мальчика, который перестал ловить светлячков, потому что они умирали; теперь я испугалась, что ты меня ударишь. И ты ударил. Сердце взорвалось от боли. Не от пощечины, нет. От предательства. Из глаз хлынули слезы. Как я могла так в тебе ошибиться?

Ты с ужасом посмотрел на свою руку, будто хотел ее отрезать. Да, это снова был ты — твое лицо, твои голубые глаза. Но я отшатнулась, когда ты шагнул мне навстречу. Нет уж, я не хочу повторить судьбу твоей матери!

— Она умерла, твоя мать! — выкрикнула я. Нарочно, чтобы сделать больнее.

Я распахнула дверь. Ты умолял не уходить, хватал за руки, и от твоих прикосновений по коже шел мороз. Я вырвалась.

— Не трогай меня!

Я оступилась и чуть не упала. Ты бросился ко мне, звал по имени, но я вывернулась и бросила тебе с порога:

— Иди домой, Люк!

У себя в комнате я разрыдалась. Несколько часов спустя пришла моя мама и рассказала, что наша соседка умерла от потери крови, твоего отца арестовали, а за тобой приехали из приюта.

Я никому никогда не рассказывала о нашем маленьком секрете — что мы занимались любовью и что ты меня ударил. Сперва я дико злилась, даже обрадовалась, что тебя забрали. Но чем дольше я жила без тебя, тем больше убеждалась, что мы предназначены друг для друга. У меня были другие мальчики. Не много, но были. Я не любила их. Ты слишком прочно обосновался в моем сердце. И я не могла забыть тебя, хоть и пыталась.

Мы встретились шесть лет спустя. Мне хотелось снова доверять тебе, однако я помнила о чудовище, которым ты обернулся тогда в сарае. Я сказала себе, что, как только замечу малейший намек на того человека, сразу уйду. По счастью, этого не случилось.

Я поняла, что ты гораздо лучше, чем твой отец. Я знала, с какими демонами тебе приходилось бороться, и оттого любила тебя только сильней. До того, как умру, хочу сказать тебе, что простила. Я люблю тебя и горжусь, что ты — отец моих детей.

Ох, Люк, я знаю, что ты не как твой отец, но все равно волнуюсь из-за гнева, который ты подавляешь. Колотишь грушу в подвале… Не представляю, как ты справишься с горем.

Хотя оставалась еще целая страница, Люк отложил письмо. Не будет он читать дальше. Почему она так жестока? Зачем снова заставила пережить худшие моменты в его жизни? Он полностью изменился с тех пор, научился владеть собой, и до недавних пор все получалось.

Они прожили счастливо всю жизнь, неужто этого мало? Захотелось поквитаться с ним? Последняя месть?.. Люк смял листок и швырнул в мусорную корзину. Хватит с него писем.

Глава 27

Люк вернулся в полупустую гардеробную. Надо все развесить, чтобы не осталось пустот. Он снял с вешалок несколько рубашек и брюк и повесил их с другой стороны. Стало видно, что в углу отошел плинтус. Наверное, Люк зацепил его, когда собирал одежду жены. Он попытался приткнуть плинтус на место, но кусок выпал. За ним скрывалось прямоугольное отверстие.

Что за ерунда? Люк просунул руку внутрь, и пальцы наткнулись на что-то твердое. Ага!.. Из отверстия вылез коричневый альбом размером с детскую книжку. Это еще что? Потрепанные страницы, надорванный переплет… На первой странице приклеена вырезка из газеты: идет расследование по делу Мэлори Уитлинг. Знакомое имя. Люк пытался вспомнить, где раньше его слышал… Ах да, Натали тогда снова пошла учиться. Кажется, она делала какой-то доклад на курсе по психологии… Быть может, собирала материал?

Газета почти двадцатилетней давности. И это вырезка, а не ксерокопия. Пропала трехлетняя Мэлори Уитлинг. Родители, Марк и Ева Уитлинг, предлагали награду любому, кто располагает о ней сведениями… Натали заставила его выслушать доклад, но подробности испарились из памяти.

Люк перевернул страницу. Следующая статья, вышла неделей позже. В ней сообщалось, что полицейские дали служебной собаке окровавленную детскую подушку. Собака взяла след и привела сыскарей к машине Евы. После допроса на детекторе лжи ее арестовали. В следующих вырезках речь шла о том же. Муж Евы дал показания против жены. Они развелись. Полиция эксгумировала тело их старшей дочери Дианы. Девочка умерла от отравления этиленгликолем.

Люк листал страницу за страницей, читая одни заголовки. Целиком он прочел лишь последнюю статью под названием «Жизнь».

После эксгумации Ева призналась в убийстве обеих девочек. Ее адвокаты заявили, что миссис Уитлинг страдает синдромом Мюнхгаузена[6], поэтому ее отправили не в тюрьму, а в психиатрическую клинику. Защитники утверждали, что мать не хотела убивать дочерей — просто пыталась вызвать симптомы болезни, чтобы был повод обратиться к врачу.

Приговор был суровым. Еве Уитлинг дали пожизненное, отменив смертную казнь только потому, что она призналась в преступлении.

Зачем Натали спрятала эти заметки? Трагедия разыгралась в Лэнсинге, не слишком далеко от Пентуотера. Может, она знала эту семью? Или детей, которые умерли?.. Люк захлопнул альбом и тут заметил сбоку край сложенного втрое листка. Бумага дорогая, плотная. Не та, на которой Натали писала свои письма.

Дорогая Натали, пишу вам с тяжелым сердцем. Конечно, я нарушаю профессиональную этику, но прежде мы никогда ни с чем подобным не сталкивались, поэтому какая тут может быть этика. Вы столько лет поддерживали нас и наших матерей, что у меня просто нет выбора. Я должна рассказать правду о том, что случилось с вашей дочерью.

Какая еще дочь? Письмо написано за месяц до рождения Уилла, в то же время, когда пришел конверт из «Маранафы». Речь явно не о Мэй.

Оставляя у нас дочь, вы попросили пастора Нила, меня и Марию найти ей новый дом и любящих родителей. И мы думали, что нашли. Клянусь, что мы проверили семью, как полагается. Их девочка умерла от наследственной болезни, и они боялись, что у следующего ребенка будет то же самое, поэтому пошли на усыновление. Мы провели все тесты, приезжали к ним… Эти люди ждали своей очереди полтора года. Как мы могли ошибиться? Эта вина останется со мной на всю жизнь.

Наверное, вы слышали историю о пропавшей девочке, Мэлори Уитлинг. Мне очень жаль, Натали, но это ваша дочь. Я собрала все соответствующие вырезки из газет, отправляю их тоже. У меня только одно утешение — Ева Уитлинг в тюрьме. Я не решалась написать вам до тех пор, пока ей не вынесли приговор.

Надеюсь, вы с Энди приедете этим летом на собрание. Буду благодарна, если вы никому не расскажете о моем письме. Не хотелось бы, чтобы Энди тоже начал беспокоиться за свою дочь. После этой ужасной трагедии мы будем тщательно проверять всех приемных родителей и изменим часть процедуры по усыновлению.

Кристина Стефани

Люк посчитал в уме. Мэлори Уитлинг было три года. Письмо пришло за месяц до рождения Уилла. Выходит, Натали было всего четырнадцать, когда она родила… Она еще училась в школе.

Стены давили, пытаясь задушить, по спине струился холодный пот. Бросив все, как есть, Люк выбрался из гардеробной. Вот, значит, что за секрет хранила его жена…

Тогда в сарае, когда Натали отдалась ему, чтобы утешить, они зачали ребенка. В свой первый раз. Первый раз в жизни Люка. Теперь все понятно — Энди, приют «Маранафа», фотографии, тайны… Вот почему Терри его ненавидела. А мисс Стефани ничего не сказала ему, когда он приезжал…

Люк попытался вызвать в памяти черно-белый газетный снимок, с которого улыбалась пропавшая девочка. Похожа ли она на Мэй? Дочка. Первенец. Как она толкалась в животе у Натали, какого цвета у нее были глаза?.. Осталась лишь плохая фотография в газете.

Люк взял в руки альбом, опять пролистал страницы. Очень похожа на Уилла в детстве. Глаза такой же формы, как у Натали. Почему жена не сказала ему о дочери, они бы вместе оплакивали ее! Но она бросила его одного с этим горем. И до сих пор не ясно, какую роль сыграл во всей этой истории пастор Нил…

Глава 28

— Папа! — Клейтон потянул Люка за веко, чтобы тот открыл глаза. — Папочка, вставай! У меня сегодня день рождения! Просыпайся!

Люк улыбнулся, из-под ресниц глядя на сына. Почти четырехлетнего.

— Нет, малыш, не сегодня. В пятницу. Через два дня.

— О нет, никогда он не наступит, этот день рождения!

— Осталось всего два дня. Ты и не заметишь, как они промчатся.

Люк потрепал сына по растрепанным волосам. Тот крепко обнял его. Надо же, как дети выросли за эти шесть недель… Он смотрел на них со смешанным чувством радости и печали — и, подмечая малейшие изменения, произошедшие в их облике, думал о том, что никогда не увидит, как растет Мэлори.

Люк встретил все семейство в аэропорту. Во Флориде Терри сводила Мэй с Клейтоном в парикмахерскую. Малышу постригли светлые волосики так коротко, что он казался лысым. Локоны Мэй теперь не доходили и до плеч. Увидев отца, она по привычке попыталась потянуть в рот прядь, но та оказалась слишком коротка.

Теща нарядила детей в поездку, совсем как в 50-е, когда полет на самолете приравнивался к празднику. Симпатичные и загорелые мальчишки смотрелись глуповато в рубашках и брюках по сравнению с остальными пассажирами, одетыми в обычные джинсы. Зато Мэй была похожа на цветок посреди сада, заросшего сорняками. Волосы лежали идеально даже после долгого полета. Юбка в синих цветах подскакивала с каждым шагом, глаза сияли. Когда она увидела Люка, ее лицо озарилось улыбкой. Уронив рюкзак с изображением диснеевской принцессы, дочка кинулась к нему в объятия.

Он больше не отпустит их так надолго. Дом без детей — не дом.

* * *

— Ну-ка, докажи, что ты уже большой! — подбодрил Люк Клейтона. — Давай ты сам оденешься, а потом мы пойдем и посмотрим, что там приготовила бабушка. Пахнет очень вкусно.

Вообще Люк не рассчитывал, что Терри останется погостить. Он не знал, стоит ли затрагивать тему ранней беременности Натали. Может, Терри и не подозревала, что Мэлори Уитлинг была ее внучкой. Люку вовсе не хотелось говорить ей, что девочки нет в живых. Ему даже отчасти стало понятно, почему Натали предпочитала тайну правде.

Терри даже не спросила, можно ли остаться. Сразу же в аэропорту провозгласила новую дату отъезда, пошла к кассам и все перебронировала. Интересно, ей жаль было расставаться с детьми — или не хотелось оставлять их с Люком?

— Знаю, — подпрыгнул Клейтон. — Я надену пиратскую футболку.

— Ладно, — согласился Люк, несмотря на то, что мальчик собирался носить одну и ту же футболку третий день подряд. Пусть Терри разбирается. — Только трусы чистые надень! — крикнул он вдогонку.

Когда стих топот детских ног и хлопнула дверь в спальню сына, улыбка сошла с лица Люка. В одиночестве легче — не надо притворяться. Хорошо, что Терри осталась; в ее присутствии Люк не позволял себе распускаться. Безумие овладевало им, только когда он оставался один в комнате и в машине. Например, каждый вечер проезжал мимо дома Энни, смотрел, есть ли свет в окнах, пострижена ли трава на лужайке…

Сегодня, пока он будет на работе, Терри отведет Клейтона к врачу, а с Мэй посидит Джесси. Девочка ждала встречи с няней с самого приезда. Они ведь не виделись целых шесть недель, а в детстве это все равно что полгода.

Люк поднялся с постели. Ноги ныли после вчерашней пробежки, на которую он заставил себя выйти. Прежде Люк поддерживал форму, упражняясь с гантелями и колотя грушу в подвале, однако в последнее время ничего такого не хотелось. Раньше, ударив, он чувствовал облегчение, а теперь будто становилось еще тяжелее. И вот ему вспомнились пробежки Энни…

Люк стянул шорты, в которых спал. В талии они стали гораздо свободнее — то ли от бега, то ли от того, что питался как попало, пока дети были в отъезде. Вся одежда на нем висела. Он прошел через всю комнату к гардеробной и тут вспомнил, что она пуста. Ему до сих пор было там не по себе, поэтому Люк свалил всю одежду в кучу в углу комнаты у окна. Почти все вещи чистые, только мятые. Сверху лежали брюки, которые он надевал вчера на работу, с продетым в них ремнем. Пойдет, хотя одна штанина основательно измялась.

* * *

Хлопнула входная дверь — пришла Джесси. Люк отучил ее стучать перед тем, как войти. Еще он просил звать его Люк, а не мистер Ричардсон, но с этим у нее обстояло сложнее.

— Привет, Джесси!

Он склонился над портфелем, проверяя, положил ли документы, которые брал вчера, чтобы поработать над ними вечером. Мэй, должно быть, не услышала, что Джесси пришла, иначе тут же примчалась бы.

— Рад тебя видеть. Надеюсь, ты хорошо провела лето?

Люк посмотрел на нее. Майка с надписью «Мама мия!», юбка в горошек. Она все время приходила в разных футболках. Может, и ему хоть раз на мюзикл сходить?

Сегодня Джесси пришла без рюкзака, с одной маленькой сумочкой. Лицо у нее было уставшим и чуть припухшим. По сравнению с загорелыми детьми, вернувшимися из солнечной Флориды, она казалась по-зимнему бледной. И вроде бы выглядела как-то иначе. Люк не мог понять, в чем дело. Рассматривая ее, он совсем позабыл о документах, которые держал в руках.

Девушка слабо улыбнулась.

— Обычное скучное лето.

— На мюзикл какой-нибудь съездила? Я слышал, в августе в Чикаго шел «Король Лев».

— Нет, не ездила.

— Серьезно? А я-то думал, ты ни за что не упустишь случая посмотреть последний бродвейский мюзикл. Или у тебя финансовый кризис? Могу подкинуть на благое дело.

— Спасибо, не надо. Я по собеседованиям ходила.

— Одна работа в голове!

Джесси выдавила из себя улыбку. Потрескавшиеся губы, синяки под глазами… Да, выглядит не очень. Люк встревожился, однако лезть с расспросами не хотелось.

— И когда выходите на службу, мисс Фрага?

Джесси просила Люка дать ей рекомендации. Месяц назад она позвонила поделиться хорошей новостью — ей предложили место учительницы в начальной школе. Она пообещала, что все равно будет сидеть с детьми, но Люк знал, что расписание первоклассников вряд ли позволит ей часто бывать у них, и готовился к переменам. Когда Терри уедет, Клейтона можно будет отправить в подготовительную группу, а Мэй — на продленку. Уилл уже взрослый, сам справится.

— Ну, я еще не решила, возьмусь ли за ту работу… И моя фамилия не Фрага. Я под ней в колледже училась. Я думала, Натали вам сказала…

Джесси вдруг побледнела, часто задышала и пошатнулась. Люк бросился к ней и подхватил под руки. Сверху послышался голос Мэй:

— Джесси?

— Мэй, принеси мой телефон! — крикнул Люк.

Он не знал, что и думать. То ли у Джесси просто упал сахар — так бывало с Уиллом, — то ли дело серьезнее. Она ведь носит браслет…

— Позвоните папе, — с трудом прошептала Джесси.

Прибежала Мэй с телефоном в руке:

— Джесси, что с тобой?!

— Что там? — Из кухни вышла Терри и охнула, увидев Джесси на руках у Люка.

— Давай сюда телефон, Мэй!

Джесси потеряла сознание и дышала хрипло, прерывисто. Люк перенес ее на диван и набрал 911. Ожидая ответа оператора, он взял руку девушки и перевернул браслет.

Джесси Таунсенд

Хроническая почечная недостаточность

Аллергия на пенициллин

Звонить Нилу Таунсенду: 734-555-4673

Таунсенд? Не может быть!

— Фармингтон-Хиллз, «девять-один-один». Что у вас произошло? — послышался из трубки голос.

Неужели Джесси — дочь пастора Нила?.. Мысли летучими мышами метались в голове. Люк открыл было рот, но не смог выдавить из себя ни звука.

— Папа! Скорее, она же умрет! — крикнула Мэй.

— Алло, вам нужна помощь? — спросили из трубки снова.

У Джесси начались конвульсии.

— Да, у нас тут няня в обморок упала. У нее хроническая почечная недостаточность. И конвульсии начались. Наверное, приступ.

Люк почти кричал. Мэй с Терри всхлипывали. В дверях кухни стоял бледный, как полотно, Уилл, прижимая к себе Клейтона.

— Пришлите «Скорую»! Быстрее, пожалуйста! — взмолился Люк. Ему уже было абсолютно все равно, чья она дочь.

Глава 29

Люк сидел в машине, пытаясь осознать, что произошло. Он повернул ключ зажигания и включил кондиционер. Его обдало горячим воздухом. Дождавшись, пока поток остынет, Люк подставил под струи разгоряченное лицо.

Джесси забрали. Терри говорила по телефону с ее отцом, Нилом Таунсендом. Он сказал, что приедет в больницу. Люк тоже отправится туда. Мэй хотела поехать с ним, однако он не разрешил. Девочка еще слишком мала. Джесси могла и не пережить дорогу. Санитары, взглянув на браслет, начали задавать вопросы, но Люк ничего о ней не знал. Тогда Терри дозвонилась ее отцу и передала медикам трубку, затем увела в кухню рыдающую Мэй и озадаченного Клейтона. Они не видели, как Джесси в горло вставили трубку, чтобы закачивать воздух прямо в легкие.

Страх потерять Джесси почти прогнал из головы мысль о том, что она — дочь пастора Нила. Люк выжал педаль газа. Надо спешить, нельзя, чтобы девушка оставалась в больнице одна.

Проезжая мимо школы, где работала Натали, Люк по привычке взглянул на окна ее старого класса. На окнах всегда висели поделки, и Натали показывала их своим первоклассникам, рассказывала об учениках, которые их смастерили. Люк нахмурился. Учебный год еще не начался, окна были закрыты коричневой бумагой. Погрузившись в печаль, он не сразу заметил, что позади замигали красно-синие огни полицейской машины.

Черт… Только штрафа за превышение сегодня не хватало. Люк съехал на обочину и остановился. Дожидаясь полицейского, он вытащил из кармана бумажник и достал права. Прежде его останавливали всего дважды, оба раза за превышение. В обоих случаях Люк сразу признавал, что не прав. Он поступит так и теперь. Пусть выпишут штраф на сто долларов, зато заминка будет недолгой — минут на пятнадцать, не больше.

— Простите, что превысил. Подругу забрали в больницу на «Скорой», я еду туда.

— У вас задняя фара не горит, разбита. Вы что, недавно в ДТП попали?

— Не знаю… наверное, кто-то в меня въехал. Я даже не заметил. Серьезно, мне надо в больницу. Выписывайте штраф, или что там полагается.

— Хорошо, сейчас оформим и отпустим вас. Права и страховку, пожалуйста.

В голосе полицейского послышалось сочувствие. Люк протянул ему права. На бейджике у того было написано «Д. Рэболд».

— Простите, что не проверил фары. Отгоню машину в ремонт обязательно. Так, страховка в бардачке, минуту…

Люк потянулся и дернул дверцу. Не открылась. Он дернул сильнее. Крышка откинулась, и все посыпалось на сиденье. Люк ошеломленно замер. Обычно у него в бардачке идеальный порядок. Вместе с руководством по эксплуатации, парой наушников и небольшой папкой, где лежала страховка, из бардачка выпали пять бутылок с таблетками.

— Что за ерунда? — От удивления Люк даже позабыл о полицейском. Цветные таблетки показались смутно знакомыми.

— Сэр, ни к чему не притрагивайтесь. Выйдите из машины.

— Хорошо. — Люк осторожно выбрался наружу.

— Руки на крышу.

— Зачем?

Да уж, это все явно не из-за разбитой фары. Что оставалось делать? Люк повиновался. Полицейский Рэболд ногой раздвинул его ноги и обыскал его сверху донизу. Затем потянул Люка за руку и щелкнул наручниками.

— Что вы делаете? Мне надо в больницу! У Джесси приступ.

Рэболд завел ему за спину другую руку и застегнул браслет.

— Сэр, что за таблетки у вас в машине? Рецепт есть? Если мы пришлем собаку, она учует наркотики?

У Люка во рту пересохло. Сердце глухо стучало в груди.

— Честное слово, я их впервые вижу.

— Понятно. Значит, вы не возражаете, если мы осмотрим машину?

Вопрос явно был риторический, но Люк ответил, что не возражает. Ему скрывать нечего. Скорее всего, таблетки остались от Натали.

Полицейский отвел его к обочине.

— Садитесь. Скрестите ноги.

Люк подчинился, порадовавшись, что хотя бы с дороги его не видно — машина закрывала. Подъехали еще три полицейских машины. Его автомобиль увезли на осмотр, а Люка арестовали. Они проехали мимо бело-зеленого знака, который указывал поворот к дому. Там Терри, там дети. Они ждут звонка с новостями о Джесси, а его везут в полицейский участок… Попал, как кур в ощип!

Глава 30

«Каждому надо хоть денек посидеть за решеткой», — думал Люк. Запястья до сих пор ныли от наручников. Жутко и унизительно. Захочешь закон нарушить — подумаешь десять раз. Он пробыл в участке, должно быть, несколько часов. У него сняли отпечатки пальцев, сфотографировали, сделали тест на наркотики, а потом отвели в камеру. А утром ему выдвинут обвинение. Скорее всего, за хранение.

Люк сперва пытался объяснить, что ничего не знает об этих таблетках, но, поразмыслив, умолк. Никто ему не верил. Следовало найти адвоката, узнать, как там Джесси, и сообщить своим, что он жив. Люк позвонил Терри.

Обращаться к ней за помощью не хотелось, однако выхода не было. Он рассказал ей о том, что стряслось, и попросил найти защитника, сколько бы ни стоили его услуги. Если обналичить страховку Натали, хватит на адвоката, а может, и на освобождение под залог, — Люк еще не потратил оттуда ни цента. Терри явно не поверила в его невиновность, но обещала помочь.

Утешало одно — Джесси довезли до больницы, и состояние у нее стабильное. На разговор дали всего две минуты, Терри успела поведать только, что почки у девушки почти отказали. Весь последний месяц она три раза в неделю ходила на диализ, и ей становилось только хуже. Утром Мэй собиралась навестить Джесси в больнице. Не стоило сообщать детям до кучи, что отца арестовали. Они с Терри договорились держать это в тайне, выдумав срочную командировку.

Полицейский снова отвел Люка в камеру. Хорошо хоть, больше там никого не было. Вдоль стен стояли две узкие скамейки, в углу — унитаз. Решетка хранила следы белой краски. Судя по всему, красили ее в последний раз лет двадцать назад.

Крошечное окно наверху не позволяло ничего разглядеть; ясно было одно — уже стемнело. Отсветы фонарных огней с парковки наполняли камеру жуткими тенями. У Люка отобрали часы и телефон, точного времени он не знал. Надо бы поспать, но как тут устроишься на узкой скамейке? Он хотел было снять ботинки — и передумал при мысли, что ступит на пол в одних носках.

В конце концов Люк кое-как улегся на скамейке под окном. Тени от решетки на потолке, казалось, ожили, совсем как облака. Люк любил смотреть на них с Уиллом и Мэй. Вот только эти тени совсем не походили на пушистых кроликов или придурочных Санта-Клаусов. В углу камеры притаилась мерзкая старуха, черное пятно у двери напоминало лужу крови…

Люк закрыл глаза рукой. Что же делать? Как доказать, что таблетки не его? Так всего можно лишиться — дома, детей, работы…

По крайней мере, в тюрьме сразу понимаешь, что в жизни самое главное. Когда он обнаружил, что Джесси — дочь доктора Нила, решил, что хуже быть не может. А теперь, потирая горевшие от наручников запястья, ругал себя, что оказался таким дураком. Да наплевать на этого доктора тысячу раз!

Пусть Нил Таунсенд помог Натали скрыть усыновление, а потом и смерть ее первенца, пусть эта история связала их навеки, пусть даже они договорились подослать его дочь в дом Ричардсонов, чтобы шпионить, — какая теперь разница? Натали больше нет, а ему нужно заботиться о детях. Он будет жить для них и перестанет постоянно думать об умершей женщине, которую любил так, что словами не передать.

* * *

В тот последний вечер, когда Натали была еще жива, Люк приволок в гостиную большой белый диван и поставил его рядом с койкой. Накануне он спал, сидя на стуле, и ее терзало чувство вины. Теперь Люк удобно устроился рядом, жена протянула руку, и он взял ее хрупкую кисть, пересчитав косточки на тыльной стороне.

— Как же хорошо, — вздохнула она. Из-под века, оставшегося без ресниц, покатилась слеза и спряталась в недавно появившейся морщинке. Люк любил целовать уголки ее глаз, воображая, будто они состарились вместе.

— Иди сюда! — Натали потянула его за руку, и Люк осторожно перебрался к ней. Она попыталась подвинуться, но сил не хватило.

— Поймал, — прошептал он ей в ухо.

— Спасибо. — Натали всегда благодарила его за все, что он делал. Ему хотелось крикнуть, чтобы не смела говорить ему спасибо. Разумеется, злился Люк не на жену, а на собственное бессилие.

— Я люблю тебя, — сказал он, уткнувшись носом ей в шею.

— Знаю. — Натали похлопала его по спине, будто утешала ребенка.

Тогда Люк пролил много слез, хотя старался сдерживаться. Ему хотелось, чтобы эти последние мгновения остались в памяти самыми счастливыми. Однако в тот вечер притворяться не было сил. Возможно, некий первобытный инстинкт подсказывал, что жена на пороге смерти.

— Напоминает о детстве. Когда мы были вместе, помнишь? Леденцов только не хватает… — Она вздохнула.

— Тебе не тяжело?

— Нет-нет. Хорошо, когда ты рядом. Я очень по тебе скучаю. Интересно, можно вернуться и начать все заново?

— Было бы чудесно. Как в видеоигре — стереть все и начать сначала…

Натали молчала. Люк решил, что она уснула. На ночь она принимала снотворное, чтобы боль так не донимала.

— Нет. Стерлись бы воспоминания. А это все, что у вас от меня останется.

— Мы никогда тебя не забудем. Я не забуду…

— Очень надеюсь, что ты не прав насчет природы смерти. Скажи, что мы еще встретимся.

Люк поднял голову и посмотрел ей в глаза. Лишь они не изменились после химии — остались синими и глубокими. Он давно уже ни во что не верил, но, глядя в эти сияющие глаза, которые заметил еще будучи мальчишкой-подростком — такие же, как у Мэй, когда та клянчила еще один блинчик, — Люк солгал.

— Конечно, увидимся. Обещаю.

— Спасибо, любимый! — Натали закрыла глаза, засыпая.

Когда ее дыхание выровнялось, он соскользнул с койки, укутал жену в ее любимое одеяло из овечьей шерсти, а сам лег рядом, на диване, и впервые за долгое время уснул по-человечески. Его разбудили первые лучи солнца, пробравшиеся из-за занавески. Натали уже не дышала. Он все проспал.

* * *

— Эй, к вам пришли, поднимайтесь!

Громкий окрик выдернул Люка из пучины воспоминаний. Он наскоро утер глаза — еще не хватало, чтобы они видели его слезы — и, прищурившись, попытался разглядеть, кого там принесло посреди ночи. У решетки в полицейской форме стоял Брайан Гурелла.

— Люк, привет! Как ты там? Я тебе ужин принес. — Брайан держал в руках поднос с завернутым в бумагу сэндвичем, яблоком и пакетиком сока.

Есть не хотелось, хотя с завтрака у него маковой росинки во рту не было. Тем не менее Люк подошел к двери и принял поднос из рук Брайана.

— Спасибо. — Он поставил поднос на лавку, особо не рассматривая, что там. В голове билась одна мысль — как поскорее выбраться отсюда и вернуться к детям.

Брайан участливо смотрел на него.

— Что произошло?

На его лице не было ни следа от привычного смешливого выражения. Напротив, он весь подобрался — коп, готовый к допросу.

— Бред какой-то. Серьезно. Остановили меня вроде как из-за разбитой фары, а потом я сам не знаю, что случилось… Что они тебе сказали?

— Извини, мне нельзя это обсуждать. С утра должен приехать твой адвокат. Я пришел просто по-человечески.

— Да, конечно. Мне вообще-то скрывать нечего. И все же?..

— Сказали, что нашли у тебя в машине таблетки, расфасованные в тару для распространения.

— Да я понятия не имею, откуда они там взялись!

— Так все говорят, Люк. Ни один еще не признался: мол, да, продаю наркотики. Мне даже не верится.

— Ты издеваешься? Мы ведь дружим с тобой лет десять! Я и не пью почти, какие наркотики! Ты бы сказал им, Брайан…

Одно дело, когда незнакомые люди тебе не верят. Но Брайан! Алкоголик, который бьет жену…

Тот подошел вплотную к решетке, и теперь они стояли лицом к лицу.

— Значит, хочешь, чтобы твой друг замолвил за тебя словечко, да, Люк?

Всякая надежда улетучилась. Все ясно. Брайан знал, что Люк звонил Деннису Бормету. Энни предупреждала, что ее муж отомстит, если Люк вмешается. Те таблетки — вовсе не таблетки Натали. Их подкинул Брайан.

— Энни приходила к тебе, наговорила всякого… А неделю спустя я лечу в Вашингтон, и мне говорят, что взяли на работу другого кандидата. Я, конечно, не инженер, но два и два сложить нетрудно. Сначала ты трахнул мою жену, а потом и меня поимел…

— Поверить не могу, что ты меня так подставил. Я же пытался тебе помочь, дал тебе рекомендации, но ты… ты издевался над ней.

— Глупости какие! У Энни с нервами не всё в порядке, разве не заметил?

— У Энни? Нет, это у тебя не всё в порядке, Брайан.

— Я двадцать лет в полиции служу, никто на мои нервы не жаловался, — возразил тот подчеркнуто спокойно. — Тебе не поверят. Так вот почему Энни побежала к тебе, а не в полицию?

— Значит, это ты. Разбил мне фару, подкинул таблетки и сделал анонимный звонок, чтобы меня арестовали… — Люк схватил со скамейки поднос и сунул его назад, в окошко для передач. — Не надо мне твоих подачек!

Брайан отступил, и поднос, лязгнув, упал перед решеткой. Они молча смотрели, как по полу катится яблоко. По губам Брайана скользнула улыбка.

— Ну, ты даешь… Надо же такое придумать! Совсем с катушек съехал.

— Это ты с катушек съехал! У меня вся жизнь под откос пойдет!

— А вот об этом раньше надо было думать. — Брайан присел на одно колено и подобрал с пола поднос, вновь положил на него яблоко и сок, затем развернул сэндвич и откусил кусок. — М-м-м… кстати, вкусно.

— Ах ты ж сукин сын!

Люк бросился на решетку, пытаясь дотянуться до Брайана. Тот поцокал языком:

— Надо было брать, когда предлагали. — Он бросил сэндвич за решетку, будто собаке. — Любишь подбирать за мной объедки, да-а, Люк?.. Ладно, счастливо оставаться!

— Стой! А ну-ка, вернись!

Но Брайан ушел. Вскоре шаги его стихли, хлопнула дверь. Люк упал на колени и уронил голову на руки. Вот и всё. Что останется от его жизни, если он лишится всего, чем дорожил? Натали забрал рак, а тут… Тут он сам виноват.

Люк хлопнул ладонью о цементный пол. Еще раз и еще. Всю жизнь он положил на то, чтобы не стать таким, как отец, — и в результате оказался в том же месте. Рука онемела, зато в груди бушевали ярость и отчаяние. Перед глазами неслись яркие, живые образы матери, сестры и Натали. Он снова и снова бил ладонью о цементный пол, чтобы физическая боль хоть немного заглушила душевную.

Глава 31

Его разбудили солнечные лучи, еще по-летнему теплые, заглянувшие через высокое окно камеры. Он заморгал, не сразу сообразив, где находится. Боль в руке напомнила о том, что произошло накануне. Ладонь опухла и посинела, тело ныло.

Неплохо было бы снова уснуть, но в голове уже заметались мысли о том, что его ждет. Может, Терри найдет адвоката, и тогда… Кто знает, что тогда. Пусть уж выдвинут обвинение, потому что ожидание слишком изнуряло.

В глубине коридора лязгнул засов, и Люк подскочил. Повинуясь инстинктивному порыву, он отошел подальше от решетки. Если вернулся Брайан, лучше держаться подальше, а то еще набросится на него, не сумев обуздать нрав. Не хватает только нападения на полицейского.

Люк опустил взгляд на руки, принимая покорный вид. На запястьях еще виднелись следы от наручников.

Зазвенели ключи; скрипнув, отворилась решетка. Люк поднял глаза. Слава богу, не Брайан. К нему направлялся невысокий, начавший полнеть полицейский. Его молодой напарник замер в дверях.

— Мистер Ричардсон, вы можете идти. — Старший полицейский протянул Люку непрозрачный пакет наподобие тех, что выдавали Натали, когда она выписывалась из больницы. — Все обвинения сняты.

— Что, простите?..

Неужели это очередной гадкий фокус Брайана?

— Мы вас отпускаем. Обвинения сняли. Миллер вас проводит. Идите за ним, — повторил полицейский, глядя под ноги.

Даже без юридического образования Люк понимал, что происходит что-то странное. Впрочем, глупо отказываться от свободы. Он взял протянутый пакет и поспешил за молодым полицейским.

— Пойдемте, мистер Ричардсон, пора домой.

Домой… Этой ночью Люк думал, что никогда туда не вернется, а теперь двери распахнулись, и он волен идти, куда вздумается. Шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он старался не спешить, в душе все еще гнездилось подозрение, что это все — искусная ловушка.

Нет, не ловушка. Они прошли мимо кабинета, в котором Люка фотографировали, снимали отпечатки пальцев и обыскивали. Когда Миллер предложил ему пончик и сок, Люк представил, что сейчас выскочат веселые телевизионщики и сообщат о розыгрыше.

Он поблагодарил полицейского и взял из коробки шоколадный пончик. В участке было полно народу, хотя в камере он просидел один. По коридорам сновали люди в форме, двое тащили бутылки с водой для кулера, над одним из кабинетов горела красная табличка, означавшая, что внутри ведут допрос. Очередное рабочее утро.

— Вы пока идите к Дженис, а я принесу кофе. — Миллер указал на окошко в стене. — Вам какой?

— Обычный черный. Спасибо!

Люк подошел к окошку, ожидая увидеть угрюмую пожилую даму с короткой стрижкой, однако Дженис оказалась приветливой брюнеткой лет двадцати пяти. Девушка улыбнулась ему.

— Вы — мистер Ричардсон?

— Да. Мне нужно где-то расписаться?

— Вот здесь, за получение вещей. Убедитесь, что всё на месте, пожалуйста.

Люк заглянул в пакет. Телефон, бумажник, последнее письмо Натали и несколько ручек. Надо бы, наверное, проверить кредитки и наличные, но задерживаться в участке не хотелось. Вдруг они передумают…

— Порядок, — ответил он и схватил ручку. Дженис указала ему на пустую графу внизу страницы. Люк пробежал бланк глазами — не приписали ему там никаких признаний?

— Через день-два вам вернут машину. На сегодня Миллер уже договорился, вас отвезут домой, а когда машина будет готова, я позвоню.

Люк словно очутился в Зазеркалье. Миллер приносит ему кофе и заботливо отвозит домой, Дженис помогает с машиной… Ночью все смотрели волком, и вдруг такая любезность. Что изменилось? В чем причина?

— Спасибо, — кивнул он девушке.

— Ваш кофе. — Миллер протянул картонный стаканчик. Люк все еще держал в руке надкушенный пончик. — Пойдемте за мной.

В нескольких футах — стеклянная дверь, ведущая на свободу. Однако прежде Люку надо было кое-что выяснить.

— То есть все обвинения сняты? На мне ничего нет? Адвокат больше не нужен?

— Извините, произошло недоразумение. Всего рассказать не могу, потому что ведется расследование.

— Ладно, спасибо.

Люк отхлебнул горячего крепкого кофе. Может, он все-таки наймет адвоката, чтобы тот выяснил подробности…

Миллер подвел его к стеклянной раздвижной двери, затем набрал код, рукой прикрывая кнопки.

— Вас ждут.

— Спасибо.

Люк успел заметить, что Дженис махала рукой — ему или Миллеру? — не важно, пора уносить ноги.

На улице было жарко. Должно быть, время перевалило за полдень.

Он доел пончик и бросил в урну салфетку и стакан с недопитым кофе, затем огляделся — интересно, его отвезут на патрульном автомобиле или, может, за ним приехала Терри? На парковке стояли две машины — древняя колымага, которую, судя по виду, заводили в последний раз в прошлом веке, и синяя «Хонда Аккорд». Рядом с ней ждала стройная женщина в голубой блузке и облегающих джинсах — она опустила голову, уткнувшись в свой смартфон. Люк разочарованно вздохнул — не за ним. Телефон у него наверняка разрядился, надо возвращаться в участок и звонить оттуда. Лучше не придумаешь… И тут его окликнули. Женщина у машины подняла голову и махала ему. Энни!

— Люк, я тут!

Ему хотелось броситься к ней и обнять, сказать, как он скучал по ней, но они стояли у полицейского участка, где работал ее муж. Муж, который пытался засадить Люка всерьез и надолго.

— Энни! Ты что здесь делаешь? Ты за мной приехала?

Она не дождалась, пока он дойдет до машины, сорвалась навстречу и обвила его руками. Люк осторожно обнял ее в ответ, оглядываясь по сторонам, не идет ли Брайан. Однако ее тепло, ее волосы, щекочущие ему щеку, заставили позабыть обо всем. Он притянул ее к себе, стиснув изо всех сил.

— Я по тебе скучала.

Какое счастье, что она сказала это первой.

— Ты даже не представляешь, как я скучал! — Ему хотелось поцеловать ее в затылок, но он вспомнил Брайана с его гадкими обвинениями и сдержался. — А где твой муж?

— Ох, прости, что я тебя втянула… Вот уж не думала, что он на такое отважится.

— Стоп. Так ты знаешь, что это из-за него?

— Нетрудно догадаться. Он вне себя с тех пор, как увел меня утром из твоего дома. А потом ему отказали в работе… В общем, у него совсем крыша поехала.

Она потерла запястье. Люк только сейчас заметил, что оно в гипсе.

— Он опять тебя мучил? — Позабыв обо всех брайанах на свете, Люк подошел к ней и обнял. — Прости, я так хотел помочь — и вот что вышло…

— Ты не виноват.

— Нет, я ведь знал, что все может обернуться именно так, но думал только о себе. Не хотел, чтобы ты уезжала.

— Вот я и не уехала. Значит, ты все правильно сделал. — Энни кивнула на машину. — Я обещала Терри отвезти тебя в больницу. Она уже там вместе с Мэй. Они сказали мне, что случилось.

— Хорошо. Я как раз ехал туда, и тут меня арестовали. Только… Брайан не взбесится?

— Люк, Брайан в тюрьме.

— Что?

— Его теперь посадят. Садись, расскажу по дороге.

Энни повернулась, чтобы открыть машину. Ветер раздул рукава ее блузки, и на секунду ему показалось, что она вот-вот взлетит.

Глава 32

Энни сразу же тронулась с места. Неужели Брайан и вправду в тюрьме?

— Давай рассказывай, что произошло. — Люк повернулся к ней так, что ремень впился в шею. Ему не терпелось все разузнать, но вместе с тем то, что они в машине вдвоем, напомнило о поездке в «Маранафу», о том, какая близость возникла вдруг между ними на обратном пути.

— Я сдала Брайана, — произнесла Энни так спокойно, словно ей для этого не потребовалась вся ее храбрость. — Уже несколько недель я собирала против него доказательства — думала использовать их, если он опять на меня накинется. Вчера ему позвонила Терри и попросила найти для тебя защитника. По его лицу я тут же поняла, что это он все подстроил, и пошла к своему адвокату, а утром мы первым делом поехали в участок.

— И они так сразу тебе поверили?

— Было непросто. Брайана вызвали на допрос, а тем временем я разрешила им обыскать дом. И они нашли таблетки.

— Знаешь, он приходил ко мне ночью.

— Приходил?.. Господи! Он хоть тебя не тронул?

— Нет. Со мной все нормально. Вообще он прямо ни в чем не признался, только намекал.

— Мой адвокат был на допросе. Когда Брайану показали таблетки, которые нашли у нас в доме, он сам сказал, что подкинул их тебе, потому что ты… спал с его женой.

Энни включила поворотник и три раза посмотрела налево, хотя дорога была пуста.

— А его друзья-полицейские решили, что повод недостаточно веский.

— Точно. Так что у него серьезные проблемы.

— Какая же ты храбрая!.. Один на один ты с ним больше не встретишься, обещаю.

Энни покраснела и улыбнулась. Как хорошо и правильно, что она снова вернулась в его жизнь…

— Помнишь письмо, которое прислала мне Натали?

— Ты им еще у меня перед носом помахала и сказала, что прочитать не дашь?

— Ага.

— Не помню, — поддразнил Люк. Он испытывал невероятное облегчение от того, что навязчивое желание прочесть любую строчку, написанную рукой Натали, испарилось. Если голубые конверты перестанут приходить — ничего страшного.

— Хочешь, расскажу, что она мне написала? Там многое о тебе. — Энни свернула к торговому центру рядом с китайским ресторанчиком, где Люк и Натали часто перекусывали. Почти приехали. Скоро покажется здание больницы.

— Расскажи, если хочешь.

— Хочу.

— Тогда слушаю.

Энни поставила машину на полупустую парковку и заглушила мотор.

— Она писала в основном о детях, о жизни, о том, что интересно только нам с ней. А в конце сказала две вещи. Первая — я заслуживаю лучшей жизни. И вторая — нам с тобой надо подружиться. По-настоящему. Стать лучшими друзьями, как мы с ней.

Люк накрыл рукой руку Энни и отважился посмотреть ей в глаза. Синие, почти прозрачные, как обкатанные морем стекла, которые он видел в кабинете у Алекса Керкса в те времена, когда отец Люка на него работал.

— То есть ты дружишь со мной только потому, что Натали попросила?

— Вовсе нет. — Она отняла руку. — Сперва я решила, что она так написала, потому что хочет, чтобы я за тобой приглядывала. А когда мы съездили в Пентуотер, я поняла, что Натали знала: ты мне тоже нужен.

Признание повисло в воздухе, и Люк втянул его в себя, будто глоток воздуха. Все это время его терзала вина. Он чувствовал себя эгоистом оттого, что Энни стала ему столь необходима. Но они оба нуждались в поддержке, и за то, что Натали поняла это задолго до них самих, он готов был простить ей все ее секреты.

— Слушай, мне пора идти. — Он кивнул на пятиэтажное здание больницы. — Ты со мной?

— Не могу. Уилл остался с Клейтоном, я обещала, что быстро вернусь, ему сегодня еще на практику в школу.

— А, ну ладно. — Люку хотелось рассказать ей о том, что Джесси — дочь доктора Нила и что было бы хорошо, если б Энни была рядом, когда Люк впервые встретится с этим человеком, но она уже начала говорить:

— Я очень за тебя волнуюсь, и если ты чувствуешь то же самое, хоть чуть-чуть, все может быть просто чудесно…

Люк знал, что она права. Он мог бы полюбить ее.

— Но?..

— Я пока не готова. И ты, по-моему, тоже.

— А я никуда не спешу. Только не избегай меня больше, ладно?

— Нет-нет, тебе от меня так просто не избавиться. Но приходить я буду только из-за детей, ясно? Не воображай, что к тебе.

— А ты помнишь, что я вижу, когда ты врешь?

Энни не сдержала смех, и Люк тут же решил, что при первой же возможности будет ее смешить. А вот и повод для встречи.

— Завтра у Клейтона день рождения. Не знаю, будем мы праздновать или нет — смотря как там Джесси, — но без торта не обойдемся. Приходи.

— Вообще-то Терри меня уже пригласила. Еще до всего. Я ей сказала, что не приду.

Люк кивнул. Он понимал, что Энни переживает крах своего брака.

— Хорошо. Если передумаешь, скажи.

— Обязательно. На эти выходные прилетает Мэтт.

— Правда? Здорово! Сколько его не было?

— Почти год. Когда он уезжал в колледж, сказал, что не вернется, пока в доме Брайан. Я тебе не говорила, стыдилась… Это ж надо, родного сына променять! Ну, и бардак у меня был в голове…

— А я был одержим письмами от умершей жены. И у кого из нас бардак больше?

— Странное сравнение.

— Так и мы ненормальные.

— Точно.

Они оба умолкли. Ладонь Люка лежала у Энни на плече. Она склонила голову, прижав щекой его руку. А потом шумно вздохнула и выпрямилась.

Люк усилием воли заставил себя убрать руку и потянулся к заднему сиденью за вещами. Снова она оказалась близко — щека всего в нескольких дюймах от его носа. Царапины почти зажили, остались лишь белесые полосы. Он прижался к ним губами, не в силах противиться порыву. Нежная кожа, слабый аромат шампуня от волос… Хватит. Люк отодвинулся и отстегнул ремень.

— До завтра!

— До завтра! — откликнулась Энни.

Люк зашагал к больнице. Похоже, он ошибся, сказав Натали, что никогда не полюбит снова. Так же, как любил ее, — не сможет. А по-другому… Время покажет.

За стойкой регистрации сидела пухлощекая женщина с приветливым лицом. Она объяснит, куда идти, но что он будет делать, оказавшись на месте? Что скажет Нилу Таунсенду? Его дочь в палате, она серьезно больна. Ссориться не время. Ради Джесси Люк готов был притвориться, что впервые слышит имя ее отца — который виноват в том, что его собственная дочь давно лежит в могиле.

Глава 33

Женщина из регистратуры и в самом деле оказалась приветливой. Она сообщила, что Джесси лежит в 482-й палате на четвертом этаже. Люк поднялся на лифте, прошел по коридору и остановился перед палатой, прислушиваясь к голосам из-за двери — смех Мэй или монотонный бубнеж Терри подсказал бы ему, что он не ошибся. Но за дверью царила тишина, нарушаемая только писком медицинской аппаратуры. Надо набраться храбрости и войти…

В небольшой палате стояла всего одна кровать. Там спала Джесси — бледная, опухшая. На стуле у кровати, скрестив на груди руки, дремал доктор Нил. Губы у него слегка шевелились, будто он читал про себя молитву. Вылитая копия фотографии с сайта Мичиганского университета — аккуратная с проседью бородка, полностью седая голова… Тот самый человек, из-за которого его дочь отдали сумасшедшей приемной матери. Человек, который помог Натали воплотить в жизнь затею с письмами — странную, порой мучительную. Сейчас перед Люком был страдающий отец. «Отложим разборки на потом, подождем, пока Джесси поправится. Надо найти Мэй и Терри».

Люк попятился и, неожиданно впечатавшись в дверь, невольно охнул. Доктор Нил открыл глаза.

— Здравствуйте!

Люк выругался про себя. Вести светскую беседу с человеком, которого проклинал последние семь месяцев, будет непросто. Но выхода нет. Хоть бы Терри с Мэй вернулись поскорей…

— Здравствуйте! Вы, наверное, отец Джесси. — Он отлип от двери и сделал шаг навстречу. — Я — Люк Ричардсон.

— Ах да. — Нил сел ровно и пригладил волосы. — Это вы позвонили в неотложку? Ваша мать повела Мэй в кафетерий перекусить.

— Моя мать?.. А, Терри! Это мать моей жены. Теща.

Фразы с трудом шли с языка. Последние сутки дались ему непросто.

— Приятно познакомиться. Меня зовут Нил. — Он привстал и протянул руку. Люк коротко пожал ее. Долго ему торчать в этой палате с дружелюбным доктором Нилом? — Да вы садитесь.

По другую сторону койки стоял хлипкий на вид серый стул. Доктор Нил пересел на край кровати, предлагая Люку свой.

Бедная Джесси, в нее воткнули неимоверное количество каких-то трубок.

— Как она? — Глупый вопрос.

Доктор Нил поежился.

— Неважно. Нужна пересадка почки, причем как можно скорее. У нас есть несколько недель, чтобы найти донора. В лучшем случае — месяц. Вот уж не думал, что все будет так… так быстро.

— Мне очень жаль. — Бедняга доктор Нил. Он уже потерял жену, а теперь может потерять единственную дочь. — Джесси — чудесная девушка. Мы ее полюбили. Если я могу чем-то помочь…

Сколько раз он слышал эти слова. Они казались пустыми и холодными, но теперь Люк понял, что за ними скрывалось искреннее желание что-то сделать.

— Люк, не хотелось бы говорить вам в такой ситуации…

Слова падали тяжелыми каплями, будто первые капли дождя из свинцовых туч, нависших над озером Мичиган. Надвигалась гроза. У Люка два варианта — укрыться в палатке или броситься прямиком в эпицентр бури.

— Нил, я все знаю.

— В самом деле?

— Да. Знаю, что вы отправляли письма. Что преподавали у Натали. И про «Маранафу» тоже знаю. И про Мэлори…

— Вам известно о Мэлори? — Нил оглянулся на Джесси, дабы убедиться, что она не слышит. — Откуда?

У Люка в душе забурлило негодование. Одно дело видеть письма, бланк заказа от флориста и даже альбом с газетными вырезками, другое — услышать подтверждение из уст соучастника.

— Не от Натали, не думайте. Нашел письмо от вашей бывшей начальницы, мисс Стефани. Оно все и разъяснило.

Доктор Нил разгладил простыню на кровати.

— Кристина всегда была очень совестливой. Натали упоминала об этом письме, но я думал, что она его не сохранила.

— Сохранила. А я нашел. Выходит, доктор Нил, если б не вы с вашей женой, моя дочь была бы жива.

— Что ж, вы правы. Мы жестоко ошиблись. Не распознали в Еве Уитлинг сумасшедшую. Никто не понял — ни доктора, ни нянечки, ни полиция, ни даже друзья или родственники. Никто.

— Хорошо, пускай вы не поняли. Но раз уж мы выкладываем все карты, не расскажете ли, что за отношения у вас были с моей женой?

— Я любил ее, — просто ответил доктор Нил.

Его слова эхом взорвались в голове Люка. Весь гнев куда-то испарился. Не хотелось ни кричать, ни лезть к Нилу с кулаками. Как ни странно, Люку стало легче.

— И давно? — Интересно, сколько лет Натали вела двойную жизнь.

— Нет, вы не так поняли…

— Прошу вас, не лгите. Ясно же, что вы втайне встречались. Сколько?

— Двадцать три года.

— Ей же было всего четырнадцать! — Голос сорвался. Надо держать себя в руках, вдруг Джесси услышит сквозь одурманенный лекарствами сон. Люк закрыл глаза и выдохнул. — Слушайте, я лучше пойду.

— Ради бога! Говорю же, вы всё не так поняли. Я был пастором Натали, потом преподавал в ее группе. Мы дружили. Но никогда между нами не было ничего такого… Мы с ней не виделись долгие годы, а потом она меня разыскала. Это она все придумала.

— Ладно, пастор. Может, вы знаете, почему она мне лгала? Я никак не могу понять. Зачем переправлять через вас письма; почему прямо не сказать все, как было?

— Она не ожидала, что все так обернется.

— Но вот же обернулось! Зачем было напускать туман? Из-за чувства вины? Или она меня боялась? — От этой мысли стало больно. После той ужасной пощечины — единственной, — когда Люк не сумел обуздать свой нрав, Натали не общалась с ним шесть лет.

— Были причины. Она и представить не могла, что все выйдет вот так. — Нил показал на койку Джесси. — Я знал, что мы с вами встретимся, и захватил ее письмо. — Он полез в ящик прикроватной тумбочки и достал конверт. — Здесь все ответы.

На конверте, как всегда, стояло его имя, а с обратной стороны было написано «Конец». Конверт на удивление оказался тонким, всего пара листов. Странно. Люк распечатал его. Все ясно. Письмо было отпечатано на компьютере.

— Письмо печатали вы?

— Да. У Натали совсем не осталось сил. Я печатал под диктовку; ни слова не прибавил, клянусь! Его предполагалось отправить в годовщину ее смерти. Она думала, за год многое уляжется. Но позвонила ваша теща, сказала, что Джесси везут в больницу, и я решил отдать вам его сейчас. Прочтите.

Люку не хотелось следовать распоряжениям доктора Нила, однако надо было наконец выяснить всю правду.

Конец

Дорогой Люк! Вот и всё. Последнее письмо. Мое время близится, пришла пора сказать тебе то, что я скрывала всю нашу совместную жизнь — потому что боялась. Сперва я хотела унести эту тайну с собой в могилу, но теперь, когда мне осталось всего ничего, я поняла: ты должен знать. Как же не хочется отравлять последние воспоминания о себе!.. Да, я отчаянно трушу. Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь, почему я не отважилась сказать тебе напрямую.

Так вот, у меня был ребенок… У нас был ребенок. Мне едва исполнилось пятнадцать, когда она родилась. Долгие месяцы боли, отчаяния и стыда позабылись, едва я взглянула в ее лицо. Она была прекрасна, а волосиков на голове у нее было столько, что я даже решила, что наша дочка — мутант. Я посмотрела ей в глаза и сказала, что очень ее люблю. И папа ее очень любит. Сказала, что мы слишком молоды, чтобы растить ее, и что ты сейчас очень и очень далеко. Я поцеловала ее дважды — за нас обоих — и отдала миссис Таунсенд. Все случилось в приюте «Маранафа». Я надеялась, что ей найдут новый дом, где она будет счастлива. Каждый день я молилась за нее.

Почему я не сказала тебе о ней, когда мы встретились в Мичиганском университете? Честный вопрос. Я подумала о том, что нашей дочери уже пять лет, у нее новые любящие родители, забрать ее мы не могли, к тому же я не знала, как ты к этому отнесешься. Ты говорил, что не хочешь детей, боишься стать таким же, как твой отец. Честно говоря, я тоже боялась, особенно после того случая в сарае. Когда мы поженились, я была в тебе уверена. Я носила под сердцем Уилла и решила рассказать тебе о дочери, когда он родится.

Но затем я узнала ужасную новость: в три года наша дочка пропала без вести. Помнишь историю с Мэлори Уитлинг? Я страшно боялась, что это наша с тобой Мэлори.

Они жили неподалеку, в Лэнсинге. Когда об этом писали в газетах, я понятия не имела, что малютка со смешными хвостиками с фотографии — наша дочь. Приемные родители сообщили, что проснулись утром, а девочка исчезла; осталась одна кроватка, залитая кровью.

Весь город на ушах стоял, все искали Мэлори, а потом ее отец поделился с полицейскими своей тревогой — с женой что-то неладно с тех пор, как четыре года назад умерла их родная дочь. Они сделали эксгумацию. Марк Уитлинг оказался прав. У его жены Евы обнаружили психическое расстройство — синдром Мюнхгаузена. Она понемногу травила девочек, чтобы привлечь к себе внимание врачей, друзей и родных.

Эта женщина во всем призналась, и ее посадили в тюрьму. Она не выйдет оттуда до конца жизни. Слабое утешение. Я утопила отчаяние в заботах о нашей семье. Это были прекрасные годы.

А потом, когда нашу жизнь испохабил мой рак, я решила доучиться и получить степень мастера. Пока искала учебную программу, которая была бы нам по карману, наткнулась на фотографию доктора Нила на сайте Мичиганского университета. Я сразу же его узнала — пастор из «Маранафы». Они с женой помогали устроить Мэлори в новую семью. И я поняла, что хочу с ним встретиться.

На первом занятии он меня не узнал. Ясное дело, я изменилась. Тогда мне было четырнадцать, а теперь минуло больше двадцати лет, за это время я родила еще троих. В университетском коридоре я увидела, как он говорит с какой-то девушкой. Она сразу привлекла мое внимание — говорила с ним как-то по-свойски. Я пошла за ней. Наверное, у меня рассудок помутился. С тех пор я следила за ней, выяснила, где она сидит в библиотеке, подсела рядом… Вскоре мы подружились. Тогда я узнала, что Джесси — дочь доктора Нила.

Не буду рассказывать обо всех моих шпионских поползновениях. Сложилось так, что после ссоры с той девицей, с Тифф, мы с доктором Нилом подружились. Однако всю правду я ему открыла только после того, как мой диагноз окончательно подтвердился. Тогда он сказал мне нечто невообразимое — моя дочь жива!

В тот же день доктор Нил поведал мне историю Джесси. Однажды на пороге «Маранафы» появился мистер Уитлинг. На руках он нес трехлетнюю Мэлори в пижаме. Мария, жена Нила, тогда работала в приюте за стойкой регистрации. Марк Уитлинг обнаружил, что его жена добавляет в сок ребенку антифриз. Девочка была очень больна, почки отказывали.

Марк умолял, чтобы они спасли девочку. Мария пыталась отговорить его, убеждала пойти в полицию, а девочку отправить в больницу, но, взглянув на нее, приняла решение, которое изменило жизнь многих людей. Своих детей у них с Нилом быть не могло, так что Мария взяла Мэлори у приемного отца и отнесла в приют.

Доктор Нил сперва отказался во всем этом участвовать. Тогда Мария уговорила его погодить день-два, чтобы подумать, как лучше поступить — не отдавать же больную девочку в детдом. А на следующее утро газеты уже пестрели заголовками о пропавшей Мэлори. В них описывали окровавленную подушку, сломанную раму и размытые следы под окном. Марк разыграл похищение.

Перед Нилом и Марией стоял выбор: оставить больную девочку у себя, заботиться о ней и оберегать, — либо отдать ее обратно в приемную семью с полоумной матерью и отцом, который слишком слаб, чтобы бороться.

Я боюсь, что ты возненавидишь меня за то, что я столько лет тебе лгала, и обрушишь свой гнев на нашу семью. А еще из чисто эгоистических соображений мне хочется умереть твоей любимой женой. Пусть ты будешь тосковать о тех годах, что мы прожили вместе. Если б я сказала тебе раньше, кто знает, какими бы они были… Я не жалею о том, что оставила нашу дочь в приюте. Учитывая наш возраст и ситуацию, решение было правильным. И о том, что хранила все в тайне, тоже не жалею. Прости. Единственное, чего мне не хочется, — лишать тебя Джесси. Нил согласился помочь. Знаю, некоторые из моих писем читать будет трудно, зато остальные — надеюсь — хоть чуточку тебя утешат. Ты не веришь в жизнь после смерти, но я существую — в этих письмах.

Джесси ничего не знает — кроме того, что ее удочерили. Вы с Нилом решайте сами, стоит ли ей говорить. Если решите сказать, передай ей, что я ее любила. Мои письма тоже передай.

Люблю тебя и буду любить всегда.

Натали

— Джесси? — Люк даже не пытался сдержать слезы. Ему все время чудилось в ней что-то знакомое. Плевать на секреты, на ложь. Главное, что его дочь не умерла.

— Да, — кивнул доктор Нил. — Вы с Натали — ее биологические родители.

— Что-что? — воскликнула Терри, образовавшаяся на пороге. Хорошо, Мэй с ней не было. Люк так и примерз к стулу. Слава богу, Нил перехватил инициативу.

— Простите, что не сказал вам. Да, Джесси — ваша родная внучка. Может, вы помните меня и мою жену Марию? Марию Таунсенд. Правда, мы оба были гораздо моложе…

— Так это вы удочерили ее? Вы и Мария?

— Да. — Доктор Нил посмотрел на Люка, взглядом предлагая сохранить историю с семьей Уитлингов в тайне. Затем подошел к ошарашенной Терри и помог ей сесть на краешек постели Джесси. — Она принесла в нашу жизнь много радости.

— Знаете, я ведь ее разыскиваю, — проговорила Терри, глядя в пол. — В «Маранафе» мне ничего не сказали, и я наняла частного сыщика. Подумала, что если моей доченьки уже нет, то хотя бы внучка… А она совсем рядом, оказывается.

— Она вас тоже искала. — Губы у Нила дрожали. — У нее из семьи были только мы с Марией. А когда моя жена умерла, Джесси решила разыскать биологических родителей. Наверное, мне следовало ей все рассказать, но она болела, и я не мог выбрать случая.

— Господи, она же не умрет? — Терри растерянно посмотрела на мужчин.

— Никто не знает, — откликнулся доктор Нил. — Почки совсем отказали, она жива только благодаря диализу. Ей срочно нужна новая почка.

— Ох, бедняжка… — Терри встала, сделала пару шагов, опустилась на колени у изголовья Джесси и взяла ее за руку. — Смотрите, она ведь копия Мэй и Клейтона. И на тетушку Клару похожа чуть-чуть, да, Люк?

— Похожа. Кстати, а где Мэй?

— В холле; все медсестры от нее в восторге. — Терри отмахнулась от Люка и обратилась к доктору Нилу: — Какой она была в детстве? Мэй вела себя невыносимо, а Уилл был сущим ангелом…

Дверь распахнулась, и в палату вошла женщина средних лет в медицинском халате — по всей видимости, врач Джесси. Терри промокнула глаза, приподняв очки. Доктор Нил помог ей подняться с колен. Лицо врача осталось непроницаемым.

— Мистер Таунсенд, можно с вами поговорить?

— Терри, давайте поищем Мэй, — предложил Люк.

Та на мгновение заколебалась, затем, отвергнув предложенный им локоть, поспешила к выходу. Закрывая за собой дверь, Люк прислушался. До него долетело слово «пересадка».

Глава 34

Люк снова пересчитал письма. Пятьдесят шесть, пятьдесят семь… Пятьдесят восемь писем от Натали. Он разложил их по порядку и спрятал в большую коробку из-под обуви. Он считал их все утро, пока ждал в больнице. Все лучше, чем листать какой-нибудь глупый журнал. Ожидание казалось невыносимым.

В комнату с самыми неудобными на свете стульями наконец заглянул доктор Нил. Люк накрыл коробку оранжевой крышкой. Пора.

— У вас минут десять-пятнадцать, не больше, а потом за ней придут медсестры, — говорил Нил, шагая по лабиринту коридоров — больница «Детройт дженерал» была куда больше той, куда Джесси привезли на «Скорой». На Таунсенде, непонятно почему, была медицинская форма. Может, Люку тоже надо попросить?

Два коридора спустя (Люк был уверен, что они уже несколько раз прошли мимо этих сестринских постов) Нил помедлил и повернулся к нему.

— Спасибо вам за то, что пошли на такой шаг. Конечно, у вас есть причины меня недолюбливать, но… Знайте, что я безмерно вас уважаю. Надеюсь, в будущем мы сможем стать друзьями.

Он протянул руку. Люк долгие месяцы разыскивал этого человека, перебрал все мыслимые варианты о том, что могло их связывать с Натали, однако к правде и на миллиметр не подобрался. Доктор Нил растил и воспитывал его дочь, девочку тяжело больную, которую мог сдать на попечение государства, как сделали ее биологические родители. Люк сунул под мышку коробку с письмами и крепко пожал протянутую руку. Нил точно заслуживал уважения.

— Я жду снаружи, — сказал тот. — Или пойти с вами?

— Нет-нет, не надо.

— Ладно. Удачи вам.

Эта палата была даже меньше, чем предыдущая. Джесси не спала и повернула голову, чтобы посмотреть, кто пришел. Люк осторожно присел на стул рядом с кроватью.

— Мистер Ричардсон!.. В смысле, Люк. Здравствуйте!

— Привет, Джесси! Как ты?.. Ох, прости, глупый вопрос.

Джесси слабо улыбнулась.

— Ничего. Чуть получше.

— Хорошо. — Он поставил коробку с письмами под стул, думая, хватит ли у него храбрости взять и все ей выложить. — Дети по тебе соскучились. Мэй сказала, что придет сделать тебе педикюр после операции, когда к тебе станут пускать.

— Скорей бы…

— Отец предупредил, зачем я приду?

— Нет.

— В общем, это связано с операцией; мы решили, что лучше сказать до нее… — Ох, как же тяжело. Нил убедил его, что лучше открыть правду сейчас, потому что никто не знает, как пройдет операция. Шансы на то, что Джесси ее не переживет, были, к сожалению, велики. Люк решил зайти с другой стороны. — Знаешь, кто будет донором? Твоя родная бабушка со стороны матери. В смысле, биологической.

— Она нашлась? Моя мама?

Как сказать больной девочке, что ее мать умерла от рака, совсем как Мария Таунсенд?

— Она сама нашла тебя, Джесси. На прошлую Пасху. Ты хорошо ее знала. И она тебя очень любила…

Глаза Люка наполнились слезами. Джесси все поняла. У нее задрожал подбородок.

— Натали… Натали была моей мамой?

— Да, дорогая.

Люк погладил ее по вздрагивающему плечу. Хоть бы никакой аппарат не запищал, а то в палату мигом набегут доктора.

— Но почему она мне не сказала? Мы же могли побыть вместе. Мне так хотелось спросить…

— Знаю, Джесси. Отвечу, на что смогу. Но твоему отцу известно больше.

— Постойте, так он знал? Все это время?

— Извини, я без понятия.

— А мой родной папа? Тоже умер? Отец дождался, пока все умрут, чтобы сказать мне?

— Нет, Джесси, твой папа жив. Доктор Нил хранил все в тайне потому, что думал о тебе и заботился. Не сердись на него. Я хотел сказать тебе до операции… Я — твой отец.

— Что? Вы с Натали? Сколько же вам было… Подождите, выходит, Мэй — моя сестра?

— Да, Джесси. А Уилл с Клейтоном — твои братья. Они все тебя обожают. И бабушка Терри тоже. Она будет твоим донором.

— Господи, в голове не укладывается… — Джесси часто заморгала, прогоняя слезы. Сил у нее не было даже на то, чтобы поднять руку. Люк схватил с тумбочки упаковку с носовыми платками и промокнул ей глаза. — Ведь это же чудесно, правда?

— Просто невероятно, милая.

— Как бы мне хотелось знать все до того, как Натали умерла… Хоть бы раз ее обнять, зная, что она моя мама…

— Понимаю. — Люк вытер ей со щек мокрые дорожки. Глаза Джесси почти закрывались, совсем как у Клейтона, мужественно борющегося со сном. Пожалуй, с письмами стоит подождать. — Давай так: ты отправляйся на операцию, пусть тебе пересадят новую, почти непользованную почку, а потом мы обо всем поговорим. Ладно?

— Ладно. Мистер Ричардсон…

— Джесси! Теперь тебе придется называть меня Люк.

— Люк. — Ее губы дрогнули в улыбке. — Если я не вернусь, как думаешь, она ждет меня? На небесах?

— Не уверен… — Надо солгать. Он же солгал Натали. А теперь надо утешить дочь.

В палату без предупреждения ввалилась толпа медиков. Последним шел Нил. Что ж, время вышло.

Люк не знал, что сказать дочери, с которой они могут и не увидеться. Ну, не верил он в рай, да и в Бога не верил. Но тут подумал о Натали и ее письмах. Что ж, она правда жила в них. И если у нее получилось найти свою дочь однажды, кто знает, вдруг она сделает это снова…

Он склонился над дочерью и провел рукой по темным волосам.

— Если будет возможно, она обязательно тебя разыщет. Не сомневаюсь.

Люк поднялся и отошел в сторону, смаргивая слезы, чтобы не заметил Нил.

— Пора. — Тот встал рядом с Люком. Вместе они наблюдали за тем, как персонал отсоединяет провода. — Все успели сказать?

— Да. Только про письма не успел. — Он посмотрел на Джесси. Она справится. Все будет хорошо. — Отдам ей завтра.

Люк пропустил вперед врачей, катящих койку с Джесси, и доктора Нила, затем достал из-под стула коробку с письмами. Поплутав по коридорам, он все-таки нашел комнату, где дожидался разговора. Его место по-прежнему пустовало. Люк сел и поставил на колени коробку. Накатил эффект дежавю. Он все время чего-то ждал с тех пор, как умерла Натали. Ждал писем с указаниями, ждал, когда хоть немного уляжется скорбь, когда Мэй снова улыбнется, когда Уилл опять почувствует себя частью семьи, когда Клейтон уснет без телефона в руках, а Энни решится на новую жизнь…

Люк откинулся на спинку и закрыл глаза. Новости будут через несколько часов. Он ждет в последний раз. С завтрашнего дня жизнь продолжается.

Примечания

1

Желтая лента как символ онкологических заболеваний олицетворяет собой проблему злокачественных новообразований костной ткани. — Здесь и далее прим. пер.

2

«Ветер под моими крыльями» (англ. «Wind Beneath My Wings») — песня, которую исполняла Бетт Мидлер в фильме «На пляже» (англ. Beaches, 1988).

3

Пират Пит — персонаж детской книги автора и иллюстратора К. Кеннеди.

4

Маранафа — арамейское выражение, означающее «Господь пришел!», «Господь грядет!» или «Господи, гряди!» (1 Кор. 16:22).

5

Анн-Арбор — город в Мичигане; там находится главный кампус Мичиганского университета.

6

Синдром Мюнхгаузена — симулятивное психическое расстройство, при котором человек симулирует, преувеличивает или искусственно вызывает у себя симптомы болезни, чтобы подвергнуться медицинскому обследованию, лечению, госпитализации, хирургическому вмешательству и т. п.

Content

Эмили Бликер
Когда я уйду

Январь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Февраль

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Март

Глава 7

Глава 8

Апрель

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Май

Глава 12

Глава 13

Июнь

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Июль

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Август

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания