Л. С. Хилтон

ГОСПОЖА

L. S. Hilton

DOMINA

Copyright © L. S. Hilton 2017

The moral rights of the author have been asserted.

All rights reserved.

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency and Bonnier Publishing Fiction.

© Н. Пресс, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Герцогине, с благодарностью

Пролог

Вообще-то, мне хотелось покончить с этим поскорее, но я все же заставила себя не спешить: закрыла жалюзи на всех трех окнах, открыла бутылку «Гави», достала два бокала, зажгла свечи. Привычные, всем известные ритуалы успокаивают. Он поставил на пол сумку, медленно снял куртку и, не сводя с меня глаз, повесил ее на спинку стула. Не говоря ни слова, я подняла бокал и сделала глоток. Взгляд гостя оценивающе скользил по картинам, а я все молчала, выдерживая эффектную паузу в ожидании его реакции.

— Неужели это…

— Агнес Мартин, — закончила за него я. — Да.

— Очень неплохо!

— Благодарю, — довольно улыбнулась я.

Снова тишина. Густую, плотную неподвижность венецианской ночи нарушил звук шагов по кампо, и мы словно по команде обернулись к окну.

— И давно ты здесь живешь?

— Некоторое время, — ответила я.

От напускной бравады, которую он демонстрировал в баре, не осталось и следа. Парень явно чувствовал себя неловко и выглядел неприлично юным. Разумеется, начинать придется мне. Я стояла в двух шагах от него с бокалом в руке. Глядя ему в глаза, я сделала первый шаг навстречу. Сможет ли он понять, что я пытаюсь сказать ему взглядом?

Беги! Беги без оглядки!

Сделав второй шаг, я протянула руку и дотронулась до его колючего подбородка. Медленно, гипнотизируя его взглядом, легко коснулась губ — это был даже не поцелуй, а обещание поцелуя — и тут же ощутила его язык во рту. А он не так уж и плох, подумала я, но отстранилась, одним движением сорвала с себя платье, бросила его на пол, потом туда же полетел бюстгальтер. Тряхнув волосами, я медленно провела ладонями по соскам и опустила руки.

— Элизабет! — прошептал он.

У кровати стояла ванна. Я взяла его за руку и повела к кровати, застланной простынями «Фретте», но на меня вдруг напало какое-то оцепенение. Привычные ощущения внезапно исчезли, и во мне не осталось ни гнева, ни желания. Я просто позволила ему сделать свое дело, а когда он кончил, резко села и радостно захихикала, изо всех сил изображая удовольствие. Главное — не дать ему заснуть! Растянувшись на влажной от пота простыне, я бросила жалкий сморщенный презерватив с каплей спермы на пол и повернула кран, открыв горячую воду.

— Я не прочь принять ванну и дунуть. Как тебе такой вариант?

— Конечно, не вопрос! Может, пофоткаемся?

Стоило нам потрахаться, как от его напускной галантности ничего не осталось. Чуть раньше, в баре, мне с трудом удалось отговорить его от селфи, и теперь он уже рылся в карманах валяющихся на полу джинсов в поиске своего долбаного телефона. Странно, что не выложил в Инстаграм фотографию собственного оргазма! На те недолгие секунды, что он елозил внутри меня, я и забыла, что он полный придурок. Внезапно то, что я собиралась сделать, показалось мне куда проще.

— Валяй, любовничек! Хотя погоди секунду! — бросила я через плечо, голышом прошла в гардеробную, нашарила в ящике упаковку бумажек для самокруток «Ризла» и на всякий случай вырубила Wi-Fi. Этому парню апдейты в режиме реального времени больше не понадобятся. Добавила в ванну немного холодной воды и капельку миндального масла, открыла тяжелый старинный шкаф, достала пару полотенец и села в ванну, погрузившись в облака пара со сладковатым ароматом розового масла.

— Запрыгивай! — бросила я через плечо, неторопливо вытряхивая табак из сигареты.

На ручке моей сумки был повязан платок от «Эрме» в бирюзовых и синих тонах с черкесским орнаментом, я быстро сняла его и спрятала за спиной.

— Погоди, сейчас прикурю, — шепнула я. — Вот, держи! — Я с довольным видом протянула ему косяк, в котором не было ровным счетом ничего, но узнать об этом моему незадачливому любовнику уже не доведется.

Пока он затягивался, я быстро накинула платок ему на шею и туго затянула, заправив за уши. Он тут же поперхнулся дымом, стал задыхаться и судорожно бить руками по воде. Упираясь ногами в край ванны, я изо всех сил откинулась назад, в сторону кровати, и продолжала тянуть платок. Он сучил ногами, но так и не мог опереться о скользкую от масляной воды ванну. Прикрыв глаза, я начала отсчет. В правой руке он продолжал по-дурацки сжимать промокший косяк и одновременно пытался схватить меня за запястье, но ему это не удавалось, пальцы скользили в миллиметре от моих рук. Двадцать пять… Двадцать шесть… Я не чувствую ничего, кроме дрожи в мышцах от нагрузки, не слышу ничего, кроме собственного дыхания, а его тело корчится в конвульсиях. Двадцать девять… Это ничего не значит. Тридцать… Это ничего не значит. Он стал заметно слабеть, но потом вдруг смог засунуть под платок сначала один палец, потом кулак и рывком бросил меня вперед, однако от усилия погрузился под воду, а я быстро выскочила из ванны, встала ему на грудь левым коленом и навалилась всем весом. У меня лопнул сосуд на глазу от напряжения, но моя жертва все еще билась под водой, на поверхность поднимались пузыри. Отпустив платок, я погрузила руки в воду, вслепую пытаясь нащупать его лицо и горло. Он попытался укусить меня слегка пожелтевшими зубами, но тут пузыри перестали появляться. Сквозь розовато-молочную воду я не видела его лица. Я медленно восстановила дыхание, расслабила сведенные от напряжения мышцы лица, но только я собралась приподняться, как вода в ванне вдруг всколыхнулась и он бросился на меня. Навалившись всем телом, я оседлала его, пытаясь не дать поднять голову. Мне снова удалось погрузить его в воду, прижав локтем, потом извернуться так, чтобы закинуть ноги ему на плечи. В таком положении мы находились довольно долго, пока с моего лица в ванну не капнула кровавая слеза.

Наверное, именно этот едва различимый звук и напомнил мне обо всем. А может быть, аромат миндального масла в поднимающемся от воды паре или прохладная пленка на поверхности воды. Тот холодный вечер, бесконечная тишина, первое мертвое тело под моими руками. Едва заметная линия разлома внутри меня превратилась в зияющую пропасть, и захватывающая дыхание сила мгновенно перенесла меня в тот день. Время словно сжалось, прошлое сконденсировалось и вернулось ко мне. Я так давно оставила ту девочку в прошлом, что уже и не вспоминала о ней. Она никогда не была живой в полном смысле этого слова, говорила я себе, но сейчас я как будто бы впервые увидела ее. В оцепенении я снова погрузила руки в воду, но там не было ничего, кроме чужого мертвого тела. Это нужно было сделать, вот только я никак не могла вспомнить зачем. Его рука дернулась вверх, я накрыла его пальцы своими, будто играя на водяной флейте. Не знаю, долго ли я смотрела на рябь на воде: может, несколько минут, а может, и час. Когда я пришла в себя, вода уже остыла.

Наконец я вытащила из-под себя тело и обнаружила, что его глаза открыты. Значит, последнее, что он видел на этом свете, — моя раскрытая вагина.

Скользкая кожа слегка порозовела и опухла, как свежевыпеченный хлеб, губы уже начали сереть. Голова запрокинулась назад, в свете свечей никаких отметин на его горле я не заметила. Схватившись за край ванны, я вылезла. Ноги предательски дрожали. Как только я отпустила его, тело тут же ушло под воду, и мне пришлось вытащить затычку, путаясь в его мокрых всклокоченных волосах. Пока вода утекала, я сходила за полотенцем, потом вытерла ему грудь и положила ладонь на сердце — ничего. Я наклонилась и потянула уставшие мышцы. Пол был залит водой, край ванны испачкан кровью и табачными крошками. Надо отмыть тут все горячей водой.

Чтобы вытащить тело из ванны, пришлось его практически обнять. Труп оказался тяжелым. Когда мне наконец удалось положить его на пол, я прикрыла тело полотенцем и села рядом, скрестив ноги. Так я просидела до тех пор, пока тело не остыло.

Слегка приподняв полотенце с его лица, я наклонилась и прошептала ему на ухо:

— Меня зовут не Элизабет, а Джудит!

Часть первая

Отражение

1

Восемью неделями ранее…

Одевалась я под песню Коула Портера «Miss Otis Regrets» в исполнении Эллы Фицджеральд. Эта песня всегда поднимала мне настроение. Спальню в своей квартире на площади Санта-Маргерита я превратила в гардеробную: зеркальные шкафы «Молтени» вдоль стен, туфли, сумки, шарфы — все на виду, все в зоне доступа, и это тоже поднимало мне настроение. Квартиру я выбрала на piano nobile, с видом на площадь и старинный рыбный рынок, отделанный белым камнем. Одну из стен гостиной я снесла, чтобы увеличить пространство, а в изножье кровати, прямо перед одним из трех арочных окон, поставила ванну на массивном основании из зеленого мрамора. Ванная комната, выложенная античными персидскими изразцами, находилась за гардеробной на месте бывшей лестничной клетки. И это были еще далеко не все радости нового дома Элизабет Тирлинк. Архитектор долго ворчал по поводу несущих балок и разрешений на перепланировку, но через девять месяцев после моего прибытия в Венецию я обнаружила, что расплата за грехи делает невозможное возможным. На стенах я развесила приобретенные в Париже картины — Фонтана, «Сусанна и старцы» и Кокто, добавив к ним еще одну современную работу: небольшую картину Агнес Мартин в белых и дымчато-серых тонах, которую приобрела на «Paddle8», онлайн-аукционе в Нью-Йорке. Кроме того, я воссоединилась и с остальными французскими шедеврами, за исключением лишь обезглавленного трупа Рено Клере, который навеки остался в наглухо заколоченном ящике в хранилище предметов искусства недалеко от Венсенского замка. Что бы там обо мне ни думал этот архитектор, утечки мне были совершенно ни к чему.

Написанное от руки приглашение на мою первую выставку выглядывало из-за рамы зеркала. Элизабет Тирлинк будет в высшей степени рада видеть вас в галерее «Джентилески»… Делая прическу, я вновь перечитала эти слова. У меня все получилось! Я стала Элизабет, а Джудит Рэшли теперь не более чем призрак из прошлого, лишь имя в паспорте, который лежит в ящике моего письменного стола и которым я никогда не пользуюсь. Я ласково провела рукой по аккуратному ряду вешалок с платьями, наслаждаясь гладкостью джерси и обволакивающим весом натурального шелка. На открытие я собираюсь пойти в приталенном платье из темно-синей чесучи от «Фиге», которое сзади застегивалось на крошечные пуговицы из золота и бирюзы, на манер чонсама. Ткань глубокого, насыщенного цвета сияла в моих руках. Для Элизабет я выбрала стандартный строгий образ галерейщицы, но где-то в глубине моей души ретиво потряхивал гривой молодой единорог. Я посмотрела на свое отражение и медленно улыбнулась: Ливерпуль остался далеко позади.

Одна из работ, на которой моей матери удалось задержаться хотя бы ненадолго, была работа уборщицы в доме около Сефтон-парка, уютного викторианского уголка с деревьями и оранжереями практически в центре и всего в трех автобусных остановках от нашего жилья. Однажды, когда мне было лет десять, в конце учебного дня я поняла, что забыла ключи от дома, и пошла искать маму.

Дома здесь были огромные, исполины из красного кирпича, с большими панорамными окнами. Я несколько раз позвонила, но никто не открывал. Ужасно нервничая, я попробовала открыть дверь. В коридоре пахло мебельным лаком, стоял слабый аромат цветов, на паркете лежал яркий коврик, а все пространство от входа до широкого лестничного пролета на второй этаж было заставлено стеллажами, полными толстых, тяжелых на вид книг. Здесь было так тихо. Стоило мне прикрыть за собой дверь, как все звуки тут же стихли: ни бормотания телевизора, ни резких криков ссорящихся супругов, ни визга играющих детей, ни рева двигателей, ни скребущихся домашних животных. Осталась только… тишина. Мне захотелось дотронуться до корешков книг, но я не осмелилась. Я еще раз позвала маму, и она вышла в коридор в спортивном костюме, который надевала во время уборки.

— Джудит! Ты что тут делаешь? С тобой все в порядке?

— Да, я просто ключи забыла.

— Ты до смерти меня напугала! Я уж решила, что это грабители! — воскликнула она, устало потирая лоб. — Придется тебе подождать, я еще не закончила.

Внизу около лестницы стоял большой стул, а рядом с ним — торшер. Я включила свет, и вся комната словно стала более сконцентрированной и сияющей, наполненной спокойствием и уединением. Скинув с плеч школьный рюкзак, я аккуратно поставила его рядом со стулом, а потом вернулась к стеллажам. Думаю, я выбрала книгу по корешку — ярко-розовый, с золотыми тиснеными буквами. «Вог, Париж, 50 лет». Книга оказалась посвящена моде, там было множество фотографий женщин в экстравагантной одежде и украшениях, лица скрыты за маской идеального макияжа. Медленно я перевернула страницу, потом еще одну, погрузившись в транс от насыщенных, элегантных цветов. С одной из фотографий на меня смотрела женщина в ярко-синем бальном платье с пышной юбкой, она перебегала через дорогу, будто на автобус опаздывала. Я уставилась на фотографию как завороженная. Потом перевернула страницу и снова впала в транс, потом еще и еще. Не знаю, сколько времени я провела за этим занятием, но пришла в себя, лишь когда поняла, что умираю от голода. Я встала со стула, скрипнул паркет, я аккуратно положила книгу на стул, но тут одна из дверей вдруг распахнулась, и я в испуге обернулась с виноватым видом, как будто что-то натворила.

— Ты что здесь делаешь? — произнес резкий женский голос, в котором угадывались нотки страха.

— Извините… Простите. Меня зовут Джудит. Я ключи дома забыла и зашла за мамой, она сказала мне подождать, — пробормотала я, смущенно указав на дверь, за которой моя мама скрылась, как мне на тот момент показалось, уже несколько часов назад.

— Ах вот оно что… Понятно. Она еще не закончила? — спросила дама и сделала мне знак следовать за ней по коридору, ведущему на большую уютную кухню. — Вы здесь?

Позади стола стоял диван, а рядом на полу валялись яркие подушки, на которых лежала моя мама.

— Вы здесь? — повторила дама.

Мне показалось, что я увидела бутылку вина на полу раньше хозяйки дома, но, судя по ее усталому тону, такое случалось уже не в первый раз. Наверное, мама нашла бутылку в холодильнике.

— Я просто прилегла отдохнуть, — принялась оправдываться мама, а меня обдало леденящей волной стыда.

— Мы ведь с вами уже об этом говорили, правда? — произнесла хозяйка, подходя к дивану и помогая маме сесть, настойчиво, но без какой-либо агрессии. — Мне очень жаль, но думаю, вам лучше больше здесь не появляться. За вами пришла дочь, — произнесла она со значением, давая понять, что ей меня жаль.

— Извините, я просто… — Мама теребила комбинезон, пытаясь взять себя в руки.

— Все в порядке, — еще более сдержанным тоном произнесла хозяйка, — но вам лучше уйти. Пожалуйста, соберите свои вещи, а я пока принесу деньги.

Она совершенно не собиралась устраивать скандал, вот что было удивительно. Просто чувствовала себя очень неловко оттого, что ей приходится этим заниматься, а сдержанным, профессиональным тоном она пыталась прикрыть смущение. Ей хотелось, чтобы мы поскорее покинули ее дом и разбирались со своими проблемами самостоятельно.

Я пошла к выходу и остановилась у дверей с рюкзаком в руках. Мне не хотелось слушать их разговор. Хозяйка, протягивая маме две двадцатифунтовые банкноты, должно быть, заметила, что я не свожу глаз с той самой книги.

— Хочешь ее взять? В подарок? — спросила она и, не дожидаясь ответа, впихнула ее мне, не глядя в глаза.

— Высокомерная корова! — бормотала мама, таща меня к автобусной остановке.

В автобусе она отдала мне ключ от дома и вышла на остановку раньше, у паба. Я с тревогой подумала о лежавших в ее кармане сорока фунтах. Больше нам этих денег не видать. Сделав себе сэндвич с фасолью, я достала из рюкзака книгу. Внутри обложки оказался ценник: книга стоила шестьдесят фунтов. Шестьдесят фунтов, и она просто взяла и подарила ее мне! Я аккуратно убрала свое сокровище под кровать и заглядывала в книгу так часто, что вскоре выучила наизусть имена всех фотографов и модных дизайнеров. На самом деле меня не так уж интересовали сами наряды, просто мне казалось, что у людей, которые носят такую одежду, совсем другое ощущение себя. Если ты обладаешь такими вещами, то каждый день можешь выбирать, кем хочешь быть, и контролировать с помощью внешнего вида то, что происходит у тебя внутри.

Я надела туфли на высоком каблуке, предварительно протерев их прилагавшейся бархатной тряпочкой. Если у Элизабет Тирлинк и было что-то общее с Джудит Рэшли, так разве что отсутствие у обеих прислуги. Для того чтобы стать Элизабет, в результате мне потребовалось куда больше, чем просто дорогой гардероб. Доспехи по-настоящему защищают, лишь когда они невидимы. Вот на это и ушли все мои силы. Не на учебу и экзамены, а на поддержание уверенности в том, что я способна победить в этой битве и выбраться из трущоб, где выросла. Не позволить матери затянуть меня в болото своей ущербной жизни. Устоять перед искушениями, перед злобными голосами в школьных коридорах, каждый день шептавшими за моей спиной, что я «сука» и «шлюха», просто потому, что мне хотелось большего. Я научилась ненавидеть одноклассниц и не замечать их, потому что всех их через несколько лет ждало одно и то же: обрюзгшие лица и поездки в автобусах с детскими колясками! Это все оказалось довольно просто. Куда сложнее другое: уничтожить в себе малейшие следы рабочего класса, с разинутым ртом взирающего на всю эту роскошь, когда мне наконец-то удалось поступить в университет. Вот что самое важное, вот что в первую очередь бросается людям в глаза. Мне пришлось убить в себе не просто грустную девочку, мечтательно разглядывающую под одеялом модные фотографии и скромную коллекцию открыток с шедеврами живописи, но еще и жалкую, рвущуюся на свободу душу. В один прекрасный день я села на поезд на Лайм-стрит и отправилась на юг. Больше ту девочку никто никогда не видел. Медленно, но верно я избавилась от акцента, научилась вести себя как подобает, выучила иностранные языки, отполировала и укрепила свои линии обороны с виртуозностью, достойной скульптора, ваяющего мраморную статую.

Однако и это было лишь началом моего пути к Элизабет. Некоторое время я работала в престижном аукционном доме в Лондоне и думала, что наконец-то достигла цели, но у меня не было ни денег, ни связей, а значит, и шансов стать чем-то большим, чем девочкой на побегушках для всего отдела. Я стала работать в ночную смену в клубе под названием «Гштад», думая, что стоит мне заработать на костюм получше и начать стричься в салоне подороже, как все наладится. Однако последних иллюзий на этот счет я лишилась, когда обнаружила, что Руперт, мой начальник, участвует в махинациях и продает клиентам подделки. Через пять минут после этого откровения он, недолго думая, указал мне на дверь. Один из клиентов клуба, Джеймс, предложил мне съездить с ним на выходные на Ривьеру, и с того самого уик-энда жизнь моя стала несколько… сумбурной. Тем не менее я сумела извлечь из всей этой ситуации выгоду, когда мне удалось отследить и продать ту самую подделку, из-за которой меня уволили, а на вырученные деньги переехать в Париж и стать арт-дилером. Должна признаться, не обошлось и без целого ряда досадных происшествий. Бедняга Джеймс в Лондон живым не вернулся, хотя в этом я, строго говоря, и не виновата. Дилер, у которого я украла поддельную картину, Кэмерон Фицпатрик, моя бывшая одноклассница Лианна, работавший под прикрытием итальянский полицейский Рено Клере и его сообщник, владелец секс-клуба в Париже, Жюльен, тоже отправились в мир иной. Из практических соображений мне пришлось переехать в Венецию под именем Элизабет Тирлинк. В немалой степени мое решение было связано с желанием избежать несколько навязчивого внимания со стороны некоего инспектора полиции Ромеро да Сильвы, коллеги Рено. Немало полировочной жидкости утекло, пока я заметала следы. Однако Элизабет оказалась неплохим прикрытием, ее блеск отражал лишь то, что людям хотелось видеть. Правду же говорят: встречают по одежке — провожают по уму.

2

— Мисс Тирлинк? Элизабет Тирлинк?

— Да, это я.

— Меня зовут Таге Шталь. Прошу простить за то, что явился вот так, без приглашения, но меня просто заворожили ваши картины.

— Приятно слышать.

— Давно ли существует ваша галерея?

— Нет, что вы! Мы открылись этой весной.

— Что ж, помещение просто чудесное!

— Благодарю! Надеюсь, вы получите удовольствие от показа!

Клиент растворился в толпе, которая казалась толпой лишь на первый взгляд, ведь в галерею «Джентилески» было приглашено всего около тридцати человек. Да, помещение можно было пройти за пятнадцать шагов, но зато с каждым шагом я ощущала, что оно принадлежит мне. Галерея располагалась на первом этаже зданий, ранее принадлежавших военно-морскому флоту, и находилась на дальней оконечности острова, около морского вокзала Сан-Базилио: типичные функциональные постройки XIX века, резко выделявшиеся на фоне великолепного вида на восточную сторону Гвидекки. Красота Венеции — скучная тема, на которую сложно сказать что-то новое, но за это я и полюбила свою галерею, она была символом источника бесконечного очарования города, которое появилось благодаря кораблям, труду до седьмого пота и специям.

На первую презентацию в Италии я привезла группу сербских художников «Ксаок коллектив», выбившихся в люди из какого-то сквота в Белграде. Их работы — вышитые коллажи и полотна, изображавшие необычные объекты, — были выполнены в народном стиле, намеренно аполитичны, просты и приятны как для глаза, так и для кошелька. И что немаловажно, они продавались, причем с успехом. Я решила устроить скромное открытие галереи в августе. Еще весной Элизабет Тирлинк успела познакомиться с разными нужными людьми во время проходившего через Венецию каравана завсегдатаев биеннале, но до статуса известной галерейщицы ей было еще далеко. Относительно тихие месяцы кинофестиваля, когда город полностью принадлежит туристам и огромному количеству обслуживающих их венецианцев, были идеальным временем для укрепления репутации, завязывания необходимых знакомств и тщательной проработки новой идентичности перед следующим биеннале.

Эти недели я провела за рассылкой приглашений на просмотр, составлением краткого пресс-релиза, выбором идеальной серой льняной бумаги для каталога и переговорами с фирмой, занимавшейся побелкой стен галереи. Ценители современного искусства воспринимают исключительно белые стены — это такой же факт, как и то, что все они ожидают, что картины окажутся нонконформистскими, двусмысленными и деструктивными. Мои текущие рабочие задачи несильно отличались от того, что входило в мои обязанности на дневной работе в «Британских картинах» в Лондоне, но теперь все было совершенно иначе. Во-первых, у меня появился настоящий рабочий стол «Полтрона T13», изготовленный по образцу модели Альбини 1953 года и производивший глубочайшее впечатление на посетителей, по крайней мере на итальянцев. За этим столом я могла сидеть сколько угодно, и некому было упрекнуть меня в том, что я ничего не делаю. Ассистента я нанимать не торопилась, а просто наняла нескольких студентов местного университета, чтобы те разносили гостям просекко и принимали у них верхнюю одежду, но они обращались ко мне «синьора Тирлинк», а не «Эй-Как-Там-Тебя».

На секунду мне отчаянно захотелось забыть обо всем произошедшем, перенестись обратно во времени и показать более молодой версии себя, что ее ждет в будущем. Посетители и бокалы с просекко были настоящими, настоящими были и написанные от руки ярлыки, которые студенты один за другим прикрепляли к картинам, чтобы показать, что данный объект уже зарезервирован. И даже я сама — такая невозмутимая, безупречная, уверенная в себе, — даже я была настоящей. Мой успех можно было назвать относительно скромным, но меня это не смущало — напротив, я была в полном восторге.

На другом конце зала тот самый Шталь, судя по внешности — скандинав, лениво листал мой тщательно составленный каталог. Подозвав к себе одного из студентов, он полез за бумажником. Значит, хочет что-то купить, подумала я и уже собиралась подойти к нему, как кто-то вдруг взял меня за локоть. Обернувшись, я увидела серьезного пожилого господина, одетого в строгий твидовый пиджак, несмотря на жару. Сначала я решила, что это просто заблудившийся турист или случайно забредший сюда профессор из расположенного неподалеку Университета Ка’Фоскари, но по первым же сказанным им по-английски словам поняла, что он русский, и нервно пробормотала:

— Добрый вечер!

— Вы говорите по-русски?

— Всего пару слов, к сожалению. — Я перешла на английский: — Чем могу быть полезна?

— Вы Элизабет Тирлинк?

— К вашим услугам.

Слегка поклонившись, он протянул мне визитку, на которой было написано «Доктор Иван Казбич» и адрес какой-то галереи в Белграде. Наверное, слышал про мои дела с «Ксаок».

— Чудесно. Я должен поговорить с вами от лица моего работодателя. Не найдется ли у вас свободной минутки?

— Ну разумеется, — заинтригованно ответила я.

— Я бы предпочел переговорить с вами наедине.

— Хорошо, — ответила я, взглянув на часы и обнаружив, что уже половина восьмого. — Вы не могли бы немного подождать? Показ вот-вот закончится.

Мой собеседник огляделся по сторонам. Шталь явно купил три последние картины, поскольку на всех экспонатах уже красовались ярлыки с надписью багровыми чернилами: «Продано».

— Вы, должно быть, очень довольны, такой успех…

— Да, благодарю вас. Прошу прощения, я ненадолго отойду, — сказала я и направилась к Шталю, который не спешил уходить, в то время как остальные гости уже толпились у выхода, прощаясь и обмениваясь планами на вечер.

Он спросил, не хочу ли я сходить вместе с ним в «Гарри бар», и тогда мне сразу стало все понятно на его счет. Венеция — величайшее творение рук человеческих, так почему же люди решают пойти ужинать в единственное место, где совершенно не на что смотреть, кроме как на унылую гротескную клиентуру? Взяв себя в руки, я объяснила, что у меня назначена встреча, и вежливо, но настойчиво выпроводила его на набережную, где слегка подернувшееся вечерней дымкой небо уже начинало менять цвет с сапфирового на медовый. Я поблагодарила за помощь студентов, которые к тому времени уже сложили каталоги в аккуратные стопки и убрали пустые бутылки и бокалы, расплатилась с ними наличкой, проводила до дверей и вернулась к доктору Казбичу.

— Прошу прощения, что заставила вас ждать.

— Ну что вы.

Казбич сообщил, что работает на коллекционера, который заинтересован в экспертной оценке стоимости своей коллекции, размещенной во Франции, и спросил, предоставляю ли я подобные услуги. Я давно ничем подобным не занималась, но, пока работала в «Британских картинах», несколько раз проводила оценку картин, и результаты оказались впечатляющими. Коллекция у клиента довольно серьезная, продолжал русский, и я прекрасно понимала, к чему он клонит. Я спросила, не хочет ли его клиент воспользоваться услугами одного из экспертов Международного фонда исследований в искусстве. Тут дело не в провенансе, тут же парировал мой собеседник, слегка улыбнувшись и дав мне понять, что мы оба прекрасно понимаем, о чем идет речь. В данном случае желательно, чтобы оценку провел частный эксперт. Что ж, значит, дело тут нечисто, и нам обоим это прекрасно известно. Уважающая себя девушка не должна принимать такие предложения, ну или по крайней мере сначала надо узнать, какова, собственно, цена вопроса. Словно поняв мой намек, доктор тут же сообщил, что его загадочный работодатель, разумеется, берет на себя все расходы, платит 20 000 евро за консультацию и еще 100 000 после получения отчета в письменном виде. Для начала мне предлагается приехать и оценить работы, а затем за две недели составить отчет по оценке их стоимости.

— Ваше предложение звучит крайне заманчиво, — не раздумывая, ответила я.

Люди, готовые платить такие деньги, обычно ждать не любят. Что клиент будет делать с моим отчетом, меня не касается. Доктор Казбич протянул мне толстый конверт цвета свежесбитого масла и терпеливо ждал, пока я открою его. Внутри был проект договора по открытию банковского счета на Кипре на имя Элизабет Тирлинк и еще один листок бумаги, на котором было написано только имя: Павел Ермолов.

Некоторое время я ошарашенно смотрела на листок, а меня, надо сказать, не так-то легко удивить. Павел Ермолов! Я смогу своими глазами увидеть коллекцию Павла Ермолова, и более того, он считает, что я этого достойна! Думаю, Казбич понимал: это такой уникальный шанс, что я с радостью согласилась бы на это предложение и бесплатно.

Коллекция Ермолова была окутана тайной, о ней ходили и легенды, и завистливые сплетни. Олигарх во втором поколении, он имел репутацию очень серьезного покупателя, но лично на показах никогда не появлялся, предпочитая приобретать предметы искусства через цепочку взаимозаменяемых, анонимных посредников. За последние пять лет с его именем связывали крайне удачные покупки: Матисс, Пикассо, и что несколько удивительнее, Джакопо Понтормо и Поллок однозначно были куплены от лица одной из его компаний. А еще его считали владельцем Боттичелли Джеймсона.

Работы получили такое название по имени американского мафиози, которому каким-то образом удалось вывезти их из Италии еще в XIX веке, о дальнейшей судьбе Боттичелли было известно лишь по слухам, на основе которых позднее была создана настоящая теория заговора. Двойной медальон «Благовещение» и «Мадонна с Младенцем» — эти картины не выставлялись на обозрение публики более ста пятидесяти лет. Некоторые знатоки в Интернете вообще сомневались в существовании этих картин и утверждали, что те погибли во время пожара в нью-йоркском доме Джеймсона, а затем противозаконным образом были повторно застрахованы, чтобы восстановить пошатнувшееся благосостояние третьего поколения семьи Джеймсона, другие сообщали, что видели картины то ли в Катаре, то ли в Корее. Имя Ермолова всплыло в этой истории около десяти лет назад в связи с какой-то мутной сделкой в Цюрихе, но никто с точностью не знал, действительно ли он является владельцем этих картин.

— Да, я согласна. Пожалуйста, передайте господину…

— Ш-ш-ш! — не дал он мне договорить, театральным жестом поднеся палец к губам. — Мой клиент ожидает соблюдения строжайшей конфиденциальности!

— Разумеется! Прошу прощения!

— Ну что вы, мисс Тирлинк, не за что. Когда будете готовы к поездке, пожалуйста, свяжитесь со мной по указанному на визитной карточке телефону, и я займусь всеми необходимыми приготовлениями.

Я закрыла за ним дверь галереи и подумала, что если бы на нем была шляпа, то он обязательно галантно коснулся бы ее на прощание.

Спустя некоторое время я лежала в своей роскошной ванне в квартире на площади Санта-Маргерита с бокалом «Соаве» в одной руке и визиткой доктора Казбича в другой, сжимая ее, словно талисман. Я обожала принимать ванну по вечерам, слушать доносящиеся с площади детские крики, визг девочек, использовавших бельевые веревки вместо скакалок, мальчишек, игравших в футбол и катавшихся на скейтах, пока рыночные торговцы убирали ящики с кальмарами и молече, а кафе потихоньку наполнялись туристами и студентами. Здесь было как-то по-домашнему уютно.

Лежа в ванне, я пыталась представить себе работы из коллекции Ермолова. Единственное, по чему я скучала после увольнения из «Британских картин», были сами картины. Пока что мне удавалось не иметь дела с искусством, вызывавшим у меня отвращение, однако я не пыталась обманывать себя и убеждать в том, что картины, выставлявшиеся на продажу в галерее «Джентилески», представляют собой нечто большее, чем более или менее правдоподобный отстой. Я скучала не только по непосредственному острому переживанию прекрасного, но и по уникальной возможности проводить время рядом с шедеврами, по почти эротическому ощущению предвкушения того, как они медленно открываются зрителю, по ощущению погружения в картины, на которые можно было смотреть снова и снова и всякий раз испытывать глубокие чувства от восхищения до отвращения. Никогда не забуду первое посещение Национальной галереи, куда мы поехали с классом. С тех пор я доверяла только картинам. Лишь они никогда не предавали меня. Ну и сигареты, наверное.

Раздумывая о планах на осень, я поняла, что предложение Ермолова было не только крайне лестным, но и идеально подходило по времени. Выручка с показа балканских художников на некоторое время покроет расходы на галерею, а вот на квартиру и ее перепланировку мне пришлось потратить чуть больше половины всех моих сбережений. Богатство — ужасно дорогая привычка… Когда я приехала в Венецию девять месяцев назад, то вполне могла бы просто снять квартиру, но так изголодалась по своему месту, по собственному дому — по дому, который наконец-то безусловно можно назвать своим, что ни о какой экономии не могло быть и речи. Квартира была оформлена на «Джентилески», оплачена наличными с панамского счета галереи. Со временем я надеялась перейти на вторичный рынок и заняться продажей картин с провенансом, но на данный момент денежных потоков было недостаточно для занятий чем-то, кроме «молодых художников», не дороже ста тысяч за работу. Однако новодел, ценность которого сводилась исключительно к денежному эквиваленту, мог оказаться довольно выгодным делом, если правильно уловить последние модные тенденции. Надо было срочно отыскать сенсацию для нового сезона — новое имя, которое я смогла бы дешево купить и дорого продать следующей весной. Пока меня заинтересовала одна девушка из Дании, я видела онлайн-трансляцию ее выпускного показа в Центральном колледже искусства и дизайна имени святого Мартина в Лондоне, и там была серия простых графических полотен, изображавших обладавшие непонятной притягательностью золотистые шары на мрачноватом фоне. Мне казалось, что эти работы будут очень неплохо смотреться в тягучем сумеречном свете лагуны. Возможно, частный показ на закате, если удастся заполучить правильных клиентов… Затем надо было срочно подучить русский, который оказался крайне нужным языком в сфере моей деятельности, потому что так много русских стали скупать искусство на Западе. Я давно подумывала об этом, но, судя по последним событиям, русский понадобится мне куда раньше, чем я предполагала. Разумеется, я совершенно не рассчитывала бегло говорить с Ермоловым на его родном языке (если мы с ним вообще встретимся лично), но я совсем потеряла навык и понимала, что нужно подтянуть произношение, чтобы быть в состоянии поддержать разговор на самые простые темы.

Не откладывая дело в долгий ящик, я нашла репетитора — бывшую оперную певицу Машу, которая жила в настоящей мансарде за театром «Ла Фениче». Родилась моя преподавательница в Венеции, в семье русских оперных певцов, которые, по ее словам, сбежали из Советского Союза во время турне по Италии сразу после Второй мировой войны, однако по-итальянски она все равно говорила с сильным акцентом, а тускло освещенная студия, до которой надо было подняться на шестой этаж по очень узкой лестнице, напоминала декорации к любительской постановке какой-нибудь пьесы Чехова. Все свободные стены, не завешенные тяжелыми шалями с бахромой, занимали иконы. В квартире был настоящий самовар, целые стеллажи русской поэзии и едва уловимый запах топленого свиного жира. Маше было около восьмидесяти, она ни разу не была в России, но всегда считала себя настоящей белой эмигранткой и много рассказывала о жизни родителей в Петербурге, хотя на самом деле все знания она почерпнула из русских романов и презрительно поправляла дикторов на русских радиостанциях, которые включала во время занятий. «-офф, — с отвращением в голосе шипела она, закатывая глаза под густой челкой крашенных в черный цвет волос, — а не — ов! Трагедия, трагедия!» — повторяла она, как будто неправильное произношение отчества было преступлением пострашнее, чем все злодеяния сталинизма. В целом можно сказать, что она была великолепной старой мошенницей. Наверное, поэтому я так полюбила ее.

3

Как выяснилось, времени на дополнительные занятия у меня оставалось предостаточно, поскольку приготовления к оценке коллекции Ермолова заняли чуть больше месяца. Для богатых людей время скалярно — так говорил мой друг Стив, успешный игрок на бирже, на чьей яхте «Мандарин» я нашла не только временное убежище, но и стартовую площадку для моей галереи. Богатые люди вообще не воспринимают всерьез то, что им говорят нижестоящие, а календарь всегда можно изменить и адаптировать к их потребностям. Доктор Казбич дал мне номер некой мадам Пулазан, личной ассистентки Ермолова, которая разговаривала со мной довольно сурово, назначила встречу, а потом перенесла ее на другой день, и так несколько раз в течение последовавших недель. Я с облегчением узнала от нее, что в моем распоряжении будет частный самолет, но дважды съездила в аэропорт на водном такси напрасно — оба раза Ермолов отменил встречу. Он был то в Сан-Паолу, то в Нью-Йорке, то на срочной встрече в Лондоне, то просто занят.

Постоянные отсрочки дали мне время оценить потенциальную коллекцию, записать последние данные о продажах картин, предположительно принадлежавших Ермолову, сравнить цены по «Артпрайс индекс» и добавить к этому информацию о перемещении картин, появившихся на рынке за последние десять лет. Когда наконец настал час икс, я чувствовала, что сделала все возможное для подготовки к встрече. В процессе своих изысканий я узнала, что Ермолову принадлежат четыре самолета, а его «Дассо» был уникальным даже по меркам аэропорта Марко Поло, и вовсе не благодаря приятному, неяркому синему цвету, а потому что у трапа меня встречали четверо членов экипажа, как будто я прибыла с официальным визитом на государственном уровне. Две стюардессы все время поправляли свои изящные пилотки, которые норовил сорвать ветер.

На взлете я отказалась от водки, шампанского, блинов с икрой, капустного сока холодного отжима и, слегка поморщившись, приняла бутылку воды «Армани». Пока мы поднимались над облаками, я наблюдала за розовыми скалами Доломитов, разглядывая покрытые первым снегом вершины, а потом вернулась к просмотру записей касательно босса неутомимых стюардесс. Ермолова знали все, но мне удалось узнать лишь то, что на самом деле никто не знал о нем ничего конкретного. Он был типичным олигархом новой школы: сначала подготовка в органах, ранее известных как КГБ, обширные интересы в сфере полезных ископаемых и промышленной агрономии, хорошие связи в правительстве, официально гражданин Российской Федерации, но имеет недвижимость во Франции, Лондоне, Ангилье и Швейцарии. В одной из статей журнала «Архитектурный дайджест», посвященной дизайнеру Таис Бин, была фотография люстры, которую она создала для альпийского домика Ермолова. Я с удивлением узнала, что, помимо всего прочего, он занимался политикой и являлся губернатором одной из кавказских республик, откуда и сам был родом, однако, немного почитав о других губернаторах, я поняла, что все это общепринятый способ демонстрации преданности старушке России. Из журналов «Форбс», «Спирс», «Файненшиал таймс» ничего интересного мне узнать не удалось. Я попробовала почитать номера «Российской газеты» и русского финансового журнала «Ведомости», но, несмотря на все старания Маши, моего русского для этих задач было недостаточно. Ермолов, как ему и полагалось по статусу, посещал благотворительные вечера с участием разных популярных умников, светился в Давосе и на Йерба-Буэна, разумеется, фотографировался с Элтоном Джоном и Боно, но по сравнению с его предшественниками из последнего поколения постсоветских ковбоев не был особо колоритной фигурой. Его состояние было достойно уважения и сомнений не вызывало. Коллекция, конечно, оставалась загадкой, но, поскольку Ермолов не посещал крупных биеннале и не был замечен папарацци на междусобойчике в «Гараже» в Москве, мне пришлось прийти к выводу, что, возможно, он и правда любит искусство.

Мы приземлились в Ницце, и стюардессы проводили меня к ожидавшему там «майбаху», такого же синего цвета, как и самолет. Рядом с автомобилем меня встречал стандартный Шрек-в-Костюме, с кобурой на поясе и бычьей шеей. Я оценила его дружелюбный настрой: казалось, мы старые друзья, но даже не знаю, по-моему, телохранитель и личный водитель — это уже перебор. Громила сидел впереди, машина неслась по автобану в сторону Тулона, свернула сразу за Сен-Тропе, потом остановилась перед воротами, водитель ввел код доступа, и мы снова поехали по платановой аллее, листва уже золотилась осенними красками. Дорога все время шла то вверх, то вниз, а далеко впереди призывно мерцало Средиземное море. Вскоре мы уперлись еще в одни ворота, но на этот раз водитель свернул с дороги, проехал по бетонной аппарели, дверь гаража тут же поднялась, и мы въехали внутрь. Машина двинулась дальше, окруженная неожиданным голубоватым светом, затем поднялась еще одна дверь, и мы очутились в тесной бетонной коробке с низким потолком. Водитель открыл дверь и показал мне на круглую стеклянную будку в небольшой нише прямо в стене:

— Будьте любезны, мадам, зайдите сюда. Это всего на секунду.

Изогнутая дверь кабины медленно закрылась, на потолке загорелись какие-то лампочки, раздалось жужжание — видимо, рентген? Потом меня выпустили, и водитель с олимпийским спокойствием подверг той же процедуре мой багаж, после чего отнес сумки к лифту у противоположной стены. Втроем мы молча поднялись наверх, а когда двери открылись, я увидела такой вид, что даже засмеялась от восторга.

Мы стояли на вершине пологого холма, гравийная дорожка вела прямо к вилле Ермолова, утопавшей среди сосен и тополей, внизу плескалось море. Сам дом XIX века был бледно-розового цвета, вычурный и фривольный, словно свадебный торт, подходящее жилище для куртизанки из романа Колетт, идеальное место для свиданий в кустах жасмина и на чужих постелях. Такой дом когда-то был изображен на оборотной стороне карточки посетителей казино Монте-Карло. После слегка зловещей процедуры досмотра под землей от этой милой картины веяло тонким, изысканным ароматом мира грез безвозвратно уходящего fin de siècle. Когда мы подошли к двойным дверям из светлого известняка, украшенным массивной львиной головой, с обеих сторон дорожки включился фонтан, и мы как будто бы прошли прямо под радугой. Еще немного — и заиграет вальс, подумала я. Иногда вульгарность — чертовски приятная штука!

В меру внушительных размеров дворецкий проводил мисс Тирлинк в приготовленную для нее комнату на втором этаже. Распахнулись очередные двойные двери, и я очутилась в небольшой восьмиугольной прихожей, отделанной панелями из розового дерева. По одну руку находился балкон, по другую — спальня. Однако я практически ничего не видела — меня, будто волной, накрыло тяжелым ароматом лилий, я с трудом пробормотала «спасибо» и рухнула на кровать. На мгновение я как будто бы очутилась в другой комнате из прошлого, в комнате, где я сидела рядом с огромным жирным телом, которое после смерти казалось таким уязвимым. Как и тогда, мне пришлось подождать, пока кровь не перестанет шуметь у меня в ушах.

Возможно, я слишком поверхностный человек, но я стараюсь поменьше времени тратить на размышления о прошлом. Непредвиденные обстоятельства и реакция на них — вот что главное. Однако в этой комнате и правда пахло точно так же, как в номере в отеле «Дю-Кап-Эден-Рок», где я нашла мертвым Джеймса, о котором так давно не вспоминала. На какой-то момент огромная композиция из лилий с пергаментными лепестками заставила меня подумать, что на самом деле я никогда не покидала того номера. А вдруг я и правда до сих пор сижу там и навеки обречена дрожащими руками рыться в бумажнике мертвеца?

На тумбочке рядом с вазой лежал знакомый желтоватый конверт. Я открыла его одной рукой и зубами, а второй тем временем методично ломала стебли лилий возле головок, с каждым очередным стеблем все дальше и дальше отдаляясь от неприятных воспоминаний. С тычинок осыпались облачка оранжевой пыльцы, пачкая мои манжеты. В записке было сказано следующее:

Мисс Тирлинк,

надеюсь, Вы хорошо добрались и разместились с удобством. Прошу Вас сразу же сообщать, если Вам что-то потребуется. Когда Вы будете готовы, Вам покажут коллекцию, а затем я буду рад отужинать с Вами. Благодарю Вас за то, что Вы приняли мое приглашение.

Искренне Ваш,

П. Ермолов.

Я перечитала текст еще несколько раз и пришла в себя лишь тогда, когда на пол упала последняя лилия. Чудесная шелковая блузка от «Клоэ» безнадежно испорчена!

— Какого черта, Джудит! Давай-ка убери это все! — произнесла я вслух, но тут же замолчала.

Да, ковер испорчен, но в моем новом мире об этом позаботится кто-нибудь другой. Я уже давно перестала быть той девушкой, которая в панике пыталась взять себя в руки, оказавшись наедине с трупом в душном гостиничном номере. Я богата, независима, свободна, и я здесь! Сама по себе, с исключительно профессиональными интересами! Я живое доказательство того, что если верить в себя и идти за мечтой, то можно стать кем угодно, не правда ли? А о мертвых доказательствах, пожалуй, не будем вспоминать. Главное во мне — сила здесь и сейчас! Кому нужны копания в прошлом? Да пошел этот Пруст вместе с его тетушкой и чаем из липового цвета! Я прошла в ванную, подержала запястья под ледяной водой, потом быстро приняла душ, переоделась, поправила макияж и твердой рукой заколола волосы. Мне многого удалось добиться, и какой-то дурацкий запах из прошлого не собьет меня с пути! За работу, Джудит!

К тому времени как меня проводили к минималистской кубической постройке, где Ермолов хранил свои сокровища, я уже окончательно пришла в себя. Для этого вечера я выбрала черное платье-рубашку от «Макс Мара» и грубые сабо «Марни» — жуткие, но в сочетании с тончайшим шелком выглядело довольно богемно. В брифкейс я положила рулетку, таблицу размеров, фонарик и увеличительное стекло. Удивительно, как много подделок сошли за подлинники лишь из-за того, что эксперты пренебрегли такими простыми вещами. Еще я прихватила старый поляроид, поскольку фотографировать картины на телефон, разумеется, никто не разрешит. Слуга передал меня в руки неодобрительно смотревшей на меня француженке в строгом костюме, походившем на униформу стюардесс Ермолова. Это и оказалась та самая мадам Пулазан, ассистентка, с которой мы договаривались о встрече. Разговаривала она по делу и вежливо, но наградила и мои ноги, и мой брифкейс таким многозначительным взглядом, что я сразу же поняла, насколько ей ненавистен сам факт моего присутствия. Что, я слишком молода или недостаточно благоговею от увиденного? Матовые стеклянные двери открылись после сложной процедуры сканирования сетчатки и ввода всех нужных кодов доступа, и мы оказались в тускло освещенном холле, пропитанном запахом озона и лака.

— Итак, мадемуазель. Вот соглашение о неразглашении. Вашу подпись, пожалуйста, здесь, здесь и здесь.

Договор был аж на трех страницах, на английском, и оказался настолько подробным, что мне пришлось не просто отказаться от права обсуждать содержимое коллекции с кем бы то ни было, а фактически пообещать стереть ее из памяти. Но что поделаешь, подумала я и быстро нарисовала подпись Элизабет в нужных местах. Мадам просканировала меня каким-то прибором с подсветкой, напоминавшим продвинутый вибратор, подозрительно перерыла все мои бумаги и наконец с победоносным видом извлекла из брифкейса поляроид.

— Это запрещено!

— Он понадобится мне для проведения оценки.

— Вы не доверяете своим глазам? — усмехнулась она.

Я вполне могла бы ответить ей, что не доверяю Ермолову, но это бы ни к чему не привело, поэтому я вежливо предложила ей позвонить начальству и спросить разрешения на фотоаппарат, а потом с наслаждением разглядывала отвратительную гримасу на ее лице, когда разрешение было дано. Еще один длиннющий код для последнего замка, и мы наконец вошли в зал.

Пол в зале оказался малахитовый, но стук моих сабо по гладкой поверхности доставлял мне столько удовольствия, как будто пол был сделан из чистых изумрудов. И если в отведенной мне комнате я была выбита из колеи запахом лилий, в разы повысившим мою тревожность, то теперь я вспоминала километры, пройденные по бесконечным коридорам аукционного дома, месяцы постоянной беготни по чужим поручениям, хождение взад-вперед по набережным Лондона, коридор с гобеленами в Национальной галерее, приведший меня к первой картине, которую мне удалось увидеть по-настоящему, путь, по которому теперь я пришла сюда, но уже независимым, уважаемым профессионалом. Согласитесь, нечасто случается такое, что на несколько секунд ты вдруг четко ощущаешь, что получила именно то, что хотела. Мне казалось, я парю в воздухе, смотрю сквозь завесы времени, без малейших усилий принимаю собственные достижения. Неплохо, Джудит! Совсем неплохо! Открыв глаза, я увидела, что мадам вопросительно смотрит на меня. Мне совершенно не хотелось доставлять ей удовольствие и показывать свое восхищение, однако, несмотря на то что я видела несколько совершенно выдающихся коллекций, по сравнению с частной галереей Ермолова они и рядом не стояли.

Вытянутый зал с высоким потолком был залит мягким светом, как будто бы исходившим от свечей. Два дивана работы Брейера с обивкой из белоснежной, как зубная паста, замши расположились спинка к спинке в центре зала, а вокруг них стояли кресла с изогнутыми, словно арфы, спинками эпохи Регентства из мерцающего бука, а также группа кресел-бержер в стиле Людовика XIV с обивкой из серого шелка. Казалось, они лишь ждут, чтобы кто-нибудь в них уселся и завязал светскую беседу. Я сразу же узнала Поллока и картину Матисса «Дом на Таити», пять лет назад ставшую настоящей сенсацией в Нью-Йорке, когда анонимный покупатель зашел на аукцион практически с улицы и сделал ставку почти на сорок миллионов, три Пикассо, Рембрандт, два Брейгеля, Сезанн, Тициан — вашу мать, настоящий Тициан, у кого, ну скажите мне, у кого есть свой Тициан?! — а еще «Портрет юноши в красном берете» Понтормо. У меня аж голова закружилась. Пришлось подавить желание бегать от одной картины к другой, прикасаться к сияющим поверхностям и наслаждаться внутренним трепетом. Левую стену занимали русские художники: кружащий в воздухе демон Врубеля, Григорьев, Репин — потом Пуссен и серия пейзажей Климта.

— А вот здесь графика, — произнесла мадам, указывая дистанционным пультом управления на панель под пейзажами Климта.

Панель с тихим шипением отъехала в сторону, и я увидела стальной контейнер, напоминавший гигантскую старомодную стойку для компакт-дисков. Мадам нажимала на кнопки, перелистывая рисунки — настоящее колесо обозрения рисунков углем и аквафортов, каждый из которых сам по себе являлся шедевром.

Мое приподнятое настроение внезапно улетучилось, и сладость встречи с прекрасным уступила место горечи мартини с икрой. Я была готова взять на себя ответственность и даже испытывала радостное возбуждение перед сложной задачей, но это просто невозможно. Слишком много, слишком хорошо, чтобы быть правдой! Мне нужна команда ассистентов, лестницы, перчатки и еще бог знает какое оборудование. Я бы не осмелилась и пальцем прикоснуться к этим картинам, а уж тем более оценивать их. На что рассчитывал Ермолов? Как владельцу такой коллекции вообще могло прийти в голову воспользоваться услугами частного, никому не известного галерейщика для оценки работ, чья красота внезапно показалась мне насмешкой?

Мадам чинно уселась на диван, скривив накрашенные губы в напряженной, выжидающей усмешке. Будь бесстрашной, Джудит!

— Я так поняла, это работы эпохи Возрождения? — с трудом выдавила я.

— Разумеется. Сюда, пожалуйста!

Я пошла за ней по галерее, повесив голову. Дальняя стена была пустой, что только подчеркивало роскошь прочих сокровищ. Мадам приложила ладонь к скрытой панели, крошечная дверца отъехала в сторону, как будто открывая нам проход в келью средневекового монаха. Зайдя внутрь, я не смогла скрыть удивления: комнатка была точной копией знаменитой studiolo герцога Урбино, полностью обшита панелями с затейливой инкрустацией из разных сортов дерева, где образы тромплей переплетались с портретами известных классических философов эпохи Возрождения. У меня глаза разбегались от всего этого блеска и великолепия. И тут я заметила совсем близко, всего лишь на расстоянии вытянутой руки, два медальона, два сияющих лица, два изящных подбородка, две пары внимательных серых глаз, две светловолосые головы, покрытые тончайшей вуалью, которая, казалось, вот-вот начнет развеваться на ветру. «Благовещение» и «Мадонна с Младенцем»! Они и правда здесь! Картины, которые я проходила в университете, но никогда не видела, мало того — их вряд ли вообще видел кто-либо из ныне живущих! Боттичелли Джеймсона! Теперь я начала понимать, к чему клонит Ермолов.

— Это Боттичелли Джеймсона? Подлинники? — с нескрываемым благоговением в голосе прошептала я.

— Именно так, — отозвалась мадам.

Кажется, она начала потихоньку оттаивать, возможно, мне не стоило судить о ней по первому впечатлению. От такого зрелища не потерял бы дар речи только полный дурак. Я с трудом держалась на ногах. Третья картина, висевшая перед нами, была прикрыта тяжелым бархатным занавесом зеленого цвета. С замирающим сердцем я отдернула занавес и ахнула.

Свою галерею я назвала в честь Артемизии Джентилески — художницы, в которую я влюбилась еще в юности. На долю Артемизии выпало многое: борьба с предрассудками и бедность, изнасилование, но она сделала выбор в пользу смелости и отказалась подчиняться миру, который сначала осквернил ее, а потом выбросил, как ненужную вещь. В 1598 году, когда Артемизия Джентилески была еще маленькой, ее отец и учитель Орацио регулярно кутил в компании своего друга, художника с севера Италии Микеланджело Караваджо. Хулиганы прекрасно проводили время в Риме. Караваджо и его друзья расхаживали павлинами, как нынешние рок-звезды, ввязывались в драки, снимали шлюх, ходили по самым злачным тавернам Рима, придя в возбуждение от вина и свинцовых белил. Караваджо, прозванный архангелом с мечом, в тот год создал полотно безжалостной виртуозности и языческой яркости. На картине, которую художнику заказал его патрон кардинал дель Монте для подношения в дар Фердинандо Медичи из Флоренции, изображена горгона Медуза. Портрет написан на выпуклом щите из тополя и является аллюзией на бронзовый щит, с помощью которого Персею удалось убить горгону, отразив ее взгляд. Если бы герой Овидия посмотрел колдунье прямо в глаза, то тут же обратился бы в камень. Караваджо изобразил чудовище со своим лицом — последнее предсмертное пробуждение Медузы перед тем, как меч Персея отрубил ей голову. Однако Караваджо интуитивно уловил, что изгибы пространства напоминают ворсинки норковой кисти и постоянно находятся в движении и что время ускоряется или замедляется в зависимости от силы притяжения. На щите Медузы вогнутые тени ее головы, увенчанной извивающимися змеями, повторяют изгибы поверхности. Здесь и находится точка пересечения двух измерений, когда буквально на секунду время прекращает свой ход. В том моменте, когда наши глаза встречаются со взглядом Медузы, Караваджо сумел остановить движение Вселенной и запечатлеть момент смерти, провозглашая тем самым, что победил законы искусства. Мы в безопасности, мы можем отвести взгляд, а потом снова посмотреть на это произведение, которое превосходит замысел художника, в избыточно высокомерной форме отражающий браваду автора. Никому не известный ломбардец в потрепанном наряде пытается играть в Бога на куске дерева. Возьми его в руки, говорит художник своему патрону, и сможешь остановить время!

Даже от копии дух захватывало. Если бы я не видела подлинника в галерее Уффици, то решила бы, что передо мной настоящий Караваджо. А вдруг Ермолов?.. Да нет, быть такого не может!

— Это, разумеется, копия, — услужливо подсказала мне мадам, не дав провалиться на самое дно кроличьей норы. — Господину Ермолову хотелось иметь в этом зале третью картину.

— Она все равно великолепна!

— Пока что.

Я прикрыла картину и снова отдернула занавес, лицо Медузы врезалось мне в самое сердце. Медленно повернувшись, я посмотрела на галерею. Эта маленькая комнатка была сердцем всего зала, озаряла его своим огнем, и остальные картины начинали танцевать и переливаться красками.

— Спасибо вам, — искренне произнесла я, — спасибо, что показали мне это!

Оторваться от картин было тяжело, но вместе с тем мне не терпелось встретиться с Ермоловым. Какой же силой намерения надо обладать, чтобы собрать такую коллекцию? Иметь в своем распоряжении Боттичелли Джеймсона и скрывать их от посторонних глаз? Зачем вообще он пригласил меня сюда? Еще на первой встрече с доктором Казбичем я поняла, что дело совсем не в частной экспертизе. В мире искусства такое случается. Даже в таких заведениях, как «Британские картины», проводят двойную экспертизу, часто для оформления страховки или налоговой декларации, но такие вещи, по моим сведениям, Ермолова вряд ли интересует. Сначала я предположила, что Казбич вышел на мою галерею через общих знакомых в Белграде — группу художников «Ксаок коллектив». Потом подумала, что, возможно, Ермолов потребовал найти подходящего человека срочно и мне просто повезло. Надежда увидеть Боттичелли, ну и конечно, гонорар были достаточно убедительным аргументом, пусть меня и выбрали не по самым достойным уважения причинам. Однако, увидев коллекцию своими глазами и осознав ее уровень, я поняла: все эти версии не выдерживают критики. Мне почему-то казалось, что человек, настолько влюбленный в искусство, обратился бы к самым респектабельным экспертам в этой области, как того и заслуживали его картины.

Дворецкий сообщил мне, что коктейли для нас с господином Ермоловым будут поданы на террасе в восемь часов, но я быстро переоделась и спустилась уже без четверти восемь — наверное, надеялась застать его за продажей атомной подводной лодки. Все оказалось куда более банально. Мой гостеприимный хозяин всего-навсего читал журнал «Экономист». Ермолов оказался высоким мужчиной, не особо широкоплечим, но крепким на вид, светловолосым, с бесцветными северными глазами. Одет он был просто, такое могут себе позволить только очень богатые люди: однотонная рубашка, темно-синие чиносы, дешевые электронные часы. Увидев меня, Ермолов встал и странно посмотрел на меня — как будто бы вопросительно, с улыбкой, как на старую знакомую. Он подвинул мне стул, предложил бокал шампанского, и я заметила, что он двигается немного скованно и сдержанно, с изящным спокойствием, которое могло бы показаться очаровательным, если бы не его руки. Длинные, тонкие пальцы все время елозили по ножке бокала, теребили швы на льняной салфетке, передвигали крошечные розетки с оливками и корнишонами. Его руки и полувоенная стрижка под машинку нервировали меня, вызывая ассоциации с душными комнатами для допросов, пожелтевшими папками из видавших виды шкафов, росчерками карандаша, которые могли между делом и двумя глотками холодного горького кофе обречь человека на жизнь в Сибири. Неутомимая энергия рук шла вразрез с его имиджем, в них было что-то алчное, цепляющееся.

— Добро пожаловать, мисс Тирлинк! Я так рад, что вы смогли вырваться из водоворота вашей напряженной жизни в мире искусства и найти время для визита, — неуклюже пошутил он и смущенно улыбнулся.

— Я счастлива, что мне представилась такая возможность! — отозвалась я, рассмеявшись своим самым заливистым смехом.

За аперитивом Ермолов тихо оценивал меня, ведя ни к чему не обязывающую беседу о том, как я добралась, и о чудесном виде с террасы. Затем мы переместились в беседку с видом на море, где нам подали ужин. Официанты сновали туда-сюда, подавая нам паштет из сибаса, запеченные пирожки с лангустом, а в трех сотнях футов под нами ласково шумело море. На дорожке, ведущей к террасе, зажглись свечи, и, заглянув Ермолову через правое плечо, я увидела, что они сияют до самой воды, освещая вырубленную прямо в скале лестницу. К моему удовольствию, оказалось, что Ермолов тоже курит, мы вели крайне светскую беседу, «Шассань-Монраше» было просто превосходным, но мне было как-то не по себе. Я никак не могла перестать думать о том, что этот человек каким-то образом сумел собрать настоящую сокровищницу, wunderkammer прекрасного, которая была скрыта от мира в невыразительной бетонной коробке у подножия холма.

В течение первой перемены блюд я держала себя в руках — раньше о делах говорить не положено, поэтому мы обсуждали, в какое время года лучше всего ездить в Венецию и на Карибы, ремонт, который он делал в своем приобретенном пять лет назад доме во Франции, новую архитектуру Москвы, статью о которой я на всякий случай прочитала по пути сюда. Теперь по ночам центр столицы патрулировали дружины добровольцев, пытались поймать поджигателей, которые уничтожали старые здания, чтобы освободить место для новой застройки. Поговорили о Лермонтове, которого Ермолов обожал, будучи выходцем с Кавказа, он процитировал наизусть длинный отрывок из «Демона», чем совершенно обезоружил меня, как это умеют делать только русские, и даже начал мне нравиться. Руки продолжали все время беспокойно шевелиться, потом нам принесли крошечный пудинг из фиолетового крем-брюле, но мы к нему даже не прикоснулись. Я замолчала в ожидании его вопросов.

— Значит, какое-то время до переезда в Венецию вы жили в Нью-Йорке. Или в Париже?

Я остолбенела. Элизабет Тирлинк никогда не бывала в Париже!

— Вообще-то, я из Швейцарии.

— Прошу прощения, должно быть, что-то перепутал.

Внезапно я осознала, насколько мы далеко от людей, от дома, от цивилизации. Я никому не говорила об этой поездке, да мне и некому было говорить. Тревожиться не о чем, он занятой человек, а ты всего лишь обслуживающий персонал. Ну ошибся, с кем не бывает? Я взяла в руки свой бокал.

— Вам хватило времени для того, чтобы составить первое впечатление о моей коллекции?

— Для меня было большой честью увидеть ее, да.

— Думаете, вы сможете провести экспертизу?

— Господин Ермолов, — начала я, ставя бокал на стол и собираясь с духом, — буду с вами откровенна. Мне крайне лестно, что вы пригласили меня сюда, я очень благодарна вам за гостеприимство, но я бы не взялась за оценку такой коллекции. Думаю, вам лучше нанять для этого один из крупных аукционных домов Лондона или Нью-Йорка.

Если ему и не понравился мой ответ, то виду он не подал, разве что сцепил свои беспокойные пальцы, но тут же замер.

— Вы считаете, что у вас не хватит для этого квалификации? Но почему же? Ваша галерея имеет большой успех.

Я уже открыла рот, чтобы ответить ему, но он вдруг отвернулся, заметив какое-то движение на тропинке у скалы прямо под нами. В мерцании свеч я успела заметить только светлые волосы и голое женское плечо. Ермолов даже не повернул головы, но резко сказал что-то сквозь зубы по-русски, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда из-за одной из колонн беседки вышел телохранитель и стал спускаться по лестнице к морю. Я и понятия не имела, что он все это время был там, и даже не поняла, то ли начинать бояться, то ли, наоборот, вздохнуть с облегчением.

— Прошу прощения. Иногда нас тут беспокоят непрошеные гости.

— Перед таким видом сложно устоять, — кивнула я, но на самом деле не поверила ни единому слову.

Это место охранялось посерьезнее, чем дом десять по Даунинг-стрит. Кто же смог подобраться так близко?

— Так о чем мы с вами говорили?

— Ах да! Вы очень добры ко мне, но пока я бы не сказала, что галерея имеет огромный успех… — Я замолчала, крутя в руках крошечную десертную ложечку. — Проще говоря, я ведь… начала работать в «Джентилески» всего год назад и занимаюсь в основном современным искусством.

— А я так понял, что вы неплохо разбираетесь и в старых мастерах, — внимательно посмотрел мне в глаза Ермолов.

Что он имеет в виду? Ничего! Прекрати паранойю, Джудит!

— У меня, разумеется, есть соответствующее образование и подготовка, но авторитетом в этой области я себя никоим образом не считаю. Спектр и ценность вашей коллекции невероятны, о чем вам прекрасно известно. Я не смогу с уверенностью назвать точную рыночную стоимость таких шедевров.

— И тем не менее вы могли бы взяться за это дело?

Могла бы, конечно. Теперь я знаю, из чего конкретно состоит его коллекция, можно поднять отчеты о продажах, проверить все по «Артпрайс», сравнить с известными работами того же уровня и так далее, как мне не раз приходилось делать, пока я работала в «Британских картинах». Страшно, однако возможно.

— Если вас беспокоит вопрос подлинности работ, то, смею вас заверить, провенанс просто безупречен. Мне нужна только экспертная оценка стоимости.

— Я могла бы…

Рядом раздались голоса. Охранник о чем-то разговаривал с женщиной по-русски. Я услышала, как женщина прошипела: «Мне нужно поговорить с ним!» — а потом низкий мужской голос успокаивающим тоном ответил что-то неразборчивое, а затем добавил: «Невозможно».

— Прошу прощения, мисс Тирлинк, — произнес Ермолов, неторопливо встал и растворился в фиолетовых сумерках. Говорил он негромко, но я все расслышала:

— Убери ее отсюда! Утром с ней разберусь!

Он не знал, что я немного говорю по-русски, но, с другой стороны, он же не задавал мне таких вопросов. Интересно, эта любительница ночных прогулок понимает, как рискованно себя ведет? И дело вовсе не в отвесных скалах: конечно, «калашниковых» я пока не заметила, но это вовсе не значит, что их тут нет. Теперь я увидела его коллекцию своими глазами и вполне понимала, зачем здесь нужна такая охрана. Ермолов говорил настолько ледяным, невозмутимым тоном, что мне подумалось: в случае чего он мог бы разобраться с нарушителем и лично.

— Еще раз прошу прощения, — сказал он, покрутил в руках салфетку и положил обратно на стол.

Наконец до меня дошло, почему я так боюсь Ермолова. Дело в том, что он выглядел совершенно безобидно. Ему не было надобности вести себя вызывающе. Спокойствие не прикрывало безжалостность, а лишь подтверждало сам факт ее наличия. С внезапным раздражением я осознала, что считаю его сексуальным.

— Так на чем мы остановились? — спросил он.

Я была уверена, что Ермолов выбрал меня не совсем из честных побуждений. Почему он не обратился к лучшим экспертам в этой области, ведь картины, несомненно, того стоили? Я не сомневалась: будь у меня достаточно времени, я могла бы справиться с этой работой. Однако уровень полотен Ермолова заставлял меня сомневаться в себе. Эти картины заслуживают самого лучшего, и, как бы мне ни неприятно было об этом думать, я пока еще не могла сказать, что я лучшая.

— Господин Ермолов, могу ли я задать один вопрос? Почему вы выбрали меня для этой работы?

— Доктор Казбич предложил вашу кандидатуру. Он мой закупщик, — нетерпеливо ответил Ермолов, начиная раздражаться, что я впустую трачу его ценное время.

— Господин Ермолов, спешу вас заверить, что буду вести себя крайне дискретно, и хочу поблагодарить вас за оказанную мне честь. Но я просто не считаю себя идеальным кандидатом для этой работы. Вам нужна команда экспертов, ассистентов… — начала я, но тут же осеклась.

Ему стало откровенно скучно. Как я и ожидала, мы перебросились парой дежурных фраз, потом он извинился и сказал, что ему надо сделать еще несколько важных звонков. Я не могла быть ему полезна, а следовательно, не представляла интереса.

На следующее утро Ермолов даже не потрудился попрощаться со мной. Я решила, что больше никогда не увижу его, но даже не подозревала, как буду мечтать именно о таком окончании этой истории.

4

Как и все самые глупые поступки в моей жизни, поездка на Ибицу была исключительно моим решением. На показе в августе я не обратила особого внимания на Таге Шталя, но он продолжал названивать мне и писать сообщения. Оказалось, что он датчанин, занимается кораблями, а сейчас решил устроить частную вечеринку на своем острове к северу от Ибицы. Вконец обнаглев, я спросила, пришлет ли он за мной частный самолет, а он вдруг взял и согласился, после чего отказываться было уже как-то неудобно.

После поездки к Ермолову Венеция перестала казаться мне такой уж тихой гаванью. Я не жалела о своем решении. Отказ от экспертной оценки этой коллекции в каком-то смысле был выражением верности себе, своему истинному «я», кем бы Джудит Рэшли ни была. Отказавшись участвовать в планах Ермолова, я как будто бы сохранила верность полотнам. А вот воспоминания о том, как я это сделала, меня мучили. Я не чувствовала себя так неловко и неудобно со времен моей работы в аукционном доме. Отличная вечеринка — вот что нужно Элизабет Тирлинк, чтобы снова расправить крылья! К тому же меня раздражала моя квартира. Обычно пребывание среди красивых вещей действовало на меня успокаивающе, а сейчас я вдруг перестала класть вещи на места, и моя безупречная кухня вдруг оказалась заставлена стаканами и чашками, непонятно откуда взялась шоколадка. Я нашла ее в буфете рядом со специями. Девяносто восемь процентов какао, с миндальными хлопьями. Странно, я ненавижу миндаль и, мало того, терпеть не могу темный шоколад!

На Ибицу я прилетела в середине дня. Черный микроавтобус быстро доставил меня с самолета в аэропорт, где было на удивление немного народу. Кучки спящих где попало кутил рядом с обернутыми в пленку чемоданами на колесиках, стайка девочек, на лицах которых когда-то красовались цветы из аквагрима, но теперь все размазалось, спорили с менеджером у стойки компании «Изиджет», два суровых на вид уборщика в сеточке на голове и бирюзовых комбинезонах отмывали огромными швабрами с пола лужу рвоты абрикосового цвета. Вездесущий Дэвид Гетта злобно смотрел на меня отовсюду через «Рэй-Баны». Я быстро нашла водителя Шталя, он погрузил меня в открытый черный джип, который с жужжанием и рокотом пробирался через выхлопные газы и стрекочущих цикад, миновал поворот на белую крепость над портом, пронесся мимо пиццерий, студий йоги и бесконечных рекламных афиш, обещающих диджеем настоящую нирвану, а потом шоссе сузилось, и мы начали подниматься на пологие зеленые холмы, внизу обрамленные тропическими садами. Раньше мне не приходилось бывать на этом знаменитом острове, и я отметила про себя, что когда-то здесь наверняка было просто чудесно.

Я сразу все поняла про Ибицу, когда мы наконец притормозили у знака с надписью «Пляж Ауа-Бланка» и припарковались на пыльной парковке, заполненной джипами и мопедами. Водитель понес мою сумку по крутой дорожке, ведущей к молочному заливу, где голые дети играли на мелководье между высокими столбами рыжеватых скал. Я сняла балетки и тут же ощутила привкус той самой приятной свободы, которую всегда чувствуешь, идя босиком по песку. Чуть дальше, у самой воды, жонглировали кеглями голые парни с дредами, белокожие загорающие жарились на сухой белой глине чуть выше линии прибоя. Я протиснулась между ними, наконец добралась до небольшого пирса, где водитель уже отвязывал серую моторку, и вскоре мы понеслись, слегка подпрыгивая на волнах, к небольшому острову, на горизонте нам навстречу распахнулись зелено-белые скалы, похожие на крылья бабочки.

Роскошная новая вилла Шталя могла быть оформлена хоть в виде гавайского бара, какая разница, если у тебя такой вид прямо на пляж Ауа-Бланка — лучше вида не найдешь ни за какие деньги, предположительно поэтому Шталь ее и купил. Кубы из стали и известняка облепили склон холма таким образом, что каждая комната виллы казалась открытой в сторону моря. Других гостей в зоне видимости не было. Сойдя с моторки, я заметила лишь какую-то изможденную женщину в кафтане от Нормы Камали, совершенно с безрадостным видом ковырявшую омлет из белка в дальнем конце огромной изогнутой трассы. Горничная показала мне мою комнату и начала распаковывать вещи, а я с некоторым смущением вытащила из ее деловитых рук бикини и джинсовые шорты с бахромой. От дамы в кафтане на террасе остался один омлет, и я без зазрения совести взяла с ее подноса абрикос и с наслаждением впилась зубами в сочную мякоть, глядя на бледную полосу берега где-то в километре от нас. Деревянная лестница с резными полинезийскими головами спускалась к пустому бассейну — огромной овальной чаше из бледно-серого мрамора. Вода выглядела соблазнительно гладкой, но искупаться я не успела, потому что ко мне подошел только что вернувшийся с теннисного корта Шталь. Высокий, загорелый, с крепким торсом и лазурными глазами, он напомнил мне об одном чудесном скандинаве, с которым пару лет назад я провела замечательный вечер. В последнее время я вела в Венеции крайне тихую жизнь, поэтому отметила нашу встречу в его огромной балийской кровати с большим энтузиазмом, как раз к тому времени, как остальные гости доели свой поздний завтрак. После мне показалось, что мир наполнен умиротворением. В общем, я была настроена весело провести выходные.

Когда мы с хозяином дома закончили наши дела и спустились вниз, гости уже собрались у бассейна и понемногу разогревались розовым шампанским и косяками. Шталь познакомил меня с довольно стандартной компанией, состоящей из седеющих мужчин и алчных женщин — сочетание, к которому я успела привыкнуть во время своего первого круиза по Средиземному морю. Я отказалась и от вина, и от травки, но с готовностью поддерживала беседу о том, кто где побывал и куда собирается отправиться дальше. Я как раз обсуждала относительные преимущества Пантеллерии перед Патмосом, и тут кто-то положил мне руку на плечо:

— Привет, дорогая! Меня зовут Элвин.

Меня смутило совсем не избитое обращение, а скорее тот факт, что, в отличие от остальных мужчин, Элвин казался моим ровесником, а может быть, и младше, а еще за его дружелюбием и американским акцентом сквозило что-то коварное и вкрадчивое, отчего у меня по коже тут же пробежал холодок.

— Элизабет Тирлинк. Привет… Мы, кажется, незнакомы?

— Лично — нет.

— Звучит интригующе!

— Ты у меня в друзьях на «Фейсбуке».

— Ах, ну да, точно!

Джудит Рэшли не присутствовала в онлайн-мире, а вот успешная галерейщица Элизабет Тирлинк, как и положено, имела профили во всех необходимых соцсетях. Отказ от соцсетей выглядел бы слишком подозрительно, поэтому раз в несколько дней я неохотно тратила полчаса на принятие заявок в друзья и написание постов — что-нибудь нейтральное, никаких личных фотографий, всегда имеющее какое-то отношение к «Джентилески». Я не очень серьезно отсеивала заявки в друзья — отказы обычно вызывают больше подозрений, чем когда ты просто кликаешь «принять». Элвин оказался нескладным рыжеволосым парнем с неприятно слюнявым ртом. Теперь понятно, почему я его не узнала, — вряд ли у него на аватаре стояла настоящая фотография, и ясно почему. Вид у него был слегка потрепанный, как у любого состоятельного любителя дунуть.

— У тебя ведь своя галерея в Венеции?

— Точно, — осторожно улыбнулась я.

— А я только что закончил первый курс в Курто[1]. Мой отец работает с Таге.

— Везунчик! В смысле, что учишься в Курто. Хотя тебе наверняка и с папой повезло.

В ответ он улыбнулся, и я заметила, что для американца у него совершенно непатриотичные зубы, кривые и покрытые густым налетом около десен.

— Ну да, круто, конечно, но меня вся эта музейная тема не особо интересует, понимаешь?

У меня появилось нехорошее предчувствие, что сейчас он начнет мне рассказывать про какое-нибудь приложение, над которым он работает, поэтому я извинилась и отошла под предлогом налить себе еще айс-ти, но призрак его волчьего оскала преследовал меня на протяжении всего жаркого дня.

Вечером мы погрузились на «яхту для вечеринок» Таге — «Разан 47», с бронзовым корпусом — и отправились на материк, где присоединились к другой домашней вечеринке, чтобы вместе поужинать на их вилле. После давящего, густого зноя Венеции воздух Ибицы казался прозрачным, и, несмотря на то что стрекот цикад заглушался шумом от шин «Гаррикс», поскольку по холмам все время ездили джипы, музыка не могла испортить тягучий запах маки[2] или медовый бриз, проникавший через низкие белые стены дома. Женщины в босоножках на платформе изящно прижимались к своим спутникам, пересекая гравийный дворик, в котором стояло несколько джипов, огромный «бентли» с открытым верхом и красный «феррари».

Я с раздражением отметила, что какая-то часть меня до сих пор приходит в удивление и восторг оттого, что я являюсь частью такой компании, да еще и не с подносом в руках. От старых привычек сложно избавиться: если не чувствуешь себя в своем праве, надо хорошенько подновиться. Вспомнив годы обучения в колледже, я подготовилась и почитала про Ибицу, поэтому, поняв, что фермерский домик наверняка перестраивал Блэкстэд, архитектор, работы которого копировались в самых дорогих виллах на острове, я успела вовремя сделать комплимент хозяину и похвалить его за безупречный вкус, когда Таге представил меня ему.

— Это Элизабет. Она продала мне работы «Ксаок», которые ты видел у меня в Копенгагене.

— Вы арт-дилер?

— Немного, — улыбнулась я. — Пока только начинаю.

— У нее потрясающий вкус! — вмешался Таге, сжимая мою руку.

Хозяин виллы тоже оказался датчанином, лысеющим толстяком с кольцом-печаткой и американской женой, как минимум лет на двадцать моложе его.

— Ребята, вы просто потрясающая пара! — защебетала она, но Таге не спешил поправлять ее. — И как же вы познакомились?

— О, не так давно, в Венеции, — уклончиво ответила я.

— Обожаю Венецию! Боже, как романтично! Мы всегда останавливаемся в «Даньели». Знаете «Даньели»? Я без ума от Италии! В прошлом году мы ездили на Сардинию. А где мы там жили, Свейн?

— На яхте Таге.

— Ах, ну да, конечно! Нет, я перепутала, это я про Тоскану. А где мы жили в Тоскане?

Этот бессмысленный треп мог бы продолжаться до самой границы с Австрией, поэтому я ненавязчиво взяла ее под локоток, отвела в сторону и принялась восхищаться цветами: стол украшала вытянутая композиция из цветов апельсина, заплетенных вокруг черных фиг.

— Какая великолепная идея! — благоговейно выдохнула я. — Вы, наверное, безумно устали!

Как правило, оказывалось, что чем богаче муж, тем сильнее устает жена — беспроигрышная комбинация.

— Боже, знаете, я целую неделю занималась подготовкой этого ужина! Я сразу сказала Свейну, что после этого не собираюсь вообще ничем заниматься! Ничем! Я тут чуть с ума не сошла!

Стол был поставлен перпендикулярно бассейну, вода в который стекала со скалы между двумя огромными скульптурами из выкрашенных белой краской коряг. Четыре официанта в темных пиджаках ставили на стол салатники с суши на льду, еще один зажигал свечи в бронзовых подсвечниках по краю бассейна. Двое разливали шампанское и розовое вино, а третий разносил крошечные рулеты из иберийской ветчины и маринованного имбиря. Американка, судя по всему, и правда выложилась по полной.

— Ну, в смысле, понимаешь, я люблю, когда все попроще! — захихикала она. — Это Ибица, тут никто особо не заморачивается, но все равно…

— Все равно создавать красоту для других людей — нелегкая работа, — искренне закончила я.

— Боже, Элси, ты же меня просто с полуслова понимаешь! Девочки нашли друг друга! — заверещала она, когда Таге любезно подошел к нам, поняв, что меня пора спасать.

Поскольку никто особо не заморачивался, места за столом не были обозначены заранее. По одну руку от меня сидел Таге, а по другую — женщина в этническом сарафане от Виты Кин. Некоторое время она говорила с Таге через меня, даже не представившись, задавая кучу вопросов про «Ибица поло клуб», все время упоминая каких-то patrons и тех, кого она встретила на стадионе «Каудрей-Парк». Мы с ней были одной породы — правда, скорее по духу, чем по исполнению. Только когда Таге стал кормить меня тунцом с белыми трюфелями и ласково целовать в шею, она наконец уяснила, что мы вместе, и бровью не поведя протянула мне руку с нарисованной хной татуировкой, сделала глоток розового вина и сообщила, что как раз установила в доме водоснабжение золотой водой.

— Прошу прощения, какой водой?

— Ну знаешь, как выглядят завитушки на раковинах? Это же золотое сечение — в природе встречается абсолютно повсюду! Вот и вода должна быть такой, а не застывшей и статичной, как из крана. У меня теперь такой аппарат, который по науке проводит реструктуризацию воды на молекулярном уровне согласно принципу золотого сечения…

— Типа как адронный коллайдер?

— Точно! И тогда вода гораздо лучше увлажняет. Когда ешь овощи и фрукты, выращенные на такой воде, то прямо ощущаешь их счастье! Такая математика в сочетании с духовностью.

— Холистический подход, — кивнула я, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Ага. Такие штуки для ванной везде продаются. Они еще не получили сертификат качества, ну ты понимаешь, со всей этой бюрократией и стандартами. Погоди-ка, у меня кажется есть их визитка… — вспомнила она и начала рыться в сумочке из змеиной кожи от «Гуччи». — Знаешь, они просто изменили мою жизнь!

— Большое спасибо! Я обязательно… займусь этим вопросом.

— Не за что, дорогая.

Гости встали из-за стола, и официанты принялись зажигать висевшие на деревьях крошечные марокканские фонарики всех цветов радуги. В курильницы засыпали сухой лаванды, и мягкий солоноватый воздух наполнился нежным ароматом.

— Собираешься рискнуть этим старым vigile, Свейн? — спросил у хозяина англичанин в голубой льняной рубашке от «Вилебрекен», застегнутой только на одну пуговицу, но Свейн лишь сдержанно рассмеялся:

— Да, говорят, если кто-нибудь стукнет, что у тебя тут открытый огонь, штраф выпишут на десять тысяч евро. В прошлом году сгорела половина склона в Сан-Хуане. Как по мне, — доверительным тоном продолжил Свейн, — так уж лучше сразу им десять штук отдать, заранее! — Он подмигнул англичанину, и мужчины заговорщически рассмеялись.

Таге усадил меня на тиковый диван, задрапированный тонкими шалями икат, собственнически обнял за плечи и представил шведскому архитектору, которому предстояло оформлять павильон галереи «Серпентайн» в следующем году, и его жене, занимавшейся какими-то очень серьезными медицинскими исследованиями в Стокгольме. Думаю, ее вряд ли впечатлила бы история с золотой водой. Шведы оказались умными и приятными и проявили искреннее любопытство к моим планам на «Джентилески». Мы с Таге сидели на диване, кубики льда медленно таяли в моем бокале розового шампанского, превращаясь в экзотические цветы. Я смотрела на сияющие стены дома, темный зовущий сад и вдруг снова вспомнила об изгнанной из моей жизни Джудит Рэшли. Если не считать разговоров о духовности, именно такой жизни я и хотела, правда ведь? А самое лучшее, что я никому ничем не была обязана. В какой-то момент я заметила Элвина, обнимавшегося в гамаке с двумя девушками, и подняла бокал в знак одобрения. Несмотря на разочарование от того, как прошла оценка коллекции Ермолова, я была оптимистично настроена и, возможно, даже счастлива.

Впоследствии я вспоминала об этом вечере как о последнем дне своей жизни, когда мне удавалось убедить себя, что у моей истории будет хороший конец.

5

Все пошло не так уже на следующий день, за ужином. Проснулась я в одиночестве у себя в комнате — переносить вещи в балийский будуар Таге я не стала, потому что куда больше люблю спать одна, если, конечно, нет острой необходимости. С утра я совершила пробежку по острову, а потом искупалась в кобальтовых волнах, толстые серые рыбы плавали совсем рядом, задевая мои ноги, а остаток дня провела с другими гостями, отдыхая у бассейна. Таге запланировал прогулку на яхте на соседний остров Форментера, но сентябрьская жара висела над землей удушающей пеленой, поэтому я предпочла удалиться в свою прохладную постель, где читала и дремала, пока не пришло время спускаться к ужину.

Девушки пошли переодеваться около девяти, и по хихиканью и шлепанью босых ног между ванными комнатами я поняла, что они с удовольствием готовятся к ни к чему не обязывающей игре в пикап. Я долго простояла под душем, надела простое черное платье в пол из креп-жоржета от Изабель Маран, простые кожаные сандалии и пару старинных серег, которые отыскала на Мурано: сияющие ромбы из марблита в филигранной золотой оправе. Наряд получился в нужной степени непринужденным и богемным. Когда мы собрались у бассейна на аперитив, я с удивлением увидела, что Таге появился в наряде, который можно описать разве что как восточный кафтан, но в принципе меня это совершенно не касалось, и я не была обязана соответствовать ему. Официантки начали расставлять повсюду блюда с лепешками и вкусно пахнущими альбондигас. Я протянула блюдо стоявшей рядом со мной женщине — той самой омлетной страдалице, — но она игриво ущипнула меня за бедро с фамильярностью, за которую можно было бы и сразу убить.

— Кто ест, тот не веселится, Элизабет! Съешь-ка конфетку!

Она протянула мне крошечную мисочку клуазоне с МДМА и быстро поднесла марку на кончике пальца прямо к губам. Подавив раздражение, я отвернулась от таблетки и пробормотала что-то насчет того, что мне для начала нужны углеводы, а потом посмотрела на тиковый стол, накрытый узкой турецкой скатертью с серебряными монетками на бахроме, и мне захотелось плакать от того бардака, который вот-вот тут настанет. Ну почему люди, которые могут позволить себе любые развлечения мира, пользуются лишь такими ограниченными способами получения удовольствия? Я не то чтобы против наркотиков, просто предпочитаю держать двери моего восприятия под контролем. Официантки невозмутимо раскладывали на столе угощения, напоминающие барочный натюрморт, но гости взирали на эту роскошь с полным равнодушием, полностью сосредоточившись на крошечных белых таблетках. Совсем скоро здесь начнется настоящий вертеп, и я уже стала задумываться над тем, когда их вынесет настолько, что я смогу спокойно удалиться к себе. Взяв бокал и сигарету, я отошла к краю террасы, где один из друзей Шталя смотрел на море с тоской, достойной Сильвии Плат, сочиняющей «Лайонесс».

— Скоро придет конец всем нашим вечеринкам, — скорбно прошептал он.

Я поспешила покинуть его и вернулась к столу, надеясь, что там еще остались фрикадельки, но путь мне снова преградила мисс Омлет и схватила меня за плечо своей худющей, докрасна загорелой рукой. Потом Таге включил аудиосистему клубного уровня, и из динамиков загрохотала музыка. Мисс Омлет практически облизывала мое ухо и с придыханиями объясняла, почему мне нужно по-настоящему понять Ибицу, ведь это такое креативное место, потому что здесь все люди такие свободные и креативные, совсем как мы, и другого такого места на целом свете не сыщешь. Она так преданно заглядывала мне в глаза, что я уже стала думать, не насыпать ли ей ее чудесного порошка прямо на зрачки, но наш роман закончился, не успев начаться. Шталь, сумевший разогнаться в рекордно короткие сроки, вдруг запрыгнул на балюстраду, а оттуда на перевернутое белесое каноэ, искусно украшенное пурпурными бугенвиллеями. Покачиваясь, он перевел дыхание, схватил бамбуковый факел, осветив террасу, и в свете пламени я разглядела красное лицо и оскаленные зубы. Внимательный, довольно привлекательный мужчина, с которым я проводила время накануне, исчез без следа, превратившись в настоящего минотавра. Стараясь не задеть расшитые блестками полы кафтана, он взмахнул факелом в сторону побережья, где из дока с рычанием вырвались два белых джипа, за рулем которых сидели мужчины в белых рубашках и очках «Рэй-Бан».

— Дамы и господа! — заплетающимся языком прокричал он. — Встречайте! Траховики!

Толпа честно попыталась изобразить восторг, приветствуя подъезжающие джипы поднятыми вверх кулаками, машины сигналили. В каждой машине на сиденьях стояло по шесть или семь девушек в бикини, они изо всех сил крутили бедрами, стараясь не вывалиться на дорогу. Шталь обернулся к гостям, музыка тут же затихла, и он стал медленно изображать, что расстегивает ширинку и готовится к введению члена в воображаемый рот.

— Мальчики и девочки, веселье начинается! Все за мноооооой!

Он спрыгнул с балюстрады и пошел в сторону бассейна, откуда уже доносился стук шпилек по ступенькам. Вообще, мне несвойственно жалеть о содеянном, но, уныло идя вслед за ним, я испытывала отвращение оттого, что вписалась в такую безвкусицу. О чем я вообще думала? Слава богу, что мы с ним хотя бы предохранялись!

— Ну что, повеселимся? — схватил меня за платье неизвестно откуда появившийся Элвин.

Я резко дернула ткань на себя, но он держал крепко, и я побоялась тянуть сильнее, чтобы не порвать.

— Не уверена, что настолько готова к Ибице.

Он выпустил мое платье:

— А я слышал про тебя другое, Элизабет!

— Наверное, ослышался!

Повернувшись к нему спиной, я прошла мимо всеми покинутого стола и проскользнула в свою комнату на первом этаже, прихватив с собой блюдо с салатом из киноа и граната и лепешку. Окна спальни выходили на холмы за домом, поэтому здесь, слава богу, не было слышно музыки. Закурив, я достала телефон и залезла в «Фейсбук». Как я и подозревала, на аватаре у Элвина стояло стильно оформленное фото «Давида» Микеланджело. Мы были «друзьями» уже около месяца. На его страницу я раньше не заходила, а теперь решила просмотреть последние посты и фотографии: Элвин в галерее «Белый куб» в Лондоне, Элвин уплетает кебаб в Далстоне, Элвин с трехдневной щетиной в пляжных шортах стоит рядом с куда более ухоженной женской версией себя на пляже в Хэмптонсе. Рядом с фотографией подпись заглавными буквами: «Поздравляю, старшая сестренка ☺!!!!» Сестренка показывает палец с помолвочным кольцом, а рядом с ней, видимо, жених, судя по цвету кожи и мятой розовой рубашке, не заправленной в шорты, — англичанин. Рядом с женихом, искусно выставив напоказ красивые бедра в бикини, стояла Анджелика Бельвуар. Я сразу же почувствовала, что появление Элвина — плохой знак, так почему же я проигнорировала интуицию, которая еще вчера пыталась подсказать мне, что вся эта поездка — плохая, жуткая, ужасная идея?! Когда я уже наконец смирюсь с тем, что тусовки не моя история? Выбросив из окна окурок, я прикурила следующую сигарету.

Анджелика Бельвуар, вот дрянь! Та самая «золотая девочка», которая заняла мое место, когда меня уволили из лондонского аукционного дома. Как раз в тот момент, когда я узнала, что мой бывший босс замешан в подделке картин, и имела глупость сунуть нос не в свое дело. Еще до того, как все началось.

До того, как я поняла, что все, чему меня учили насчет упорной работы, таланта и заслуг, — бесполезная куча дерьма. До того, как я стала невольной сообщницей системы, которую презирала. До того, как я уехала из Лондона на Ривьеру, до крови и мертвых тел, до того, как я стала твердой и непреклонной, питаясь лишь злостью и гневом. До Джеймса и Кэмерона, до Лианны и Жюльена, до Рено. Я зашла очень далеко. Мне казалось, что Элизабет Тирлинк не имеет к этому никакого отношения, но прошлое продолжало преследовать меня, как запах лилий в тихой комнате, их руки продолжали цепляться за меня и утаскивать под воды прошлого, неумолимо смыкающиеся над моей головой.

Я встряхнулась. Сейчас не время ностальгировать! Неужели Элвин зафрендил меня из-за Анджелики? Она меня узнала? Просмотрев список друзей Элвина, ничего интересного я не нашла: у нас было пять общих друзей, все из мира искусства, никого из них, кроме Таге Шталя, я не знала лично. Надо срочно валить с этого чертова острова и убраться подальше от Элвина — желательно на расстояние одной-двух стран. Мне совершенно не хотелось видеть свое лицо на знаменитых фото папарацци с Ибицы, если есть шанс, что они могут попасться на глаза Анджелике. Я слишком расслабилась, и вот результат! Стоило на мгновение почувствовать себя счастливой, и вот пожалуйста!

Я принялась бесцельно расхаживать по комнате, стены дрожали от звуков вечеринки, и вдруг я ощутила себя как зверь, задыхающийся в тесной клетке. Успокойся, Джудит! Все в порядке! Может ли Элвин быть опасен? Он, конечно, мерзкий тип, похотливый, но не особо умный. Парень наверняка безвреден, однако вызывал у меня ощущение, которого уже давно не бывало, и я надеялась, что и не будет: клаустрофобический выброс адреналина от настоящего страха. Нечто иррациональное. Никто не должен этого заметить. Элизабет Тирлинк, в отличие от Джудит Рэшли, нечего скрывать. Надо вести себя на вечеринке как ни в чем не бывало, держаться от него подальше, а с утра быстро валить отсюда. Не такая уж и сложная задача.

Когда я вернулась на террасу, вечеринка Шталя успела превратиться из обычной пошлости в настоящий гротеск. Круглые белые кровати вокруг бассейна заполнили дергающиеся в синкопированном ритме тела, рядом с каждым мужчиной извивалось по два-три женских тела. Шлюхи выполняли свою работу с воодушевлением и энтузиазмом, достойным танцоров на полотнах Иеронима Босха: резко поднимались вверх и размахивали руками в такт музыке, а потом так же резко бросались вниз, чтобы вставить язык или палец в сгорающее от желания тело. Гости женского пола исполняли более сложные с психологической точки зрения маневры, их застывшие под действием кислоты лица пытались изобразить одновременно «дикое возбуждение» и «о нет, я выше этого!». Из самой гущи событий появился Шталь, подошел ко мне и обнял за талию:

— Веселишься, дорогая?

— Не совсем.

— Погоди, сейчас начнется самое интересное!

Официантки все еще ходили по террасе, меняя пепельницы и наполняя бокалы шампанским. Как же им, наверное, нас жалко, подумала я. Шталь хлопнул в ладоши, и музыка затихла.

— Мальчики и девочки! Возьмите себя в руки и перестаньте на пару минут трахать друг другу мозг и не только его!

Женщины с подозрительной готовностью оторвались от своего занятия и заворочались в кроватях, словно косяк загорелых сардин. Шталь порылся в кармане кафтана, а затем продолжил:

— Во-первых, аплодисменты нашим милым дамам, которые приехали развлечь нас сегодня вечером! А теперь конкурс, которого все вы так ждали… — Господи Иисусе, да что с ним такое? Шталь вытащил из кармана туго скрученную пачку знакомых розовых банкнот. — Десять тысяч евро! Десять штук наличкой девушке за лучшую пародию! На кого?

Раздались голоса, гости предлагали разных знаменитостей, исторических личностей и так далее. Что это будет? Порношарада?! Один из мужчин крикнул что-то то ли на норвежском, то ли на шведском, и Шталь поднес руку уху:

— Что-что? Домашние животные? Отличный выбор! Идите-ка сюда, девочки!

Шлюхи собрались вокруг него, поправляя прически и то, что осталось от бикини. Приглядевшись к ним повнимательнее, я была вынуждена признать, что Шталь не знал полумер: все девушки обладали идеальными модельными телами, а лица под слоем макияжа были поразительно красивы. Интересно, где он снял таких красавиц? Шталь тем временем объяснял гостям и девушкам, что следует делать:

— Так, отлично! Устраивайтесь поудобнее, берите бокалы, а ты, Йенс, лучше нюхни! Эй, а ты рот закрой и член в штаны спрячь! Наша первая участница — как тебя зовут, дорогая? Наша первая участница — Стефания, она покажет нам… свинью!

Десять штук, размер штрафа за лесной пожар! До последнего момента я не верила, что это произойдет, но зрители умолкли, девушка опустилась на четвереньки, сморщила лицо, изображая пятачок, и захрюкала.

— Давай, дорогая! И это все, на что ты способна?!

Стефания, вероятно, думала только о деньгах, и мне кажется, могла бы ради такой суммы сделать и что-нибудь покруче, но, когда я увидела, как она ползет вперед, хрюкает и начинает тыкаться носом в колени одного из мужиков, притворяясь, что ищет трюфель, меня реально затошнило. Гости улюлюкали и завывали. Одна за другой девушки опускались на четвереньки, превращаясь в коров, овец, коз, куриц, они хрюкали и мычали, блеяли и тыкались в колени гостей в свете факелов. Я не могла на это смотреть, но зато у меня появился отличный предлог свалить отсюда. Перешагнув через девушку, которая вопила, как осел, пока кто-то из гостей изображал, что трахает ее сзади, я подошла к Шталю и отвела его в сторону:

— Я уезжаю. Пожалуйста, будь добр приготовить лодку к отплытию! Вещи донесу сама!

— Элизабет, что случилось? Не твоя тема? Да не надо так напрягаться, детка! Расслабься и получай удовольствие!

— Я не напрягаюсь, я в ужасе! Поэтому я уезжаю! Хорошо тебе повеселиться!

Он догнал меня уже у дверей моей комнаты. Я даже вещи толком не успела распаковать, поэтому на сборы мне нужно было пару минут.

— Дорогая, мне казалось, что вчера мы отлично провели время! Ты не можешь просто взять и уехать!

— Еще как могу!

Шталь попытался сделать страшное лицо, но из-за МДМА смог лишь глупо улыбнуться, и вот тогда мне действительно стало не по себе. Он был на сто процентов уверен в том, что весь этот ужас, который он там устроил, и есть настоящее удовольствие. Смотреть на это было совершенно невыносимо.

— Не люблю неблагодарных девочек!

— А мне по хрен, что ты любишь! Скажи шкиперу, чтобы готовил лодку, иначе я позвоню в полицию Ибицы и скажу, что ты вот-вот взорвешь, к чертям собачьим, свой жалкий маленький рай, так что о пенсионных накоплениях в ближайшие пять лет они смогут вообще не беспокоиться!

— Да ладно, дорогая… — растерялся он. — Элвин же говорил, что ты…

Что такого мог ему рассказать Элвин? И с кем еще трепался этот идиот? Больше всего на свете мне сейчас хотелось врезать Таге в нос, чтобы он уже наконец заткнулся и в ближайшую неделю вообще не смог разговаривать, тем более про Элвина! Но на это времени не было, надо было срочно убираться отсюда. Изо всех сил пытаясь справиться с напряжением и скрывая предательскую дрожь в голосе, я сдержанно ответила:

— Мы с Элвином не знакомы. Просто приготовь мне катер. Спасибо за гостеприимство.

Чемодан лежал на кровати, я потянулась к молнии, и тут Таге схватил меня за плечи и прижал так, что лицо оказалось зажатым между чемоданом и пухлой кожаной сумкой «Боттега Венета». Хихикая, этот извращенец стал лизать меня в ухо и приговаривать:

— Расслабься, детка! Ну же, давай! Просто отдайся!

Прикрыв глаза, я расслабила мышцы, он почувствовал это, прижался ко мне теснее и просунул ладонь между ног:

— Вот так, милая, вот так! Да, да…

Его сложно было в чем-то винить. Честно говоря, в прошлый раз я была не против. Но звуки композиции «Knights of the Jaguar» все еще заглушали обезумевшие, инфантильные завывания и хрюканья. Шталь начал задирать мне платье, я раздвинула ноги пошире, а сама тем временем нащупала в сумке щетку для волос. Воодушевленный таким успехом, Шталь зажал меня между коленей и начал шарить в полах расшитого блестками кафтана. Я сделала глубокий вдох и изо всех сил двинула щеткой «Мейсон Пирсон» ему прямо между ног. Нет ничего лучше настоящей щетины, уж поверьте мне! Он удивленно ахнул, повалился на бок, упал с кровати и скорчился на полу, издавая дикие стоны, но не прекращая хихикать. На этот раз я решила обойтись без поцелуев на прощание.

Спустя два часа я сидела в баре в порту Ибицы, спиной к белому конусу обнесенного стеной старого города, и пила один коктейль за другим, поставив сумку под столик. Времени было еще всего лишь два часа ночи, для Ибицы время детское. Мимо продефилировали девушки в силиконовых костюмах муравьев, раздававшие флаеры какого-то клуба, за ними команда садо-мазо рабов, соединенных между собой цепями, кнутами и подвязками из латекса. Один из них, высокий красавец с иссиня-черной кожей, выдававшей в нем уроженца Сахары, и снежно-белыми волосами, послал мне воздушный поцелуй. Во время поездки на катере Шталя я успела сменить платье на джинсы и рубашку. Капитан сначала немного растерялся, но розовая суперкупюра убедила его в том, что мне срочно нужно попасть в город. Надеюсь, Стефании все-таки удалось получить вожделенную награду.

Я подумывала выпить четвертый коктейль и отправиться на поиски отеля на эту ночь, и тут за соседний столик завалилась целая компания парней. «Парни» — самое подходящее для них слово. Коки, татуировки, мышцы, идеальный загар. Я расправила плечи, что заняло у меня чуть больше времени, чем я ожидала. Они поглядывали на меня, и мне вдруг от души захотелось ответить им взаимностью. К столику подошла официантка с дредами, и они очень вежливо заказали пиво, несмотря на то что джинсовые шортики едва прикрывали ей попу. Это мне понравилось.

— Спросите, пожалуйста, у дамы, можно ли ее угостить.

— Спасибо! Мне — бурбон, неразбавленный, — ответила я, думая, что парни нравятся мне все больше и больше.

Они развернули стулья ко мне, и мы выпили за знакомство.

— Как тебя зовут?

— Лиз.

— Здорово, Лиз! Ну, за знакомство!

— Первый раз на острове? — спросила я с таким видом, как будто всю жизнь сюда езжу, а не провела на Ибице всего тридцать шесть часов.

— Ага. В прошлом году ездили в Грецию, но там было скучно. Слишком много детей.

Ребята оказались сами из Ньюкасла, и я почему-то рассказала им, что и сама тоже с севера, — уже несколько лет я никому об этом не говорила. Мы немножко поболтали, следующий раунд выпили за мой счет, они выкурили косяк, а потом один из них взял меня за руку и повел прогуляться по набережной, его друзья помахали нам, подмигнув ему на прощание. И вот мы уже в такси, целуемся, и его губы нежные и приятные, и пахнет от него приятно. Их квартира на возвышении над Плайя-ден-Босса пропахла табачным дымом и юношеским потом. Он достал откуда-то наполовину пустую бутылку сладкого белого вина, и мы сделали по глотку прямо из горла, пока он снимал одежду с меня, а потом с себя, не переставая целоваться со мной. У него на запястье была татуировка — алая змея обвивалась вокруг руки, а на лопатке виднелась голова с раскрытым ртом и устрашающими клыками. Мы упали на его незастеленную кровать, я с наслаждением растянулась на простынях, и он тут же оказался поперек меня, одной рукой придерживая меня за запястья, и начал ласкать меня языком. Я подсказала, что язык надо держать плоским, а движения должны быть уверенными и нежными, и он в точности выполнил мои инструкции, почти доведя меня до оргазма, но я отпихнула его от себя и села:

— Дай-ка на тебя посмотреть.

Он встал у кровати, провел рукой по волосам и смущенно опустил глаза. Под головой змеи на груди были вытатуированы игральные кости в сине-черных тонах, узкая, потрясающая талия, идеальные гладкие мышцы над бедрами делали его похожим на античную статую.

— Ты похож на куроса.

— На кого?

— Да не важно. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Повернись. Подними руки и сцепи их на затылке. Да, вот так.

Я подползла к нему по несвежим простыням и принялась гладить его лопатки, такие нежные и как будто бы хрупкие. Ямочки на пояснице покрывал светлый пушок. Наклонив голову, я стала вылизывать его ягодицы, пробуя его на вкус, едва касаясь кончиком языка, впитывая естественный запах его тела до тех пор, пока он тихонько не застонал и не нагнулся, подставляя мне анус. Увидев некоторое количество юношеских прыщиков снизу на ягодицах, я едва не влюбилась в него. Я вылизывала его до тех пор, пока яйца не стали совсем влажными от слюны, потом повернулась, легла на спину и раздвинула половые губы двумя пальцами, глядя ему в глаза.

— Иди сюда!

— Ты этого хочешь?

— Да! Да, хочу!

Он нежно вошел в меня, и мы оба рассмеялись — то ли от травки, то ли оттого, что все происходило так легко и приятно. Некоторое время я заставила его не двигаться, прислушиваясь к пульсации его члена внутри меня, а потом крепко обвила его талию ногами, привлекая к себе, и стала медленно вращать бедрами, подаваясь ему навстречу, раз, два, три, пока он не застонал, и я уже решила, что вот-вот упущу его, но тут он резко приподнял меня, придерживая за щиколотки, и я практически встала на лопатки, а он вошел в меня целиком одним резким движением и продолжал ритмично двигаться, пока я не кончила еще раз и не сказала ему ускорить темп, и мне показалось, что клитор начинается глубоко, у самой шейки матки, а он держал меня так крепко, что двигался только его член, и я кончила так, как притворялась, занимаясь сексом со Шталем, — откинув голову назад и громко крича.

— Куда ты хочешь?

— На грудь, прямо сейчас!

Первый толчок пришелся мне под ребра, а потом я сразу же ощутила, как его горячая сперма стекает по моим соскам. Окунув в нее пальцы, я облизала их, потом провела по липкой груди ладонью и втерла сперму в клитор.

— Вкусняшка!

— Твоя киска просто создана для моего члена!

— Обсудим, когда ты трахнешь меня еще раз!

Надо сказать, так он и сделал.

6

Венеция — город изысканных наслаждений, но таких выдающихся любовников столь юного возраста у меня там как-то не случалось. К тому времени как я вернулась на площадь Санта-Маргерита, сладкие воспоминания о моем безымянном малыше почти стерли из памяти отвращение, которое я испытывала по отношению к Шталю и самой себе. Почти. Во всей истории сквозило что-то неконтролируемое и бессмысленное, и это ощущение лишь усугубилось во время долгой дороги домой: паром до Барселоны, потом еще один до Генуи, а затем на поезде через всю Италию. Дело в том, что я до сих пор побаивалась паспортного контроля в аэропортах. После Рима я ни разу не летала на обычных рейсах, потому что так вышло, что в Тибре остался труп арт-дилера Кэмерона Фицпатрика, а у меня появилась краденая картина-подделка. После поездки на Ибицу я стала напряженной и раздражительной, пыталась отвлечься подготовкой к новому показу, но продолжала пребывать в дурном расположении духа после неудачной встречи с Ермоловым. Молодая датская художница Лив Ульсен согласилась продать мне все десять картин из серии «Невероятные свертки», и теперь я искала какие-нибудь работы для контраста — или «диалога» — с работами датчанки. В нашей области необходимо учитывать семантический аспект, хотя на данный момент я пребывала в таком состоянии, что меня воротило от всех этих разговоров «за искусство». Занятия, которые обычно успокаивали меня, перестали приносить удовольствие. Я стала какой-то дерганой и беспокойной, хотя только что вернулась. Стала чаще заходить в «Фейсбук», с одной стороны боясь увидеть сообщение от Анджелики Бельвуар, с другой — испытывая совершенно необъяснимое разочарование, когда обнаруживала, что френдлента выглядит, как всегда, скучно. У меня даже было искушение написать ей самой, представившись Элизабет, но надо было умерить свое любопытство и не забывать о том, как опасно привлекать к себе внимание. Ситуация, конечно, меня изрядно подбешивала, но пока я ничего не могла с этим сделать.

Время я воспринимала на тот момент в основном фрагментарно. Темп моей жизни нарастал, я работала все упорнее и упорнее, но почему-то продолжала ощущать какое-то… нетерпение. Как будто чего-то ждала, но сама не знала чего. Единственным, что доставляло мне тогда искреннее удовольствие, были занятия с Машей. Да, она придумала свою жизнь, ну и что? Она заново создала себя, совсем как я, и разве можно винить ее в желании сделать мир более ярким и интересным, чем ее ограниченное существование? Это чувство было мне слишком хорошо знакомо. Я обожала ее рассказы, ее аккуратную черную фигуру в огромном кресле в клубах табачного дыма. У меня никогда не было бабушек и дедушек, но, наверное, я была бы рада иметь такую бабулю, как Маша.

Мы встречались раз в неделю и начинали с мучительного повторения склонения русских существительных, а потом курили и болтали о том о сем. Маше, естественно, нравились сигареты «Собрание» с золотым фильтром, и я обычно покупала ей пачку по дороге на урок. Однажды она с наслаждением уселась в шезлонг с сигаретой и чашкой крепкого чая без молока, и я спросила, знает ли она, кто такой Павел Ермолов.

— Он отвратительный человек! — воскликнула Маша по-английски.

Мы могли бы общаться и на итальянском, но Маша любила практиковаться в английском и изъяснялась на нем вполне понятно, хотя и немного странно выбирала слова. Моя учительница утверждала, что по-английски ее научил говорить некий знаменитый любовник в пятидесятые годы. Иногда он становился английским композитором, иногда — американским писателем. Однажды она обмолвилась, что это был сам Стэнли Кубрик, но быстро сообразила, что с ним вполне могла бы говорить и по-русски.

— А почему?

— Он совершил много ужасных вещей в моей стране. Он и его братия.

— А что такого сделал Ермолов?

— Я точно знаю, что он убийца!

— Правда, что ли? — спросила я по-русски.

— Несколько лет назад в Москве Ермолов захотел построить новый жилой квартал. А жителей старого квартала он просто убивал. Одного за другим. Каждый день люди умирали. И под конец все уже были настолько напуганы, что отдали ему свои квартиры за бесценок.

— Он мне работу предлагал, — задумчиво произнесла я, — а я отказалась.

— Рада слышать! Насильники они все!

Особого внимания на инсинуации Маши я не обратила. Для начала она даже в Москве ни разу не была, а такие жуткие слухи ходят насчет всех богатых русских. Я попробовала еще раз завести разговор на эту тему, но Маша уже пустилась в рассуждения о том, сколько несчастий выпало на долю ее любимого народа. Я с удовольствием слушала ее очень индивидуальную версию европейской истории, время от времени перемежавшуюся шлягерами из ее старого репертуара. Ее голос стал хриплым от времени и сигарет (она с радостью начала курить, как только ушла со сцены), и хотя даже в лучшие годы она смогла стать лишь хористкой в театре «Ла Фениче», мне ее пение казалось просто великолепным.

Однако в тот вечер, вернувшись домой уже ближе к вечеру, я никак не могла выкинуть из головы слова Маши. «Насильники», сказала она, «бандиты». Крепкие эпитеты! Я вспомнила зловещее спокойствие Ермолова, когда он разбирался с проникшей на территорию женщиной, его паучьи пальцы. Я вполне могла себе представить, что он с легкостью избавится от любого, кто встанет у него на пути. Возможно, именно поэтому он показался мне привлекательным, именно поэтому я до сих пор злилась на саму себя из-за того, что не смогла произвести на него впечатление. Но тут в сумочке завибрировал мой личный телефон. Пришло сообщение от Стива — человека, который, сам того не понимая, помог мне открыть свою галерею. После неудачной истории с Джеймсом, которая произошла летом в отеле «Дю-Кап-Эден-Рок», мне обманом удалось проникнуть на яхту Стива и поплавать с ним по Средиземному морю. В обмен на то, что я смогла добыть ему важную информацию из кабинета некоего Михаила Баленски, Стив помог мне открыть счет в швейцарском банке, на который я положила деньги, украденные из бумажника бедняги Джеймса. Всего-то десять штук, но тогда они казались мне целым состоянием. Счет стал крайне полезной штукой. Туда же я перевела деньги от продажи поддельного Стаббса. Благодаря этой картине я сначала потеряла работу в «Британских картинах», а потом начала работать арт-дилером. Время от времени я покупала что-нибудь для коллекции Стива, поэтому решила, что он, наверное, хочет приобрести очередной объект современного искусства, но сообщение в WhatsApp оказалось совсем другого содержания:

Только что купил билеты на «Горящего человека»! Классно!

Карлотта просила передать, что приглашает тебя на свадьбу!

Насколько я могла судить по его редким сообщениям, миллиардер и брокер Стив в последнее время стал замечать, что настало время «отдавать». Ну или, по крайней мере, до него наконец-то дошло, что филантропия — крайне выгодная штука с точки зрения налогообложения. А вот свадьба Карлотты — это новость. Когда я познакомилась с ней на яхте Стива, она была помолвлена с мрачным немцем по имени Герман, в основном благодаря своими потрясающим сиськам. Неужели он и есть счастливый жених? Я ответила Стиву:

Классно! Когда и где?

Он сразу же написал мне в ответ, что с ним случалось нечасто — обычно самый простой обмен сообщениями со Стивом занимал несколько недель.

Монако. Суббота. Ужин в пятницу вечером.

То есть завтра вечером, отлично! Вполне в духе Стива считать, что все могут постоянно болтаться из одной страны в другую, как это делает он.

Тут как по команде завибрировал рабочий телефон. Чертов «Фейсбук»! Чертов Элвин!

Привет, Элизабет! Ты куда пропала? Офигенно крутую вечеринку пропустила!!! Как-нибудь загляну к тебе в галерею! Чао, целую.

Может, нам вообще всем носить электронные кандалы, как американским заключенным, чего уж мелочиться?! Это была последняя капля! Уткнувшись лицом в привезенный из Парижа килим, я пару раз задумчиво потерлась головой о мягкую шерсть. Все складывается прекрасно, учитывая все вводные. Снова добираться на поезде до Милана и ехать в Ниццу, конечно, запарно, но я с удовольствием почитаю что-нибудь, а если Элвин и правда вздумает зайти в галерею, то меня чудесным образом не окажется дома. Я узнала у Стива подробности предстоящего торжества, позвонила в «Трениталию» и забронировала очередной билет на Ривьеру.

Репетиция ужина Карлотты должна была состояться в ресторане Жоэля Робюшона в отеле «Метрополь». Поскольку я отказалась от обещанных Ермоловым ста штук, жить нужно было поскромнее, поэтому я сняла номер в простеньком отеле у французской границы в Кап-д’Ай, но таксист, отвезший меня туда с вокзала в Ницце, предупредил, что лучше сесть на автобус до Монако, поскольку тут действовали какие-то странные законы и с шести до восьми вечера таксистам было запрещено въезжать на территорию княжества. Дресс-код для ужина Карлотта обозначила как «Ривьера-шик», но что она имела в виду, осталось для меня загадкой. Я чувствовала себя немного странно, ожидая автобус на видавшей виды остановке в нежном, расшитом цветами шелковом платье от Эрдема. Однако сама поездка на многое открыла мне глаза. Когда белый автобус наконец подъехал, ни одна из пассажирок даже не взглянула на гофрированные оборки моего платья в пол, наверное, потому, что сами они выглядели, как будто только что вернулись с девичника в универмаге «Селфриджес». Сумочки с монограммой Сен-Лорана с шуршанием терлись о стеганые клатчи «Шанель», корсеты с радужными лентами от Алайи соревновались с золотыми молниями «Бальмен», а каблуков ниже восьми сантиметров тут вообще не наблюдалось. Но только когда я начала прислушиваться к разговору сидевшей за мной пары — женщины постарше, уткнувшейся в свой айфон, и поразительной красавицы, которая, судя по всему, приходилась ей дочерью, — до меня наконец дошло, что я оказалась среди проституток. Разумеется, не самого высокого уровня, раз они еще не успели обзавестись квартирой в самом ужасном уголке Европы с точки зрения налогообложения, и все они направлялись на ночную смену. Сидевшая за мной мать была сутенершей собственной дочери и занималась обсуждением программы вечерних вызовов на хорошем, чопорном английском, а девушка спокойно смотрела в окно из-под прямой снежно-белой челки. Автобус медленно пробирался по серпантину, я прикрыла глаза и стала прислушиваться к разговорам этих экзотических птичек. Я словно оказалась в Лондоне на своей бывшей работе в клубе «Гштад» и сразу узнала привычные разговоры, сопровождающие торги между красотой и деньгами, которые когда-то слушала каждую ночь. Вот только эти девушки были серьезными профессионалками. Через проход от меня еще две блондинки обсуждали степень, в которой разные противозачаточные таблетки помогают сократить период менструации:

— Ну ты же знаешь этих арабов! Если у тебя месячные — всё, на выход!

Брюнетка с соблазнительными формами мило ворковала с клиентом по телефону, а сама закатывала глаза и показывала своей хихикающей подружке, что ее сейчас стошнит.

На их месте могла бы быть я, подумалось мне. Много лет я потратила на изучение мира прекрасного, полагая, что талант, энергия и ум помогут мне сделать настоящую карьеру в мире искусства, но вскоре узнала, что этого недостаточно и что моего босса Руперта интересует исключительно мое тело. Воспользовавшись телом, я обманула весь мир и начала собственную игру. Однако все легко могло бы сложиться совсем иначе, этого я отрицать не могла.

Коридоры, ковры, незнакомые лица в безликих гостиничных номерах, профессиональные трюки и сложенные купюры, мясорубка в горячей ванне, а потом ползешь домой на рассвете, едва держась на ногах. Через мягкую кожу сумочки я нащупала бумажник, аккуратно свернутую пачку пятидесяток, кредитные карточки, ключи от моей роскошной квартиры в Венеции, но все эти талисманы почему-то впервые не придали мне уверенности в себе. Я не чувствовала благодарности судьбе за то, что не принадлежу к этому миру, а лишь отстраненность и пустоту, как будто бледный шифон платья защищал меня, подобно доспехам. Глядя на этих задорных, смирившихся со своей судьбой девушек, я ощущала лишь одиночество.

Что ж, вот такая история вышла, и что дальше? Возьми себя в руки, Джудит! У тебя же есть друзья, правда? Даже несколько! Сейчас встречусь с Карлоттой и Стивом, да и Монако я никогда не видела. Работницы любви покинули автобус, и я сразу пришла в себя. Поднимаясь на холм к «Метрополю», я миновала «феррари», сияющий оранжевый «бентли»-кабриолет и мужчину, подозрительно похожего на Джонни Холлидея, и наконец дошла до входа в отель. Карлотта встречала гостей у дверей банкетного зала ресторана в развевающемся открытом платье от Пуччи, на котором на всякий случай были разрезы с обеих сторон. Здоровенный камень, который я видела на ее левой руке, уступил место еще более внушительной композиции из желтых бриллиантов. Присмотревшись к лысому очкарику, восторженно сжимающему руку невесты, я заметила, что и Герман уступил место, причем, кажется, своему дедушке. Карлотта с сомнением воззрилась на меня, но тут же узнала и бросилась мне на шею, как будто я была ее давно потерянной сестрой. Мы немножко пообнимались и поцеловали пустое пространство, а я, улучив момент, шепнула ей на ухо:

— И как зовут счастливчика?

— Франц, — ответила она. — Он швейцарец!

— А куда делся Г.?

— Ой, ты знаешь, в тюрьму попал, — невозмутимо прощебетала она и помахала рукой очередному гостю.

Я подарила ей набор тончайших салфеток из венецианского кружева, который немедленно был погружен на стол в кучу пакетов всевозможных брендов. Что бы ни ждало Карлотту в этом браке, дефицита пепельниц от «Эрме» у нее точно не будет!

Стив разглядывал восковые лепестки зловещей красно-коричневой орхидеи и, как всегда, ковырялся в своем телефоне. Из брутального капиталиста и акулы финансового мира он превратился в адепта нью-эйдж, о чем говорили брюки карго и тонкий красный кожаный шнурок, повязанный на запястье. В остальном выглядел он как обычно, то есть блестяще и немного неуклюже. Я зашла за увитую плющом колонну, чтобы попасться ему на глаза.

— Привет, красавица! — поздоровался он.

Еще на «Мандарине» Стив знал меня под именем Лорен — мое настоящее второе имя, которым я начала пользоваться в качестве псевдонима, когда работала в клубе «Гштад», и еще для некоторых дел. Пришлось ему наврать, что я сменила имя на Элизабет из профессиональных соображений, чтобы сохранить лицо, однако сомневаюсь, что Стив помнил мое первое имя, хотя мы целое лето провели с ним в одной постели на его яхте.

— Как жизнь?

— Да вообще улет! Только что вернулся с церемонии айяуаски в Перу, классно! Хочешь видео покажу?

Ох уж этот старина Стив! Вечно он узнает обо всем последним!

— Нет уж, спасибо! Нам же сейчас за стол!

Ничего остроумного насчет галлюцинаторной рвоты я сказать не могла, поэтому спросила про его занятия благотворительностью. В последний раз мы со Стивом виделись в конце весны на выставке «Стамбул контемпорари», и он рассказал мне, что основал благотворительный фонд с целью помочь трем миллионам людей выбраться из нищеты за три года. Я тогда еще подумала: не изобрел ли он алгоритм подсчета количества выбравшихся?

— Замечательно! Мы обеспечили сто тысяч детей в Сомали планшетами! — гордо ответил он.

По-моему, дети, наверное, предпочли бы обед, но вслух ничего не сказала, поскольку Стив бы смутился и растерялся. Мимо проходил официант с роскошными коктейлями на подносе, я потянулась за бокалом одновременно с другой женщиной.

— Прошу прощения — только после вас.

— Нет, что вы, только после вас!

Мы смущенно уткнулись в вырезанные из дыни спирали, а потом я наконец представилась:

— Меня зовут Элизабет, я… старая подруга Карлотты.

— Думаю, мы с вами встречались.

— К сожалению, мне так не кажется.

— Наверное, я ошиблась, прошу прощения. — Она с любопытством посмотрела на меня. — Меня зовут Елена.

— А вы знакомы с женихом или с невестой, Елена?

— Знаю Франца по Санкт-Морицу. У нас с мужем там дом.

— Как чудесно!

Елена была на пару десятков лет моложе винтажного Франца и когда-то наверняка была красавицей, но сейчас ее лицо представляло собой сочетание ботокса и гиалуроновой кислоты, которое вполне можно было бы назвать «ночной кошмар жены-трофея». Губы были накачаны ботоксом и так сильно выходили за естественные границы, что казалось, могут упасть, как подушки с дивана, а настоящие скулы давно потерялись под двумя пухлыми пластиковыми яблочками, которые так сдавливали зеленые глаза Елены, что она напоминала постоянно щурящуюся кошку. Издалека ей можно было дать лет тридцать, но вблизи она выглядела как горгулья без возраста. За время житья в Венеции я привыкла к таким лицам, удивленно глядящим на мир из-за высоких собольих воротников или платков «Фортуни», но самое ужасное во всем этом было то, что этот мир уже воспринимался как нечто совершенно нормальное.

Когда мы с Карлоттой виделись в последний раз, она была одной из тысяч авантюристок Ривьеры, от шлюх из автобуса ее отделял всего один шаг, и она крепко ухватилась за свой шанс, вцепившись в безопасное и обеспеченное существование всеми своими наманикюренными ногтями. Ее перспективы явно улучшились, теперь у нее был реальный шанс выйти замуж, но сомневаюсь, что она была первой, второй или даже третьей миссис Франц, и конечно, жены его друзей обязаны принять ее в компанию, но у всех них в глазах стоит один и тот же вопрос: ладно, а кто следующий?

Снова повернувшись к Елене, я спросила, пойдет ли она на прием завтра вечером.

— Да, там и увидимся, — ответила она и отошла.

Она говорила с русским акцентом, но я еще не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы попробовать заговорить на ее языке. Я снова подошла к хозяйке, которая буквально на секунду выпустила жениха из своих ручек.

— Поздравляю! — восхищенно сказала я. — Я так за тебя рада!

— Ну, Францу, конечно, семьдесят, но зато он на меня запал по-настоящему, ну ты понимаешь!

— А как же иначе, дорогая?

— И никаких с ним хлопот, если ты понимаешь, о чем я. Мой тебе совет: найди хорошего старикана! — доверительно наклонилась она ко мне. — Меньше проблем! У нас дом в Швейцарии. Там мы живем с ноября по февраль. Приезжай в гости! Ну и квартира в Цюрихе, здесь вот еще домик на берегу. Франц не так уж плох, — заметила она, — и яхта, конечно! Спасибо, что приехала! — Она пожала мне руку. — Ты одна из моих самых близких подруг!

Разглядывая около сорока человек, с трудом перемещавшихся по этим джунглям из орхидей, я думала о том, насколько же Карлотте не хватает друзей, если она назвала меня близкой подругой. Думаю, она позвала меня просто для того, чтобы показать всем, что у нее якобы есть подруги. Вообще-то, хищницы вроде нее всегда охотятся в одиночку. Однако в каком-то смысле она была мне очень симпатична. Я, может, и не разделяю ее любви к таким ресторанам, но вот ее честность и безжалостность меня восхищают.

Когда на следующий день мы собрались дома у Франца, я мысленно зааплодировала Карлотте. Дом находился на побережье, прямо у подножия знаменитой Скалы, на которой расположен дворец князя Монако, и напоминал изысканный декоративный павильон кремового цвета. Узкий длинный коридор вел в шестиугольную гостиную, а из нее гости проходили в сад с видом на море. По дороге я успела заметить пару инкрустированных комодов эпохи Людовика XV и картину Макса Эрнста сюрреалистического периода, но присмотреться не удалось: замученная свадебная распорядительница утащила меня наверх. Там, в окружении десяти женщин из вчерашних гостей, стояла ничуть не смущающаяся своей наготы Карлотта. Остальные дамы с разной степенью грациозности пытались влезть в эротическое белье от «Эрес», больше похожее на колготки в сетку телесного цвета, только вот закрывающие все тело.

— Это свадебный подарок для Франца! — объявила Карлотта таким тоном, как будто это все объясняло, и помахала у меня перед глазами левой рукой с золотым обручальным кольцом.

Да эти синтетические чехлы могут помешать нам вручить наши подарки, подумала я, но послушно сняла шелковый пляжный костюм, скинула нижнее белье и принялась натягивать на себя этот ужас.

— Я решила устроить живую картину! Боттичелли! Франц — большой любитель искусства!

Вообще-то, для меня непринужденное общение с незнакомыми голыми людьми — штука привычная, но тут даже я немного растерялась и спросила:

— То есть церемония уже состоялась?

— Ну конечно, расписались в мэрии сегодня утром. Франц с мальчиками в казино. Я решила, что мальчишник на всякий случай будет разумнее провести после свадьбы!

— Да уж, в Монако с этим надо поосторожнее! — захихикала одна из стрип-моделей.

— А мы что? — еще раз попыталась я выяснить, что происходит.

— А мы займем места в саду и будем ждать их приезда. Вы, дамы, будете изображать волны, а я — Венеру!

— Венеру?!

— Ну богиню, — снисходительно пояснила Карлотта. — Знаешь, такая картина есть, где она на ракушке большой стоит?

— Ах да! Венера! Потрясающе, Карлотта, отличная идея!

Карлотта завернулась в огромный отрез белого креп-жоржета и повела нас в сад. Жены гостей молча повиновались и с несчастным видом потрусили за ней. Отказалась принимать участие в этом шоу только одна женщина невысокого роста в строгом бежевом костюме. Карлотта щелкнула пальцами у нее перед носом, проходя мимо кресла под картиной Эрнста, где сидела отщепенка, но та проигнорировала ее жест.

— А это кто? — спросила я.

— Моя обожаемая падчерица!

Распорядительница ждала нас в саду с огромными веерами всех оттенков синего: от бирюзового до ультрамарина. Невеста взгромоздилась на фонтан, так что мы все могли лицезреть декорации ее медового месяца. Нам сказали расположиться на боку, опираясь на одну руку, а распорядительница начала без особого энтузиазма показывать нам, как надо изображать волны с помощью веера. Трава кололась, да и муравьев в ней оказалось прилично, но мне стало ясно, что из дома мы и правда будем казаться океаном обнаженной женской плоти, а Карлотта будет парить над нами, как настоящая богиня. Какой эффектный и на удивление трогательный жест с ее стороны!

Распорядительница вместе с ассистентками отошли за фонтан и занялись сборкой огромной пластиковой раковины, которая должна была еще выгоднее подчеркнуть неземные достоинства Карлотты.

— Это она в «Харперс» подсмотрела, — прошептала лежащая рядом со мной дама. — Бред какой!

Присмотревшись, я узнала Елену. Времени у меня было предостаточно, потому что нам было сказано лежать и не двигаться, так что в складках наших рукотворных тел уже начал скапливаться пот. Струнный квартет устроил тайную репетицию за ракушкой, и, когда музыканты шли мимо нас, кого-то умудрились уколоть ножкой виолончели. У Карлотты случился средней тяжести истерический припадок из-за белых роз и гвоздик, подвешенных на невидимых нитях и постоянно запутывавшихся в ее идеально завитых локонах, две водные нимфы взяли самоотвод под предлогом того, что недавно делали пилинг и теперь им нельзя находиться на солнце, поэтому к тому моменту, как музыканты отыграли «Весну» Вивальди на глазах у пребывавших в состоянии легкого шока Франца и его гостей, мы все еще напоминали «Венеру», но не Боттичелли, а Кранаха. Ту, где изображен разъяренный рой пчел.

— Ну что за люди! Никакой творческой жилки! — ворчала Карлотта уже после того, как Франц вместе со своей вновь одетой любимой прошествовал по усыпанной розовыми лепестками дорожке к бедуинскому шатру из белого шелка, где предполагались танцы.

— Вот, например, Поппи Бисмарк заказала свадебный торт самому Хестону Блюменталю, и что? — вопрошала Карлотта, многозначительно глядя на свой смартфон. — Лайков-то все равно только две тысячи!

7

Дело сдвинулось с мертвой точки через несколько дней после моего возвращения в Венецию. Точнее, сдвигаться начали предметы в моей квартире. Сначала футболка, в которой я обычно занималась спортом, загадочным образом исчезла из корзины для белья, а потом любимая чашка обнаружилась на подоконнике, хотя я была совершенно уверена, что помыла ее и поставила на место на полку, прежде чем уйти на работу в галерею. А еще кто-то, судя по всему, прикладывался к моему вину, хотя тут, может, мне и некого винить, кроме себя самой. Ну и наконец, в буфете до сих пор лежала загадочная шоколадка, которую я умудрилась купить еще до отъезда на Ибицу. Присмотревшись к ней, я поняла, что мне уже тогда начало казаться, что в квартире творится что-то неладное. Призраки для Венеции такое же клише, как и маски. Возможно, поэтому мне здесь так нравилось, однако мои собственные призраки обычно держали себя в руках. Я выбросила шоколадку в мусорное ведро, хлопнула крышкой и сказала себе, что это все глупости.

Но потом странные вещи начали происходить с книгами. Я забрала свой заказ из магазина «Либрерия Толетта» — несколько каталогов пекинских художников и новую биографию Тициана, — оставила сумку с книгами на столе, а сама пошла в крошечную квартирку Маши на урок. По дороге я зашла в сувенирную лавку вроде тех, где туристам втюхивают сомнительные византийские иконы. В дальнем углу зала у них была полка с русскими товарами: банки с красной икрой, ароматизированный черный чай, варенье из розовых лепестков, которое Маша аккуратно раскладывала в хрустальные розетки и подавала вместе с крошечными галетами после урока. Думаю, от этого маленького проявления роскоши я получала даже больше удовольствия, чем она.

К своему удивлению, Машу я обнаружила сидящей на пластмассовом стуле на крошечной площади перед ее домом. Вообще-то, она редко выходила из дому, если не считать ее пафосной еженедельной прогулки на рынок Риальто. Пару раз я даже ходила туда с ней за компанию и помогала нести пакеты с продуктами. Она обмахивалась огромным черным веером, цепляясь за руку мужчины, в котором я узнала официанта из кафе на углу. Еще одна женщина в голубом нейлоновом халате — наверное, соседка — протягивала ей стакан с водой.

— Маша! С тобой все в порядке? — по-русски закричала я.

— Ее квартиру ограбили, — сообщила мне по-итальянски незнакомая женщина.

Я наклонилась к Маше. Яркий макияж потек, превратив косметику в угольную массу. Судя по всему, она плакала.

— Синьора была в церкви, — сжалился надо мной официант, — а когда вернулась, в ее квартире был какой-то мужчина.

— О боже, Маша! Что произошло? Ты вызвала полицию!

— Они как пришли, так и ушли. Ничего не взяли, — добавила женщина почти что разочарованным тоном. — Однако синьора сильно испугалась!

На Маше были аккуратные белые перчатки с пуговками на запястье. Я ласково взяла ее за руки, заметив про себя, какие они хрупкие и крошечные.

— Маша, я понимаю, что ты очень расстроена, но ты успела его разглядеть? Грабителя?

— Нет, нет…

— Прошу прощения, — вмешался официант, — но мне нужно вернуться к работе. Я бар без присмотра оставил.

— Все в порядке, я ее ученица. Мы ведь сможем сами о ней позаботиться? — вопросительно взглянула я на незнакомку. — Пойдем домой, Маша, давай!

Соседка рассказала, что живет на другой стороне площади. Она услышала, как Маша зовет на помощь. Вор столкнулся с ней в дверях, выбежал на лестницу, и никто его больше не видел.

— Карабинеры пришлют психолога, — фыркнула она.

Мы помогли Маше подняться наверх, я сразу же вызвала мастера, чтобы поменять замок, а соседка поставила чайник. Маша раз за разом пересказывала случившееся: как она поехала на вапоретто поставить свечку в соборе Сан-Зан-Дегола, как по возвращении сразу поняла, что что-то не так, как мужчина оттолкнул ее к стене, когда она застала его у себя дома.

— Ты уверена, что он ничего не взял? А полиция все проверила?

Вообще-то, жертвами грабежа в Венеции становятся исключительно туристы. Приехал мастер, я дала им поговорить, а сама незаметно расплатилась с ним наличными. Склонившись над скважиной, он сообщил, что согласен с вердиктом карабинеров: замок не поврежден. Наверное, Маша просто забыла запереть дверь на ключ и вор решил воспользоваться такой возможностью.

— Может, какие-нибудь цыгане, — снова фыркнула соседка. — Никто из нас от этого не застрахован! Я у них так и спросила: а что полиция делает со всеми этими цыганами?

— Тебе, наверное, надо отдохнуть, Маша? — поинтересовалась я, не обращая внимания на соседку. — Этот господин позаботится о твоей безопасности. Давай я помогу тебе прилечь?

— Спасибо, Элизабет! Такая добрая девочка!

— Я позвоню кому-нибудь, чтобы с тобой посидели.

У Маши имелась целая сеть старинных русских подружек, родственники которых работали в бесчисленных отелях Венеции. Для бабушек их жизнь служила источником постоянной мыльной оперы — Маша часто сплетничала на их счет. Она достала кучу вещей из более чем вместительной сумочки, наконец нашла потрепанную записную книжку, и захламленная комната в мгновение ока наполнилась пожилыми дамами, явившимися с другого конца города по первому зову подруги, прихватив с собой водку и затхлое печенье в бумажных пакетах. Вскоре на столе уже пыхтел самовар, и Маша стала хозяйкой настоящего светского раута, возлежа на диване в клубах сигаретного дыма и в окружении щебетавших подруг.

— Ты уверена, что все будет в порядке? — спросила я.

Мне не хотелось уходить — Маша казалась такой беззащитной, — но и навязываться я тоже не собиралась. Учительница потрепала меня по щеке, и я ушла вместе с мастером. Он прикрыл за нами дверь, и тут я кое-что заметила: на стене, позади одной из множества Машиных икон, висела большая вощеная репродукция скорбящей Мадонны с черными миндалевидными глазами. Пока мастер работал, ее не было видно, но теперь я заметила, что толстая бумага в дешевой красной рамке была порвана — точнее, порезана. Овал печального лица рассекал тонкий надрез. Некоторое время я разглядывала репродукцию и думала о том, не мог ли вор искать спрятанные за рамкой купюры. Машу мне лишний раз волновать не хотелось, а сама она заметит не скоро, учитывая, где висела картина. Прикрыв дверь, я спустилась по лестнице вслед за мастером.

Наконец добравшись до квартиры, я обнаружила, что книги лежат на кровати. Разве я их там оставляла? Я так переволновалась за Машу, что совершенно не могла вспомнить. Большой иллюстрированный каталог работ Караваджо был открыт на репродукции «Медузы», той самой картины, великолепную копию которой я видела у Ермолова. Сама я его точно не покупала. Может быть, продавец по ошибке положил его в сумку с купленными мной книгами? Я проверила по чеку. Караваджо в нем не значился. На секунду я даже засомневалась, не случился ли со мной внезапный приступ клептомании, но неконтролируемые действия в последнее время со мной не случались. На следующее утро я пошла в магазин и вернула каталог. Потом, собираясь на очередное занятие по русскому, я не смогла найти учебник по грамматике, потрепанное красное издание «Пингвин» с русским алфавитом на обложке. Я перерыла весь дом, ругаясь сквозь зубы, но учебник пропал, и это раздражало, как пропажа носков. Пришлось идти без учебника, но, вернувшись и открыв дверь, я тут же увидела его лежащим на карнизе над кушеткой рекамье.

Тот вечер казался мне бесконечным: я сидела у окна, смотрела на кампо и потягивала «Бароло». На следующий день у меня не было особого желания идти в галерею, но я все-таки заставила себя. Вернувшись домой, я заметила, что все лежит на своих местах, и мне сразу стало так стыдно, что я шла домой другой дорогой, сняла туфли, дойдя до лестницы, бесшумно поднялась по ступенькам, беззвучно вставила ключ в замок и распахнула дверь. Прошло еще несколько дней, и вот как-то раз я пошла на рынок, накупила томатов, персиков и килограмм гребешков, а когда пришла домой, каталог Караваджо лежал прямо на полу посреди комнаты.

Даже не закрыв дверь, я тихо поставила пакеты на пол, потом пошла, настежь открыла все окна и стала прислушиваться. В зале, занимавшем бóльшую часть квартиры, было три двери: на кухню, в ванную и в гардеробную, где за стиральной машиной и широким стеллажом с бытовой химией была еще кладовка. Я заглянула в буфет и вздрогнула от неожиданного щелчка — закончила работать сушилка. Огромный старинный бельевой шкаф из ореха, стоявший у стены напротив ванны, был закрыт. Я провела рукой по замку, но ключ был у меня в сумке, а на петлях никаких признаков взлома не было. Осторожно обойдя лежащую на полу книгу, я попыталась проверить, что еще не в порядке и почему воздух в квартире аж потрескивал от вторжения незваных гостей. Картины были на месте, но, присмотревшись, я заметила, что все рамы висели чуть-чуть криво, как будто их задели, вытирая пыль. Вот только все они висели совершенно одинаково, правый верхний угол чуть выше левого. Собравшись с духом, я подошла к книге и присела на корточки. Закладка! Ну конечно же, «Медуза». Закладкой служила открытка с репродукцией с картины Джорджа Стаббса. Конь и три фигуры на фоне романтического осеннего пейзажа. «Полковник Поклингтон с сестрами». Я прекрасно помнила это полотно еще с тех времен, как трудилась над каталогом Стаббса в «Британских картинах».

Я поправила картины, взяла стул, села на него и прикурила. Через некоторое время пришлось сходить за пепельницей, которая вскоре переполнилась, а я так и не двинулась с места.

Кто-то все знает!

Знает о поддельном Стаббсе, которого пытался сбыть с рук мой бывший начальник Руперт. Значит, может знать и о его делах с Кэмероном Фицпатриком, у которого я забрала картину. Знает, что я сделала с Кэмероном. Во всем мире было всего шесть человек, которые хотя бы что-то знали обо всей этой истории. Во-первых, я сама. Еще трое уже мертвы — Кэмерон, Лианна, Рено Клере. Значит, оставалось двое: Руперт и Ромеро да Сильва, римский полицейский из отдела по борьбе с мафией. Бред какой-то! У Руперта на меня ничего не было, к тому же ему бы не удалось разрушить мою жизнь, не разрушив и свою. Я всегда считала, что в его случае у меня есть некоторые гарантии. Да Сильва — полицейский, если бы он захотел допросить меня или арестовать, то действовал бы согласно процедуре и официальным правилам, и уж точно бы не стал играть в такие игры. Значит, есть еще кто-то, кого я не учла. Вытащив открытку из книги, я провела пальцами по застывшему в безмолвном крике лицу Медузы. Караваджо. Ермолов?

С Элвином все могло бы сложиться совершенно иначе, не позвони он мне именно в этот момент. На дисплее рабочего телефона высветился неизвестный номер.

— Алло? — осторожно ответила я.

— Привет, Элизабет! Элизабет, это ты?

— Да, я.

— Это Элвин, я в Венеции! Решил заехать, вдруг тебя застану.

— Ну что ж, застал.

— Я ненадолго. Хотел заскочить по дороге в Ровинь.

Хорватия, значит…

— Как мило.

Элвин молчал. Я прокручивала в голове подтекст нашего недолгого разговора на Ибице, просчитывая варианты. А я слышал о тебе другое, Элизабет.

— Где ты остановился?

— Да я только что приехал, а рано утром мне на паром.

Ага, так и запишем.

— Так ты что, хочешь меня пригласить куда-нибудь сходить? — бодрым голосом спросила я.

— Ну да, конечно! Как раз хотел предложить!

— Отлично! Пара бокалов мне сейчас не повредит. Давай встретимся у моста Академии? Его несложно найти.

Перед уходом я проверила время отправления паромов в Хорватию. Потом заказала выписку по своим банковским счетам. Некоторое время смотрела на цифры. Судя по тому, что люди говорят о любви, она очень похожа на деньги. Наличие и отсутствие что любви, что денег производит на людей один и то же эффект: если они есть, то всем наплевать, а вот если нет — ни о чем другом и думать невозможно. И любовь, и деньги заранее подают нам знаки, на которые мы не обращаем ровным счетом никакого внимания. Я вроде как уже перестала тревожиться насчет того, что Элвин знаком с Анджеликой Бельвуар, но теперь, глядя на каталог Караваджо и открытку со Стаббсом, поняла, что чутье все-таки меня не обманывало. Из всех галерейщиков мира Ермолов почему-то послал Казбича именно ко мне. Почему? Потому что хотел, чтобы оценкой коллекции занялась именно я. А я взяла и отказалась. И как это понимать? Он посылает мне знак? Вполне могу представить, что мужчина вроде Ермолова не привык слышать слово «нет» и ситуация ему наверняка неприятна. Подавив желание напрямую позвонить Казбичу и спросить, что они творят, я все-таки сдержалась.

Элизабет Тирлинк — реально, правда? У нее настоящая галерея, настоящая квартира, настоящая круглая сумма на настоящем банковском счете. Джудит Рэшли превратилась во всего лишь незначительное воспоминание, и им она и останется. Что бы там ни разнюхал про меня Ермолов, сначала нужно разобраться с Элвином. Я быстро навела порядок в комнате, надушилась, расчесала волосы, повязала платок на ремень сумочки и отправилась на свидание.

Около Академии мы зашли в небольшой бар под мостом на аперитив. Я была просто в восторге от встречи с Элвином — по крайней мере, я заставила его думать, что дело обстоит именно так. Вечер выдался жаркий, и я решила, что это еще одна причина не ходить в «Гарри бар», тем более что именно там Элвин гипотетически мог столкнуться с кем-нибудь из знакомых. После аперитива мы перешли через мост, нашли водное такси и поехали в «Потерянный рай» — одно из моих любимых местечек недалеко от гетто. Если не считать моментов, когда тебе с сосков слизывают «Деламен» столетней выдержки да еще и в люксе Коко Шанель в парижском «Рице», венецианское водное такси — лучший способ почувствовать себя богатым человеком, а Элизабет Тирлинк ощущала себя именно так.

По дороге я поведала Элвину подробности официальной биографии Элизабет — международная школа в Лондоне, отец-пенсионер живет под Женевой, несколько лет занималась финансами, пока не осознала, что истинное призвание — заниматься искусством. Легенда была надежная, на ее составление я потратила первые несколько дней после прибытия в Венецию. Школу я нашла в Интернете рядом с Риджентс-парком — туда богачи со всего мира сдавали своих надоедливых отпрысков, а сами уезжали кататься на лыжах. Там меня точно никто знать не мог. Со своим старым папашей-юристом, который занимался страхованием корпораций и после трагической безвременной кончины моей матери от рака посвятил жизнь коллекционированию редких книг, я даже как-то сроднилась. Стоило мне упомянуть о смерти матери, как вопросы тут же прекращались. На рабочем телефоне у меня было фото нашего «родового гнезда» в Швейцарии — добротная вилла XIX века. Я скомпоновала ее из реальных фотографий из каталогов недвижимости. Справа находился кабинет отца — просторная комната с огромными окнами и видом на озеро. Моя карьера в финансовой сфере состояла из пары практик в консалтинговых фирмах — практикантов сложно отследить, выяснить какие-то подробности без настойчивых расспросов, которые неизбежно привлекают лишнее внимание, просто невозможно. Если кто-то хотел подробностей, то я просто говорила: «Леманс», после чего на меня смотрели с еще бóльшим сочувствием, чем после известия о кончине матери. Пару лет Элизабет провела в поисках себя в Индии, где и поняла, что карьера в бизнесе не для нее. Шесть месяцев в ашраме в Раджастхане, вот только ашрам, к сожалению, уже закрылся. Если после разговоров о раке некоторые еще продолжали задавать вопросы, то после того, как я сообщала, что увлекаюсь йогой, распросы точно заканчивались.

Элвин, в свою очередь, рассказал, что хочет попробовать заняться кураторством: может, пожить в Берлине или в Лос-Анджелесе, где с современным искусством дело обстоит поживее, правда ведь, Элизабет? Показал фотографии выставки своего друга в Сильвер-Лейк — совершенно вторичные фигуры в духе Джакометти из обработанной кислотой стали, поверх которых благоговейно лежали огромные лакированные японские редисы. Я восхищенно поахала, успев запомнить пароль от его телефона. Потом мы перешли к обсуждению последней биеннале, где почти все павильоны были просто «потрясающие» (по крайней мере, по мнению Элвина), потом стали рассуждать, какой из рынков перспективнее, Баку или Тбилиси (как по мне, так ни тот ни другой). В ресторане, как всегда, было битком народу, люди толпились на набережной перед входом, играло джазовое трио, в воздухе звенели радостные голоса американцев, хваставшихся друг перед другом своими приключениями в Европе. Только когда Элвин заказал третий бокал белого вина, я наконец спросила, почему он меня зафрендил.

— Ну, есть одна девушка, Анджелика, — начал он, и я затаила дыхание. — Ее брат помолвлен с моей сестрой, он в Нью-Йорке работает, познакомился ней в «Браун». Я хотел поработать в Италии, и она рассказала мне про твою галерею. До приезда на Ибицу я написал еще в пару мест. Анджелика помогла мне. Она в искусстве вообще профи, работает в…

Давай уже, не надо мне рассказывать, где работает Анджелика!

— Ну, в общем, она увидела тебя на фото с вечеринки на биеннале, но это не могла быть ты! Допельгангер! — с явной гордостью произнес он.

— Поэтому ты решил, что мы знакомы?

— Да, ты уж извини.

— А мне насчет работы ты не написал! — надула я губки.

— Ну, мне сейчас как-то больше Лос-Анджелес по душе. А классная была вечеринка, правда? Жаль, что тебе пришлось уехать. Таге в этих делах мастер. Ну так вот, эта девушка, ну та, на которую ты похожа, раньше работала с Анджеликой, но ее уволили. Кажется, из-за романа с начальником.

— Да ты что? Какая несправедливость! Почему ей-то досталось?

— Слушай, понятия не имею. Она там, кажется, по уши в дерьме оказалась.

Как мило! Интересно, какой именно слух распустил Руперт после моего увольнения. Анджелика признала, что ошиблась. Просто с кем-то тебя перепутала, вот и все! На дальнейшие размышления времени у меня сейчас не было.

— Слушай, мне пора. Пожалуй, надо попросить счет.

— А можно мне с тобой? Все равно надо как-то время убить.

— Ты в Ровине с друзьями встречаешься?

— Наверное. Ну ты же знаешь, Элизабет. Я, может, вообще в Дубровник поеду. А еще у папы есть знакомый в Загребе. Можно туда податься.

— Нелегко пробиться в мир искусства, правда?

— И не говори! — отозвался он без тени иронии и улыбнулся, обнажив острые зубы, и меня передернуло от отвращения, как и в день нашего знакомства.

Мы вместе вышли из ресторана и пошли через гетто в сторону казино, где я планировала сесть на вапоретто и поехать домой. Я показала ему ворота, за которыми евреев запирали добрые хозяева каждую ночь, и крошечную, спрятанную в укромном месте синагогу, построенную над крышами когда-то переполненных многоквартирных домов.

— Здорово!

Мы молча шагали вдоль Гранд-канала и наконец дошли до моей остановки.

— Точно не хочешь еще посидеть?

Может, и ладно? Пусть проваливает в свой Дубровник! Но тут Элвин достал телефон. Весь вечер он крутил его в руках, нервно поглаживая, словно мамаша, пытающаяся успокоить раскапризничавшегося ребенка.

— Разве что кофе выпить.

Он кивнул, не отрываясь от телефона, и пошел за мной по переулку, ведущему от музея к ближайшему кафе, тканевый рюкзак с вещами болтался на плече, а он все искал что-то в телефоне.

— Я пытаюсь найти фотку той девушки, на которую ты похожа. Анджелика говорила, что просто как две капли воды!

В Интернете можно было найти несколько снимков Джудит Рэшли со времен веселых университетских лет, однако после переезда в Лондон фотографий не было.

И неудивительно, я ведь ни с кем не дружила. Помимо старого фото на пропуске в аукционный дом, единственный относительно свежий снимок, о котором мне было известно, сделала моя бывшая одноклассница Лианна. Но Лианна мертва, а изрезанная на мелкие кусочки фотография отправилась в мусорный бак рядом с моей парижской квартирой. А сколько в «Британских картинах» хранят старые пропуска? Могла ли Анджелика получить доступ к этой информации?

Официант подошел к нам, чтобы принять заказ, и тут Элвин вдруг наклонился ко мне и сделал селфи:

— Отправлю ей, шутки ради!

— Погоди, дай посмотреть! — захихикала я. — Боже, как я ужасно вышла! Давай еще раз сфоткаемся! Ну давай, Элвин, удали ее, ты не можешь так со мной поступить! — взмолилась я, кладя руку ему на плечо и нежно заглядывая в глаза, и он тут же переместил фотографию в корзину. — Вот так, хороший мальчик!

— Мне можно доверять! — прошептал он мне на ухо. — Расскажи! Это правда ты? Анджелика была уверена!

— Да как это возможно?

— Ну ты горячая штучка, она, судя по всему, тоже!

Вот идиот! Ну почему он не может просто отстать от меня?

— Ну же! Это ведь ты, правда? Ты что-то скрываешь, это заметно. Я, знаешь, в людях разбираюсь. Обещаю Анджелике не рассказывать!

— Нечего тут рассказывать, — перебила его я, но он снова посмотрел на меня с той же высокомерной уверенностью, которую я уже видела на острове.

— Так что же там произошло на самом деле? В Лондоне? Да ладно, рассказывай!

Он сделает это! Если ты отпустишь его, он расскажет ей, что нашел тебя!

Положив на стол несколько монет, я посмотрела на него таким же долгим внимательным взглядом, потом опустила глаза и закрыла лицо руками.

— Ты и правда хочешь узнать мою тайну, Элвин?

— Конечно!

— Пойдем ко мне. Дома расскажу. Там и сфотографируемся. Может, и не раз. Пойдем.

Мы вышли из кафе, и я вдруг с удивлением поняла, что не хочу делать это. Я просто больше так не хочу.

8

Следующий день начался ну типа очень рано. Замазав тональником порез на лице, я посмотрела на себя в зеркало пустым, наполненным ужасом взглядом. О ранах внутри сейчас думать нельзя. Быстренько подлатать фасад и довести дело до конца. Раньше у меня это отлично получалось.

Пассажирский паром в Хорватию уходил в 6:05, шел до Ровиня четыре часа с остановкой в Порече. В пол-шестого я была на морском вокзале Сан-Базилио с маленькой сумочкой в руках и билетом Элвина. Удостоверение личности с фотографией спрашивают при покупке билетов, а не при проверке — стюард даже толком не посмотрел в мои документы, слишком много было народу. Итальянцы вообще не знают, что такое очередь. Я подождала, пока после меня не пройдет еще около десяти пассажиров, а потом устроила небольшую пантомиму, причитая на английском, что забыла что-то важное, оставила телефон Элвина на пароме, быстро сбежала по трапу, не привлекая внимания стюарда, у которого и без меня дел было невпроворот, и через десять минут была уже дома. Отлично, Элвин все-таки успел на паром. Никаких следов. Засунув сигареты и двадцать евро в спортивный лифчик, я побежала по Дорсодуро, через мост Академии, мимо новой тюрьмы. Рядом с мостом Вздохов я остановилась на пандусе для инвалидов, аккуратно сняла с плеча рюкзак Элвина, в который для веса предварительно положила пару неплохих подсвечников «Огетти». Что ж, иногда приходится идти на жертвы. Потом добежала до Джардини на другом конце острова, сделала все унизительные движения, имитирующие зарядку, а потом вернулась к Сан-Марко. В первых лучах утреннего солнца campanile[3] уже начинала шуметь, принимая первые группы туристов, липких от пота и крема от солнечных ожогов. Оркестр еще не прибыл, поэтому здесь было относительно тихо — раздавалось лишь воркование голубей и шаги туристов, беспрестанно бороздивших главный светский салон Европы.

Утренняя пробежка и завтрак после нее уже стали ритуалом, поэтому я знала здесь почти всех официантов. Присев за столик под навесом, я кивнула Данило, и он тут же принес мне свежевыжатый апельсиновый сок, бриошь и капучино. На этот раз на белоснежной сливочной пене корицей было изображено разбитое сердце. Почитав «Файненшиал таймс» и насладившись ароматной сигаретой, я пошла в сторону Академии, нырнула в сплетение узеньких улочек в районе Сан-Моизе, лениво поглядывая на витрины модных лавочек и магазинов. В одной из них я заметила босоножки «Прада» — черный атлас, тонкая серебристая подошва, пятка отделана потрясающими перьями в виде крыльев, как на сандалиях Меркурия. Фривольные, необычные, баснословно дорогие, потому что зачем откладывать деньги на черный день, если у тебя есть такие босоножки? В жизни владелиц такой обуви черных дней не случается, об этом всегда кто-нибудь да позаботится. Я взглянула на ценник: могу себе позволить, если захочу, — хоть всех существующих расцветок. Вот только мне не захотелось.

На зеркальной глади лагуны танцевали бирюзовые отсветы, в воздухе пахло водорослями и мороженым, но у меня на душе кошки скребли, как будто на дворе стояла мрачная, унылая осень. Я приняла бодрящий контрастный душ, изменяя температуру воды с чуть теплой на ледяную, оделась с учетом того, что день будет непростой, положила в брифкейс каталог Караваджо и блокнот. У меня была назначена встреча в библиотеке Марчиана, которая находится напротив Дворца дожей, рядом с колонной святого Теодора с его нелепым на вид крокодилом. Когда-то между этой колонной и колонной святого Марко со львом стояли виселицы, поэтому венецианцы до сих пор считают, что проходить между этими колоннами — дурная примета, но я все же прошла. На входе предъявила паспорт, документы на галерею и в спешке набросанную аннотацию моего «исследовательского проекта» равнодушно поглядевшему на меня администратору, который проводил меня в главный читальный зал с тройной лоджией и островками столов из светлого дерева на красном ковре. Под потолком яростно работала система кондиционирования, замораживая нагретый солнечными лучами через стеклянную крышу воздух, поэтому я порадовалась, что прихватила с собой практичный свитер. Отдав заказ библиотекарю, я присела за один из столиков. В ожидании материалов я снова открыла каталог Караваджо на развороте с «Медузой». Ничего нового она мне не сообщила, и я принялась листать книгу, внимательно разглядывая каждую иллюстрацию. Некоторое время я разглядывала картину «Амур-победитель», великолепный портрет, на котором Караваджо изобразил своего юного любовника Чекко в образе бога любви. Проведя кончиком пальца по контуру пухлой щеки подростка, я подумала, что даже плоская, блестящая репродукция не могла скрыть жизнерадостной анархии композиции, пульсировавшей языческой энергией. В примечании приводилась цитата, принадлежавшая современнику Караваджо, увидевшему картину в коллекции патрона художника. Хозяин картины всегда демонстрировал ее в последнюю очередь, скрывая от лишних взглядов за занавесом из темно-зеленого шелка.

В общем-то, мне и так было ясно, кто на самом деле управляет полтергейстом в моей квартире, но, по крайней мере, у Ермолова было чувство юмора.

Такой метод психологического давления называется церзетцунг, когда-то к нему прибегал и КГБ, и Штази. Это умный и эффективный вид пытки. Невидимые посетители едва заметно или вполне неприкрыто передвигают предметы в вашей квартире. Это крайне неприятно — многие люди в буквальном смысле начинают сходить с ума — и при этом совершенно недоказуемо. Кто поверит, что в вашей квартире побывали взломщики, если ничего не пропало, и только мыльница стоит не на своем месте? Очень популярным ходом, судя по всему, было оставить порнографический журнал в спальне. Со мной такую штуку еще не пробовали, и я даже не знала, то ли радоваться, то ли обижаться.

Что всем этим хочет сказать Ермолов? Знаю, мне следовало бы испытывать страх, но на самом деле я ощущала лишь любопытство. В каком-то смысле происходящее мне даже льстило. Если ему хотелось заставить меня передумать, то зачем так поступать? И при чем тут Караваджо?

— Ecco, signorina[4].

В зал вернулся библиотекарь и протянул мне пару белых хлопковых перчаток и увесистый фолиант в картонном переплете. Я заказала копию рукописи одной из первых книг о Караваджо, биографию Мариани, но интересовали меня не столько подробности жизни художника, сколько заметки автора на полях. Почерк оказался очень мелким, мне было сложно разбираться в итальянских сокращениях XVII века, однако я получала от процесса настоящее удовольствие, ведь мне давненько не приходилось заниматься серьезной научной работой. Я бормотала себе под нос, пытаясь лучше вникнуть в содержание, пока наконец-то не нашла то, что искала.

Мариани нацарапал на полях: «Они совершили убийство. Проститутка, хулиган, джентльмен. Хулиган оскорбляет джентльмена, проститутка рассекает оскорбление ножом. Вызвали офицеров. Те хотели узнать, что сообщники… В тюрьме он так и не признал вину, приехал в Рим и больше о романе говорил». От удивления я резко откинулась на спинку стула, не сводя глаз с неуклюжих черных букв. Я знала о «записи об убийстве», которая послужила источником множества биографических спекуляций для тех, кому такое интересно, но вот насчет «рассекает» я не знала. В оригинале это слово по-итальянски звучит «sfregio» и обозначает позорную отметину, которую оставляли на лице жертвы лезвием. Часто такое наказание применяли к женщинам, которые изменяли тем, кто их содержал, вспомнила я, ощущая едва заметную дрожь возбуждения.

Две самые известные картины Караваджо положили начало новому жанру. «Гадалка» и «Шулеры» — две сцены иллюзии, обмана в действии. Две разные реальности одновременно разворачиваются внутри друг друга. Живопись — это обман, говорит нам художник, она искажает наше восприятие, точно так же как шулер с легкостю обманывает самоуверенного игрока. Будьте осторожны: не верьте глазам своим!

Если Ермолов прикладывает столько усилий, чтобы меня напугать, значит считает, что я обладаю какой-то властью. Что ж, это приятно. Но каково же, по его мнению, распределение ролей? Кто из нас джентльмен, кто проститутка, а кто — хулиган? В послании чувствовалась угроза, но насколько изящно он ее преподнес!

Остаток дня я провела в галерее, вечером, около семи, вернулась в квартиру, где на удивление ничего не изменилось. Я наполняла ванну, когда зазвонил телефон, причем не рабочий, а личный. Этот номер знали всего три человека — Стив, Дейв и моя мама, — но ни один из этих номеров не определился. Я нажала «принять вызов» и, взяв себя в руки, твердо произнесла: «Да пошли вы!» Как и ожидалось, в ответ раздалось лишь молчание.

Мне нужно было срочно уйти, хватит сидеть тут и ждать, какой еще трюк придумает Ермолов, чтобы окончательно свести меня с ума. Мне нужно было ощутить себя чистой, сильной, живой! Пора нанести визит украинцам! Выйдя из забитой вещами гардеробной, я подошла к вешалке в гостиной и провела рукой по висевшим на ней платьям. Остановила свой выбор на огненно-оранжевом платье «Миссони» — точнее, намеке на платье, — повесила его перед зеркалом и пошла принимать ванну, предварительно вылив в воду половину флакона «Шанель Гардения». Затем надела черные кружевные трусики «Розамозарио» и шелковое неглиже, мягкие замшевые балетки такого же кремового оттенка, как знаменитый цветок Мадемуазель. Туфли на каблуке в Венеции носить не принято, а вот в этих удобных туфельках я долетела до Сан-Поло всего за восемь минут, миновав несколько крошечных площадей и перейдя пять горбатых мостиков.

Если бы кто-нибудь из посетителей этого украинского заведения хоть раз зашел сюда трезвым, то эта квартира стала бы легендарным местом проведения закрытых вечеринок и журналисты были бы готовы из штанов выпрыгнуть, лишь бы проникнуть сюда, но если вам и удавалось попасть сюда трезвым как стеклышко, уходили вы всегда в таком состоянии, что точно не смогли бы ничего никому рассказать. Об этом заведении знали только венецианцы, потому что лишь им известны все тайны родного города. Мне о нем рассказала Маша, которая, разумеется, не одобряла подобные развлечения. Я, как положено, купила жуткую граппу в соседнем китайском магазинчике, и к тому моменту, как низкая входная дверь распахнулась, уже приговорила всю бутылку. Украинский переулок был очень узким даже по венецианским меркам, чем, возможно, и объяснялась особая конституция завсегдатаев заведения. Требовалась лишь некоторая гибкость тазобедренных суставов, и сегодня меня это вполне устраивало. Украинцы — даже если у них и были имена, то никто их не знал — были супружеской парой. Крашенная хной женщина и ее муж представлялись художниками, но, слава богу, работ их никому видеть не доводилось. Огромная квартира на первом этаже, увешанная довольно впечатляющими портретами XIX века, имела выход прямо на канал, поэтому кто-нибудь все время лез купаться, бельэтаж напоминал восточный базар — сплошные диванчики с потертыми старинными шелковыми покрывалами были почти всегда заняты. Здесь всегда была еда и множество посетителей, хотя список гостей мог быть рискованно эклектичным.

Муж-украинец поздоровался со мной как со старой знакомой на ломаном итальянском, сверкнул глазами и повел меня в моем агрессивном платье по освещенному свечами коридору. У него на голову был надет настоящий телевизор образца восьмидесятых годов, вместо экрана торчало лицо, по полу волочились провода и вилки, но я решила никак не комментировать его экстравагантный вид. Жена-украинка устроилась у выхода на канал, свесив ноги прямо в зловонную воду, курила колоссальных размеров косяк и объясняла что-то важное ошарашенно смотрящему на нее немецкому туристу с рюкзаком. Она томно помахала мне, пока я пробиралась через толпу гостей, мягко говоря, к не самому чистому зеркалу. Брюнетка, на которой не было ничего, кроме алой помады, с чудесно сияющей кожей, свесилась вниз с мезонина и, задыхаясь, спросила по-английски:

— Никто не видел Бруно?

Потом она повторила вопрос по-французски и по-русски, но Бруно как сквозь землю провалился, поэтому она сдалась, сняла с одного из светильников слегка опаленную шаль, обернула ее вокруг бедер и заснула в ближайшем кресле. Муж-украинец начал тормошить ее, но она лишь сбросила его руку, даже не проснувшись. Некоторое время повозившись с ручкой громкости, находившейся под самым подбородком, он с явным удовлетворением провозгласил:

— Дело — дрянь! — Как только мы разобрались с этим, он предложил мне тарелку фриттаты с цуккини, а потом спросил: — Как дела, дорогая?

Мы немного поболтали на всех известных нам языках. Я послушно ковыряла фриттату, а затем закурила. Как только он снова убавил звук, я пошла наверх на охоту. Поставила бокал на подоконник овального окна над выходом на канал, присела на минутку и погрузилась в раздумья. Внизу раздался тихий всплеск, — видимо, у кого-то хватило смелости искупаться. Оставалось только надеяться, что из-за этого не случится короткого замыкания.

— Можно составить вам компанию?

— Неоригинально, конечно, ну да ладно, — ответила я, не оборачиваясь.

Кто-то обнял меня за талию, и я уронила голову на чье-то плечо, от которого пахло духами с резким цитрусовым ароматом. Мы уже встречались здесь раз-другой. Ее рука легла на мою левую грудь, и я ощутила давление обручального кольца.

— Великолепна, как всегда!

— Благодарю.

Правая рука уже ласкала мои бедра, касаясь кончиками пальцев кожи под минималистичным платьем. Я ожидала, что быстро стану влажной от желания, но ничего не произошло. Ничего. Я обернулась поцеловать ее, нашла ее пульсирующий язык. Снова ничего! Я растерянно приоткрыла глаза и поймала отблеск ее глаз в туманном сиянии канала.

— Где муженек?

— В Римини, с детьми.

— Значит, мне сегодня повезло.

Я нашла ртом ямочку у ее шеи, провела языком по ключицам, обняла за талию и медленно передвинула ладони на ее прекрасную мягкую попку. Моя подруга резко вдохнула и взъерошила мне волосы, впившись поцелуем в шею. Я медленно опустилась перед ней на колени, стянула с нее хлопковую юбку и провела ногтями по краю светлых кружевных трусиков, выделявшихся на фоне ее по-летнему яркого загара. Животик у нее был чудесный, мягкий, как свежевыпеченная булочка, я прижалась к нему лбом и стала стягивать с нее уже совсем мокрые трусики. Я сдвинула их в сторону, а она начала тереться о меня, поворачивая мне голову так, чтобы щекой я коснулась аккуратного треугольника волос у нее между ног, рассеченного грубым алым шрамом от кесарева сечения. Пощекотав языком ее клитор и нежно поласкав его губами, я наконец добралась до мягкой щели.

— А теперь раздвинь-ка ножки!

Она расставила ноги пошире, вцепившись мне в волосы. Плоским языком я ласкала ей клитор, одновременно вводя в нее сначала один палец, потом другой, скользя внутри ее плоти, равномерными толчками ударяя по передней стенке влагалища, потом заработала языком быстрее — ее соки и моя собственная слюна капали у меня с подбородка, — посасывала, пробовала на вкус. Она попыталась потянуть меня наверх, но мне хотелось, чтобы она кончила, хотелось зарыться лицом в ее бархатные половые губы, ощутить спазмы наслаждения, сотрясающие ее тело под моими руками, чтобы самой получить от этого удовольствие. Моя подруга уже стонала, на секунду я оторвалась от нее и увидела в мерцании свечей на лестнице силуэт мужчины. Если подруга не против, то и я тоже. Не убирая пальцев из ее влагалища, я залезла другой рукой под рубашку, вытащила сосок из-под бюстгальтера, начала потирать его круговыми движениями в том же ритме, в каком ласкала языком ее клитор. Движения постепенно ускорялись, становясь более жесткими, и вот я ощутила, как она сжалась в первый раз, и сразу же стала сильнее ласкать плотный бугорок плоти, усиливая ее оргазм. Она по-лисьи пронзительно вскрикнула, вцепившись ногтями в мой затылок, вся подалась ко мне, потом глубоко выдохнула, расслабилась и упала на подушки. Тыльной стороной ладони я вытерла с губ соленую влагу, почувствовала терпкий привкус. Дав подруге облизнуть палец, я подошла к огромному зеркалу в тяжелой раме, стоявшему рядом с низкой кроватью, и увидела уже подсохшую струйку крови на подбородке, делавшую меня похожей на вампира.

— Ты уж извини, — с придыханием произнесла моя подруга.

— Ничего страшного, — отозвалась я, размазывая кровь по подбородку и рассеянно глядя в глаза своему отражению, и тут с лестницы донесся приглушенный вздох.

— Ну выходи уже, — хихикнула подруга.

Обернувшись, я увидела хозяина-украинца, уже без телевизора, быстро застегивавшего ширинку. Моя спутница довольно улыбнулась и раскрыла объятия навстречу нам обоим:

— Иди сюда, cara, твоя очередь!

— Минутку, — ответила я и пошла на кухню умыться.

Брюнетка мирно спала в кресле, роскошные волосы свисали до самого пола. Я сняла с подушки тяжелый бархатный чехол и прикрыла обнаженные плечи девушки, потом сбросила туфли, оставив кровавый отпечаток пальца на замше, и, неслышно приоткрыв дверь, вышла в переулок. Мне хотелось ощутить босыми ступнями прохладный гладкий камень. Надеюсь, мне удалось доставить ей удовольствие, мне было приятно, но… не более того. Тошнило, покруживалась голова, как будто я выпила всю бутылку той жуткой граппы сама. Я была в форме, подруга кончила, а вот у меня никакого желания не было. Появилось ощущение какой-то пустоты и скуки. Только этого мне не хватало! Неужели я теперь и секса не хочу?! Я пошла домой проверить, как там поживают мои привидения. Все нормально, успокаивала себя я, привидения как привидения.

9

Каждый день в Венеции наступает особый момент, когда весь город будто переливается серебром. Как толоько сумеречная дымка окончательно опускается на лагуну, камень и вода сливаются в аквафорте, превращаясь в сплав олова со свинцом, черного серебра и сияющего белого золота. Вы должны знать о наступлении этого момента, ждать его и тогда увидите город по-настоящему, во всей его таинственности. Сейчас этот момент наступал раньше, чем обычно, но дни стояли все еще жаркие, и по вечерам на пляжах Лидо было все так же много народу. Однажды вечером, где-то через неделю или около того после моего визита в библиотеку, я подумывала, не сесть ли мне на вапоретто, чтобы доехать до пляжа и поплавать. Я усердно работала в галерее, планируя новый показ, но к трем часам, когда в Италии наступает мертвое время, день вдруг стал тянуться бесконечно долго, я никак не могла придумать, чем бы заняться, и уже собралась уходить, но тут хлопнула входная дверь. Вообще-то, я повесила табличку «Закрыто», поскольку сейчас у нас ничего на продажу не было, однако незваный гость, судя по стуку каблуков — женщина, явно направлялся к моему столу в дальнем углу зала.

— Элизабет! — раздался ее голос.

Я вышла в зал и увидела ту самую русскую, с которой говорила на свадьбе у Карлотты.

— Елена? Здравствуйте! Как приятно видеть вас в Венеции!

На Елене было темно-синее шелковое платье с запáхом, босоножки на высокой деревянной платформе и широкополая соломенная шляпа бежевого цвета, защищавшая от солнца когда-то белоснежную кожу. В руке она держала подобранную в тон сумочку от «Эрме» и огромные темные очки «Том Форд».

— Надолго в Венецию?

— Да нет, на пару дней, — нервно ответила она. — Вообще-то, я приехала к вам.

— Правда? Что ж, к сожалению, сейчас мы не выставляем, как видите, но…

— Я думала, может, мы выпьем где-нибудь кофе. Поговорим…

— Ну… Конечно, с удовольствием. Где вы остановились?

— В «Чиприани».

— Разумеется. Елена, сейчас у меня как раз есть свободное время, так что, если хотите, можем прогуляться через мост. Там прекрасные сады и много тени.

Она вела себя настолько нервно, что я, сама того не заметив, начала говорить с ней уверенным, успокаивающим голосом, как будто с потерявшимся ребенком. Схватившись рукой за горло, она с трудом сглотнула, а потом кивнула куда-то в сторону и, запинаясь, сказала:

— Я предпочла бы более… уединенное место. Мой муж очень… заботлив, если вы понимаете, о чем я.

Посмотрев в нужную сторону, я увидела широкоплечего громилу с бычьей шеей, одетого в костюм. Силуэт маячил у входа в галерею. Застегнутый на все пуговицы воротничок рубашки почти скрывал вытатуированную рукоятку ножа чуть ниже квадратной челюсти. Если это телохранитель Елены, то могу понять, почему ей хотелось поскорее от него оторваться.

Взяв сумку, я вынула ключи из верхнего ящика стола и повернулась к Елене:

— Конечно… Я могу пока закрыть галерею. Давай прогуляемся по Дзаттере? Просто по набережной? Там много кафе — что-нибудь подходящее найдется.

— Спасибо, — поблагодарила она меня по-русски, быстро вышла на улицу, что-то сказала громиле, показав налево, он убрался, и я стала запирать дверь. — Он вернется через полчаса, — нервно добавила Елена.

Шагая рядом, мы пошли в сторону Джезуити, Елена все время озиралась по сторонам, чтобы убедиться в том, что телохранитель держит дистанцию. Обменявшись парой-тройкой пустых фраз о том, как было чудесно на свадьбе у Карлотты, мы, как положено, поговорили о погоде, потом я показала Елене прекрасные виды на Гвидекку, по другую сторону канала.

— Не хотите зайти в церковь? — спросила я, когда мы остановились у здания с белым барочным фасадом. — Потолки расписывал сам Тьеполо.

Елена с готовностью согласилась, я вытряхнула из кошелька мелочь и купила два билета. Мы прошли с паперти в неф, Елена перекрестилась слева направо, сложив щепоткой три пальца, как и положено православной. Я креститься не стала. В церкви стоял неизбежный запах курений и влажного камня. Никто из нас даже не взглянул на спускающегося к нам с небес святого Доминика.

— Элизабет, простите, что я так загадочно себя веду.

— Все в порядке. Просто скажите, чем я могу вам помочь, — отозвалась я уже с некоторым нетерпением: эта дурочка начинала меня раздражать.

— И простите за мой английский.

— Ну что вы, вы отлично говорите!

— Советская школа. От акцента избавиться просто невозможно. Муж говорит, что мы за все платим втридорога просто потому, что акцент сразу узнают.

— Ваш муж?.. — решила помочь ей я, а то она так до дела и не доберется.

— Моего мужа зовут Павел Ермолов. — (Вот это неожиданность!) — И он хочет развестись со мной.

— Елена, мне очень жаль, но я не понимаю…

— Сейчас поймете. Я вам все объясню.

Она сказала, что узнала меня, потому что видела меня, когда я приезжала к Ермолову. Видела, как я с ним ужинаю.

— Я пыталась поговорить с ним, — грустно произнесла она, — но эта свинья не впустила меня!

— Так это были вы? Там, на скале? Ваш муж сказал, что на территорию зашли посторонние. Вы посторонняя в собственном доме?

— Знаю, звучит ужасно… — Ермолов планировал развестись с ней уже давно, объяснила мне Елена и добавила: — У него есть другие женщины. И что? Мне-то какое дело? Только вот у нас двое мальчиков, в Англии учатся, в Хэрроу, — с гордостью произнесла она; нам пришлось прервать разговор, пока она доставала из сумочки «Эрме» свой телефон, и я, как положено, поохала и поахала, восхищаясь ее детьми. — А потом я увидела вас на свадьбе у Карлотты и сразу же узнала. Спросила у Карлотты, кто вы, она ответила, что вы занимаетесь искусством. Так что я про вас много чего знаю.

— Поняла, — ответила я, сжав лежащие на коленях руки в кулаки.

Внезапно у меня внутри все похолодело, хотя в церкви было тепло. Что ей известно? И что ей от меня нужно?

— Я узнала, что мой муж просил вас оценить его коллекцию. Он просил вас оценить ее ниже рыночной стоимости?

Я помедлила с ответом, притворяясь, что отвлекаюсь на экскурсовода, который громко рассказывал по-немецки о фресках. Что это еще такое? Ермолов решил попытать счастья еще раз и сыграть на сестринских чувствах?

— Он не упоминал никаких цифр. В любом случае я отказалась. Считаю себя недостаточно опытным специалистом для такой работы.

— Он вас так просто не отпустит.

Это я и сама сообразила. Ермолов пытается влезть в мою голову, просто мне в последнее время как-то было не до него. Совсем потеряла счет времени после приезда Элвина.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, изо всех сил пытаясь сосредоточиться.

— Вы ничего странного не заметили с тех пор, как вернулись из Венеции? Ну как будто у вас в квартире завелось привидение?

Откуда она знает?

Для оценки коллекции, продолжала Елена, Ермолову понадобилась именно я как раз по причине неопытности. Причем он хотел, чтобы я оценила ее ниже стоимости, потому что, как и многие состоятельные мужчины, он пытался снизить официальную стоимость своих активов до подачи заявления на развод, чтобы платить меньше алиментов. На развод он, по мнению Елены, собрался подавать в России, поскольку там суды традиционно более благосклонно относятся к мужьям и не прилагают особых усилий по выяснению реального размера их состояния. Однако последние несколько громких процессов привлекли слишком много ненужного внимания, поэтому для такого богатого человека, как Ермолов, было бы лучше не предавать дело огласке. А если оценку коллекции поставят под сомнение, то ему будет на кого свалить вину.

Мне стало больно. Еще как больно! Одно дело, когда я сама решила, что недостаточно хороша для оценки картин Ермолова, а вот когда я поняла, что и он того же мнения, то меня это обидело. Я-то думала, что поступила честно, отказав ему, и радовалась, что мне вообще выпала редкая удача увидеть эти картины, побыть рядом с ними, а это дорогого стоит. Возможно, мой отказ пришелся ему не по нраву, возможно, он пытался припугнуть меня всеми этими нелепыми выходками в моем дома, вот только открытку со Стаббсом это не объясняло… Я попыталась сосредоточиться на разговоре.

— То есть вашему мужу выгоднее развестись с вами в России. Вам, судя по всему, нет. Но почему это для него так важно?

— Мой муж… — закатив глаза, нетерпеливо перебила меня Елена, — пользуется авторитетом у властей. И хочет, чтобы так оно и дальше было.

— Ясно, — коротко ответила я, вспомнив слухи о политических связях Ермолова, — развод за границей, наверное, мог бы вылиться в скандал, а ему это совсем не нужно.

— В общем, я его ненавижу. Он обращается со мной как с пленницей, как с животным! А теперь просто хочет от меня избавиться и выбросить на помойку, как поношенные туфли! Говорит, наши отношения перестали быть «эффективными»!

Мне Елена ничуть не казалась похожей на старые туфли. На деньги, вырученные с продажи ее обручального кольца, можно целый год снимать квартиру в Мейфэре.

— Елена, я ценю ваше доверие, и мне очень жаль, что у вас с мужем такая ситуация, правда жаль, но я никак не могу понять, почему вы решили, что я могу помочь вам.

— Жутковато здесь, — поежилась она, оглядевшись по сторонам, — пойдемте отсюда.

Проявляя чудеса терпения, я последовала за ней на набережную, и мы обе заморгали, ослепленные палящим венецианским солнцем.

— Нам лучше вернуться.

Она медленно пошла вперед, держа меня под руку, как закадычную подругу. Ее лицо было совсем близко, я чувствовала ее запах, видела тонкую сеточку морщин около губ в тех местах, где подтяжка уже переставала работать.

— Значит, мой муж решил, что может вот так запросто избавиться от меня! — прищелкнув пальцами, продолжала она. — И он прекрасно понимает, что…

— Елена, прошу вас, давайте начистоту. Я не понимаю, к чему вы все это мне рассказываете.

— Мы с Павлом женаты уже много лет. — Повернувшись ко мне, Елена сжала мой локоть. — Тридцать лет. Я слишком много видела, слишком много слышала. После развода мне будет грозить опасность, это точно. Мне необходимо обеспечить свою безопасность.

— Но у вас же будут деньги! Возможно, не так много, как вы того заслуживаете, после стольких лет…

— Не в деньгах дело, — прошептала она, впиваясь ногтями в мой локоть. — Вы что, газет не читаете? Россия не Европа, хотя и изо всех сил притворяется. Если мы с Павлом разведемся, они сочтут целесообразным от меня избавиться! Люди, которые не устраивают власть, оказываются в тюрьмах или с ними происходит еще что похуже. Мне грозит опасность, вы что, не понимаете?

Прежде чем я успела ответить, что единственное, что я понимаю, так это то, что она сошла с ума, Елена сделала шаг в сторону и, к удивлению толпы туристов, безупречно выполнила пируэт на своих котурнах. Эта женщина определенно ненормальная!

— Когда-то я была неплохой балериной! Встретимся вечером. Сходим кое-куда, отдадим дань памяти Дягилеву! Давайте прямо здесь, у церкви, в семь часов?

— Елена, прошу вас! Мне все это не нравится. Очень жаль, но я ничем не могу помочь вам.

— Еще как можете! — воскликнула она, и радостная улыбка тут же исчезла с ее лица. — Когда я увидела вас с Павлом, то решила, что вы…

— Шлюха?

— Ну да, проститутка. Потом Карлотта рассказала мне, чем вы занимаетесь, и мне захотелось побольше разузнать о вашей галерее. Чудесное, кстати, название — «Джентилески»!

— Спасибо…

— Только вот зачем вы так сглупили и упомянули название галереи во время беседы с французской полицией?

От неожиданности я задохнулась, словно выброшенная на берег рыба.

Утро на ступеньках Сакре-Кёр, мой последний день в Париже. Я до сих пор помнила этот запах, запах жженого мусора, выхлопные газы туристических автобусов, марихуана, кофе. У меня в руке телефон Рено, в аэропорту Шарль де Голль целый отряд полицейских поджидает девушку с фальшивым паспортом, которая на посадку так и не явится. «В пути. Слышал когда-нибудь имя Джентилески?» — написала я им. Осторожность, гордыня, глупость, неуемное желание рискнуть. С Рено я разобралась, но как Елена могла узнать об этом? Неужели и открытка со Стаббсом — ее рук дело? Какого черта тут происходит?

Елена явно с удовольствием раскрывала свои козыри. Устремив взгляд в дальний конец набережной, я боролась с желанием взять и столкнуть ее в воду, с внезапным ощущением удушающей клаустрофобии, как будто это странное сплетение обстоятельств сжало мне горло и зашипело, подобно девятиглавой гидре, которая находится в постоянном движении. Я думала, что в безопасности, что здесь, в Венеции, прошлое не настигнет меня, хотя Элвин и… Так, перестань! Не думай об Элвине! Надо сосредоточиться на этой безумной стерве, которая пытается украсть твою новую жизнь!

— Понятия не имею, о чем вы, — сдержанно ответила я.

— Еще как имеете! Мне нужна ваша помощь с одной картиной, — прошептала она мне на ухо, словно рассказывая особенно скандальные сплетни, где-то впереди маячила фигура охранника. — Вы же разбираетесь в живописи, правда, Джудит?

10

Остаток дня я провела, лежа на кровати с замирающим сердцем. Ермолов все знает. Елена все знает. Может, мне просто поместить рекламу в чертовой «Коррьере делла сера»? Мне и так уже мерещится, что под кроватью прячется Ромеро да Сильва! Это не кончится, никогда не кончится! И что мне теперь делать? Утопить в лагуне Елену Ермолову, а заодно и ее телохранителя? А что, было бы забавно. Некоторые бы точно посмеялись. Я мысленно отругала себя за такие мысли. Значит, я была права насчет церзетцунга, которым занялся Ермолов, ведь Елена назвала мое настоящее имя. Кто же им рассказал? Я снова и снова прокручивала в голове наш разговор с Ермоловым за ужином в его особняке. Кажется, он что-то говорил о Париже? В отчаянии я впилась зубами в костяшки пальцев. Он все знал еще до того, как пригласил меня приехать! А я-то, дура, гордилась, радовалась… Нет, сейчас не время страдать от уязвленной гордости. Крайне субъективный рассказ Елены обо всей этой истории с разводом все-таки похож на правду. Ермолов хотел, чтобы я оценила коллекцию ниже рыночной стоимости, думал, что сможет надавить на меня. Это все вполне вероятно. А что насчет его жены? Ей и правда грозит опасность? Ее мрачные рассказы не вызывали у меня доверия, но, судя по степени тревоги Елены, сама она в них верила. Она была готова бросить вызов мужу, к тому же упомянула какую-то картину. Значит, вся эта история связана с картиной. Так, что у нас дальше… Защитить себя, пребывая в полной неизвестности, я не могу. Придется с ней встретиться. Вести себя осторожно, вытянуть как можно больше информации.

К семи вечера мне удалось взять себя в руки. На причале меня проводили на медового цвета яхту, где в каюте ждала госпожа Ермолова. Для поездки на Сан-Микеле, остров мертвых, я выбрала подходящий черный цвет: шелковые брюки «Эквипмент» и простой трикотажный топ с круглым вырезом, — но в последнюю минуту решила, что слишком похожа на ниндзя, и накинула на плечи тяжелый кашемировый платок бирюзового цвета, тем более что вечером на лагуне бывает ветрено. Молча мы отправились в путешествие по молочно-нефритовым водам, любуясь бесконечно прекрасными видами Гранд-канала. Две дамы на романтической прогулке. Телохранитель стоял на корме рядом со шкипером и беспрерывно курил. Лодка повернула в сторону Каннареджо, и через несколько минут я почувствовала, как лодку закачали волны открытой лагуны. Я бы с удовольствием покурила, но на полпути до острова заметила, что Елену мутит, и решила пожалеть ее. Когда мы причалили около Сан-Микеле, она сошла на берег, наклонилась, прижав лоб к коленям, и простояла так несколько секунд, а это не просто сделать в вечернем платье с корсетом от «Версус» и на четырехдюймовых каблуках.

— Шкипер подождет нас, — величественно провозгласила она. — Вам уже доводилось бывать здесь?

Нет, не доводилось. Генри Джеймс, может, и говорил, что Венеция — самая красивая усыпальница на свете, но сейчас мне совсем не хотелось заниматься этим вопросом.

— Его могила в православной части. Пойдемте!

В отличие от остального города, Сан-Микеле оказался очень ухоженным, веранды домов из красного кирпича украшали тисовые ветви. Шпильки Елены издавали неприятный звук, вонзаясь в гравий, но она горделиво плыла вперед, расправив плечи. Ну конечно, чего не сделаешь ради Дягилева.

— Вот он, — сказала Елена, и я увидела памятник из светлого камня с позолоченной надписью кириллицей.

Елена удобно устроилась на соседней могиле, достала из сумки бутылку «Столичной», три граненых стакана, налила и повернулась ко мне:

— Один для вас, второй — для меня, третий — для маэстро.

Мы помянули Дягилева, выпили, а третий стакан Елена выплеснула прямо на памятник. Наверное, он так сверкает из-за регулярных возлияний, подумала я, наконец-то прикурила и протянула Елене стакан за добавкой.

— А к Стравинскому зайдем? — как ни в чем не бывало поинтересовалась я вполне в духе нашей декадентской коктейльной вечеринки. — Он всего в одиннадцати могилах отсюда.

— Фи! — фыркнула Елена. — У него же сплошной плагиат!

Да, не самый удачный ход, подумала я и решила попробовать зайти с другой стороны:

— Так вы в прошлом балерина?

— Балерина, пожалуй, громко сказано. Несколько лет пыталась поступить в училище при Большом театре, но не получалось. Потом я познакомилась с Павлом, — добавила она, снова фыркнула и хлопнула еще стакан. — Решила, что здесь мы сможем нормально проговорить.

— Хороший выбор. Елена, мы ведь с вами встречались и раньше, да? Еще до того, как вы увидели меня в загородном доме? Еще до свадьбы Карлотты? Впервые вы увидели меня на яхте Михаила Баленски.

Баленски, также проходивший под прозвищем Человек из Стана, был печально известным торговцем оружием, точнее — бизнесменом. Он пригласил Стива на вечеринку как раз в тот момент, когда я была на «Мандарине». Карлотта сыграла роль невесты Стива, а я потихоньку занялась промышленным шпионажем на нижних палубах яхты. Память на лица у меня хорошая, поэтому я быстро вспомнила, где видела это сильно загорелое и неудачно накрашенное лицо.

— Верно. Поэтому я и решила, что вы… Как вы там это назвали — девушка легкого поведения?

Колокола на невысокой миниатюрной базилике пробили восемь, и звук эхом разнесся по кладбищу.

— Кажется, кладбище сейчас закроется.

— Мы здесь с частным визитом, Павел расстарался, — криво усмехнулась Елена. — С паршивой овцы хоть шерсти клок, правда?

— Итак, начнем, — произнесла я, сделав глубокий вдох. — В две тысячи седьмом году коллекция Ростроповича была выставлена на аукцион в одном из главных домов Лондона. Сделку отменили в последнюю минуту, поскольку один русский купил всю коллекцию целиком за двадцать пять миллионов долларов и пообещал вернуть ее в Россию. Этот патриотичный поступок серьезно прибавил ему популярности. Мне продолжать? — спросила я, только теперь заметив, что Елена практически не слушает меня и снова роется в сумочке. — Вы хотите напугать меня, потому что сами до смерти перепуганы. Хотите заполучить картину, которую сможете передать российскому государству в обмен на собственную безопасность. Так же, как тот бизнесмен поступил с коллекцией Ростроповича?

— А вы быстро соображаете, — подняв голову, улыбнулась Елена и протянула мне пачку ксерокопий.

— Либо ты быстро соображаешь, либо быстро становишься трупом.

— Что? — пораженно воззрилась она на меня, хотя и неясно почему.

— Да ничего. Не обращайте внимания.

Я взглянула на бумаги: распечатки онлайн-издания итальянской газеты, статья об убитом в Риме английском арт-дилере Кэмероне Фицпатрике, короткая заметка на французском о расследовании загадочной смерти в неком отеле недалеко от площади Одеон в Париже. Обе заметки я, разумеется, читала.

— Похоже, мы обе довольно неплохо соображаем. Может, пропустим прелюдию? Я замерзла.

— А вы выпейте еще. — И тут Елена произнесла нечто такое, от чего у меня совсем перехватило дыхание. — У моего мужа есть рисунок Караваджо.

Да, до прима-балерины она, может, и недотянула, а вот драматическая актриса из нее бы вышла прекрасная.

— Это невозможно! Всем известно, что Караваджо не рисовал! Он этим знаменит!

— И тем не менее…

— Это наверняка подделка, иначе и быть не может! Что бы он вам ни наговорил…

— Он мне вообще ничего не говорил. Просто купил эту картину вместе с Баленски. Вот ее-то я и хочу получить.

— Ваш муж показал мне работу Караваджо, но это копия. Потрясающе выполненная, но все-таки копия, и вашему мужу это прекрасно известно.

— Я не о той картине. Это рисунок, сделанный Караваджо в Венеции.

— Елена, Караваджо не рисовал и, более того, ни разу не был в Венеции. Не знаю, что вам удалось разузнать, но даже не пытайтесь впутать меня в это. Не выйдет. Мне очень жаль, что вы оказались в такой сложной ситуации, если все, что вы рассказали мне, действительно правда, но, думаю, на этом нам лучше закончить разговор, — сказала я, встала и пошла в сторону пристани.

— Стойте! Простите меня! Пожалуйста, не уходите! — В тусклом сумеречном свете Елена, в неподобающем случаю платье, держась рукой за горло, напоминала надгробную статую, и все же что-то в ее голосе заставило меня остановиться и обернуться. — Я не пытаюсь вам угрожать! Мне плевать, кто вы такая и что сделали! Я знаю, как мой муж нашел вас. Каким-то образом это связано с тем мужчиной в Париже! — сбивчиво бормотала Елена, и я вдруг поняла, что она начала прикладываться к бутылке с водкой гораздо раньше, чем мне казалось.

Спасибо маме — я в этих делах разбираюсь неплохо. Елена разрыдалась, размазывая слезы по щекам, отчего в бронзаторе оставались светлые дорожки.

— Так, Елена, пойдемте отсюда! Начинает холодать. Поедемте ко мне, я напою вас кофе.

Везти ее к себе домой мне совершенно не хотелось, но в таком состоянии показываться с ней на людях — еще меньше. Я крепко обняла ее за плечи и вдруг заговорила с ней уверенным, но мягким голосом, как в детстве, когда пыталась уложить напившуюся мать в постель:

— Ну же, давайте потихоньку возвращаться.

Значит, Елена все знает. Ермолов тоже. Если я ничего с этим не сделаю, Элизабет Тирлинк конец! Ермолов унизил меня, использовал, и от одной мысли об этом во мне зажегся крошечный, давно забытый огонек. Поскольку легко избавиться от Елены мне не удастся, надо ее использовать, иначе Ермолов разрушит мою жизнь, и Елена прекрасно это понимает.

Пока мы пересекали лагуну, Елену вырвало, после чего в голове у нее, кажется, немного прояснилось. Я попросила лодочника подвезти нас поближе к пьяцце и объяснила телохранителю, что помогу госпоже Ермоловой переодеться в чистое, поскольку ей стало нехорошо. Он с непроницаемым лицом встал у входа в мою квартиру. Интересно, бывал ли он у меня в гостях раньше? Открывая дверь, я с подозрением втянула носом воздух, но не ощутила посторонних запахов, если не считать аромата свечей от «Трюдона». Я спросила Елену, не голодна ли она, но русская лишь нетерпеливо покачала головой, поэтому я сварила нам кофе, добавив в ее чашку сахара. Потом достала домашние брюки, носки и джемпер, велела ей переодеться, и мы уселись рядом на диване. Умывшись и переодевшись в простую одежду, Елена стала казаться намного моложе, и я снова подумала о том, что в молодости она наверняка была настоящей красавицей.

— Они были здесь, — начала я. — Люди вашего мужа. Передвигали мои вещи, — туманно добавила я, не собираясь говорить ей, какие именно вещи или что, по моему мнению, хотел мне сообщить ее муж.

— Я так и думала. Вот так они и работают, поначалу. В смысле — он и Баленски.

— И вы хотите сказать, что они вместе приобрели рисунок якобы работы Караваджо. Они друзья?

— Дружили, работали вместе, но это все в прошлом. Когда-то они заработали много денег на недвижимости в Москве, — ответила Елена.

Я вспомнила Машин рассказ о том, как Ермолов разбирался с неудобными жильцами. Раз он еще и с Баленски связан, то ничего удивительного, что его считают негодяем.

— Продолжайте, Елена.

— Но друзьями после той истории они не стали, — усмехнулась она, босой ногой пододвинула к себе стоявшую на полу сумочку и достала оттуда вторую газетную вырезку.

— Помните мужчину, который погиб в номере отеля? Он работал на моего мужа. И на Баленски.

— Я знала его под именем Монкада, — кивнула я, понимая, что дальше притворяться бессмысленно, особенно если учесть, что его я не убивала.

— Вы ведь были там в ночь убийства?

— Да, — поколебавшись, кивнула я. — Я собиралась продать ему картину и привезла ее в отель на площади Одеон. Ушла до того, как его убили.

— Моему мужу это известно. Его люди следили за отелем. Там была еще одна картина. Монкада должен был передать ее от лица моего мужа и Баленски, но тут Монкаду убили. Муж попытался найти картину, но она пропала. Он решил, что Баленски переиграл его, подослав вас.

— Постойте! Ваш муж думает, что я украла его Караваджо?! Поэтому он преследует меня?!

— Думаю, да. Считает, что вы надули и его, и Баленски.

— Бред какой-то! Я тут ни при чем, честное слово!

— Послушайте, вот все, что я о вас знаю: некую женщину по имени Джудит Рэшли допрашивала итальянская полиция в связи с убийством арт-дилера Кэмерона Фицпатрика. Затем эта женщина открывает в Париже галерею и регистрирует ее под названием «Джентилески». Затем ту же женщину замечают уходящей из отеля, где было совершено еще одно убийство, и у нее с собой картина. Затем — раз! — и галерея под названием «Джентилески» вдруг открывается в Венеции, но зарегистрирована она на имя Элизабет Тирлинк. А картина исчезла.

— Елена, откуда вам все это известно? Это как-то подозрительно. Вы же сказали, что расстались с мужем, так?

— Да, мы больше не вместе, но официально я состою с ним в браке, пока он готовит все для развода. На данный момент мне разрешено, — презрительно фыркнула она, — жить в принадлежащих нам домам. Но мы никогда не пересекаемся. В тот вечер, во Франции, я приехала без предупреждения. Хотела поговорить с ним.

— А как вам удалось разузнать подробности этой истории?

— Из меня бы вышла неплохая шпионка, я же русская, забыли? Как только я узнала, что Павел хочет со мной развестись, то сразу стала собирать информацию, — горько усмехнувшись, объяснила она.

Конечно, рассказанная Еленой история меня поразила, но вместе с тем и вызвала некоторое облегчение. Если Ермолов пытается меня запугать, чтобы я вернула ему картину, которой у меня нет, то я быстро смогу устранить это непонимание. В отель на площади Одеон я принесла небольшую работу Герхарда Рихтера, купленную совершенно законным образом компанией «Джентилески» на аукционе. К сожалению, я лично не присутствовала на продаже, поскольку аукцион был закрытый, иначе я смогла бы показать ему, как делаю ставку, а вот провенанс картины имеется в наличии, наверняка! Картину я подарила Дейву — другу, с которым познакомилась еще во время работы в «Британских картинах» и который после армии работал там носильщиком. Благодаря некоторым связям, которые оказались очень полезны нам обоим, он продал Рихтера, и на эти деньги они с женой переехали в чудесную деревушку недалеко от Бата, где Дейв переквалифицировался в преподавателя истории искусства. Я вкратце обрисовала ситуацию Елене. Та нервно разглаживала газетные вырезки, как будто это ее талисман, а потом сказала:

— Допустим, Джудит, я вам верю. Но мне нужен Караваджо! У вас есть секреты — что ж, пожалуйста, мне на них наплевать! Моему мужу, как я догадываюсь, тоже, если убедить его в том, что картину украли не вы! Я предлагаю вам найти для него эту картину, а когда вы ее найдете, сообщить мне о ее местонахождении, вот и все!

— Елена, что вы задумали? Поиграть в «Одиннадцать друзей Оушена»? Мне-то это зачем?

— Если вы не согласитесь, я расскажу ему, что побывала здесь, — ответила она, кивнув на окно, и я сразу же вспомнила о стоящем внизу телохранителе. — Какое совпадение! Мы же обе подруги нашей дорогой Карлотты! А потом расскажу, что видела картину у вас, и тогда он сначала убьет вас, а потом уже станет разбираться, где картина. Или я могу обратиться в итальянскую полицию, предложить им открыть некий контейнер, а затем поинтересоваться вашими поддельными документами. А еще я думаю, что вы согласитесь, потому что вам это нравится.

Она одновременно и угрожала мне, и предлагала сыграть в своего рода игру. В каком-то смысле мне даже нравилась идея помочь ей насолить Ермолову. Я сделаю это не ради нее, а ради себя. Надо просто подыграть ей. Мне нужно время, чтобы все хорошенько обдумать.

— Ладно, Елена, ваша взяла. Шах и мат! Не понимаю, почему он хочет с вами развестись, ведь вы великолепны!

— Да, — печально отозвалась она, — когда-то это было так…

11

Мы с Еленой договорились встретиться на следующий день в кафе на крыше Музея Пегги Гуггенхайм и пообедать. Бóльшую часть ночи я провела в обнимку с ноутбуком. То и дело вздрагивала, услышав скрип паркета или шуршание неизбежно проживающих за штукатуркой венецианских крыс, но, поскольку теперь я понимала, кто за всем этим стоит, «привидений» Ермолова я уже не боялась. Беспокоило другое: кто же смог опознать меня в Париже?

Оказывается, что, когда в тот вечер я встретилась с Монкадой на площади Одеон, он уже работал на Ермолова с Баленски и вскоре должен был передать им предполагаемого Караваджо. Про темные делишки Баленски я и так знала, поэтому ничуть не удивилась, получив подтверждение тому, что и Ермолов не отличался безупречной репутацией. Монкада — итальянский мафиози, занимается сомнительными картинами, а «рисунок» Караваджо казался мне крайне сомнительной историей. Монкада вполне мог поставить олигархов в известность о том, что договорился встретиться со мной в отеле. Только одна неувязка: Елена сказала, что кто-то видел меня выходящей из отеля с картиной. Это точно не Монкада, потому что итальянец в этот момент лежал на полу в номере на четвертом этаже и Рено как раз душил его. Значит, мне нужно выяснить, кто этот неизвестный, и действовать придется через Елену. Позвонить Ермолову и сказать, что в глаза не видела его Караваджо, — идея идиотская. Во-первых, с какой радости ему верить мне, во-вторых, если я не раскрою его источник, то никогда не освобожусь от последствий этого глупого сообщения.

С планом Елены была только одна неувязка: даже мысль о том, что эта картина действительно может существовать, просто абсурдна. Все эксперты, с которыми я консультировалась по поводу Караваджо, в один голос заявляли, что великий художник никогда не брал в руки карандаш, ну в крайнем случае делал отметки на полотнах, чтобы правильно расположить модели, однако насчет того, бывал ли он в Венеции, единодушия действительно не наблюдалось. В онлайн-архиве Лондонской библиотеки я нашла статью одного венецианского профессора, который разбивал эту версию в пух и прах, поэтому я скопировала ее на телефон, чтобы показать Елене. Надо избавиться от нее, потом связаться с Ермоловым, объяснить, что вышло недоразумение, а затем заняться поисками неизвестного, опознавшего меня в Париже. Всерьез замышлять отомстить олигархам я, конечно, не стала бы — не моего полета птицы, — но по дороге в Музей Гуггенхайм я все же позволила себе немного пофантазировать о том, что бы я с ними сделала.

Когда я поднялась в кафе на крыше музея, Елена уже ждала меня при полной боевой раскраске. Она успела выпить полбутылки «Пино гриджио», но я налила себе стакан воды, надеясь, что она последует моему вдохновляющему примеру.

— А где ваш друг? Снова шастает по моей квартире?

— Юрий? Он попросил отпустить его по делам, так что я отмечаю неожиданно свалившуюся свободу! — с вызовом произнесла она, подливая себе вина.

Я забрала у нее бутылку, вылила все содержимое в ведерко со льдом, потом опрокинула туда бокал.

— Выпейте воды, Елена! В пьяном виде от вас толку мало, и хватит упиваться жалостью к себе!

Она было запротестовала, но тут к нам подошла официантка. Я заказала брускетту с мятой и фенхелем и порцию равиоли. Что касается углеводов, я обычно предпочитаю рискнуть фигурой. Елена попросила салат-микс без заправки.

— Елена, я обдумала то, что вы мне сказали, — начала я, когда официантка поставила перед моей собеседницей ее унылый обед. — Не думаю, что смогу помочь вам. Для начала нам обеим прекрасно известно, что, несмотря на всю эту парижскую историю, рисунка у меня нет. Знаю, вы мне верите. Значит, он у Баленски. Но на самом деле совершенно не важно, украл ли Баленски этот рисунок у вашего мужа или нет, — он в любом случае ничего не стоит. Даже если я и смогу найти его, то все равно окажется, что это подделка. Я полночи просидела в Интернете и нигде не нашла ни намека, что этот рисунок существует. Я даже связалась с экспертами по Караваджо. Предположим, вы сможете заполучить рисунок в надежде использовать его как рычаг давления, в бракоразводном процессе он вам никак не поможет!

Елена застыла с листом салата в зубах, свисавшим из уголка рта, и, по-волчьи оскалившись, прошипела:

— А почему бы вам просто не убить меня?

К тому моменту я прокрутила в голове уже около шести методов, как это сделать, но ни один из них не оставлял мне шансов уйти безнаказанной. Хотя Ермолов вполне мог бы мне за это заплатить. Может быть, лица сыновей Елены в канотье смягчили мою огрубевшую на старости лет душу.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — спокойно ответила я, глядя, как Елена дожевывает салат.

— Как у вас там принято говорить? — с усмешкой произнесла она, специально утрируя свой русский акцент. — Я слишком много знаю! — выкрикнула она и расхохоталась, уткнувшись лицом в тарелку.

Происходившее начинало меня утомлять, но зато равиоли с начинкой из тыквы и амаретти действительно удались повару на славу, поэтому я решила попробовать еще раз:

— Пожалуйста, включите голову! У вашего мужа и так есть невероятно дорогие картины, например Боттичелли. Чем она вас не устраивает? Почему бы вам не предложить государству эту картину?

— Он ничего мне не отдаст, — ответила Елена, сделав глоток воды и наконец справившись с истерикой. — Я уверена, этот рисунок существует и он подлинный! И я уверена в том, что вы поможете мне. Вот, смотрите!

Я было испугалась, что она вручит мне еще одну газетную вырезку, но на этот раз Елена, слава богу, просто повернула ко мне свой телефон. На экране я увидела фотографию, точнее, фотографию фотографии.

— Я сделала этот снимок в кабинете мужа. В тот день он сказал, что отныне мне запрещено находиться в наших домах одновременно с ним. Приказал прислуге собрать и упаковать мои вещи и отправил их на другой адрес, как будто служанку за дверь выставил!

Мне было знакомо чувство, о котором она говорила. Наверное, именно поэтому я все-таки взяла телефон, провела пальцами по экрану, то увеличивая, то уменьшая изображение.

На фотографии в сепии была изображена мастерская художника с огромным арочным окном, выходящим, судя по всему, на Гранд-канал, у окна стоял креденца, рядом с ним — диван с жесткой спинкой, покрытый узорчатым шелком. Над диваном висел рисунок в рамке. Я увеличила его — портрет женщины. Бюст, полупрофиль, локти разведены в стороны, как будто она на что-то опирается. Волосы в беспорядке, взгляд опущен, сдержанные линии, более темная, тщательно проработанная голова как будто была выполнена в другом цвете, хотя сам рисунок, кажется, черно-белый — на старой фотографии различить было сложно. Рисунок выглядел помятым, но, возможно, тут давало о себе знать стекло рамы или качество полотна.

— Это фото сделано в тысяча восемьсот девяностые годы в одном пансионе здесь, в Венеции! Это тот самый рисунок!

— Знаменитый Караваджо?!

Я пристально вгляделась в изображение, поднеся телефон к глазам, потом отодвинула подальше, потом снова приблизила. Неровная поверхность рисунка напоминала материю…

— На ткани?! — спросила я.

— Лён. Так написано в примечаниях, но я не успела прочитать все.

— В примечаниях?

— К фотографии прилагалось письмо, но у меня не хватило времени его сфотографировать. На фотографии видно, что этот рисунок был здесь сто лет назад, что он настоящий, что он существует! — сказала она с параноидальной уверенностью в голосе.

— Что еще вы запомнили?

— Набросок, мелом с каким-то маслом. Я запомнила, потому что по-английски это как-то странно звучало… «С каким-то маслом»…

— Извините, Елена, но это все ничего не значит. Фотографии для провенанса легко подделать — это классика жанра. В Германии была одна пара, которая занималась этим на протяжении многих лет! Вы показываете мне какое-то фото Викторианской эпохи, чтобы доказать, что этот ваш мифический рисунок не новодел. Ну хорошо, допустим, фотография подлинная, но этот портрет все равно подделка! Возможно, вы действуете из самых лучших побуждений и действительно верите в то, что говорите, но вам стоит отказаться от этой идеи. Честное слово! Вот, прочитайте сами! — сказала я, протягивая ей телефон со статьей из журнала.

Несмотря на расхожее мнение о том, что Караваджо побывал в Венеции во время своего путешествия из Рима в Милан в 1592 году (Provorsi et al 2001; Filicino 1990), гипотетическая возможность такого визита была с высочайшей долей вероятности опровергнута (Raniero 2003) по причине того, что основывается лишь на «вымышленном влиянии» (Raniero, ibid), что неудивительно, принимая во внимание миланского учителя художника Петерцано. Проще говоря, никаких доказательств пребывания Караваджо в Венеции не существует.

Елена посмотрела на меня долгим взглядом, а потом опустила глаза, и я даже пожалела, что так жестоко обошлась с ее «Пино гриджио».

— Сегодня я уезжаю из Венеции. Пожалуйста, отправьте мне это фото. И если несложно, запишите мой телефон.

— Мне жаль, что так вышло, Елена, честное слово…

С ее лица моментально улетучились следы опьянения, а вместе с ними и мягкость. Она наклонилась ко мне и произнесла резко и холодно:

— Нет, это мне вас жаль. Думаю, вы прекрасно понимаете, что с вами случится, если вы не найдете картину. Вы молоды, у вас впереди еще долгая, долгая жизнь. Как вы хотите ее провести? Здесь? — спросила она, театрально указав рукой на уже ставший мне родным, но в то же время каждый раз поражающий своей красотой вид. — Или в тюрьме?

— У вас на меня ничего нет, Елена.

— Может, и нет, а может, и есть. Но как бы я с вами ни поступила, поверьте мне, вы будете умолять меня об этом, если мой муж доберется до вас первым.

Я почти физически ощутила, как у меня резко расширились зрачки. Звон вилок и ножей и разговоры на множестве разных языков внезапно показались мне оглушительно громкими. Вот он, тот самый адреналин, который я почувствовала с Элвином, почти экстатический уход от реальности, и это будет продолжаться до тех пор, пока дело не будет сделано и я не приду в себя, глядя на то, что натворила. Я впилась ногтями в ладони. Джудит, не забывай о последствиях! Усилием воли я прикрыла глаза, ленивым жестом протянула Елене рабочий телефон, чтобы она переслала себе фотографию, а потом записала ее номер.

— Думаю, вы скоро мне позвоните, — сказала Елена, беря в руки сумочку и шляпу. — Вот увидите! Берегите себя.

Я посмотрела ей вслед. Твердая походка алкоголички со стажем. Не обращая внимания на возмущенные возгласы американской пары за соседним столиком, я достала сигарету и прикурила. Потом стала нервно крутить в руках телефон, как какой-нибудь подросток. А потом в ожидании счета я еще раз взглянула на фотографию, вошла в «Гугл» и открыла карту Гранд-канала. Вид из окна — я обратила внимание, что, кроме гондол, других лодок там не было, — напоминал угол Палаццо Грасси, а значит, этот пансион, скорее всего, находился в одном из зданий напротив. Найти будет несложно. Я просмотрела список палаццо, проверила их все, один за другим. Сейчас там везде были отели. Может быть, квартиру на фото не так уж и сложно отследить? Ну просто для того, чтобы убедиться в том, что этой фотографии никогда не существовало? Это в любом случае не помешает: если я позвоню Ермолову, то могу использовать информацию в качестве козыря и рассказать ему, что его чертов Караваджо — подделка. Тогда, возможно, мне удастся от него избавиться. К тому же, неохотно призналась я себе, я получу огромное удовольствие, сообщив ему такую новость.

Я подумала о Маше и об армии ее боевых подруг. Все их бесчисленные родственники работали в гостиничном бизнесе. Вдруг кто-нибудь из ее знакомых поможет мне найти изображенный на фотографии отель?

Я позвонила в домофон, но Маша не ответила, поэтому я порылась в сумочке, нашла клочок бумаги и неуклюже присела на корточки, чтобы на коленке написать ей записку. У входной двери записку оставлять не хотелось, но после ограбления ее начали запирать, поэтому я стала звонить всем соседям подряд, пока кто-то из них не впустил меня.

Тишина не есть величина постоянная. Тишина может быть разной: тишина телефонного звонка в пустом доме, тишина в комнате, где кто-то спит. Тишина на площадке Маши показалась мне звенящей, как будто из воздуха за слегка приоткрытой дверью просто взяли и удалили все звуки. Тишина неосязаемого ощущения потери. Одетая в черное Маша лежала навзничь на потертом персидском ковре, одна рука тянулась в сторону окна. Она пыталась доползти до окна и позвать на помощь? Багровая рана на правом виске напоминала розу, нарисованную на сильно напудренной бледной щеке. В своем ярком цветастом платке Маша казалась такой миниатюрной, похожей на сломанную матрешку, отброшенную в сторону капризным ребенком. При падении юбка задралась, открыв тонкие ноги в плотных бежевых колготках. Обычно в квартире пахло заваркой и жиром, но теперь воздух пропитался резким запахом мочи. Несколько ударов сердца, показавшихся мне бесконечными, я беспомощно смотрела на нее, понимая, что она уже никогда не будет дышать, никогда не пошевелится. Тот, кто взялся за эту работу, наверняка довел ее до конца. Я знаю, как выглядит искореженная, бесчеловечная пустота смерти.

Локтем я нажала на дверную ручку и вошла в квартиру, тихо прикрыв за собой дверь. Встала на колени, аккуратно опустила Маше платье, взявшись за подол двумя пальцами. Пусть она хотя бы выглядит пристойно. Она лежала на чем-то твердом, частично закрытом черным нейлоном ее платья. Я вытащила предмет и тут же отдернула руку, как будто обожглась: там оказалась икона, та самая Мадонна, которая пострадала в тот раз, когда кто-то проник в Машину квартиру. Половина лица Мадонны была оторвана.

Я осторожно обошла вокруг тела бедной Маши, зашла на крохотную кухню, взяла полотенце и обернула вокруг правой руки. Потом ощутила какое-то странное шевеление под ребрами, но тут же подавила его, как приступ кашля. Обернутой полотенцем рукой я осторожно открыла Машину пухлую сумочку из потертой кожи, которая стояла на расписной табуретке рядом с дверью, и достала оттуда потрепанную записную книжку в обложке из синей кожи. Я видела ее и раньше. Маша записывала туда телефоны учеников и отмечала оплату занятий. Я всегда платила ей наличными, поэтому единственным, что могло бы указать на факт нашего знакомства, был мой номер, но и такую улику оставлять было нельзя. Меня уже начинало трясти, я хватала ртом воздух, но все-таки засунула записную книжку себе в сумку и вернула полотенце на место. В голове мелькнула мысль о том, что ей все равно уже не помочь. Рано или поздно кто-нибудь найдет ее, ведь сейчас стоит такая жара.

12

А потом я побежала. Мимо сувенирных крокодилов, груды поддельных дизайнерских сумок, стоек с масками и стеклом, кляня Венецию за то, что здесь нет такси и так много народу, я бежала привычной дорогой до галереи, а мысли мелькали чуть ли не быстрее, чем ноги, потом на бегу нашарила в сумке ключи около морского вокзала Сан-Базилио, в отчаянии подняла металлические жалюзи, а затем… Затем я задохнулась от того, что увидела, и пулей вылетела на улицу, чтобы прийти в себя. Через некоторое время я осторожно вошла внутрь, снова опустила жалюзи и заморгала, привыкая к темноте. Весь пол завален бумагами и осколками разбитого стекла. Мой любимый стол измазан краской, которую я закупила для стен, и синими чернилами, которыми я от руки выписывала накладные. Материалов им досталось немного — как я уже говорила, люблю аккуратность и порядок, — но среди разбитого стекла и вороха бумаг блестели осколки крошечных чашек для эспрессо, которые я хранила для посетителей, оранжевые стаканы для воды и кувшин «Венини», все необходимые для моей работы инструменты были разбиты и разбросаны. Пустое пространство, еще недавно сиявшее красотой, мое маленькое королевство, теперь казалось совсем крошечным и зловещим. На автомате я предприняла жалкую попытку навести порядок, но вскоре бросила это дело. Вещи, которые я выбирала с такой любовью, сброшенные со своих мест и разрушенные, превратились в груду мусора. Обведя взглядом этот хаос, я поморщилась, открыла нижний ящик и с облегчением закрыла глаза. Пистолет на месте!

Работали, судя по всему, быстро. Они ничего не искали, просто хотели припугнуть. Пистолет Монкады лежал на своем месте, в потайном отделении нижнего ящика. Я достала его, стараясь не запачкать оружие липкой краской, и засунула в сумочку. Довольно долго я просто стояла и смотрела на крах того, что казалось мне самой заветной мечтой. Я и не такое видела. Более опытная галерейщица, возможно, просто достала бы помаду и написала бы на одном из разорванных каталогов название инсталляции, прикрепила вывеску на дверь и смогла бы еще и денег заработать на этом бардаке, но у меня уже не хватало терпения на все эти богемные шуточки. В тусклом искусственном освещении галерея напомнила мне хранилище в Лондоне, где мы с Дейвом проводили столько времени рядом с картинами, но, кроме света ламп, больше мне здесь не принадлежало ничего.

Я не сразу смогла смириться с этой четкой, совершенно поразительной мыслью. Глядя на разрушенную галерею, я ощущала вовсе не гнев, а облегчение! Мое бессознательное любит бить по больным местам, поэтому тут же подбросило мне еще одну идею: пора уже признаться себе — Элизабет Тирлинк до смерти мне надоела! Люди Ермолова разбили раковину, в которую она пряталась, и внезапно я с облегчением неожиданно для себя самой осознала, что Элизабет Тирлинк — дешевая подделка. Может, некоторым идиотам, любящим скупать современное искусство, она и казалась настоящей, но не мне. Я изо всех сил старалась стать ею, но всегда чувствовала себя неуютно в этой роли. Элизабет, мое детище, была типичной европейкой, состоятельной, но небогатой, имела непонятно какое образование, была чудовищно корыстолюбива — в общем, представляла собой сочетание всех тех черт, которые так презирала Джудит Рэшли. Меня беспокоило, что модель моего будущего «я» на самом деле оказалась всего лишь очередной Анджеликой Бельвуар.

Надо сказать, я хорошо поработала. Настолько хорошо, что мне было невыносимо видеть результат.

После того, что случилось, «Джентилески» вряд ли когда-нибудь вернется в бизнес. Тем не менее я еще не была готова признать этот факт. Какое-то время я собирала остатки карьеры Элизабет в три пластиковых мешка для мусора, потом поставила их в лодку-мусоровоз, как положено добропорядочной венецианке. Жалюзи я оставила закрытыми, повесила на дверь изнутри табличку «Закрыто». Громилы Ермолова разбили все замки — наверное, просто молотком, — но я засунула руку в почтовую щель и задвинула щеколду. С улицы не было видно ничего, что могло бы привлечь излишнее внимание или возбудить подозрения.

Затем я, разумеется, пошла в банк. Обналичила именной чек на десять тысяч евро, а потом еще один на ту же сумму, но выписанный уже на «Джентилески». В квартиру я вошла с пистолетом в руках. «Каракал F». Из этого пистолета Монкада пытался застрелить Рено в ночь убийства на площади Одеон. Вообще-то, я планировала избавиться от него вместе с остальными уликами — ну, если честно, вместе с головой Рено, — положить в спортивную сумку «Декатлон», которую я выкинула в Сену, но в последний момент вытащила. Рено я проводила в мир иной с помощью «Глока-26», которым меня заботливо снабдил Дейв, тот же пистолет помог мне разобраться с Жюльеном, владельцем секс-клуба, но этот экземпляр я выкинула в окно ночного поезда на Амстердам. «Каракал» весит немного, чуть больше семисот граммов, мало того, у него еще и съемный предохранитель, поэтому его можно легко разобрать. Я хранила этот пистолет у себя в галерее с полной обоймой пуль восемнадцатого калибра. Монкада не успел сделать ни одного выстрела, прежде чем Рено задушил его. На пороге я защелкнула магазин и прицелилась, представив себе, как в проеме появляется русский громила, с головы до ног покрытый татуировками. Прицелиться и нажать на курок. Но нет, похоже, мои призраки взяли выходной. Я достала свой старый паспорт из бельевого шкафа и как будто успокоилась, в квартире к этим штучкам я уже привыкла. Потом решила взять с собой оба паспорта. Элизабет может мне еще пригодиться, но теперь я некоторое время снова побуду Джудит.

Вещи были уже собраны — два черных лакированных чемодана «Римова» на четырех колесиках всегда стояли у меня наготове в гардеробной. «Римова» тяжелые сами по себе, но у них есть съемная подкладка на молнии, которую можно использовать как тайник. В каждом чемодане у меня был упакован универсальный гардероб, с помощью которого я могла создавать множество разных образов, а также полный комплект для занятий спортом и косметика. В первом чемодане одежда была в основном в стиле «зайки плейбой» — такие вещи мне понадобились бы, если бы я собиралась затусить с кем-нибудь вроде Таге Шталя, а во втором — более сдержанные и практичные, насколько такое описание вообще уместно для моего гардероба. Подумав, я открыла второй чемодан, приподняла аккуратно сложенную одежду, сунула за подкладку пистолет и пачку наличных, а потом закрыла кодовый замок, набрав шифр. Затем я на автомате прошлась по квартире, закрыла ставни, убрала все из холодильника, вынесла мусор, попутно продумывая очередной план дальнейших действий. В какой-то момент я остановилась и отправила Дейву сообщение:

Нужна серая шляпа, серьезный человек, быстро.

Спасибо, как всегда. Дж. Целую.

Дейв, может, и уехал жить в деревню, но связи у него остались. Как же все-таки хорошо, что с тех пор, как у нас наладились отношения, мы всегда говорили напрямую без долгих предисловий. Ожидая его ответа, я закончила собирать чемодан.

Сделаю. Дашь мне день? Надеюсь, все гладко. Д.

Дня у меня нет.

Тогда как только, так сразу. Погоди.

Я не была уверена, что когда-нибудь увижу свои картины, но, по крайней мере, надо было попытаться спасти их. Я передвинула осушитель воздуха, купленный для борьбы с венецианской влажностью, из гостиной в гардеробную, взяла несколько хлопковых чехлов для одежды, чтобы защитить картины, а потом стала брать их в руки одну за другой, лаская взглядом, с благоговением прикасаясь к ним кончиками пальцев. Добравшись до моей «Сусанны», я поняла, что призраки все-таки сделали свое дело.

На этой картине изображена практически обнаженная молодая женщина, которая в отвращении отворачивается в правую сторону от двух стариков, плетущих интриги за стеной, у которой она сидит. История Сусанны — это история победы добродетели над пороком. Два вуайериста подглядывали за ней, пока она купалась, а потом шантажом пытались склонить ее к сексу, она бросает им вызов, не поддаваясь на угрозы, их лжесвидетельство раскрывают и старцев казнят. Однако, как и в случае со многими другими каноническими сюжетами, эта история служит лишь прикрытием для того, чтобы иметь возможность изобразить Сусанну обнаженной. Зачем показывать момент, когда она отказывает обвинителям, а не тот, к примеру, когда она купается? Истинная тема здесь совсем не оскорбленная невинность, а анархия похоти: тот уровень, на котором художник изображает роскошную плоть Сусанны, заставляет зрителя встать на сторону старцев, даже если он того не желает. В старцах, в их нечистых помыслах, затуманенном похотью разуме мы узнаем самих себя, и это понимание обезоруживает.

Ярко освещенное лицо Сусанны было разрезано и реставрации не подлежало. Sfregio. Рассечено. В разрез была вставлена нижняя половина репродукции иконы Богоматери из Машиной квартиры. Ермолов считает меня такой идиоткой? Решил еще раз объяснить? Убрав с картины обрывок цветной бумаги, я провела пальцем по разрезу на холсте. Сусанна была не просто обезображена, она лишилась жизни, превратившись в плоский сгусток масла и красок и перестав быть даже объектом. Как завороженная я следила за собственной рукой, глядя на темное дерево подрамника, виднеющееся через дыру, обводила пальцами края. Что ж, там на самом деле ничего не было. Я смотрела, как пальцы забираются под рваный холст, тянут, рвут, смотрела, как трескается и отваливается лак, пока холст не вздыбился, а потом не опал, а пальцы сжались в кулак, вырывая тело Сусанны из рамы, руки с бешеной страстью гладили ее кожу, воплощая страсть старцев, их желание раздеть ее, раздвинуть ей ноги, сделать так, чтобы она дрожала и задыхалась, пальцы сжимали и царапали эту красоту, разрушая ее до основания.

Через некоторое время я заметила, что ногти у меня обломаны, а на предплечьях — длинные царапины. Кусочки краски застряли в волосах и на ресницах, обрывки холста валялись вокруг меня на полу, как будто здесь живет сумасшедшая бомжиха. Какой-то частью сознания я думала о Маше, и на секунду у меня мелькнула мысль о том, как хорошо было бы лечь на пол и просто подождать, пока они придут за мной, все они, все эти призраки, а я буду тихо лежать, пока они будут рвать на части все, что от меня осталось, и в конце концов я стану такой же пустой, как рама «Сусанны». Нет. Не сейчас. Мой взгляд упал на дверцы бельевого шкафа. Я вскочила на ноги и начала прибираться.

Закончив все приготовления, я осмотрелась и подумала, что квартира не кажется мне безопасным местом. Собралась вздремнуть, предварительно поласкав себя, но мое отношение к себе как-то незаметно стало совсем другим. После мастурбации появляется ощущение, что тобой попользовались. А еще я, к своему удивлению, обнаружила, что боюсь. Боюсь, что если попробую, то не почувствую ничего, кроме сосущей пустоты. В последний раз я огляделась по сторонам, пытаясь понять, не упустила ли чего, потом отнесла чемоданы вниз, оставила их в подъезде, заперла дверь и пошла в сторону площади, чтобы убить время. Я взяла кофе с собой, но на одном месте усидеть не могла, поэтому просто отправилась бродить по каналам Дорсодуро среди толпы туристов, не выпуская из рук телефон и каждые пять минут поглядывая на экран. Наконец Дейв прислал мне снап-код и время — 19:00. Отлично. Я присела в кафе, заказала еще один кофе, хотя кофе мне совершенно не хотелось, и бутылку воды, достала ручку «Монблан» и начала составлять список.

Мне нужно было узнать, на что пойдет Ермолов, если захочет по-настоящему достать меня, и как он попытается это сделать. Для большинства мертвой учительницы по русскому вполне хватило бы, но я прекрасно понимала, что это всего лишь начало, он просто обозначил намерение, так сказать. «Караваджо» наверняка подделка, но Ермолов однозначно верит в то, что рисунок подлинный и он у меня. Если я просто скажу ему, что ничего не знаю, проблемы это не решит. А судя по рассказам Елены, Ермолову известно, что я была на площади Одеон, что я как-то связана со смертью Кэмерона Фицпатрика. Если его громилы не доберутся до меня первыми, то за дело возьмется полиция. А что насчет Баленски? Если Ермолов думает, что я работаю на Человека из Стана, то наверняка позаботится о том, чтобы об их делах никто не узнал. Я понятия не имела, как связаться с Баленски, пока мне не перерезали горло, если он, конечно, не пользуется «Тиндер». Машинально я начала рисовать в углу страницы небольшой ножик. В иероглифике русского преступного мира татуировка с ножом на шее означала, что хозяин татуировки убил кого-то, отбывая срок. Юрия я снова увижу не скоро, но мне нужно узнать, сколько времени и какое расстояние я смогу выиграть.

В половине четвертого, ощущая горечь во рту от количества выпитого кофе, я снова бродила по улицам. Неподалеку от площади Сан-Поло раздался вой сирены — по каналу шел катер «скорой помощи». Мне всегда казалось крайне смешным, что в Венеции все аварийные службы перемещались на катерах, но сейчас я подумала о том, куда они могут направляться, и катер уже не показался мне забавным. Я могла думать только о себе. Еще один эспрессо. Когда часы на площади пробили семь, я тут же ввела код.

«Белыми шляпами» называют специалистов, которые работают законно, разбираются с внутрисистемными проблемами или багами. «Черные шляпы» используют профессионализм «белых», иногда ради выгоды, иногда просто смеха ради. «Серые», разумеется, являются своего рода промежуточным звеном. Многие из них работают на военных, поэтому я и обратилась к Дейву. Как только мы со «шляпой» вышли на связь по снап-коду, я сразу же перешла к делу. Ни он (или она?), ни я не представились.

Спасибо, что согласились помочь. Мне надо узнать, можно ли хакнуть счет в офшоре.

Тут же пришел ответ:

Ну разве что если вы президент компании, lol!

Правда? Даже если люди готовы заплатить за это серьезные деньги?

Такое бывает только в кино.

И русские на такое не способны?

Русские? Старая школа.

В смысле?

Правительство может мухлевать со счетами. Системы не существуют вовне. Многие так думают, но с частными счетами все не так просто. Они просто будут вас пугать.

Как?

Как всегда. Силой…

Да уж, мягко говоря… Пожалуй, труп старушки можно считать «старой школой».

Как насчет слежки?

ИМХО (Да что он имеет в виду? Ну почему нельзя нормально разговаривать?) Беспокоитсья не о чем, если вы не в бегах (:

Боже!

Сенсоры карт могут представлять собой проблему, даже если вы ими не пользуетесь. Следите за этим.

Спасибо! Телефон?

Купите новый.

Спасибо. Если вы мне еще понадобитесь?

Скину код.

Спасибо!

Да не за что.

Я написала сообщение Дейву:

Серая шляпа помогла. Огромное спасибо! Откуда взял?

Найроби. Береги себя, целую.

Кения. Шикарно.

От карт надо избавиться, так я и думала. Без них я чувствовала себя неуютно, но в моей жизни уже случались длительные периоды, когда я ими вообще не пользовалась. Вернувшись домой за чемоданом, я подошла к окну и стала кидать карты одну за другой в воду канала, чем крайне заинтересовала проходивших мимо немецких туристов. Взяв в руки последнюю карту, я засомневалась. Неброская карта, черный номер, небольшая закорючка подписи вместо имени и фамилии — карта на имя Кляйна Фенивеса моего любимого банка в Панаме. Пользоваться ей, конечно, нельзя, судя по тому, что я только что узнала, но, с другой стороны, глупо оставаться в случае чего совсем без подстраховки. Я положила карту обратно в бумажник, зашла в табачную лавку за сигаретами, купила там же билет в один конец на вапоретто до вокзала, дошла до остановки в состоянии сверхбдительности и усиленной работы периферийного зрения, хотя сам по себе чемодан был неплохим прикрытием. В сезон улицы Венеции переполнены растерянными женщинами с чемоданами на колесиках. Из сумочки у меня торчала книга о Караваджо. Вапоретто отчаянно пытался протиснуться между уродливыми причалами и гаргантюанских размеров круизными лайнерами, а я сразу же начала читать. На ступеньках перед вокзалом ко мне подошел носильщик с тележкой, но я отказалась от его услуг, пошла к кассе и после недолгих колебаний купила билет во второй класс. Добро пожаловать в старый мир, Джудит. Я устроилась поудобнее в углу и приготовилась к долгой дороге: мне предстояло две пересадки, сначала в Мюнхене, потом — в Утрехте.

Алтарь в церкви Санта-Ирене в Лечче создан Гвидо Рени, изображен на нем архангел Михаил, так называли Караваджо — главного соперника Рени. В 1602 году Рени покидает Рим и возвращается к себе на родину в Болонью, причем в письме другу он говорит, что отъезд связан с тем, что Караваджо победил его. Рени был из числа тех художников, которые полагали, что живописец должен изображать лишь прекрасное, увековечивая в своих полотнах непогрешимый идеал красоты. Как и многие современники, он не одобрял «непочтительность», которую проявлял в своих работах Караваджо, порицая ломбардийца за отказ от вежливого приукрашивания реальности. Творчество гения его пугало. В начале того года Караваджо закончил полотно, на котором изобразил троих мужчин за ужином в знаменитой римской таверне, куда приходили художники выпить и посплетничать. На столе лежит довольно чистая льняная скатерть, а вот еда очень простая: черствые на вид буханки хлеба, ваза с фруктами не первой свежести, жареный цыпленок, судя по всему, сделавший карьеру на ниве легкой атлетики. Мужчин обслуживает сурового вида трактирщик, на лице которого явно читается недовольство клиентами, ведь от таких не дождаться щедрых чаевых. Однако если присмотреться повнимательнее, то можно понять, что на картине запечатлено чудо. Молодой мужчина во главе стола — Христос, это сцена ужина в Эммаусе, когда Иисус впервые явился своим ученикам после воскресения. Здесь нет ни сусального золота, ни ликующих ангелов. Чудо свершается в полумраке, склонившийся к столу трактирщик отбрасывает тень на стену позади Христа, и эта тень образует темный нимб вокруг головы Спасителя, а гроздь винограда и лимон на фоне накрахмаленной скатерти по форме напоминают рыбу — первый символ христианства. Божественное скрывается внутри мирского, и разглядеть его могут лишь те, кто способен видеть.

Поезд ехал по раскаленной равнине Венето, а я все разглядывала эту иллюстрацию, впиваясь ногтями в ладони. Темные тени от канделябров вокруг стола напомнили мне о том, как разметалось на полу черное платье Маши. Снова и снова я всматривалась в фигуры на картине, в широко открытые глаза, протянутые к Спасителю руки. Мне хотелось оплакать смерть Маши, но слезы никак не приходили, даже когда я намеренно заставляла себя в подробностях вспоминать ее лежащее на полу тело. Ты ни в чем не виновата, Джудит! Да, я не виновата ни в чем, но вместе с тем — во всем, думала я. Часы медленно ползли вперед, поспевая за несущимся по знойной равнине поездом, нагревавшимся, несмотря на опущенные жалюзи на окнах. В вагоне было пусто, и эта пустота казалась единственной во всем мире доступной мне благодатью.

Потом читать стало слишком темно, да и ноги от долгого сидения у меня окончательно затекли, поэтому я встала, немного размялась и пошла по полупустым вагонам в направлении вагона-ресторана. Есть я просто не могла, но все-таки купила банан и бутылочку сока «Тропикана», чтобы как-то убить время. На часах было 11:20, ехать предстояло всю ночь. Когда я платила за сок, из вагона первого класса в ресторан зашел молодой человек. Джинсы, белая рубашка, темно-синий кашемировый свитер грубой вязки. Что ж, неплохо. Он вежливо кивнул официантке и украдкой взглянул на меня:

— Buonasera[5].

— Buonasera.

Он взял кофе маккиато и, расплачиваясь, снова взглянул на меня. Вы путешествуете одна, мисс? После долгого периода итальянского солнца кожа у него наверняка теплая и шелковистая, цвета пенки на кофе.

— Sei da sola? Вы одна?

Пластиковый стол слегка раскачивался в ритме движения поезда, и я задумалась, что лучше ответить.

Около ворот моей школы часто ошивался мелкий наркодилер по имени Боссун, предлагая нам крошечные пакетики с травой и спидами в обмен на ворованные пятифунтовые банкноты. Ездил он на видавшем виды белом «БМВ», что в нашем районе считалось гламурным, парень был вполне симпатичный, если, конечно, великаны из Нигерии в вашем вкусе. Товар его меня совершенно не интересовал, но иногда он угощал меня сигаретой «Ламбер энд Батлер», и мы болтали о том о сем. Как-то раз, когда у моей мамы был очередной «плохой период», да еще у нас снова отключили за неуплату электричество, а на кухне не оказалось ничего, кроме банки с засохшими остатками арахисового масла, он спросил, не хочу ли я сделать для него закладку. Пообещал пятнадцать фунтов, отвез меня в центр на своей чудесной машине, где было так тепло, и остановился около большого дома на Хоуп-стрит, рядом с собором, затем вручил мне потрепанный учебник и сказал положить его в полиэтиленовый пакет, заменявший мне школьный рюкзак. Товар был приклеен скотчем внутри, прямо над предисловием к эссе Вальтера Беньямина.

— Студентишки! — презрительно бросил мне на прощание Боссун. — Не забудь бабло забрать!

От ветра школьная юбка плотно облепила ноги, пока я ждала на пороге дома, но холода я не чувствовала. Меня трясло от адреналина, мышцы сводило от напряжения, а внутри взрывался фейерверк. Впервые я нарушала закон и твердо верила, что стоит мне совершить малейшую ошибку, как я тут же окажусь в полицейском участке, и осознание этого приводило меня в возбуждение. Я держала книгу под пальто, пыталась успокоиться и выглядеть как обычная школьница на случай, если за мной кто-нибудь наблюдает. Наконец дверь открылась, на пороге появился парень, которого интересовало явно что-то покрепче травки. Молодой, не намного старше меня, но белки глаз, угрюмо смотревших на меня из-под спутанных, мышиного цвета волос, уже пожелтели. Он протянул руку за книгой, и я увидела следы от уколов на его сероватых предплечьях, на мгновение показавшихся из-под поношенного свитера. Я стояла в коридоре между двумя вонючими мешками с мусором и ждала, пока он отклеит скотч, заберет товар, положит на его место несколько смятых купюр и аккуратно закроет книгу.

— Ну пока… Э-э-э, увидимся! — произнес он на удивление приятным голосом образованного человека.

Боссун, кажется, остался мной доволен, даже пятерку сверху накинул. Вот тогда-то я и стала его курьером. Он преспокойно объяснил мне, что школьная форма — отличное прикрытие.

— Кто станет подозревать школьницу? — пожал он плечами, ведь к нему часто приставала полиция. Считали его дилером просто потому, что он черный.

— А может, потому, что ты и правда дилер? — спросила я и тут же испугалась, что он надает мне по ушам, но он рассмеялся и сказал, что я слишком остра на язык и это до добра не доведет.

У Боссуна имелась своя квартира в районе Токстет, две крошечные комнатенки, пропахшие потными ногами и благовониями, но зато там был газовый камин и яркие африканские покрывала на старой мебели, а если задернуть шторы и включить музыку, то выходило довольно уютно. В какой-то момент Боссун сказал, что я могу оставаться у него ночевать, если надо, при условии хорошего минета перед сном. Когда тебе пятнадцать лет, с тобой никогда ничего не происходит, ты нигде не бывала и ничего не видела, от малейшего проявления внимания со стороны другого человека мир начинает сиять новыми красками, если хорошенько притвориться, что все именно так. Вот я и согласилась. Я называла его своим молодым человеком, по крайней мере про себя, и некоторое время даже испытывала гордость, когда он подъезжал к воротам школы на своем «бумере». Ничего, кроме минетов, он от меня не требовал, и слава богу, потому что член у него был размером со складной зонтик, но как-то раз я пришла к нему в гости и застала дома худого светловолосого парня в поношенном спортивном костюме. На столе стояла индийская еда навынос и несколько банок пива, к которым они оба уже приложились.

— Все пучком, девочка моя? Это Кайл, мой старый приятель. Кайл, это Джуди.

— Здорово, — бросил мне Кайл, даже не поднимая глаз от тарелки и поглощая курицу в соусе тикка пластиковой ложкой с такой скоростью, как будто впервые в жизни увидел еду.

— Посидите тут? Мне по делам надо сходить.

Боссун ушел, и некоторое время в комнате раздавалось только громкое чавканье. Через некоторое время я спросила Кайла, не хочет ли он включить телик, но он просто молча продолжал поглощать еду. И откуда только Боссун его откопал? Он, кажется, не семи пядей во лбу… Кайл выскреб последние остатки жира с поддона из фольги, я отнесла все контейнеры в загаженное мусорное ведро, стоявшее рядом с давно приказавшей долго жить плитой, открыла еще одну банку с пивом и протянула гостю, как настоящая хозяйка дома. Подумала, будет ли с моей стороны невежливо достать книжку.

— Боссун сказал… — вдруг пропищал Кайл.

— Что?

— Сказал, что ты…

— Что я — что?!

— Дело такое, я только что вышел. Ну типа сегодня, — промямлил он и многозначительно замолчал.

— Вышел?!

— Ну да, из тюряги…

— Ой! Ну тогда поздравляю, — ответила я, хотя мне, конечно, хотелось узнать, за что его посадили, но воспитанные девушки таких вопросов не задают. — Значит, ты пока тут поживешь? — спросила я, начиная подозревать неладное.

— Ну да. Недолго. Пока не разберусь типа.

— Ну я тогда, наверное, пойду.

— Но он сказал…

И тут я поняла, что он имеет в виду и почему Боссун срочно ушел по делам, а потом заметила в худом лице Кайла до боли знакомую надежду. Я смотрела на него и видела, как отчаянно он хочет дотронуться до меня, как едва заметно трясется банка с пивом в его пальцах с обгрызенными ногтями, и в этот момент я поняла, какую силу мне дает то, что находится под моей юбкой в складку и дурацкой школьной формой.

Вот так они нас приручают. Когда тебе пятнадцать лет, ты ничего в своей жизни не видела и нигде не бывала, малейший намек на такую силу подтолкнет тебя к краю, убедит в том, что все эти попсовые песни — правда, что это настоящая любовь, даже если тебя к ней принуждают или еще что-нибудь похуже. Поэтому ты на все соглашаешься, а потом однажды утром, лет через десять, просыпаешься и обнаруживаешь, что у тебя трое детей, рядом храпит какой-то левый толстяк, и начинаешь думать, как же так вышло и почему ты ничего не сделала. Почему ты променяла всю эту силу на розовые сопли и дешевые проявления внимания. Но я не из таких. Я уже тогда была другой. Любовь не для меня. Я собиралась узнать, что я могу заставить сделать мужчин, и однажды воспользоваться этим так, как нужно. Это было просто… необходимо.

Я дотронулась пальцем до его губ, делая знак замолчать. Встала, пошла в холодную спальню, опустила как смогла сломанные жалюзи и сняла с себя все, кроме трусиков. Залезла под хорошо знакомое одеяло «Эвертон» и улеглась на спину. Он целовал меня, от него пахло карри и травой. Говорил мне, что я прекрасная. Потом лег на меня своим худым потным телом, и я пожалела, что не накурилась, но уже через несколько секунд после того, как его член пронзил меня, он ахнул:

— Твою мать! Твою мать, чувиха!

Кайл замер, обнимая меня так крепко, что я едва могла дышать, спрятал лицо между моих грудей, а потом заснул. Я не шевелилась, чтобы не разбудить его, поэтому, когда Боссун вернулся, мы все еще лежали в обнимку.

— Ну как дела, голубки? — улыбнулся Боссун, залезая к нам под одеяло.

Я раскрыла объятия, и два тела, темное и бледное, развернулись ко мне, две руки обняли меня. Так мы и пролежали всю ночь, словно щенки в корзине, в оранжевом свете уличного фонаря, пробивавшегося в комнату через эти жуткие сломанные жалюзи. Я слушала их дыхание, сопение и стоны, и мне было больно от того, какие они юные и как недолго нам оставаться чистыми. Грязная простынь под моей голой попой намокла от спермы Кайла и моей крови. Мне показалось, что сейчас не стоит говорить им о том, что я была девственницей. Еще некоторое время я лежала без сна и как будто видела нас троих со стороны — таких невинных и таких отвратительных.

Молодой человек приподнял бровь и посмотрел на меня — растерянно, выжидающе, но при этом уверенно. В его взгляде читалось предложение, и мне нужно было всего лишь принять его. Тогда бы он трахал меня, пока за окном проносятся заснеженные, туманные вершины Альп, ложась марлевыми повязками на мое сердце. Все так просто.

— Нет, — ответила я, показывая на коридор, ведущий в вагон второго класса. — C’e…. C’e qualcuno. Я не одна.

— Allora, buonasera, signorina, — ответил он и, улыбаясь, допил свой кофе.

— Buonasera.

В одиночестве я вернулась на свое место и всю ночь смотрела в окно, пока поезд мчался в сторону Северного моря.

13

Четыре тысячи евро — недешевая цена за листок бумаги, но я не могла себе позволить дешевые варианты. Сначала я подумывала сделать американский паспорт, который делит первое место с британским в рейтинге самых полезных документов на свете, но поскольку я не была уверена, что смогу убедительно сымитировать американский акцент, то решила все-таки остаться подданной Великобритании. В Амстердам поезд прибыл утром, я чувствовала себя уставшей и разбитой, но сразу же села в метро и поехала в район Ниумаркт, где уже открылись кофе-шопы на окраине района красных фонарей. Пробравшись сквозь толпы наркоманов с красными глазами, я попытала счастья в нескольких дешевых гостиницах, пока наконец не нашла скучный, но вполне приличный номер за наличные. Приняв великолепный горячий душ, я позволила себе еще одну роскошь и проспала три часа кряду, а потом поехала к Алексу, который жил недалеко от Вондельпарка.

Живя в Париже, я была еще слишком глупа и наивна, считала, что все сойдет мне с рук, поэтому умудрилась открыть «Джентилески» на деньги, вырученные с продажи украденной картины. Картина — работы Стаббса — оказалась подделкой, и я подумала, что совесть моя чиста, но тут в моей жизни появился итальянский полицейский Рено Клере, сумевший убедить меня в том, что на самом деле он охотится за сокровищами искусства. Мы стали любовниками и в каком-то смысле даже друзьями, но потом я узнала, что он планирует сдать меня своему коллеге Ромеро да Сильве из отдела по борьбе с мафией. Раз уж я хотела играть честно, то пришлось с этим разобраться, но Рено оставил мне несколько подарков на прощание. Одним из этих подарков был Алекс, его «контакт» в Амстердаме.

Рено хвастался, что у него есть друг, мастерски подделывающий паспорта, но в нашу первую встречу, признаюсь, Алекс меня разочаровал. В Париже, после исчезновения моей подруги Лианны, мой любовник под прикрытием Рено отправил ее паспорт Алексу, и тот заменил ее фотографию на мою. С такими документами мне лежала прямая дорога в тюрьму, но Алекс совершенно не удивился, когда через некоторое время я заявилась к нему собственной персоной и попросила сделать еще один паспорт. Он был настоящим мастером своего дела, истинным профессионалом, но вот жилье его оставляло желать лучшего. Сидя в ночном поезде из Парижа в Амстердам, я представляла себе мастерскую, освещенную башню, подвал или каморку, в которую попадают через запутанную сеть коридоров в духе логова Фейгина, где трудятся согнувшиеся в три погибели над столами мастера с пинцетами и лупами. На самом деле Алекс оказался моложавым бородатым отцом семейства в жутких джинсах в обтяжку, которые ему были совсем не по возрасту, и в высоких кедах. Жил он в симпатичном домике XIX века в одном из престижных пригородов Амстердама, а делами занимался в свободной комнате.

Светская болтовня в подобных ситуациях представляет собой совершенно абсурдный социальный ритуал, но мы с Алексом послушно созерцали чашки с чаем без молока, сидя на его кухне, выкрашенной краской «Фарроу энд Болл», и обменивались ничего не значащими фразами насчет того, где провели лето. Такие безобидные беседы я могла бы вести со своим поставщиком кокаина. Потом мы поднялись на второй этаж, я встала перед закрепленной на стене скрытой камерой, но прежде, чем сделать снимки, Алекс спросил:

— А сколько раз мы уже это делали?

— Два, то есть три, если считать этот.

— Уверена? — спросил он, на мгновение оторвавшись от камеры и перестав настраивать резкость.

— Ага.

— Ладно. Так, только никаких улыбочек! — скомандовал он, и я вспомнила, что в прошлый раз он пошутил точно так же.

Оборудование Алекс хранил в трех квадратных стальных шкафах. Я понятия не имела, что именно он там делает, но внутри что-то успокаивающе жужжало, пока он копировал предоставленные мной данные.

Умельцы вроде Алекса обычно собирают фальшивые паспорта из элементов украденных документов. Рынок для этого товара просто огромный, если вы, конечно, знаете свое дело. Информация о зоне — текст внизу паспорта, который считывается электронно, — должен соответствовать напечатанным данным, поэтому расстояние между знаками важно до доли миллиметра, толщина страниц должна быть абсолютно идентичной, никаких отгибающихся уголков, ни единой лишней капли клея. Последний раз Алекс сработал на славу, поэтому мне осталось только молиться, что к этому паспорту будет не придраться, ведь у меня на хвосте сидит сам Ермолов.

— Ну вот и все. Можешь забрать… Ну, скажем, в восемь. Устраивает? На старом месте?

— Конечно. Код от двери есть?

— Двести двенадцать бэ.

— И все будет хорошо?

— Ну если не будет, ты же окажешься в полной заднице, так? — профессионально, но немного вымученно улыбнулся Алекс.

Я протянула ему завернутую в салфетки пачку денег, он проводил меня до двери, вручил мне маленький ключ, и мы попрощались. Поначалу мне было интересно, что за место он использует для передачи готовых документов — может, врачебный кабинет или церковь никому не известной религии? — но в наше время все куда примитивнее, лучшее место для таких дел — очередной идиотский хипстерский бар. Если у тебя есть ноутбук — ты фрилансер, и точка. С этим ключом надо будет поехать на другой конец города и открыть зарегистрированный на чужое имя почтовый ящик. В восемь часов там меня будет ждать новый паспорт, а пока надо заняться Караваджо.

Окно моего жуткого номера было распахнуто настежь, с наступлением вечера в воздухе появился запах травы, раскаленного асфальта и гормонов. Такой чудесный осенний вечер в Амстердаме скрывает в себе огромный потенциал — сладострастные удовольствия района красных фонарей меня не особо возбуждали, да и к тому же я поняла, что у меня нет сил идти искать кого-то, хотя компанию здесь найти проще простого. Рейксмузеум уже закрылся. Может, выкурить косячок и немного расслабиться? Ну конечно. Посмотри правде в глаза, Джудит. Ты старая потаскуха и навсегда останешься одна! Хорошо, что мы это прояснили. Я зашла в ресторан малазийской кухни, хотя еще было рановато для ужина, села за столик и достала книжку. Еда была вкусной, но даже смазывание сосудов арахисовым соусом и пальмовым маслом не принесло мне радости. Даже не доев, я пошла бродить по каналам вокруг Лауриерграхт.

Говорят, что прогулка в быстром темпе — эффективный антидепрессант, но люди вообще много всякого бреда несут. Однако, бодро шагая по набережным, я вдруг ощутила какое-то изменение, мне как будто стало легче, как будто все, что я оставила в Венеции и других городах, небрежно упало с моих плеч и беззвучно ушло на дно одного из этих старинных изящных каналов. Теоретически у меня были все основания испытывать страх, просто мне никак не удавалось научиться удерживать тревожность на требуемом уровне. Я решила пожить спокойной жизнью, но вынуждена признать, что это далеко не так приятно, как мне казалось. Что делать, когда ничего делать не нужно? Я не из тех, кто может всерьез увлечься экстремальным виндсерфингом или покорять горные вершины, отдавая все доходы на благотворительность. Сплин, может быть, и романтичное расстройство, но менее скучно от этого не становится.

Сев на край набережной и свесив ноги с парапета, я задумчиво закурила, глубоко затягиваясь вкуснейшим табаком. Может, я старею, но все то, чего я когда-то хотела: безопасность, уверенность в завтрашнем дне, анонимность, — сейчас казалось мне совершенно не стоящим усилий. Каналы изящно струились между высокими и узкими старинными домами, словно расплавленный денежный поток. В венах флегматичного, сдержанного Амстердама течет все богатство известного нам мира. Я подумала о картинах, висящих в музее на другом конце города, об огромном количестве вещей: тарелки и веера, лобстеры и глобусы, мускатный орех и шелковые драпировки, клавесины и фрукты, сундуки, зонтики, сумочки — все это искусно перемешано и выставлено на обозрение бюргерам в их тщательно выписанных накрахмаленных воротниках. Натюрморт, навечно заключенный в рамку и выставленный на обозрение. Мне даже самой не верилось, что я смогла остановиться и замуровать себя в Элизабет, словно насекомое в янтарь. Богатенькая дилетантка, играющая в деловую женщину. Почему я так долго не могла понять, что мое место на самом краю карты? Наверное, во всем виноват Караваджо. Все-таки у нас с ним много общего. Для начала мы оба убийцы. Художник провел бóльшую часть жизни в бегах, стараясь тем не менее оставаться на любимом итальянском побережье. Он любил рисковать, испытывал слабость к броским нарядам, был прагматичен, не боялся крайностей и понимал, что во имя красоты можно простить все, что угодно, даже убийство. Он знал, что честь — язык ран. Наверное, точнее всего сказать, что причиной большинства проблем Караваджо было то, что он переоценивал себя, презирал риск или, скорее, уделял ему слишком много внимания. Возможно, риск — единственное, что меня по-настоящему привлекает в этой жизни. Я слишком долго была вне игры, слишком долго! И несмотря на то что я искренне оплакивала смерть Маши — а может быть, и именно из-за нее, — мне не терпелось узнать, не разучилась ли я играть.

Архив Хафкеншейда находится в Музее Тейлора в Харлеме. Я нашла его старым, проверенным способом: взяв крошечную карту в туристическом информационном бюро. В XIX веке этот архив принадлежал торговцу красками из Амстердама, а сейчас является одним из главных источников исследований смол и минералов, использовавшихся при приготовлении красок. Я решила, что раз уж я все равно еду в Амстердам за паспортом, то можно попробовать узнать побольше о том, как можно было создать настолько хороший «рисунок Караваджо», что даже Ермолов купился на эту подделку. Можно предположить, что перед покупкой он поручил доктору Казбичу проверить всю информацию, что могло в корне изменить суть дела. Мне хотелось попробовать докопаться до правды и понять, как же кому-то удалось создать подделку такого высокого уровня.

Над бывшим портом дул свежий бриз, хотя море и было довольно далеко, но на улице все равно было жарко. Оделась я очень тщательно: тяжелые, практичные сапоги, придававшие изящность и стройность бедрам, свободная длинная джинсовая блуза от модного дома «Марджела», а под нее бюстгальтер пуш-ап, несколько пуговиц оставила незастегнутыми, чтобы было попрохладнее. Я не стала записываться предварительно, предположив, что хранитель старинного скипидара вряд ли пользуется большой популярностью у посетителей. Представившись, я рассказала пожилому доценту о своем «проекте», глядя на него так, будто он единственный мужчина на всем белом свете, и он разрешил мне войти. Я объяснила, что учусь на искусствоведа и пишу дипломную работу о Тинторетто, сослалась на бюллетень, выпускаемый Национальной галереей Лондона, в котором обсуждалось использование художником определенной краски — неаполитанской желтой, которая вошла в моду в Италии в XVI веке.

Тогда, как, впрочем, и сейчас, Венеция была городом-миражом, солнечный свет проходил через такое количество стекла, что город сверкал, как огромное зеркало, словно образ рая на краю мира. Я много думала о том, мог ли Караваджо успеть побывать там в период между отъездом из Милана и прибытием в Рим. Какой художник упустил бы возможность посетить Венецию, как бы сильно он ни стремился к успеху и каким бы амбициозным он ни был? Уверенное заявление венецианского профессора о том, что Караваджо никогда не бывал в Венеции, опровергало более ранний труд исследователя творчества Караваджо по фамилии Беллори, утверждавшего, что художник посетил город и «получил огромное удовольствие от местной цветовой палитры, которую впоследствии часто воспроизводил». Я прожила в Венеции достаточно долго, чтобы понимать, о каких цветах идет речь, и хорошо знала этот мерцающий свет, когда светлые участки делают тени еще более контрастными. Никто не умел изображать темноту так, как Караваджо, никто не умел так играть с тенью, доводя ее до максимума и придавая своим картинам сияние, подобное вспышке молнии. Итак, в хронологии его биографии действительно существует загадочный пробел, и он действительно мог побывать в Венеции. Если я что и понимаю в доказательствах, так это то, что отсутствие доказательства того, что что-то произошло, не означает, что этого действительно не было.

Пигменты были выставлены в длинном зале, заставленном шкафами, каждый из которых был наполнен коробками с образцами и отпечатанными карточками с серийными номерами и описаниями. Одарив нависшего надо мной доцента улыбкой и надеясь, что он пригласит меня на обед, я принялась за работу. Я уже знала, что неаполитанская желтая краска была одним из трех первоначальных цветов, которые вошли в использование в 1600 году и обогатили ограниченную палитру средневековой живописи. Впервые рецепт этой краски встречается в труде Чиприано Пикольпассо в 1556 году, посвященном изготовлению керамики. Среди необходимых ингредиентов значились соль, свинец, сурьма и «взвесь» — так раньше называли осадок на дне винных бутылок. Это я одобряла. Пикольпассо сам был родом из итальянской провинции Умбрия, но бывал в Венеции, которая на тот момент являлась центром инноваций в приготовлении красок, и поэтому в его тексте присутствовала отдельная глава под названием «Краски по-венециански». В частности, упоминал он и неаполитанскую желтую, говоря о том, что микроспектральный анализ (что бы это ни означало) подтвердил использование этой краски в нескольких работах Тинторетто. Несмотря на мнение мрачного профессора, некоторые исследователи, чьи работы цитировали в изученной мной литературе, придерживались мнения, что Тинторетто оказал влияние на Караваджо, так что вполне можно было предположить, подумала я, что если он действительно побывал в Венеции, то мог не только изучить великие полотна Тинторетто, но и разобраться в технической стороне дела.

Пройдя вдоль ряда шкафов, я остановилась у секции с пастелями, решив, что если тот рисунок и правда сделал Караваджо, то он воспользовался бы пастелью, скорее всего комбинацией красного, белого и черного, то есть техникой рисунка тремя цветами, с которой французы познакомили Леонардо в Милане, где Караваджо, собственно, и обучался живописи в конце XV века. Но пастелью невозможно создать необычно резкие очертания или глубину цвета, которая была в портрете, показанном Еленой, к тому же никто не стал бы рисовать пастелью по льняному холсту. Лен сам по себе представляет собой полотно, на поверхность которого наносили некий связующий агент, своего рода клей, известный под названием гессо. Пастель использовали в основном для предварительного рисунка, так как она становилась как бы прослойкой между гессо и масляной краской и благодаря этому переставала быть заметной. Поскольку рисунок на льне так хорошо сохранился, я решила, что, кто бы ни был его автором, работал этот художник сразу маслом, что как раз было вполне в стиле широко известной техники Караваджо.

Была и еще одна важная деталь: Караваджо был беден. Несмотря на множество круглых гонораров, полученных благодаря своему таланту еще до того, как художник навлек позор на свою голову, к деньгам Караваджо относился чуть ли не с презрением. Он всегда одевался экстравагантно, но изнашивал одежду в лохмотья и, помимо нарядов, практически не имел другой собственности, кроме разве что жалкой кухонной утвари и благоговейной ненависти соперников. Путешествовал он налегке. Неаполитанская желтая наверняка стоила недешево, а вот лен, в отличие от веленевой бумаги, практически копейки. У меня начали появляться мысли о том, что, возможно, — возможно, не более того! — Еленин «рисунок» и правда нечто большее, чем байки, рассказанные под водку.

Я вполне серьезно задала доценту пару вопросов, а потом двадцать минут слушала его пылкие речи о том, как смешивались ингредиенты для красок. Когда он наконец закончил, я спросила, есть ли в их музее книга посетителей.

— Я бы с радостью там что-нибудь написала! И если можно, сфотографирую свою подпись для диссертации. У нас члены комиссии очень строго проверяют, как собирался материал!

Он тут же достал из стола пухлую книгу в красном кожаном переплете и шариковую ручку. Я принялась с любопытством листать книгу, надеясь, что до меня в архиве побывало не так много посетителей и я смогу быстро посмотреть все имена. И действительно, вот оно: доктор Иван Казбич! Имя и фамилия были написаны латиницей, а расписался он рядом кириллицей, дата — 2011 год! Бинго! Я потренировалась ставить мою новую роспись, после чего многословно поблагодарила старину-доцента.

Выйдя из архива, я ощутила давно забытую дрожь возбуждения, но решила не поддаваться искушению. В мои планы совершенно не входило академическое изучение творчества Караваджо. Не важно, подлинный этот рисунок или нет, мне необходимо срочно до него добраться. Я была практически уверена, что знаю, где он находится. И судя по всему, возможно, я действительно когда-то украла его.

Часть вторая

Преломление

14

Я ждала Дейва, сидя за стойкой с бокалом виски в баре «Золотой лев» в Комб-Фарли. Во время службы в армии Дейв не раз клал на землю снайперов Аль-Каиды, но я ни разу не видела его в таком возбуждении. Сюда я доехала на поезде «Евростар» через Лилль, потом пересадка, еще один поезд с Паддингтона до Бата, а потом взяла такси до деревни, где теперь жил Дейв. В Англии я не была очень давно и искренне удивилась, насколько меня тронуло возвращение на родину. Безвкусно одетая толпа на вокзале, фастфуд, кричащая реклама, голуби — все как положено! Когда хозяин бара поставил передо мной первую чашку правильно заваренного за много лет чая, я чуть не расплакалась, а вот общение с местными, надо признаться, давалось мне нелегко. Погода стояла, разумеется, холодная, так что я быстренько прикупила флисовую кофту прямо в вестибюле вокзала Сент-Панкрас и надела на себя практически всю одежду, какая у меня была с собой. Бармен подозрительно покосился на одетую с римским шиком незнакомку, но наличность у меня при себе имелась, так что мне нашли скрытое от посторонних глаз место, а потом я позвонила Дейву со стационарного телефона из бара.

— Что случилось, Джудит? Почему ты приехала? — сразу спросил Дейв.

Я поморщилась. Редко встретишь человека, который понимает тебя без слов. По крайней мере, в моей жизни таких людей было мало. Людей, с которыми тебя связывает так много, что им никогда ничего не нужно объяснять. Может быть, так бывает, если у тебя есть семья. Но если Дейв и был хотя бы вполовину настолько встревожен, насколько выглядел, то совершенно неподобающую радость, которую я испытала, увидев его, точно нельзя назвать взаимной. Неудивительно, у него от меня всегда были одни неприятности.

— Вот решила тебя пивом угостить, — сказала я, как будто это что-то объясняло.

— Я не смог дозвониться! Что у тебя с телефоном? — спросил он встревоженно, но при этом враждебно и с некоторой усталостью, и мне стало очень грустно.

— Пойдем покурим?

— Ладно, — немного оттаяв, кивнул он. — У них на заднем дворе есть обогреватели.

«Лев» не какой-нибудь там модный гастробар с органической едой: жуткий кирпич пятидесятых годов, футбол по телику, подогретая в микроволновке тайская еда, резкий запах хлорки и мочи из биотуалета на парковке, рядом — детская площадка, пара скамеек и напоминающий гриб обогреватель. Я взяла наши стаканы, Дейв прихрамывал сзади, опираясь на трость. Кроме нас, во дворе курила еще пара подростков, стоявших на верху детской горки и передававших друг другу косяк. Они посмотрели на Дейва, скатились с горки и тут же смылись.

— Ты ведь не просто так приехала?

— Тебя не проведешь, Дейв…

Даже в такой ситуации я была так рада его видеть! Мне хотелось сказать, что я скучала, но, подумав, решила его не смущать. Серо-зеленые холмы, моросящий дождик, низкое небо Англии. Ты ни в чем не виновата, Джудит!

— Джудит? — окликнул меня Дейв, и я встрепенулась.

— Прости, Дейв. Послушай, мне очень неудобно вот так к тебе заявляться… Ты же знаешь, я бы никогда так не поступила, если бы не оказалась…

— Все в порядке. Я в курсе.

Сделав глубокий вдох, я собралась с духом. В конце концов, лучше не усложнять и без того непростую ситуацию. Мне ужасно хотелось обсудить с Дейвом всю эту историю с Караваджо, в немалой степени потому, что я знала, что он придет в восторг, но чем меньше он знает, тем лучше. Не успела я открыть рот, как он вдруг сказал:

— Я получил письмо.

— Что?!

— На самом деле даже два. Вот, смотри, — сказал он и протянул мне телефон.

Первое письмо пришло несколько дней назад, как раз в тот день, когда я уехала в Амстердам. Ни обращения, ни подписи. Адрес на «Gmail» — полная бессмыслица, набор букв и цифр. Текст был такой:

Нам необходимо срочно связаться с мисс Джудит Рэшли. Пожалуйста, ответьте, если можете нам помочь.

— Сначала я решил, что это спам, ну, знаешь, вроде «пошлите деньги голодающим детям Нигерии»… Но тут пришло вот это.

Я поднесла телефон поближе к глазам, экран отсвечивал оранжевым в свете обогревателя. Дата стояла сегодняшняя. В письме была всего одна фраза:

Где она, Дейв?

15

Вообще-то, выпить я заказала ради проформы, но сейчас пиво пришлось очень кстати. Дейв выжидающе посмотрел на меня, а я сделала большой глоток для храбрости.

— Как это понимать?

Если Ермолову удалось выяснить электронный адрес Дейва, возможно, он вычислил и его местожительство. Сомневаюсь, что Юрий или ему подобные станут проводить время в ресторане «Памп рум» за сладкими батскими булочками и романом Джейн Остин.

— Дейв, где твоя жена?

— Сейчас? На зумбу свою пошла. Я сказал ей, что зайду в паб узнать, как наши сыграли. Вернется домой где-то через час. А что?

— Иди домой. Прямо сейчас. Заберешь кое-что и принесешь мне. Мне нужен кейс. Кейс, в котором я тебе отправила Рихтера. Он у тебя остался?

— А при чем тут моя жена? Не смей…

Мог и не говорить, и так понятно. Не смей к ней приближаться.

— Прошу тебя! Если ее нет дома, все будет хорошо, — взмолилась я, искренне надеясь, что говорю правду.

— Не знаю, остался ли у меня кейс, — с трудом поднимаясь на ноги, покачал головой Дейв. — Я, когда картину продавал, другой купил, потому что…

— Пожалуйста, просто принеси его! Постарайся поскорее!

Мне было очень неловко так разговаривать с Дейвом, ведь он хромает, а ему придется подниматься по лестнице, торопиться, но я не решилась предложить свою помощь. Его жена могла уже вернуться, а если за домом наблюдают, то меня наверняка заметят, и тогда нам всем крышка.

— Мне все это не нравится!

— Знаю.

— Но выбора у меня, судя по всему, нет. Постараюсь управиться побыстрее.

К пиву Дейв даже не притронулся. Я попыталась ободряюще улыбнуться ему на прощание, и он, постукивая палкой, вышел из паба на парковку.

Сколько времени ему потребуется? А сколько времени потребуется Ермолову, чтобы прислать сюда своих людей? Или они уже здесь? Я обхватила руками колени, стараясь спрятаться, мне хотелось просто сжиматься до бесконечности и потом исчезнуть.

Я прокручивала в голове возможные варианты. Рихтер, точно! Я приобрела у Монкады картину — эта сделка послужила той самой приманкой, на которую клюнул Рено Клере и из-за которой приехал в Париж. Когда Рено убил итальянца, я забрала небольшое полотно из гостиницы, а потом разобралась с Рено, воспользовавшись «Глоком-26», которым меня снабдил Дейв. Потом я «продала» Рихтера Дейву, чтобы он мог начать новую жизнь, — таким образом я пыталась рассчитаться с ним за то, что из-за меня он потерял работу в «Британских картинах», но деньги-то были кровавые. Дейв даже не спросил, зачем мне пистолет, я ему ничего не рассказывала, но мы оба прекрасно понимали, что, принимая эту картину в подарок, он идет на определенный риск. Каким-то образом Ермолову удалось узнать про «Джентилески», про мою жизнь в Париже, про смерть Монкады, а значит, он мог быть в курсе и дальнейшей судьбы Рихтера. Разумеется, он пришел к тому же выводу, что и я. В ту ночь в отеле на площади Одеон Монкада должен был встретиться с кем-то еще. Этому человеку и предназначалась вторая картина в кейсе, Караваджо, но получить он ее не сумел, потому что я забрала кейс.

Я думала, что замела следы, последовав совету хакера, но с таким же успехом я могла запостить свои координаты в Инстаграме. Умница, Джудит. Дверь за моей спиной распахнулась, и я вздрогнула. Просто какой-то парень с пачкой «Бенсон» и «Дейли мейл». Кивнул мне и присел за столик в дальнем углу. Если Юрий уже крадется где-то в кустах, как заправский коммандос, то ему придется убить меня при свидетелях. Пожалуйста, пусть кейс окажется у Дейва, пусть ему удастся добраться сюда, пусть Ермолов его не тронет и, пожалуйста, ну пожалуйста, не тронет его жену, что будет со мной — уже дело десятое…

Дейва все не было. Парень с газетой ушел, на улицу вышел бармен и выключил обогреватели. Дрожа от холода, я просчитывала варианты, пыталась засунуть руки поглубже в карманы, чтобы хоть немного согреться, но сдвинуться с места не могла. Мне казалось, что это своего рода епитимья: если я выдержу и не пошевелюсь, несмотря на этот бесконечный английский холод, с Дейвом все будет в порядке! Наконец сзади послышался стук его палки — о этот райский звук!

— Джудит? Я искал тебя внутри, — ласково сказал он. — Ты зачем тут мерзнешь? Пойдем скорее!

— Где твоя жена?

— Написала, что пойдет с подругами в «Вагамама» поужинать. Повезло, а?

— Принес?

— Пойдем.

Бар опустел, но хозяин пока не собирался закрывать заведение, хотя и посмотрел на нас с нескрываемым отвращением, когда мы попросили два чая и помешали ему смотреть матч «Тоттенхэм» и «Манчестер-сити». У меня так замерзли руки, что я с трудом удерживала чашку.

— Где он?

— Вот! Перед переездом мы старались избавиться от всего лишнего. Начинаешь собирать вещи и только в этот момент понимаешь, сколько у тебя всякого барахла.

Кейс лежал на банкетке, рядом с курткой Дейва, он оставил его здесь и пошел искать меня во двор! А вид-то у него какой довольный, господи!

— Когда ты продавал ту картину — сам знаешь какую, — как она значилась в каталоге?

— «Собственность неизвестного джентльмена», разумеется! — пошутил он, и мы тихо рассмеялись.

— А потом, когда они уже заключили сделку, заплатили тебе и так далее, ты ведь дал им все свои данные, счета и так далее?

— Ну конечно, все ведь было законно! Или нет? — снова запаниковал он.

— Сделка чистая, не волнуйся! Я просто пытаюсь понять, откуда они достали твой адрес.

— Значит, ты знаешь, кто присылает мне эти письма?

— Да.

— Это как-то связано с твоей просьбой? Насчет моего знакомого из Кении?

— Точно.

— Ну и?..

И что же мне ему ответить? Дейву, единственному человеку на свете, который хорошо ко мне относится? Сказать, что теперь он в опасности из-за меня?

— Ты уверен, что около дома никого не было? Точно никого не видел?

— Послушай, я не стану спрашивать у тебя, что происходит. Не переживай. Но если моя жена…

— Я тебя поняла. Скажи, а у тебя остался… Ну ты понимаешь.

Беспокойство тут же исчезло с его лица, морщины на лбу разгладились, и он ответил холодным тоном профессионала:

— Да, у меня есть лицензия на ношение оружия. Иногда езжу поохотиться на фазанов. Все так плохо?

— Да. Но уже лучше, чем могло бы быть. Когда жена вернется, запритесь в доме. Если кто-то придет — не важно кто! — и станет задавать вопросы, скажи, что встречался со мной. Скажи, что отдал мне это, — кивнула я в сторону черного нейлонового кейса с молнией, — и я тут же уехала. Меня ожидало такси, я в него села и уехала. Ты кейс не открывал, что внутри, не знаешь. А потом вам лучше бы уехать на пару дней. Сможете?

— Думаю, что-нибудь придумаем, — задумчиво глядя на меня, произнес он.

Я ощутила прилив благодарности за то, что основой нашей с Дейвом дружбы всегда было умение помолчать в нужный момент.

— Хорошо. Похоже, мне лучше поскорее уехать отсюда. Прости меня, Дейв.

— Ну тогда я пойду. Но… Слушай, у тебя все в порядке? Тебе деньги не нужны?

— Я люблю тебя, — вырвалось у меня, и он удивленно приподнял бровь. — Я серьезно. Деньги есть, спасибо.

— Я тебе еще кое-что принес, — вдруг сказал он, протягивая мне толстый коричневый конверт формата А4, в котором, судя по всему, были какие-то бумаги. — Подумал, вдруг у тебя будет время и желание взглянуть, — смущенно произнес он. — Я книгу пишу.

— Серьезно?! О чем?

— Наверное, о себе. Знаешь, я же работал все это время волонтером в одном центре для ребят, вернувшихся с войны…

Дейв потерял ногу на войне в Заливе. Ничуть не удивлена, что он стал волонтером и помогает тем, кто потерял еще больше.

— Ну и вот одна из местных… терапевтов, кстати, надо ей позвонить, предложила мне попробовать писать. На самом деле, писать о картинах. О том, как картины помогают людям.

— Как здорово, Дейв! Это же просто прекрасно! Я очень хочу почитать, можно? Спасибо! Только вот знаешь, лучше мне некоторое время не выходить на связь… Но я обещаю все прочитать! У меня, кстати, для тебя тоже кое-что есть! — вдруг вспомнила я и достала из сумочки книжку, купленную на вокзале Паддингтон.

Дейв страстно обожал мрачные детективы. Я подарила ему «Тень рядом со мной. Новая жизнь Теда Банди». Как в старые добрые времена!

Дейв вышел на улицу, и тут из телевизора раздался оглушительный рев зрителей. Я выбежала из паба, окликнула его, и он остановился в свете уличного фонаря.

— Манчестер! Выиграли два — ноль!

Дейв отсалютовал мне, развернулся и пошел домой. Я долго смотрела ему вслед, а потом унесла кейс наверх. Обозревая свои пожитки в убогом номере над пабом, я поняла, что очень плохо экипирована. У меня осталось четырнадцать тысяч евро наличкой и кейс, к черту все остальное! Ну ладно, еще часы, мои прекрасные «Вашерон». Взглянув на них, я увидела, что уже почти одиннадцать — нет смысла пытаться успеть добраться до Лондона через Бат в столь поздний час. В бумажнике у меня лежал номерок от камеры хранения на вокзале в Лилле, где я оставила пистолет. Разобрав «каракал» в кабинке женского туалета, я запихнула все детали в пластиковую косметичку «Хеллоу, Китти», купленную в супермаркете на вокзале. Значит, возвращаться все равно придется через Лилль. Немаленький крюк, но что делать — с тремя удостоверениями личности и пистолетом пограничный контроль на французском вокзале не пройдешь.

Внизу в пабе было тихо, телевизор уже не работал, только едва слышно гудела посудомойка за барной стойкой. Я снова вздрогнула, услышав, как за окном притормозила машина, — за городом в темноте все звуки кажутся куда громче, чем на самом деле, — инстинктивно встала за дверь, затаила дыхание в ожидании, что она сейчас распахнется, что на лестнице послышатся тяжелые шаги, но водитель просто переключил передачу, машина скрылась в темноте. Свет в комнате я не включала. На коленках я подползла к окну и слегка отдернула пожелтевшую тюлевую занавеску: обычная деревенская улица, свет в шарах уличных фонарей, в одном из окон светится голубой экран телевизора. Я потянулась, попробовала расслабиться, но у меня из головы не шел текст писем, которые получил Дейв. Я что-то упускаю из виду, думала я. Зачем Ермолову посылать такие письма? Это как-то неэффективно. Если бы он хотел хорошенько припугнуть Дейва, то сделал бы это другим способом, как уже проделал это с моей квартирой, с галереей, с бедной Машей. Такое ощущение, что эти письма отправил кто-то, в чьем распоряжении гораздо меньше ресурсов, кому отчаянно нужна информация, и уж точно не человек, способный послать сюда маленькую частную армию. Все равно хорошо, что я сказала Дейву принять все меры предосторожности, но что-то здесь было не так. Ермолов запросто мог послать людей обшарить квартиру Дейва! Может, он решил, что, если картина у Дейва, тот испугается и попытается связаться со мной? Судя по тому, что мне рассказал «серая шляпа», тогда у Ермолова была бы возможность перехватить меня. А вдруг все эти письма просто для отвода глаз? Просто чтобы вывести меня из равновесия? Может быть, прямо сейчас машина выезжает на шоссе и едет на север, в Ливерпуль, к моей матери…

Церзетцунг. Он просто пытается сбить меня с толку, загнать в угол, чтобы я попалась сама. Картина уже у меня, а значит, мне серьезно удалось изменить расстановку сил. Надо просто сохранять спокойствие. Да уж, более дурацкого совета я себе дать, наверное, не могла! Какое, к черту, спокойствие?! С трудом заставила себя принять душ, хотя мечтала об этом еще с утра. Замотала волосы полотенцем, натянула футболку и трусики, а потом тщательно вытерла руки, кремом мазать не стала, и только после этого наконец открыла кейс.

Я не сразу догадалась, что произошло, но тут же поняла, что это не тот кейс, который я принесла в отель на площади Одеон. Свой кейс я положила на кровать в номере Монкады, он подошел поближе, чтобы достать картину, и тут к нам ворвался Рено. Завязавшаяся между мужчинами борьба отвлекла мое внимание, и я не заметила, что Монкада переложил картину в точно такой же кейс с Караваджо. Помню, как Рено, хрипя, приказал мне: «Быстро, забирай все… и картину тоже возьми!» Впопыхах я схватила кейс и не заметила подмены. Если честно, в свете лежавшего на полу трупа и приближавшихся к отелю копов, мне было как-то не до того.

Как и ожидалось, основное отделение, где когда-то был Рихтер, оказалось пустым. Используя тупые концы щипчиков для завивки ресниц, я аккуратно проковыряла крошечную дырочку в нейлоне, а потом осторожно, миллиметр за миллиметром, разорвала кейс по всей длине и наконец извлекла из-под подкладки тонкий конверт из вощеного картона, заклеенный скотчем на тканевой основе. Потом включила электрический чайник и, морщась от пара, подержала конверт в пятнадцати сантиметрах над паром, а потом аккуратно расклеила. Увидев содержимое конверта, я расхохоталась, несмотря на дикую абсурдность положения, в котором оказалась.

Утром я сразу же отправилась на пробежку. Четыре-пять миль под ледяной моросью по главной дороге до Бата, среди выхлопных газов грузовиков, под презрительными, раздраженными взглядами водителей школьных автобусов, по щебенке, до тех пор, пока легкие не стало жечь огнем и не прояснилось в голове. Совершенно промокшая, я вернулась в паб. Хозяин как раз пылесосил, слушая «Радио 2». Я заказала настоящий английский завтрак: сосиски, бекон, томаты гриль, запеченную фасоль в соусе, грибы, яичницу и жареный хлеб, а потом вызвала с местного телефона такси до Бата. Через час мы с Караваджо уже отправились в путь. В Бате я зашла в «Коста кофе», присела за столик в углу с каким-то жутким карамельным фрапуччино и достала одноразовый телефон. Смахнув рукавом сахар с неубранного столика, я вытащила блокнот, в который перед отъездом из Венеции записала все свои контакты, и набрала Казбича. Если честно, я даже не ожидала, что он подойдет, и действительно после долгой серии длинных европейских гудков включилась голосовая почта. Сообщение я придумала и отрепетировала, пока ехала в такси: «Доктор Казбич, вы знаете, кто я. Вещь, которая нужна вашему работодателю, находится у меня. Я свяжусь с вами сама. Не пытайтесь искать эту вещь в Англии, иначе я уничтожу ее. Я уже это проходила, так что вам прекрасно известно, что я знаю, как это сделать».

За окном слонялись скучающие деревенские подростки, попытавшиеся одеться по последней лондонской моде, прошла группа милых американских туристок, сжимавших в руках экземпляры «Нортенгерского аббатства». Номер Дейва я знала наизусть, поэтому написала и ему:

Дай знать, все ли в порядке. Позвоню через несколько дней. Спасибо тебе за все, как всегда. Целую.

Нетерпеливо крутя в руках телефон, словно игральную карту, я дождалась, когда Дейв ответит мне:

Пока все чисто. Береги себя. Целую.

После этого я зашла в туалет, который, к счастью, оказался оборудованным удобной низкой ручкой для инвалидов, завернула телефон в туалетную бумагу и засунула в контейнер для использованных прокладок.

Давай, Юрий, поищи-ка!

Кто знал о том, что в ночь своей смерти Монкада находился в отеле на площади Одеон? Я. Монкада и Рено Клере уже никому ничего не скажут. Ромеро да Сильва, коллега Рено из итальянской полиции. Ну и разумеется, тот, кто должен был забрать картину. Но кто этот человек? И кто его послал? Либо Баленски, либо Ермолов. Но Ермолов вообще много знал обо мне и обо всей этой истории с «Джентилески». Логично предположить, что у него должен был быть осведомитель, свидетель, который все видел, каким-то образом сумел сопоставить факты и рассказать обо мне Ермолову. Кто же это? Казбич или кто-то другой? Пока я не вычислю этого таинственного незнакомца, безопасности мне не видать. Просто вернуть картину владельцу у меня все равно не получится, так что придется ехать в Париж. Да еще и через этот отстойный Лилль…

16

Через два дня я уже шла по Тюильри в сторону площади Согласия и вспоминала, как впервые заговорила с Рено Клере. Было холодно, он сидел на скамейке у выхода из садов. Странная штука память: никогда не знаешь, что запомнишь навсегда, а что забудешь. Рено решил обвести меня вокруг пальца, и я отплатила ему сполна, но сейчас, идя по аккуратным, шуршащим гравием садовым дорожкам, я вспоминала только хорошее: как мы вместе ходили на рынок рядом с моей бывшей квартирой недалеко от Пантеона, как он шел за мной по мокрой траве в Люксембургском саду, как мы молча читали газеты, сидя на диване, а солнце рисовало затейливые узоры на паркете у меня дома. Это был единственный раз в моей жизни, когда у меня появилось что-то похожее на настоящие отношения, и закончилось все тем, что я отрубила ему голову. Психотерапевт, наверное, предположил бы, что у меня проблемы с привязанностью. Подойдя к той самой скамейке, где он накинул мне на плечи свое пальто и шантажом заставил согласиться стать его сообщницей, я на мгновение остановилась и, не обращая внимания на выхлопные газы несущихся мимо машин, медленно провела рукой по зеленому дереву спинки.

По прибытии в Париж я сразу же обзавелась новым телефоном и ноутбуком, расплатившись, разумеется, из стремительно тающей пачки наличных. Я читала все газетные заметки о смерти Монкады задолго до того, как Елена Ермолова предъявила мне свой маленький сувенир, но решила просмотреть их еще раз. Глядя на эту историю сейчас, я подумала, что полицию почему-то это дело не заинтересовало. Во французских газетах писали лишь о том, что ведется расследование смерти неизвестного мужчины в одном из отелей Парижа, затем в нескольких заметках говорилось о том, что он итальянец. А потом — все, тишина! Итальянские газеты об этом происшествии вообще ничего не написали. Я просмотрела все коронерские расследования вокруг даты смерти Монкады, но тщетно. Бюрократия между двумя странами, питающими извращенную страсть к делопроизводству, — дело скучное и печальное. Насколько я поняла, тщательно изучив попавшееся мне на просторах Интернета руководство по экспатриации тел погибших с нефранцузским гражданством, коронерское дознание вполне могло быть проведено в Италии, однако итальянцев вполне могли и не допустить к французской документации. Для того чтобы получить тело, требовалось огромное количество бумаг, которые оформлялись безжалостно долго и, видимо, просто ходили из одного ведомства в другое. То есть если ваша бабушка поедет на автобусную экскурсию в Дордонь, то вы не поверите, насколько легко ее тело могут просто-напросто потерять. Вообще-то, я еще тогда предполагала, что да Сильва, напарник Рено, наверняка постарается замять это дело, чтобы защитить своего друга, и, вероятно, оказалась права.

Поиски в Сети информации на Ивана Казбича особого результата не дали. Помимо крайне скромного сайта галереи в Белграде, на котором предлагались православные иконы и простенькое современное искусство, вместо Казбича в Интернете как будто зияла черная дыра. Ни фотографий, ни информации. Неужели профессионал в своем деле, давно находящийся в этом бизнесе и представляющий собой достаточно крупную величину, чтобы работать на людей вроде Ермолова, мог вообще не оставить следов? Я потратила не один час, забивая его в поисковик во всевозможных, самых невообразимых комбинациях, но так ничего и не добилась. Несколько раз я возвращалась на площадь Одеон, надеясь, что при взгляде на отель вдруг вспомню что-нибудь еще, смогу провести какую-то логическую связь, но если у меня и были какие-то периферийные воспоминания, то вытащить их из недр моего мозга не представлялось возможным.

И вот я уже бесцельно бродила по туристическим местам Парижа, совершенно не представляя себе, что делать дальше. Хуже того, оказалось, что нам с Парижем уже не найти общий язык. Город, который я когда-то так сильно любила, предал меня, наводнившись призраками. Возможно, места, где ты какое-то время живешь, рано или поздно становятся палимпсестом, превращаясь в тень того, чем оно было раньше. Пыльный, тесный, наводненный машинами Париж дразнил меня своими старыми воплощениями, и все нравились мне куда больше, чем то, что я видела сейчас. Впервые я жила здесь еще в студенческие времена, потом вернулась сюда и открыла галерею, провела несколько насыщенных чувствами и близостью недель с Рено, моим любовником и будущей Немезидой. Как я ни пыталась уйти от призраков прошлого, они все равно подстерегали меня за каждым углом.

Как-то раз я лениво рассматривала меланжевые свитшоты, продававшиеся по баснословной цене в одном из магазинчиков на улице Тюренн в квартале Маре, и вдруг увидела в зеркало, что у меня за спиной стоит Иветта. Иветта — стилистка, одно время мы с ней вроде как стали подругами, по крайней мере, она оказалась мне полезной и после этого еще и осталась в живых, что уже неплохо. Она была вместе со мной в свингерском клубе под названием «Ля люмьер» в ту ночь, когда мне, к сожалению, пришлось застрелить владельца этого заведения. Магазинчик был маленький, Иветта стояла между мной и выходом и красноречиво пыталась убедить сотрудницу магазина, что она выбирает одежду для «фотосессии». На голове у Иветты красовался настоящий зиккурат из ярко-синих дредов, в тон к высоким ковбойским сапогам от «Ветементс», которые она тоже наверняка уперла со съемок. Я даже улыбнулась при мысли о том, что Иветта так и не отошла от дел, но я сделала вид, что с головой погрузилась в изучение свитшотов, а сама молилась, чтобы она просто ушла, не заметив меня, после чего она, разумеется, тут же обернулась и воскликнула:

— Лорен?!

Как и Стив, Иветта знала меня под моим настоящим вторым именем. Я и бровью не повела, только тихонько прикрыла краем рукава пальто часы — единственную вещь, которую она могла бы узнать.

— Прошу прощения? — сказала я по-английски.

— Mais, c’est toi, non?[6]

— Извините, я не говорю по-французски, — мило улыбнулась я, играя роль беспомощной англичанки, которой не приходит в голову выучить хоть какой-нибудь иностранный язык.

— Ой, извините, — ответила она по-английски с сильным акцентом и вернулась к переговорам с консультантом.

Я подошла к двери, обернулась и весело прощебетала продавщице «Спасибо!», но Иветта бросила на меня долгий недоверчивый взгляд, и мне показалось, что она смотрела мне вслед, пока я не свернула за угол. Ну что ж, неплохо для разнообразия, подумала я, остальные направленные на меня взгляды, скорее всего, куда менее доброжелательны. За мной наверняка следили, и на всех прогулках по моему городу призраков меня, вполне возможно, сопровождали громилы Ермолова.

Наличными я заранее оплатила две недели проживания в «Эрс д’Ор», недалеко от станции метро «Бастилия» и чудесного сада на площади Вогезов. По-французски слово «эрс» напоминает английское слово «катафалк» («hearse»), это меня позабавило, да и номер стоил относительно дешево — сто евро за ночь. Наличные таяли с тревожащей скоростью, а я совершенно не представляла, сколько еще мне придется жить на эти деньги. На двери моего номера была цепочка и замок, но если Юрий решит нанести мне визит, это все равно не поможет. Стены были картонные, поэтому я полночи проводила, потея от ужаса и просыпаясь каждый раз, когда за дверью слышались чьи-то шаги. Перед уходом или по возвращении в отель я подходила к китайцу-консьержу и узнавала, не спрашивал ли меня кто-нибудь. Наверное, хотела показаться ему романтической барышней, которая безнадежно влюблена и ждет визита, но на самом деле я просто раздражала его, потому что мешала играть в онлайн-покер, от которого он вообще не отрывался. Мой разговор с кенийским знакомым Дейва придал мне уверенности в себе, я понимала, что с логической точки зрения Ермолову вряд ли удастся выследить меня, но логика — плохое средство от бессонницы. В этой истории до сих пор еще было столько знаков вопроса, столько неизвестного. Даже встреча с Иветтой к четырем часам утра уже начинала мне казаться дурным знаком. Я пыталась наладить какой-то распорядок дня: бегать по набережным, ходить на улицу Вивьен за Пале-Рояль и работать за компьютером в местной библиотеке, есть на ужин какую-то унылую еду из местного мини-маркета «Франприкс», — но уже через несколько дней меня вовсю ломало от тревоги.

Устав от всего этого, я решила прогуляться по Лувру, адски устала и, глазея по сторонам, как деревенская дурочка, присела на скамейку. Перед этим я была в библиотеке на улице Вивьен и просматривала микрофильмы со статьями французских газет, содержащими слово «олигарх». Конечно, было бы намного проще войти в каталог онлайн, но, поскольку сейчас я действовала по принципу «только наличные», такой вариант мне не подходил. Я пыталась хоть как-то понять, что делали люди Ермолова или Баленски в Париже. На особые открытия я не надеялась, но все-таки нашла в «Фигаро» — любимой газете Рено — упоминание имени Баленски. В прошлом году Человека из Стана сфотографировали на похоронах Оскара Ралевски, парижского адвоката польского происхождения, который погиб в авиакатастрофе. Ралевски летел на маленьком частном самолете в Швейцарию, он и пилот погибли. Также на отпевании, состоявшемся в православном соборе Александра Невского на улице Дарю, присутствовал некий Павел Ермолов. Мужчин не удалось снять вместе, однако в статье говорилось, что бюро Ралевски представляло интересы многих российских нуворишей. В ней также цитировалась книга некоего британского журналиста, в которой приводился сенсационный анализ того, как русские деньги проникают в высшие эшелоны европейских политиков. Автор приходил к выводу, что смерть Ралевски далеко не случайна. От нечего делать я решила зайти в магазин англоязычной литературы на улице Риволи и посмотреть, нет ли там этой книги. Встав из-за стола, я потянулась, пытаясь сбросить до боли знакомый запах куртки Рено с плеч, словно паутину.

Книга Брюса Икина представляла автора как крестоносца-фрилансера — ни больше ни меньше. Кричащая розовая обложка обещала инсайдерские разоблачения «культа» олигархов, аннотация сопровождалась изображением дымящегося пистолета и огромной охапки евро — видимо, для тех, кто не знает, что такое олигарх. Пролистав книгу, я поняла, что журналистское расследование Брюса вряд ли выходило за пределы чердака дома его родителей, большинство разоблачений оказалось предсказуемой нарезкой из конспирологических материалов, лежащих в Сети в открытом доступе. Ладно, в книге хотя бы был указатель персоналий, и я сразу же открыла страницы, посвященные Ралевски. Там говорилось, что адвокат имел тесные профессиональные связи с Баленски и Ермоловым, а также еще с некоторым количеством их соотечественников, а потом Брюс жадно смаковал подробности авиакатастрофы. Незадачливый писатель приложил все усилия для того, чтобы обстоятельства крушения выглядели как можно более зловещими, но, если учесть, что самолет разбился в Альпах во время внезапно разразившейся грозы и в условиях нулевой видимости, лично я была склонна думать, что старине Ралевски просто не повезло. Здесь же красовалась и фотография Баленски, и я снова всмотрелась в это каменное лицо. На фото он пожимал руку довольно высокому седому мужчине. Надпись под фото гласила: «Баленски с Эдуардом Гишем, партнером „Саккар, Ружон и Буш“, на отпевании Ралевски». Снова открыла алфавитный указатель имен в конце книги, но Гиша там не оказалось. Под неодобрительным взглядом кассирши я поставила книгу на место и пошла побродить по отделу искусства. Когда я училась в Париже, то частенько приходила сюда, по-французски я тогда еще не говорила и такие дорогие книги позволить себе не могла, в те времена достаточно было одного сердитого взгляда продавца, чтобы я быстренько ретировалась.

Итак, что мы имеем? Гиш оказался старшим адвокатом в конторе, которая представляла интересы Баленски во Франции. Раз Ермолов взял на себя труд отдать последнюю дань уважения коллеге Гиша, возможно, контора работала и на него. Что ж, негусто, но все-таки это первая ниточка, за которую мне удалось зацепиться. Я вернулась на кассу и все-таки купила опус Брюса. Выпила чашечку горячего шоколада в близлежащем кафе «Ангелина», такого густого, что ложка стояла, потом быстро покопалась в Интернете и направилась на площадь Побед, расположенную на окраине первого округа. Офис «Саккар, Ружон и Буш» находился в особняке времен Людовика XIV, а перед ним стояла статуя короля. Из Интернета я узнала, что фирма входила в магический круг французских адвокатских бюро, специализировавшихся на высокоуровневой правоспособности по приобретениям. Разумеется, без нормальной легенды я не могла просто так заявиться к ним, позвонить в дверь и спросить, не найдется ли минутка у месье Гиша, поэтому я ограничилась прогулкой по окрестностям, разглядывая витрины модных бутиков, посматривая на двери офиса, которые время от времени открывались, чтобы впустить или выпустить поток более или менее одинаковых мужчин в хорошо скроенных темных костюмах. Через час мне повезло увидеть и самого Гиша, который вместе с коллегой сел в ожидавшее их такси и уехал. Я с трудом поборола искушение запрыгнуть в проезжающее мимо такси и попросить водителя ехать за этой машиной, но в Париже черта с два найдешь такси, поэтому я удалилась обратно в свой «Катафалк» и продолжила копать.

После нескольких попыток я обнаружила ряд веб-сайтов Французского общества адвокатов, на которых узнала, что Эдуарда Гиша сделали партнером в этом бюро после смерти Ралевски и последние десять лет его фирма занималась транзакциями недвижимости через швейцарскую компанию, в частности с жилыми зданиями в Париже, Клермон-Ферране и на Лазурном побережье. Еще порывшись в Сети, я обнаружила, что в этой швейцарской компании директором значится Баленски и что разрешение на работу сотрудникам этой компании было выдано французскими властями. Я попробовала почитать несколько русских сайтов, но моего словарного запаса не хватало. В принципе история довольно тривиальная для «олигарха», однако предположительно фигура масштаба Баленски — или, возможно, Ермолова — с подобным состоянием и интересами должна иметь армию адвокатов по всему миру. Я даже не думала, что Гиш сможет привести меня к разгадке того, что произошло на площади Одеон, но в поисках загадочного свидетеля событий той ночи больше ухватиться мне было не за что.

Именно поэтому в следующие два дня я снова приходила на площадь Побед. На третий день около пяти часов Гиш вышел из офиса и быстрым шагом направился к реке с солидным брифкейсом в руках. Я не особенно разбираюсь в технике ведения слежки, ну разве что в шпионских романах читала, но за ним следить было несложно, особенно если учесть, что его сделанные на заказ туфли от «Оберси» были снабжены латунной набойкой и стучали по мощеной набережной не хуже шпилек. Слежка оказалась интересным занятием. Гиш пошел в сторону Отель-де-Виль, потом перешел через мост Мари на остров Сен-Луи и свернул налево на Анжуйскую набережную. Я шла примерно тем же маршрутом через остров в ночь нашего знакомства с Рено и в последний раз, когда выкинула его голову в воды Сены. Каким же долгим оказалось наше прощание…

Гиш остановился, достал телефон, набрал номер, поговорил с кем-то, все время оглядывая улицу и реку, как будто кого-то высматривал. Неужели он заметил меня? Потом пошел дальше, теперь чуть медленнее, убрал телефон и достал связку ключей, ярко блестевших на фоне темной ткани пиджака. Неужели идет домой? Он остановился у зданий в конце набережной, в восточной части острова, и тут произошло следующее: Гиш поставил брифкейс на землю и подошел к простой черной деревянной двери, но тут со стороны моста Сюлли появился какой-то молодой человек и окликнул его. Гиш резко обернулся, похоже, узнал юношу и замахал на него руками, явно желая, чтобы тот ушел. Я подобралась поближе, делая вид, что любуюсь Сеной, и достала телефон, притворяясь туристкой, снимающей на видео проходящие мимо корабли, а сама кликнула на приложение «Миррор контраст» и стала наблюдать за стоявшей за моей спиной парой.

Молодой человек, окликнувший Гиша, при ближайшем рассмотрении оказался вообще мальчишкой, на вид лет двадцати. Темные волосы, демонически красивое лицо и тело танцовщика, стройные линии которого я увидела, когда он попытался схватит адвоката за плечо и повернуть его к себе, а куртка от «Валентино», темно-синяя, из прошлогодней коллекции, с агрессивными заклепками на воротнике, распахнулась. В его пухлых губах была какая-то испорченность, он напоминал мне прекрасного, соблазнительного Купидона Караваджо. На запястье юноши сверкнули золотые часы, а вот брюки и ботинки были явно дешевые. Интересно! Гиш повернулся и заговорил с ним. Кажется, они даже не спорили, скорее, мальчишка его о чем-то просил с умоляющим и льстивым выражением лица. Гиш покачал головой, открыл дверь, помедлил, потом обернулся и сказал что-то еще. Юноша кивнул и пошел в ту сторону, откуда пришла я, но по противоположной стороне набережной. Дверь закрылась. Я обернулась, убрала телефон и перешла дорогу к жилому дому, вздрогнув от страха, когда дверь внезапно открылась, но Гиш не заметил меня. Он замер на пороге и смотрел вслед юноше, пока тот не повернул налево на улицу Сен-Луи-ан-л’Иль и не исчез из виду. Как только я услышала, что дверь снова закрылась, то побежала за юношей по главной улице острова. Уже начинало темнеть, улицы наполнились набегавшимися по магазинам и теперь ищущими, где бы поужинать, туристами, в толпе было сложно разглядеть темную куртку парня или блеск его часов. Он уже дошел до середины моста и направлялся в сторону Нотр-Дама. Я прибавила ходу, но тут он, к моему облегчению, остановился, чтобы прикурить, с самодовольной улыбкой разглядывая свое отражение в Сене. Парень прекрасно понимал, какой он красавчик.

Пока он курил, я достала дешевую ярко-оранжевую пашмину, купленную чуть раньше на лотке на набережной. Я собиралась закутаться в нее во время слежки. Теперь если мальчишка меня заметит, то увидит только яркий платок, а если я сниму его, то тут же пропаду из его поля зрения. По крайней мере, так пишет Джон ле Карре. Парень докурил, бросил окурок в реку, задумчиво посмотрел на телефон и пошел дальше. Должна признаться, вся эта история со слежкой меня искренне забавляла. «Видеть мир, быть в самой его гуще и остаться от него скрытым… Наблюдатель — это принц, повсюду сохраняющий инкогнито»[7].

Наверное, именно это чувство я и любила больше всего: полная изоляция и крайняя анонимность, когда ни одна живая душа не знает, кто ты и где ты.

Я без особых затруднений проследила за юношей до фонтана Сен-Мишель, потом последовала за ним в лабиринт узких улочек Латинского квартала, испорченного неоновыми вывесками кебаб-закусочных. К вечеру похолодало, поэтому я ощутила прилив благодарности, когда он зашел в закусочную, и я тоже оказалась в пропахшем жиром теплом воздухе. Я притворилась, что изучаю написанное на стене меню, а он пожал руку парню, стоявшему за фритюрницей, и что-то сказал ему по-арабски. Я встала в очередь, прислушиваясь к их разговору, который уже начинал раздражать уставших ждать покупателей, наконец парень за стойкой пожал плечами, сделал кебаб с курицей и огромной порцией салата и картошки фри, запихнул все в питу, вручил моему незнакомцу, кивнул и подмигнул. Парень протянул руку за кебабом, рукав задрался, и я заметила, что часы у него «Ролекс». Кажется, и правда «Ролекс». Но зачем человеку, который носит такие часы, ходить в шаверму? Он вышел с кебабом на улицу, встал за один из столиков, принялся жадно есть, явно пытаясь не запачкать руки и одежду, а я пила кофе и наблюдала за ним. Потом мы пошли дальше, он зашел в туалет в находившемся неподалеку «Макдоналдсе», затем перешел через мости направился на восток в сторону Центра Жоржа Помпиду, потом снова на восток. Я с легкостью шла за ним, потому что он часто останавливался поговорить по телефону. После гадкого эспрессо из шавермы у меня пересохло во рту, но я не решалась остановиться купить воды, чтобы не упустить клиента. Он бродил по улицам еще с час и где-то в начале девятого наконец уселся за столик в летнем кафе в Бельвиле. Об этой части города я когда-то и мечтать не могла: даже столики в кафе выглядели так, будто с легким презрением приподнимали юбки, чтобы возвыситься над тем, во что теперь превратился этот район. Я неохотно сняла с плеч пашмину и уселась в дальнем углу террасы. Официант явно не спешил принять заказ, но в конце концов мне принесли совершенно жуткое божоле, а мальчишке — «Рикар». Что ж, освежает дыхание. Я старалась пить так же медленно, как мой клиент, и мне показалось, что прошел как минимум год. Он бесцельно крутил в руках телефон, я читала последний роман Уэльбека, украдкой поглядывала на клиента и, поморщившись, делала глоток.

Я была уверена, что до настоящего момента не попадала в его поле зрения, но в этом кафе, кроме наших, было занято только два столика, и, листая журнал, я почувствовала, что он смотрит на меня. Подняв глаза, я мельком встретилась с ним взглядом — намеренное избегание контакта показалось бы неестественным. Он кокетливо захлопал своим густыми черными ресницами, и я снова уткнулась в книгу. Через некоторое время он встал. Я уже положила монеты на блюдечко для оплаты, чтобы в любой момент быть готовой последовать за клиентом, но не стала торопиться, принялась завязывать волосы в хвост и смотрела, как он уверенным шагом направляется к ближайшему перекрестку. До этого он просто убивал время, а вот теперь у него появились дела. Я держалась метрах в тридцати позади него, не упускала его из виду, лавируя между женщиной в яркой африканской одежде, толкавшей перед собой детскую коляску, и фургоном, стоявшим на разгрузке у мясной лавки халяль. Он свернул в тупиковый переулок между рядами серых домов — брутальный современный квартал геометрически правильной формы, отвратного вида даже по стандартам двадцатого округа. Старик-араб в джеллабе палевого цвета сидел за столиком перед домом под мерцающей неоновой вывеской и раскладывал пасьянс. Старик поздоровался с парнем, угрожающе сверкнув золотыми зубами, мой клиент зашел в фойе клуба и спустился вниз по лестнице справа от знака «Выход». Возможно, здесь он и живет.

Сидевший у дверей старик даже не оторвался от своего пасьянса и обратился ко мне:

— Ты подруга Оливье?

— Э-э-э, ну да, — ответила я, не имея ни малейшего представления о том, кто такой Оливье.

— Двадцать.

Я протянула ему купюру и последовала за клиентом.

В эпоху Караваджо, когда активно шло освоение новых миров, один из таких миров бурлил под поверхностью повседневной жизни во всей Европе, от славянских степей до крошечных лоскутных полей Англии. Люди знающие называли его миром соглядатаев, теневой страной шпионов, которые часто пользовались такими простыми методами, как чернила из лимонного сока и латинские коды, перемещались со скоростью галопирующей лошади, однако обладали такой властью, что могли перекраивать границы королевств, вырезать целые города, избирать своего папу римского или опорочить королеву. Нам в этом мире было бы самое место, думала я впоследствии, нам, любителям ночной жизни. Мы сразу узнавали себе подобных, у всех нас были свои тайны, которые мы никогда не раскрывали, по крайней мере до утра. Я обрела этот мир, когда впервые жила в Париже, потом там меня нашел Рено, а теперь на дне зассанного бетонного колодца под заброшенной прачечной я снова почувствовала себя как дома.

Это место ничем не напоминало модные клубы, по которым я ходила вместе с Иветтой, но хипстеры Лондона или Манхэттена наверняка пришли бы в восторг. Если не считать стоявших у входа допотопных стиральных машин и жуткого туалета, в подвале все было как везде, разве что красные тканевые обои были аутентичными, без тени иронии. Народ мне сразу понравился: от большеглазых свингеров из пригорода и случайно забредших сюда мажоров из благопристойного Парижа до чудаковатых трансвеститов, одетых как заблудшие библиотекарши, доблестно замаскировавшие щетину старомодным тональником, в блестящих туфлях сорок пятого размера на огромном каблуке — этим ребятам тяжело выжить в наше время, когда для того, чтобы доказать, что ты свой, надо отрезать себе член. В целом ощущение было довольно депрессивное, но и это меня вполне устраивало.

Заведение, конечно, больше напоминало бордель, чем настоящий клуб-партуз: несколько довольно нервозного вида менеджеров среднего звена в дешевых костюмах пытались сторговаться со стайкой жеманных гомиков, которые надували губки и строили из себя недотрог у барной стойки. В общем, я не удивилась, когда мой клиент к ним присоединился, — вид у него был соответствующий. Через некоторое время он извинился перед друзьями и удалился в «темную комнату» с моложавым парнем, нервно вертевшим на пальце обручальное кольцо, но все-таки нерешительно последовавшим за моим клиентом за бархатный занавес. Не прошло и десяти минут, как они вышли, и к этому времени я узнала, что старина «Оливье» имеет запасы «Мэйкерс Марк». Неизвестный партнер моего клиента тут же испарился — наверняка сел за руль какого-нибудь там «рено» и с чувством вины поехал домой в свой скучный пригород. К тому же мне хотелось еще выпить. Может быть, даже напиться. В принципе я могла попробовать войти в эту роль: никогда не считала себя достаточно дисциплинированной для того, чтобы стать алкоголичкой, но, с другой стороны, в моей жизни было столько дерьма, о котором отчаянно хотелось забыть хотя бы на время.

Потягивая виски, я гадала, что связывает Гиша и этого мальчишку. Гиш работал на Баленски и, скорее всего, Ермолова, дела у него явно идут неплохо, раз он может позволить себе квартиру на острове Сен-Луи, мальчики-проститутки явно в его круг общения не входили. Во время моей первой встречи с Баленски в то лето, которое я провела на яхте Стива, я наслушалась разных сплетен о его личной жизни — слухи о вечеринках с мальчиками, которые олигарх устраивал на своей вилле в Марокко. Может быть, Гиш — гей, ну и что? Россия печально известна отсутствием толерантности к сексуальным меньшинствам, но здесь-то Франция. Я заказала еще один виски, снова без ничего.

Необходимо срочно узнать, кто рассказал Ермолову о моем прошлом. О том, что картина у меня, Казбич ему уже наверняка сообщил, но я не собиралась отдавать свой единственный козырь, пока не разберусь с этой историей. Попытаюсь вернуть картину — меня либо убьют, либо сдадут в полицию. Связь этого мальчишки с Гишем — моя единственная зацепка. Уже давно я не ощущала себя настолько беспомощной, и виной этому Ермолов — Ермолов, который решил, что я недостаточно хороша для его коллекции! Теперь вдруг у меня в руках оказывается единственная по-настоящему нужная ему картина. Интересный ход, правда? Третий шедевр, который дополнит две работы Боттичелли в его коллекции. Мысль о том, что я доставила ему столько неприятностей, конечно, немножко грела мне душу и льстила моему самолюбию. Да кто он такой, этот Ермолов?! Какое право он имеет меня недооценивать?! Не он один умеет быть безжалостным! Разнюнившись, я даже помянула Элвина, допила виски, но, видимо, слишком разволновалась, сильно схватила бокал, он выскользнул у меня из руки и разбился о барную стойку. Капелька янтарной жидкости упала на колено.

— Разрешите вас угостить? — произнес чей-то голос за спиной.

Обернувшись, я увидела молодого мужчину примерно моего возраста, с бородой. От него несло капустой. Меньше всего мне сейчас хотелось оказаться в «темной комнате», поэтому я вежливо отказалась, попытавшись улыбнуться. Неожиданно обнаружила, что это мне не удается, и попробовала осторожно сползти с барного стула, кажется, не самым грациозным образом. Парень любезно подал мне сумочку, пока я приводила себя в порядок, но все равно он меня утомил, а может, я просто устала от себя самой.

— Ну я это… Пойду, пааажалуй, покурю! — с трудом выговорила я, метнулась к двери, с трудом сдерживая в себе рвущийся наружу виски.

Мне все же удалось добежать до улицы, и там меня вывернуло прямо в канаву под невозмутимым взглядом старика-араба.

17

С каждым днем я все больше походила на частного детектива. По крайней мере, утром я проснулась, как полагается, с похмельем. Подумав, я отмела идею позвонить в фирму Гиша и попросить его к телефону. Даже если мне и удастся поговорить с ним лично, вряд ли он станет обсуждать своих клиентов с кем попало, а если скажу ему, что Караваджо у меня, он тут же стукнет Ермолову. Надо найти мальчишку и воспользоваться им, узнать, есть ли способ подобраться к Гишу поближе, не вызывая подозрений, а еще что ему известно о событиях той ночи, когда погиб Монкада. Если он ничего не знает, то срочно нужен план Б. На следующий день в одиннадцать вечера я уже была у Оливье, но пила исключительно воду.

Молодые проституты уже толпились у стойки бара. Моего парня среди них не было, но одного юношу я узнала — с ним мой клиент говорил вчера. Худющий, в белых джинсах в обтяжку, в облегающей футболке с кожаной отделкой по горловине, умело поставленный гелем кок, венчавший смазливое, лукавое лицо. В заведение я пришла в топе с самым глубоким вырезом, какой только нашла в своем скромном дорожном гардеробе, надела лифчик пуш-ап — в общем, изо всех сил старалась выглядеть, как будто пришла сюда не просто так. Я все время поглядывала на него, пока он наконец не присоединился ко мне у бара, предварительно всем своим видом показав друзьям, как ему это противно. Ему было лет девятнадцать, и тут уж никуда не денешься: в его глазах я была практически старой каргой.

— Bonsoir, mademoiselle, — произнес он, слава богу, хоть не сказал madame.

— Bonsoir. Я тебя вчера тут видела, — ответила я, и он скромно улыбнулся, явно уверенный, что вновь меня сюда привело нестерпимое желание удалиться с ним в «темную комнату». — Решила спросить, не сможешь ли ты познакомить меня со своим другом, — сразу перешла я к делу. — Вы с ним вчера разговаривали, — пояснила я и быстро описала своего клиента, не забыв упомянуть о золотом «Ролексе», и вот тут-то парень сразу понял, о ком идет речь.

— А что вам от него нужно? — с подозрением спросил он.

— То же самое, что ты решил, что мне нужно от тебя, что же еще?

— Извините. — Он сделал шаг назад. — Думаю, вы ошиблись, — презрительно заявил он.

Я тут же положила на барную стойку крупную купюру. На самом деле я не очень-то могла себе позволить разбрасываться такими деньгами, но сейчас главное, чтобы парень не соскочил.

— Я бы очень хотела поговорить с ним. Может быть, ты…

— Ну… — протянул он, гордо задрав нос и убрав пятидесятку в задний карман джинсов, — я, конечно, могу поспрашивать…

— Спасибо, очень мило с твоей стороны.

Он вышел из клуба — видимо, чтобы позвонить, потому что телефона в этом подвале не было, — вернулся минут через десять, от свежего воздуха он раскраснелся и на какое-то время даже показался мне молодым и жизнерадостным.

— Мой друг говорит, что может составить вам компанию через некоторое время. Мадемуазель согласна подождать полчаса? — спросил он, не сводя глаз с моей сумочки.

Я неохотно достала из кошелька двадцатку и протянула ему. Он кивнул и пожелал мне приятного вечера. Даже интересно, что он сказал моему таинственному кавалеру.

Я пила воду, разглядывала посетителей и слушала «J’aime les filles» в исполнении Жака Дютрона. Через некоторое время кто-то подошел ко мне сзади и положил руку на плечо. Я обернулась. А вот и он!

— Мой друг сказал, что вы искали меня.

По самоуверенно вздернутому подбородку и кривой улыбочке пухлых губ я сразу поняла, что он тут же увидел меня насквозь: мой возраст, мое одиночество, степень моего отчаяния, — и невольно испытала к нему уважение как к профессионалу. Я предложила угостить его чем-нибудь, и мы разговорились. Его звали Тимоти, но он произносил свое имя «Тимотей», на манер названия шампуня, звучало ужасно смешно. Одет он был как вчера: тонкая, неподходящая к броскому пиджаку футболка, выставленные напоказ часы. Значит, у него есть богатый любовник или любовники, а вот у него самого с деньгами так себе. Отлично. Он галантно предложил теперь выпить за его счет, но я подняла вверх полупустую бутылку «Перрье».

— А ты выпей, я не опасна.

— Если ты, конечно, сама этого не захочешь… Знаю-знаю, — улыбнулся он, и мы чокнулись.

— Твое сердце отдано матери.

— А член — шлюхам?

— Неплохо! — приподняла я бровь. — А где она? Твоя мама?

— Я из Марокко, — сказал он с вызовом и гордостью.

— Никогда не была в Марокко.

Некоторое время он рассказывал мне о Марокко, описывал всякие туристические места, чудесные пески Эс-Сувейры и потрясающие красоты Джамаа-эль-Фна, а потом спросил, не хочу ли я пойти с ним в «темную комнату».

— Вообще-то, ты мне нужен не за этим.

— Да? — удивился он.

Мне нужно было получше узнать его, понаблюдать за ним, сейчас еще слишком рано заводить разговор о Гише.

— Ну, я надеялась… что ты составишь мне компанию на некоторое время. Например, побудешь со мной до утра.

— Это можно устроить! — просиял он. — С удовольствием!

— Сколько это будет стоить?

— Мне действительно будет приятно провести целый вечер в компании такой красивой женщины, то есть дамы! — воскликнул он, довольно убедительно сделав вид, что глубоко оскорблен моим вопросом.

В эту игру я и сама не раз играла, когда работала в клубе «Гштад». Всегда делай вид, что деньги тебя не интересуют. Хотя всем понятно, что ты делаешь это только ради денег.

— Как скажешь, — согласилась я. — Может, пойдем в какое-нибудь более уютное местечко?

— Конечно!

Он помог мне надеть пальто, стараясь не смотреть на своих друзей, отиравшихся у другого конца стойки, а на улице даже попросил старика-араба вызвать нам такси, после чего галантно помог мне сесть в автомобиль. В принципе он был довольно неплох, особенно если учесть, что, кажется, девушки его не интересовали как класс. Я попросила отвезти нас на площадь Вогезов, и вскоре мы уселись за столик на закрытой обогреваемой террасе одного из ночных баров на улице Тюренн. Там, как всегда, было пусто. Я заказала бутылку красного и щедро налила своему спутнику.

Из разговора с Тимоти я узнала, что он мечтает работать в модельном бизнесе, какое-то время работал официантом в отеле «Кост», а на данный момент находился в поисках чего-то более подходящего. Он заявил, что сейчас живет у дяди в Обервиле. В принципе стандартный набор фраз для ночных бабочек, но мне было так приятно наконец поговорить с кем-то, кроме консьержа-китайца, что временами я даже забывала, зачем затеяла всю эту историю. Выпив почти всю бутылку, он спросил, не хочу ли я сходить с ним на вечеринку.

— С удовольствием, — ответила я.

Мы еще раз устроили спектакль с вызовом такси, переехали через мост и направились по набережной на запад.

Ночной Париж был, как всегда, очарователен и сиял огнями, но яркость освещения лишь заставляла меня еще сильнее ощущать черную дыру в груди. Вечеринка проходила на дебаркадере, пришвартованном около Музея Орсе, ничего особенного — в основном скучающие мальчики вроде Тимоти, несколько барышень, предпочитающих компанию геев. Скукотища, но пришлось сделать вид, что мне весело. В конце концов, я же сняла его на всю ночь. Я немного потанцевала, поболтала с его друзьями. Через некоторое время кто-то достал кокаин, и все начали с таинственным видом удалятся в местный вонючий туалет, но я, разумеется, нюхать не стала. Я сидела на влажной подушке, кивала в такт музыке, прислушивалась к их разговорам — к этому моменту они все стали больше говорить и меньше слушать. Тимоти тоже несколько раз сходил в уборную и теперь показывал всем свои часы и рассказывал, что ему их подарил клиент после «сумасшедшего отрыва» в Танжере.

— Вы бы видели, какой у него дом! — говорил он, хотя его не слушал ровным счетом никто, кроме меня. — Это и домом-то не назовешь, это, мать вашу, замок! Стены, охрана и все такое! И нам всем подарили вот такую хрень! — кричал он, размахивая «Ролексом». — Вообще офигеть!

— А кто он?

— Не знаю, какой-то русский! Ну эти русские они же все безумно богатые! Меня туда мой друг Эдуард взял!

Бинго!

— Эдуард?

— Ну я с ним встречаюсь или вроде того. Он адвокат. Из очень крутой семьи. Женат, сама понимаешь.

— Ну они же все женаты, так, милый? — сухо отозвалась я.

Он неправильно меня понял и тут же подсел ко мне поближе, заглянул в глаза и с преувеличенным сочувствием в голосе спросил:

— Что случилось? У тебя был роман с женатым парнем?

— Ну вроде того. Все они одинаковые, правда?

— Точно! — яростно закивал он, и от серотонинового прихода не осталось и следа. — Такая штука жизнь! Сволочи, думают, что могут нас купить! Ну то есть Эдуард на самом деле классный, но иногда обращается со мной как с проституткой!

— Но ты же и есть проститутка?

Моя фраза повисла в воздухе, и на мгновение мне показалось, что я все испортила, но тут он рассмеялся, я тоже захохотала, схватила бутылку с пивом и подняла тост!

— Пошли они все! Пошли все эти женатые мужики на хрен!

Он чмокнул меня в щеку, сказал, что обожает, и убежал за очередной дорожкой, исчезнув в толпе мускулистых парней в майках, похожих на моделей «Аберкромби», от которых отвернулась удача. Я поставила на стол нетронутую бутылку пива и вышла на палубу, где несколько человек курили и тихо разговаривали. Прямо передо мной мерцала огнями Эйфелева башня.

Как я и подозревала, Гиш оказался любовником Тимоти. Мало того, Гиш еще и брал его с собой на вечеринку на виллу Баленски в Танжере — вечеринку, которую никогда бы не одобрили брутальные русские мужчины вроде мистера Путина. Более того, такой вид корпоративных вечеринок вряд ли одобрили бы партнеры Гиша в «Саккар, Ружон и Буш». Что ж, пока негусто, но если Тимоти познакомит меня с Гишем, то я могу воспользоваться этой информацией, чтобы заставить адвоката рассказать мне все, что он знает о человеке, который пришел за Караваджо в ночь убийства на площади Одеон, то есть о том, от кого Ермолов узнал о моем прошлом. После этого можно решить, что делать с картиной, которая пока что лежала на дне моего чемодана в «Катафалке».

Тимоти выглянул из люка, ведущего вниз, рыжие волосы были мило растрепаны.

— Привет! Ты куда делась?

— Я тут, — отозвалась я. — Может, пойдем?

Я подумала, что можно предложить Тимоти немного пожить у меня. Квартира дяди в Обервиле вряд ли могла сравниться с роскошью «Катафалка». К тому же за мой счет.

— Поедем к тебе? — спросил он с легкой ноткой усталости в голосе.

— Давай, — кивнула я, доставая четыре скромно свернутые в трубочку пятидесятки. — Но как я говорила, мне просто нужна компания.

Я уже поняла, что женщины его интересовали исключительно в качестве клиенток, однако, будь я менее практичной барышней, все равно бы испытала разочарование от явного облегчения, отразившегося на его лице. Но сейчас главное, чтобы Тимоти был на моей стороне, значит нужно срочно придумать легенду.

Тимоти оказался бывалым парнем, поэтому в кармане его модного пиджака, помимо презервативов, обнаружилась зубная щетка и упаковка диазепама, чтобы снять последствия веселой ночки. Давно я не спала так хорошо, как в ту ночь. Я снова ощущала, что у меня появилась цель, была начеку, и сам факт его присутствия прибавлял мне уверенности в себе, хотя обычно я такие штуки не люблю. Мне хотелось поскорее перейти к делу, но я понимала: если я хочу подобраться поближе к Гишу, торопить события нельзя. Следующие несколько дней я потратила на то, чтобы стать Тимоти лучшей подругой. Как я и подозревала, у Тимоти не было ни гроша, — по крайней мере, он был рад, что кто-то платит за его еду и постель, поэтому мы ужинали в дешевых ресторанчиках одиннадцатого округа и время от времени покуривали травку, высунувшись из окна моего номера в «Катафалке». Я, конечно, не затягивалась. Я понимала, с кем имею дело, но мы больше об этом не говорили, и благодаря этому он постепенно обрел чувство собственного достоинства, а значит, мне было проще играть с ним.

Насколько я поняла, он родился во Франции, но вырос в Рабате и какое-то время учился в университете. Мать надеялась, что он станет инженером, но внешность Тимоти и его интерес к мужчинам привели его в Марракеш, где он жил за счет многочисленных старомодных французских туристов и экспатов-англичан, которые хотели острых ощущений, притворяясь, что в Европе гомосексуальность все еще под запретом. Один из его многочисленных любовников свозил его в Париж, и тогда дядя — судя по всему, реально существующий персонаж — сделал ему carte de séjour[8] и устроил официантом в отель «Кост». Он говорил, что копит деньги на школу фотомоделей, но на самом деле эта идея грела его не больше, чем работа официанта. В отеле он проработал недолго, зато познакомился там с Эдуардом, и несколько месяцев они с ним прожили в квартире адвоката на острове Сен-Луи, где я впервые его увидела. О нем он рассказывал много. Эдуард водил его на вечеринки и в рестораны, брал с собой в поездки, но денег давал разве что на карманные расходы. Потом, где-то полгода назад, адвокат попросил его съехать с квартиры, сказав, что жена возвращается из загородного дома, что у него много работы, и Тимоти вновь пришлось стать ночной бабочкой. Парень растерялся, когда его внезапно отшили. Он все еще считал, что Эдуард «помог ему», но вот в квартире ему было появляться запрещено. Днем он в основном спал, потом бродил по магазинам в Сен-Жермен или на авеню Георга V, пока не открывались клубы. Тимоти был довольно дисциплинированным парнем и проводил куда больше времени в спортзалах и салонах красоты, чем я, много говорил о моде, бросаясь именами вроде Николя или Демна с таким видом, будто знал их лично, а не просто видел в Инстаграме, но ему все-таки был двадцать один год, поэтому он, как и многие молодые люди его возраста, был уверен, что рано или поздно кто-нибудь его заметит и оценит по достоинству.

Я, в свою очередь, рассказала, что приехала в Париж, чтобы закончить работу над диссертацией, поэтому каждый день хожу в библиотеку. Он немного повеселел, когда узнал, что я занимаюсь искусствоведением, и сообщил, что Эдуард, кажется, «увлекается» искусством, но на этом этапе мне не хотелось привлекать к себе слишком много внимания, потому я сказала ему, что в основном занимаюсь технической стороной дела — составом красок и материалов, которыми пользовались старые мастера. Очевидные несоответствия в моей легенде его не интересовали, потому и я старалась не задавать ему лишних вопросов. Тимоти было достаточно, что я дала ему возможность бесплатно ночевать в пределах Периферик, поэтому и он особо меня ни о чем не расспрашивал. По крайней мере, я так думала, пока как-то раз, вернувшись с утренней пробежки, не застала его сидящим на полу. Вокруг него были разложены все мои вещи, и он деловито пересчитывал наличку, которую нашел в чемодане. Он был так поглощен своим занятием, что не услышал моих шагов по лестнице — тем более я была в кроссовках «Найк». О нет, только не это! Если он вскрыл подкладку…

Я уже приготовилась быстро двинуть ему в лицо ногой и дальше импровизировать, но вовремя заметила, что подкладка выпотрошенного чемодана цела. Караваджо и «каракал» в безопасности! Он обернулся, в ужасе посмотрел на меня, виновато пожал плечами и положил деньги на дурацкий гостиничный ковер, но я рассмеялась. Я собиралась выложить свою легенду насчет Гиша попозже, но, судя по всему, сейчас настал подходящий момент.

— Ах ты, маленький воришка! — сказала я по-английски.

— Что?

— Ты что такое делаешь? — перешла я на французский.

— Искал, что бы у тебя украсть. Прости, на самом деле я ничего не взял бы. Я лучше пойду.

— Все в порядке. У тебя что, с деньгами проблемы?

— Ну да.

— Значит, спер бы у меня деньги?

— Ну ладно, да! Я решил, что ты богатая! У тебя очень классная одежда! — сказал он, с тоской посмотрев на кучу кожи, кашемира и шелка на полу.

— И правда. Попросил бы у меня.

— Но ты же даже не хотела со мной…

— А за бесплатно ты бы не стал? — спросила я, и он непроизвольно поморщился. — Лучше бы я не спрашивала! Слушай, ты хороший парень, в людях отлично разбираешься… — польстила ему я.

— Ну ясное дело.

— Когда мы с тобой познакомились, ты заметил, что мне грустно. Я сильно напилась?

— Ну ты же англичанка…

— Помнишь, я тебе сказала, что у меня был роман с женатым мужчиной? — спросила я, отвернулась, выудила из груды вещей на полу книгу Икина и показала Тимоти отмеченные абзацы. — Вот он. Мы были вместе три года. Он собирался уйти от жены, но… — Я заморгала и выдавила из себя несколько скупых слезинок.

— А потом его не стало, — почтительно произнес Тимоти.

— Да. Это случилось несколько лет назад. А потом ты сказал, что твой парень… Эдуард, кажется? Ты сказал, что Эдуард знал… — я напряглась, пытаясь вспомнить, как же его звали, — …знал Оскара! Я просто ушам своим не поверила! Решила, что это знак… Я бы хотела поговорить с ним… Всего один раз! Я же даже не могла пойти на похороны, это было бы неуважительно по отношению к его семье…

— Тебе нужно завершить эту историю!

Тимоти, как я и ожидала, видел достаточно много реалити-шоу и прекрасно знал свои реплики.

— Именно!

— Совпадений не бывает! — серьезно закивал Тимоти, мы оба явно наслаждались собой в процессе этого разговора.

— Я подумала, если бы ты мне помог… То и я могла бы тебе немножко помочь? — осторожно спросила я, многозначительно посмотрев на валяющиеся на полу деньги.

— Я тебе помогу. Конечно помогу!

— А потом решим, что делать дальше. Спасибо!

Сочувствие Тимоти, возможно, и было не до конца искренним, но он купился на мою историю, поэтому после довольно неплохо разыгранной импровизации на двоих я решила для вдохновения сводить его пообедать в «Тумье», а потом купила ботинки челси с острым носом в бутике «Сен-Лоран», чем привела парня в полный восторг. Тему с оплакиванием бедняги Оскара я быстренько свернула, сказав парнишке, что «пока-не-готова-об-этом-говорить», и Тимоти, разумеется, «отнесся-к-этому-с-пониманием», поэтому мы взяли по «Кир роялю» и подняли бокалы за то, чтобы ботинки хорошо носились, а он отправил Эдуарду сообщение. Мы сидели на улице, чтобы можно было курить, но октябрь стоял довольно прохладный, а Эдуард все не отвечал и не отвечал.

— А ты давно с ним разговаривал?

Конечно, я прекрасно знала, что Тимоти пытался поговорить с Эдуардом несколько дней назад, но встреча прошла не очень-то удачно.

— Я же тебе говорил, давно. Он в последнее время какой-то странный. Напишу ему в WhatsApp.

— Лучше про меня ничего не говори, не хочу показаться навязчивой. Просто договорись с ним о встрече, а я в какой-то момент присоединюсь к вам.

— Его может не быть в городе. Он же много путешествует!

В магазине «Сен-Лоран» мы с Тимоти видели бордовый бархатный пиджак, и я заметила, что он занервничал, ведь если ему не удастся связаться с Эдуардом и устроить нашу трогательную встречу, пиджак проплывет мимо.

— Ничего страшного. Я замерзла, пойду в отель. Увидимся вечером.

Обслуживание номеров в «Катафалке» было далеко не по высшему разряду, «каракал» так и лежал под матрасом. Воспользовавшись отсутствием Тимоти, я проверила ствол и смазала его специальным маслом — у меня в косметичке лежал маленький пузырек, потом проверила предохранитель. Я как раз запихивала пистолет обратно под матрас, когда в комнату вошел сияющий Тимоти.

— Он сказал, что мы можем встретиться завтра! — радостно сообщил он и улегся на кровать, прямо в том месте, где я спрятала ствол. — Он мне перезвонил и пригласил на вернисаж. Здорово, да? Фонд Вуиттон!

— На вечеринку? Ты же вроде говорил, что в последнее время он стал более осторожным?

— Вот-вот! Он явно передумал! Может быть, это начало новой истории, как ты думаешь?

— Так я смогу с ним встретиться?

— Ну конечно! Я спросил, можно ли с собой кого-нибудь взять, и он нас вписал! Я плюс еще один человек, — гордо добавил он.

— Замечательно! Мы с ним познакомимся, а там посмотрим.

— Я буду рядом с тобой, — небрежно пробормотал он.

Я-то считала, что он думает только о пиджаке, но на самом деле в его глазах светилась надежда… Бедняга!

— Ты влюблен в Эдуарда? — спросила я.

Тимоти перевернулся на живот. В последних закатных лучах парижского солнца четко проступили контуры его высоких скул.

— Раньше я представлял себе, как мы могли бы жить вместе. Ты бы видела его квартиру!

Он так много рассказывал мне о квартире на Анжуйской набережной, что я могла бы устроить там званый ужин и обслуживать гостей вслепую. Современные картины, тропический душ, комната прислуги наверху, выполненная в стиле марокканской кальянной. С поразительным вниманием к деталям Тимоти рассказал мне даже о плотности переплетения хлопка на простынях «Фретте» и перечислил всю косметику «Том Форд» в гардеробной. Дела у конторы Эдуарда явно шли хорошо благодаря связям с Россией.

— У него столько знакомых, — продолжал Тимоти, — а еще он очень добрый. Заботливый, понимаешь? Просто в последнее время он очень много работал. Но он сказал мне, что ему надо со мной серьезно поговорить, сказать что-то важное. Да еще и на вечеринку пригласил, в открытую! Может, он решил развестись?

Я хотела сказать ему, что такие мужчины никогда не разводятся, по крайней мере не ради дешевых мальчиков, но даже у такой циничной особы, как я, не хватило духу сказать ему правду.

— Черт, что же надеть?

На Тимоти до сих пор был свитшот и футболка трехдневной давности, в которых он был на вечеринке на дебаркадере, и джинсы «Кельвин Кляйн» тоже выглядели нелучшим образом, провисев несколько дней на полотенцесушителе в ванной.

— Не волнуйся, завтра что-нибудь тебе купим! Я очень благодарна за то, что ты мне помогаешь… Мне это очень важно… — дрожащим голосом произнесла я, потирая рукой глаза.

— Все хорошо, Джудит! — вдруг обнял меня он. — Ты мне правда очень нравишься!

Если учесть, что всего четыре часа назад он собирался обобрать меня до нитки, слова его звучали на удивление искренне.

18

Я уговорила Тимоти поехать в Булонский лес на метро. Он поворчал немного, но мы с ним так прошлись по магазинам, что налички у меня осталось всего несколько тысяч, а я пока что ни на шаг не приблизилась к разгадке. Гардероб меня не беспокоил. Я уже давно поняла, что если ты выглядишь слишком холено, то все сразу понимают, что ты новичок. Самое важное — держаться уверенно, поэтому только герцог может позволить себе прийти на званый ужин в старой рубашке поло. По крайней мере, так писали в журнале «Татлер». Черные брюки «Миу Миу» с высокой талией и забавными пуговицами, мужская белая рубашка от «Ком де Гарсон» и туфли без каблука — то, что надо. Коктейльные платья в наше время носят только официантки. Тимоти выглядел шикарно: новый пиджак и ботинки, новая футболка и фуляровый платок с намеком на английский стиль. Он трогательно долго брился, потом нанес чуть-чуть хайлайтера, и, должна признать, результат был просто сногсшибательный! Он мог бы стать фотомоделью. Я искренне надеялась, что у них с Эдуардом и правда все наладится и у него будет шанс.

Потрясающее творение Гери, раковины, венчающие Сиднейский оперный театр, возвышались над кронами деревьев парка. Шоу было посвящено двадцатилетней годовщине группы художников из 798-го округа в Пекине. Галерею подсветили золотыми и черными иероглифами, которые появлялись и исчезали на логотипе бренда. Войдя в зал, я как будто попала в свою старую жизнь, точнее, в жизнь Элизабет Тирлинк. Мы подошли к распорядителю по дорожке, усыпанной мелкими осколками фарфора, — аллюзия на фототрюк Ай Вэйвэя 1995 года, когда он якобы разбил вазу династии Хань. Официанты в золотистых брюках и рубашках навыпуск разносили коктейли в крошечных чайных чашках, расписанных коммунистическими лозунгами. Внимательно оглядывая присутствующих, я попросила воды и приготовилась вновь стать Элизабет на случай, если вдруг увижу кого-то из богемных знакомых. Когда наши бокалы опустели, Тимоти потащил меня через толпу, даже не глядя на экспонаты. Мы сделали один круг против часовой стрелки, потом еще один, и наконец он увидел Эдуарда в темном костюме и белой рубашке с расстегнутым воротничком. Я держалась в стороне, наблюдая за тем, как Тимоти подошел к нему и они незаметно пожали руки. Несколько минут я наблюдала за их разговором. Гиш наклонился к мальчишке, как будто что-то рассказывая. Эдуард выглядел как настоящий натурал — ослепительный красавец, уверенный в себе профессионал. Если бы Тимоти не рассказал мне, чем они с ним занимались в Танжере, никогда бы не поверила, что между ними есть нечто большее, чем просто обычное знакомство.

Тимоти отвел Эдуарда подальше от перешептывающихся гостей, в тень огромной статуи страдающего от ожирения Будды из черной резины, незаметно кивнул мне, и я подошла поближе. Тимоти отвернулся и сделал вид, что разглядывает экспонат, а я заговорила с Гишем:

— Месье Гиш? Добрый вечер! Я хотела бы…

Я просто хотела спросить, не уделит ли он мне пару минут, но Гиш повел себя очень неожиданно, совсем не так, как я рассчитывала. Светская улыбка тут же исчезла с его лица, и он попятился, как будто я его ударила.

— Месье Гиш?

Он посмотрел куда-то за меня, и выражение шока на его лице сменилось тревогой.

— Вы оба? Здесь? Какого хрена?!

— Я… — Я совсем растерялась и от его слов, и от того, с какой злостью он их произнес.

Но Гиш говорил не со мной. Он резко отпихнул меня в сторону, я обернулась и увидела, как в толпе, за вытянутой в танцевальном па ногой бога, мелькнула лысая голова со знакомой татуировкой на шее. Юрий! Я стояла к нему спиной, он двинулся к Гишу, я бросилась в сторону — тело отреагировало быстрее, еще до того, как мой мозг успел задаться вопросом, что здесь делают русские. Я начала протискиваться к выходу через столпившихся вокруг официантов людей — нет, не будь дурой, Джудит! — потом повернула обратно, прошла под худой проволочной рукой фигуры любовницы в маске мадам Мао и быстро, но не спеша, пошла к лестнице, из-под которой в зал выходили официанты. Коридор вел на кухню, где бригада поваров в белом раскладывала на блюда миниатюрные роллы с лобстерами.

— Madame? Les toilettes sont par la… — услужливо крикнул мне один из них, но я поставила на стол свой стакан с водой и пошла дальше, заметив на стене красный знак пожарного выхода.

— Madame! Vous ne pouvez pas…

— Désolée, excusez-moi[9], — весело отозвалась я, нажала на дверную ручку и выскользнула в сумерки, прежде чем они успели остановить меня.

Я бежала, не разбирая дороги, ощущая странную приподнятость духа. Я казалась себе на удивление сильной, впервые за долгое время я по-настоящему почувствовала тело, неслась по газону и пыталась убраться как можно дальше от этого здания. Секунд через двадцать я обернулась и посмотрела на дверь, откуда растерянно выглядывал один из поваров. Перед зданием стояли машины, шоферы курили и болтали в ожидании клиентов. Над крышей мелькали лучи прожекторов, и время от времени, когда я попадала в свет прожекторов, логотип танцевал на моей светлой рубашке. Я присела на корточки, подождала, пока прожектор не повернется в другую сторону, а потом боком, словно краб, подобралась к аккуратно подстриженным деревьям, полезла под проволокой — а охрана здесь есть? Ладно, нет времени! — и пряталась то за одним стволом, то за другим, пока не вышла на другую дорогу, на этот раз позади парка. Я прошла по одной из парковых дорожек до перекрестка, посмотрела на знаки и пошла в сторону площади Звезды. Дорожки были пусты, хотя время от времени мимо медленно проезжал автомобиль, и я щурилась от яркого света фар. Ищут клиентов, подумала я. Когда-то Булонский лес был излюбленным местом полусвета Парижа, роскошных куртизанок — «бриллиантовой армии» в безвкусных автомобилях. Я прошла мимо слегка раскачивавшегося минивэна — значит местные жители блюли традиции. Дальше была развилка, но знаков не было. Я огляделась в поисках такси, но тщетно, подумала и решила попробовать пойти направо. Перед моими глазами стоял Юрий, я представляла себе, как он мчится через город, кивает консьержу-китайцу, поднимается в мой номер…

Прекрати, Джудит! Может, это просто совпадение! Откуда мне знать, вдруг Ермолов приехал сюда на шоу в Фонд Вуиттон, просто очередная остановка для заядлого любителя искусства. Может, это вообще ничего не значит. Ага. Конечно.

Уже совсем стемнело, тело начало остывать после пробежки, и мне стало зябко в моей испачканной хлопковой рубашке. Откуда-то странно запахло сосисками, и от этого насыщенного аромата у меня заурчало в животе. Я завернула за угол и чуть не налетела на пухлую женщину, сидевшую на складном стуле на узкой полоске тротуара между дорогой и деревьями.

— О, прошу прощения, извините, пожалуйста!

— Не составите мне компанию, дорогая?

— Нет, прошу прощения. Я просто немножко заблудилась. Вы не подскажете, как…

Она встала, и хотя росту в ней было под метр девяносто, в тусклом свете стоявшей перед ней на столике свечи я не сразу поняла, что это не она, а он. Еще какой он — красный нейлоновый парик и мини-платье с узором зебра, обтягивающее пару огромных искусственных сисек.

— Заблудилась?

— Мне нужно выйти к площади Звезды. Я немного спешу.

До Маре быстрее всего было бы добраться по первой линии метро до «Бастилии». Глаза постепенно привыкли к полумраку, и я увидела, что «незнакомка» неплохо устроилась. На столике наполовину пустая бутылка красного, два бокала, тарелки, багеты, приборы и баночка горчицы. Рядом стоял примус, на сковородке весело шипели мергезы из баранины. Под деревьями был припаркован еще один минивэн, задние дверцы призывно открыты, внутри двуспальный матрас, сумка-холодильник, к стенке скотчем приклеена вазочка с искусственными розами.

В мой клатч поместился только кошелек и ключи, а вот для телефона места уже не нашлось. Я полезла за наличкой.

— Да ладно, дорогая, только не говори…

У меня нет на это времени! В эту самую секунду Юрий может опустошать мои запасы увлажняющего крема, поджидая меня в «Катафалке», чтобы убить. Я развернулась, но тут мне на плечо легла большая рука, горло сдавило.

— Ты куда?

— Я же сказала — тороплюсь! — стряхнула я его руку. — Мне плевать, что ты там в стрингах прячешь, да хоть мачете! Тебе деньги нужны? Забирай! Только отстань!

— Ладно-ладно! Просто хотела тебя подвезти! — попятилась она, замахав волосатыми руками.

— Подвезти? Ты? Меня?

— Пятьдесят евро. У меня тут мопед за углом.

— Спасибо… Извини, что помешала…

— Да все в порядке. Сегодня все равно тут делать нечего. У этих чертей там какая-то вечерина, нас гоняют. Колбаску хочешь?

— Спасибо, но времени нет. Мне и правда пора.

— Ну как скажешь. У меня второй шлем есть.

Она накрыла колбаски тарелкой и быстро убрала все принадлежности в фургон, потом сказала, что ее зовут Дестини — последняя буква «и». На самом деле от бутерброда я бы не отказалась. Может, просто взять да и остаться здесь? А что? Буду жить в лесу, ночевать в фургоне, никто меня не тронет. Питаться можно травами и кореньями, парик ей поправим, дела пойдут на лад. Чем плохо?

— Ну вот и все, держи, дорогая. — Дестини протянула мне шлем и вывезла из-за дерева старенький «мобилетт». — Фургон я обычно оставляют тут, так удобнее — полиция присмотрит в случае чего.

— Мне, вообще-то, в одиннадцатый округ, ничего?

— Без проблем! Домчим в два счета! — улыбнулась она, взглянув в зеркало мотороллера и проверив, все ли в порядке с помадой, а потом поправила тугую нейлоновую кудряшку, выбившуюся из-под шлема. — Я раньше в такси работала. Запрыгивай!

Не каждый вечер несешься по Елисейским Полям на мопеде с развевающимися на ветру волосами, обнимая за талию трансуху. Я бы, наверное, даже получила удовольствие от покатушек, если бы на каждом светофоре мне не казалось, что еще одна задержка — и меня ждет неминуемая смерть. Мы проехали по площади Бастилии, и я вдруг заметила, что вцепилась в Дестини с такой силой, что у нее на бедрах могут остаться синяки. Мне пришла в голову безумная идея попросить ее подняться со мной в номер, но она заслуживала лучшей участи, поэтому я попросила ее тормознуть на углу, дала заслуженную пятидесятку и с радостной улыбкой помахала ей вслед.

Для начала я поинтересовалась у консьержа, не спрашивал ли меня кто-нибудь, но он побурчал что-то невнятное. С бешено колотящимся сердцем я вошла в номер, ожидая увидеть там Юрия, ощутила волну паники, которая, впрочем, тут же сменилась другим, более привычным состоянием: зрачки расширились, я почувствовала резкий скачок адреналина, а на губах, кажется, даже заиграла ехидная улыбка. Привет, малышка! В какой момент я умудрилась забыть, какое приятное чувство — ярость?!

Но в номере никого не было, вещи не тронуты, все точно так же, как перед нашим с Тимоти уходом. Тишину нарушало только мое сбивчивое, приглушенное дыхание. Я присела на кровать, опустила голову между коленей и попыталась восстановить дыхание, ощущая, к своему удивлению, не облегчение, а разочарование. Возбуждение и ярость прошли, и меня снова накрыло безмолвной волной страха. Дрожащими, липкими от пота руками я достала из-под матраса «каракал» и сунула его за пояс. Собрав паспорта и деньги, я безжалостно выкинула из сумки половину одежды, чтобы было не так тяжело. Во рту пересохло, поэтому я глотнула воды из-под крана, пока быстро собирала все туалетные принадлежности в ванной. Странно, уж что-что, а зубную щетку можно купить запросто, однако почему-то именно ее мы так боимся забыть. И тут за дверью раздались шаги. Ну наконец-то!

Дверь изнутри не запиралась, номер открывался ключ-картой, которая срабатывала примерно в половине случаев, но думаю, что Юрию не составило особого труда убедить консьержа дать ему ключ. Щелчок. Пауза. Я представила себе мигание красного огонька на замке. Приготовившись, я встала у стены, сжимая дрожащими руками пистолет. Прицелиться, нажать. Щелчок, отпустить. Стрелок из меня так себе, но в парижских отелях всегда крошечные номера. Повезло Тимоти, что он позвал меня по имени, прежде чем открыть дверь, иначе я бы в два счета вышибла ему мозги.

— Джудит? Ты куда делась? — спросил он, не сразу заметив, что, вообще-то, у меня в руках оружие, но выражение его лица тут же изменилось, и я сразу поняла, что ему не впервой смотреть в дуло пистолета.

Видимо, в Рабате жизнь была куда более суровой, чем он рассказывал. Он сразу показался мне лет на десять старше.

— Пожалуйста, убери эту штуку. Хорошо? Просто убери, — медленно произнес он едва слышным голосом.

— Думаю, пока не стоит, — помолчав, ответила я. — Закрой дверь и замри на месте, — приказала я, и Тимоти послушно повиновался.

Джудит, давай, еще не поздно! Посмотришь, как взорвутся его легкие, как выступит пена на губах, посмотришь, как он захлебывается собственной кровью! Ну же, давай! Левую руку на правое запястье и жми на курок! Тебе не впервой!

Я с усилием опустила ствол, как будто перемещая руку в пульсирующем силовом поле. Не сейчас.

— Твой друг узнал меня.

— В смысле?!

— Эдуард Гиш. Он узнал меня. Значит, у тебя есть два варианта: либо тебе удастся убедить меня, что ты тут ни при чем, либо ошметки твоего лица будут соскребать по всему коридору! Не спеши, подумай хорошенько!

— Это все из-за того русского?

— А ты как думаешь?

— Эдуард сегодня был просто великолепен, сначала мне показалось, что теперь все будет как раньше. Он сказал мне, что завтра у него есть дела, но я могу остаться у него на ночь. Сказал, что привез мне подарок, что теперь все будет по-другому, а потом…

— Что потом?

— Да я вообще ничего не понял! Ты подошла, потом вдруг убежала, я все никак не мог понять, что случилось. Эдуард заговорил с тем громилой по-русски. Я тебе говорил, что он знает русский? — с неподдельной гордостью в голосе спросил он.

— Ну и что? Ближе к делу!

— Ну и я пошел тебя искать, а когда вернулся, они уже ушли. Я попытался ему позвонить, но телефон отключен, вот я и поехал в отель. Что за манера убегать посреди разговора, Джудит? А у него для меня подарок! — капризно произнес он.

Вздохнув, я убрала челку с глаз, и Тимоти отшатнулся. Я совсем забыла, что держу в руках «каракал».

— Извини! — быстро сказала я и поставила пистолет на предохранитель так, чтобы Тимоти видел. — Посиди минутку молча, ладно?

Такая реакция Гиша могла означать лишь одно: он меня узнал. Значит, это он видел меня в ту ночь на площади Одеон. Гиш должен был забрать из кейса вторую картину, но ничего не вышло, потому что кейс оказался у меня. На тот момент Гиш не мог ничего знать ни обо мне, ни о том, что я сделала. Ему не удалось доставить картину Ермолову, и Юрий только что видел нас вместе. Теперь они остались вдвоем. Я осторожно отложила пистолет в сторону и обернулась к Тимоти:

— Лучше уходи. Просто… забирай вещи и уходи. Не хочу тебя в это впутывать.

— Что происходит?! Пожалуйста, объясни мне, почему ты так поступаешь. При чем тут Эдуард?

— Ты сказал, что Эдуард к тебе привязан? — спросила я, прикинув, как лучше действовать.

— Да! Может, тебе это кажется несерьезным, но я же видел, как он на меня смотрит!

Тимоти может мне еще пригодиться. Если Юрий и Гиш меня разыскивают, его можно использовать в качестве прикрытия. По сути, взять в заложники.

— Думаю, Эдуарду грозит опасность, — после некоторых раздумий выдала я.

— Может, сообщить в полицию?

— Нет.

— Тогда я останусь с тобой! Если Эдуард в опасности, я хочу помочь ему! — выпалил Тимоти, и я подумала, что, возможно, впервые он говорит совершенно искренне.

— Хорошо, но тогда надо уходить отсюда.

Тимоти быстро запихнул свои вещи в пакет «Сен-Лоран», оставшийся после покупки обновок, и послушно пошел за мной на улицу Рокет, где после нескольких тревожных минут мне наконец удалось найти такси. Я попросила водителя отвезти нас на мост Сюлли, где я впервые увидела Тимоти рядом с домом Гиша на острове Сен-Луи.

На острове кипела жизнь, в ресторанах и кафе было полно народу, отовсюду доносились оживленные разговоры, посетители сидели на террасах в пальто рядом с обогревателями. Взглянув на часы, я поняла, что еще только десять. Найдя удобный столик, я заказала два бокала белого.

— Иди за угол и позвони в дверь. Если он впустит тебя, пошлешь мне сообщение.

Тимоти ушел, а я осталась сидеть и думать, не приведет ли он ко мне Юрия, вернется ли вообще, но через несколько минут он вернулся один и сел рядом:

— Свет выключен, дверь не открыл. Звонить тоже пробовал.

— Тогда подождем.

— Ладно. А ты пока объясни мне, что происходит.

Я вспомнила, как Елена, истерически захихикав, уткнулась в свой салат. Просто я слишком много знаю.

— Тимоти, я не могу, правда. Я думаю, что есть люди, которые разыскивают Эдуарда.

— Это все из-за того русского, на которого он работает? Как твой парень, ну из книги, про которого ты мне рассказывала?

— Типа того. Слушай, я понимаю, что все это выглядит очень странно. Но я говорю серьезно. Давай просто дождемся Эдуарда.

Я заказала две порции moules frites[10], чтобы как-то убить время. Тимоти смел все, время от времени отлучаясь, чтобы проверить, не появились ли в квартире признаки жизни. Кафе постепенно пустело, официант начал многозначительно поглядывать на нас и расхаживать вокруг с метлой, потом принялся заносить стулья в ресторан и наконец с недовольным видом швырнул нам на столик счет. Мы пошли к мосту и еще час просидели с нашими сумками на парапете, Тимоти то и дело поглядывал на телефон, но тщетно.

— Почти два… Ждать нет смысла, — наконец произнесла я.

— Он сказал, что ему придется уехать, но сначала он хочет увидеться со мной! Может, утром придет? — предположил Тимоти.

— Вполне возможно.

Мы пошли в отель «Ибис» рядом с площадью Италии, где я сказала Тимоти зарегистрировать номер на свое имя и дала ему наличные. О том, сколько у меня осталось денег, думать не хотелось. Как всегда, мы старались уважительно относиться к пространству друг друга, рухнули прямо в одежде на огромную двуспальную кровать на приличном расстоянии, но заснуть ни у него, ни у меня не получалось. Возможно, потому, что я не выпускала из рук пистолет. За тонкими жалюзи начали мелькать фары первых ранних пташек, в ожидании рассвета я попыталась еще раз просчитать ситуацию. Я сказала Казбичу, что Караваджо у меня. Изначально картину должен был забрать Гиш. Можно сказать Гишу, что она у меня, и предложить вернуть, а взамен потребовать сообщить мне имя человека, который выдал меня Ермолову. Кто же это мог быть? Я ворочалась с бока на бок под тонким одеялом, изнывая от беспомощности. В голове всплывало одно имя за другим. Как там у Бродского? В эпоху тренья скорость света есть скорость зренья? Чертовы русские! Маша мертва. Юрий в Париже. Он явно искал Гиша. Так, может быть… Черт!

— Тимоти! Вставай! Надо срочно вернуться туда!

19

В восемь утра еще не до конца рассвело, но на бульваре уже было полно машин. Таксисты стояли вдоль тротуара в ожидании клиентов. Мы побежали к реке. В воздухе стоял запах утреннего Парижа: из кондитерских разливался аромат маслянистой выпечки, а из гастронома, который только что открылся, пахло острым сыром. Через двадцать минут мы уже были на Анжуйской набережной, шурша листьями каштанов, а за нами постепенно светлело небо. Темные воды Сены пенились, волны заглушали шум машин у Отель-де-Виль, но, разумеется, то и дело раздавались недовольные гудки автомобилей и ругань пытающихся вывернуть на площадь водителей. Поэтому сначала глухой звук, похожий на очень громкий хлопок, как будто кто-то хлопнул дверьми фургона или такси или резко затормозил на перекрестке, не показался нам странным. Мы даже не остановились, просто взглянули на дорогу. Потом кто-то закричал, какая-то женщина дико завизжала, а дальше все было как в кино, только на ускоренной перемотке: пешеходы бросились бежать, увлекая нас за собой. Крики продолжались, звук стихал лишь на долю секунды, когда женщина делала вдох, а потом снова начинался истерический визг. Я решила, что кого-то сбила машина, возможно, им нужна помощь, и тут Тимоти вдруг остановился, и я увидела, что его вспотевшее лицо исказилось от шока и ужаса.

— Что такое? Ты в порядке?

Он остановился как вкопанный и молча показал в ту сторону, откуда доносились крики. И тут я поняла, почему не узнала звук. Раньше я никогда не слышала, с каким звуком тело падает на набережную из окна шестого этажа.

— Это дом Эдуарда? — глухо прошептала я, но он только показывал пальцем на дом, не в силах вымолвить ни слова. — Пойдем, пойдем!

Схватив Тимоти за рукав, я потащила его мимо собиравшихся рядом зевак, которые громко обсуждали произошедшее. Кто-то фотографировал тело на телефон, мужчина встал на колени и попробовал прикрыть тело своим пальто, еще один неловко пытался обнять кричащую женщину. Я успела разглядеть темный рукав пиджака и золотые часы на запястье. Наверное, Тимоти узнал часы. Он замер с вытянутой рукой и беззвучно шевелил губами. А как еще он мог узнать любовника, если голова Гиша взорвалась, словно тыква, от удара о мостовую?

Струя крови текла в водосток. Кричащая женщина, видимо, проходила мимо в момент падения — она была вся с ног до головы в крови, словно наклонилась над фонтаном. Даже аккуратно уложенные с утра волосы были забрызганы багровой жидкостью. Некоторое время никто из нас не мог двинуться с места в шоке от увиденного.

Вокруг меня все как будто происходило в замедленной съемке, а вот мысли мои крутились с обратно пропорциональной скоростью. Значит, три момента. Первое: я оказалась права. Второе: мы опоздали. Третье: если Гиш прыгнул сам, скорее всего, в квартире никого нет. Если же его вытолкнули, то этот человек вряд ли еще там — в царившем вокруг хаосе будет легко пробраться в квартиру незамеченными. Я бросилась к двери, волоча Тимоти за собой, первый этаж, второй…

— Куда? На шестой? — спросила я, хотя и так знала ответ.

Тимоти рассказывал мне о том, какой там потрясающий вид. Ступеньки покрывал плотный красный палас со старомодными латунными креплениями. Мы молча поднялись на шестой этаж, Тимоти дышал с трудом. Двойные двери в квартиру 5A были слегка приоткрыты. Значит, Гиш не выбросился из окна. Я осторожно толкнула дверь, заглянула в холл с паркетным полом, откуда две двери вели в остальные комнаты.

— Здесь никого нет, не бойся, — прошептала я, хотя на самом деле не была на сто процентов уверена.

Тимоти все еще смотрел прямо перед собой совершенно отсутствующим взглядом, будто его хватил удар. Я встряхнула его, и он безвольно поднял на меня глаза.

— Ты знаешь, где тут кухня? Наверняка знаешь. Налей себе стакан воды, положи туда сахара и выпей. Потом встань у двери. Если кто-нибудь придет, скажи, что ты друг человека, который… Просто скажи, что друг. Понял? Сможешь? — встревоженно спросила я, и Тимоти кивнул. — Отлично! У Эдуарда ведь есть кабинет? Или рабочий стол?

Снова кивнул. Нет, с ним каши не сваришь, я сама разберусь быстрее.

— Все, иди на кухню!

Тимоти, с трудом переставляя ноги, подошел к первой двери справа, и вскоре я услышала звук текущей воды. Он не раз рассказывал мне, какая у Эдуарда классная гостиная с видом на Сену. Значит, она слева. Я бесшумно прошла по коридору, открыла третью дверь слева и оказалась в небольшой столовой, откуда можно было выйти в гостиную и в комнату, видимо служившую библиотекой. Одно из трех больших окон было распахнуто настежь, белые льняные занавески развевались на ветру. Квартира была обставлена современно, повсюду идеальный порядок. Среди современной мебели было всего несколько предметов антиквариата: в библиотеке стояло небольшое, запирающееся на ключ бюро XVIII века из ореха, над ним на идеально белой стене картина Прамполини в ярких хроматических тонах. Не зря Тимоти восхищался тонким вкусом Эдуарда. На столе лежал конверт, помеченный заглавной буквой «Т», его я быстро сунула в карман. В комнате было невероятно чисто, практически стерильно, других украшений, кроме картины, не было, а всю заднюю стену до самого потолка занимали белые стеллажи для документов. Я прислушалась. Женщина перестала кричать, но толпа зевак, похоже, увеличилась, значит до приезда «скорой» и полиции остается всего несколько минут. Я подергала ящики бюро — все заперты. Пытаться что-то найти в его огромной картотеке бесполезно, нет времени. Итак, надо искать тайник! Если бы мне было что скрывать, где бы я устроила тайник в столь аскетичной комнате?

Поборов искушение поковыряться шпилькой под столешницей, я все же смирилась с тем, что поиграть в гениального Огюста Дюпена мне на этот раз не удастся. Тайник где-то на виду, в месте, где никому не придет в голову искать. А что за тайны могли быть у Эдуарда? Его тайная жизнь и развлечения с мальчиками? Вряд ли. Для этого есть телефон. Сделав шаг назад, я еще раз обвела взглядом гладкие, ровные поверхности, но тут в дальнем углу заметила, что один из верхних ящиков выдвинут. Бросившись к ящику, я дернула за него, и ящик легко выдвинулся. Внутри оказалось множество папок с датами и именами в алфавитном порядке, от «А» до «Г». Судя по всему, незваный гость пришел к Гишу в тот момент, когда он искал чье-то досье. Я быстро проглядела этикетки, нашла букву «Б», не сразу узнав ее в русском написании: БАЛЕНСКИ. С трудом я вытащила тяжелую папку из ящика, бросила ее на пол, а остальные поправила так, чтобы пропажа не бросалась в глаза, сунула папку под мышку, и тут за окном раздался вой сирен. Прикинув, что до ящика с буквой «Е» быстро добраться не смогу, я решила, что пора убираться отсюда.

— Тимоти? — окликнула его я, идя по коридору и стараясь не выронить тяжелую папку.

Черт! На лестнице уже раздавались возбужденные голоса. Тимоти истуканом застыл на кухне с полным стаканом воды в руках.

— Ты говорил, что тут есть комната для прислуги? Chambre de bonne? Где?

Рядом с холодильником обнаружилась дверь, я с трудом открыла щеколду одной рукой и увидела там прачечную и узкую лестницу.

— Наверх! Быстро! Стакан забери! — скомандовала я, тихо прикрыла за нами дверь и подтолкнула Тимоти наверх, на темную узкую лестницу. — Давай, давай!

На чердак вела деревянная лестница, шаги звучали слишком громко, оставалось только надеяться, что звуки из соседних квартир заглушат скрип ступеней. Наконец мы оказались в той самой знаменитой курительной комнате, но неожиданно я наткнулась на низкий жестяной столик в марокканском стиле, и тот со звоном прокатился по полу, а потом упал на груду персидских подушек. Я резко остановилась, Тимоти влетел в меня, вода из стакана вылилась мне на ноги.

— Господи, не шевелись! Дыши, дыши спокойно!

Снизу доносились голоса, кто-то ходил по комнатам. То и дело раздавались крики — это не полиция, они так не работают. Дверь кухни открылась, и мы замерли.

— Allo? Il y a quelqu’un? — прокричал кто-то, но ответа не последовало. — Il n’y a personne! Alors, on attend les flics? Здесь никого! Будем ждать полицию?

— Может, нам ничего не трогать?

— Точно, давай подождем внизу, ни к чему не прикасайся!

Ох уж эти улики! В наши дни только ленивый не знает, как надо себя вести на месте преступления, за что можно сказать спасибо каналу «Нетфликс». Дождавшись, когда закроется дверь и стихнут шаги, я сбежала вниз по лестнице, нашла пластиковое ведро, сунула туда папку и вручила ведро Тимоти.

— Сними пиджак, дай мне! Теперь спускайся по черной лестнице, там можно выйти во двор, — сказала я, показав ему вид, открывавшийся из крошечного окошка, украшенного гирляндой с миниатюрными разноцветными фонариками, совсем как на апельсиновых деревьях на Ибице. — Иди! Голову опусти! Иди в отель той же дорогой, догоню тебя через пять минут. Сможешь?

Тимоти снова молча кивнул. Мне не хотелось доверять ему важные документы, но если на улице ждет Юрий, то проскочить мимо него мне не удастся.

В мятой футболке, с ведром в руках мальчишка вполне мог сойти за уборщика. Я надела его бархатный пиджак прямо на свою куртку и побежала вниз по лестнице, одновременно пытаясь найти в сумке солнцезащитные очки. В подъезде никого не было, но толпа у дверей собралась огромная, еще какие-то латентные некрофилы фотографировали труп. Одна женщина в шортах и фиолетовой жилетке с телефоном в руках наклонилась, чтобы получше разглядеть тело. Ох уж эти туристы!

— Что случилось? — спросила я у нее по-английски.

— По-моему, он с собой покончил! — резко ответила она с сильным австралийским акцентом.

— Боже, ужас какой! — пробормотала я и попятилась назад.

Дойдя до угла, я еще раз оглянулась и посмотрела на толпу около дома. «Скорая» уже прибыла на место, но к дому из-за толпы зевак подъехать не могла. Двое врачей в яркой униформе с носилками пытались пробраться к телу.

— Дорогу! Дайте пройти! — раздраженно кричали они.

Люди расступились, и я заметила стоявшего чуть поодаль элегантно одетого пожилого мужчину, который внимательно смотрел на открытые окна гостиной Эдуарда. Казбич! Значит, все-таки не самоубийство… Дольше задерживаться не было смысла, я развернулась и неторопливым шагом двинулась прочь, перешла улицу Сен-Луи-ан-л’Иль, а потом перешла на бег. Громоздкая папка с документами больно ударялась о бедро. Как быстро Юрий и Казбич выйдут на мой след? Насколько мне известно, Ермолов мог прислать сюда десятки людей, которые сейчас наверняка рыщут по городу в поисках его сокровища. Однако в гостинице мы зарегистрировались на имя Тимоти, так что пара часов у меня, похоже, есть. Успею просмотреть досье Баленски. Учитывая это, я перешла с бега на быстрый шаг, пошла в обход, сделала пару кругов, внимательно вглядываясь в лица идущих мне навстречу, пытаясь понять, есть ли за мной хвост. Играть в кошки-мышки с Гишем мне понравилось, а вот оказаться в роли мышки самой было крайне неприятно.

— Это ведь все неправда?

— Что? — спросила я у Тимоти, который впервые заговорил со мной с тех пор, как я вернулась в отель.

— Вся эта история про твоего бойфренда-адвоката. Все неправда.

— Ну ты же сам говорил, совпадений не бывает, — раздраженно ответила я.

Между нами стояло пластиковое ведро с папками, и у меня уже руки чесались пролистать их. Пока мы тут сидим, полиция наверняка уже обыскивает квартиру, допрашивает очевидцев, просматривает записи с телефонов горе-детективов. У меня сейчас нет времени на оказание психологической помощи при потере близкого человека, подумала я, но тут же остановила себя. Тимоти ни в чем не виноват, он тут вообще ни при чем. Если бы я сообразила, что происходит, побыстрее, то мы могли бы успеть как-то предупредить Гиша, а теперь он мертв. Ты ни в чем не виновата, Джудит! Повернувшись к Тимоти, я постаралась говорить с ним как можно мягче:

— Послушай, ты пережил жуткий, совершенно ужасный шок. Я знаю, что должна тебе все объяснить, и обязательно сделаю это, но сначала тебе лучше принять горячий душ, а потом ненадолго прилечь.

Если бы мне удалось впихнуть в него парочку таблеток его любимого диазепама до того, как он начнет рыдать, то у меня появился бы шанс успеть изучить досье. На данный момент из-за пережитого ужаса он был готов исполнить все, что я говорю, и мне совсем не хотелось думать о том, как быть, если он запаникует и попытается сбежать. Как только разберусь с документами, надо решить, что с ним делать. Тимоти, двигаясь словно во сне, зашел в крошечный душ, я приоткрыла окно и, неудобно изогнувшись, выкурила сигарету, а потом порылась в мини-баре и нашла там бренди для Тимоти. В номере мы могли оставаться только до одиннадцати утра, поэтому я, так и не сняв с себя пиджак Тимоти, быстро сбегала вниз и доплатила за поздний выезд невозмутимому администратору. Когда я вернулась, Тимоти свернулся клубочком под одеялом, парня трясло. Он протянул ко мне руки, я обняла его, и он начал рыдать, стонать и задыхаться. Я неловко погладила его по голове, а другой рукой пошарила по тумбочке в поисках стакана с бренди и таблетки.

— Ну же, ну же… Все будет хорошо! Давай выпей, пожалуйста! Давай-ка найдем какое-нибудь снотворное, хорошо? Да, чтобы снять шок…

Я повторяла бессмысленные, непривычные слова утешения, а он глотал, рыдал и задыхался, потом я прижала его к себе и ощутила, как колотящееся сердце постепенно успокоилось. Засыпал он так долго, что я чуть не уснула сама, но когда он задышал совсем ровно, я наконец вытащила из-под него руку, быстро приняла контрастный душ и вдруг ощутила, что умираю с голода. В мини-баре нашлась крошечная пачка печенья «Бриттани», я съела ее чуть ли не с оберткой и быстро надела чистую кофту и трусики. Накрыв Тимоти одеялом, я разложила документы на полу и начала разбираться.

Судя по всему, бумаги были распределены по тематическому принципу: одни написаны на заковыристом юридическом французском, другие — на русском. Я просматривала каждую бумажку, ища хоть что-то связанное с картинами, но ничего не нашла, да и вообще плохо понимала, о чем говорится во всех этих документах. На первые две стопки у меня ушло больше двух часов. В бумагах было много документов по сделкам с недвижимостью, заявлений на выдачу визы или вида на жительство. И вот наконец в отдельной папке я обнаружила все провенансы. Оригиналы документов были на французском, русском и еще каком-то языке, то ли сербском, то ли хорватском, но везде прилагалось краткое описание на английском. Первое, что мне бросилось в глаза, — упоминание имени Казбича. Никогда толком не умела читать инициалы на кириллице. Ксерокопия провенанса на картину неизвестного мне художника, фамилия странная — сплошные «Ж» и «В», пейзаж маслом, датирован 1929 годом, приобретен из частной коллекции через галерею в Белграде в 1997-м. Сербия — как раз там и находилась галерея Казбича. Баленски купил пейзаж за пятьдесят тысяч американских долларов, а затем в течение примерно шести месяцев приобрел еще десять картин XX века, все из «частных коллекций». Все документы были аккуратно подшиты, сверху фотография картины, снизу документация. В девяностые в Сербии шла война. Творящийся во время военных действий хаос, как правило, приводит к резкому росту рынка произведений искусства. Валюта девальвируется, людям нужны наличные, чтобы уехать из страны, они готовы отдать за это все, даже семейные реликвии. Некоторые из этих картин ранее выставлялись, к отчетам прилагались ксерокопии каталогов галерей и музеев, чеки, часто написанные от руки и датированные временем создания картины. Стандартный набор бумаг, показывающий покупателю историю существования данного произведения на рынке и подтверждающий его стоимость. Значит, Казбич работает на Баленски уже много лет. Еще одно имя упоминалось очень часто: некий коллекционер, регулярно продававший картины Казбичу, по имени Дежан Разнатович. Разнатович не только продавал, но и покупал, не только работы XX века, но и русские иконы высокой стоимости, что наверняка противозаконно. Фамилию я на всякий случай для себя записала.

Но настоящий джекпот старина Казбич сорвал в начале 2000-х. Он купил для Баленски небольшой пейзаж Сезанна за двадцать миллионов, а потом где-то через полгода продал этот же пейзаж некоему Павлу Ермолову, но уже за тридцать пять миллионов. То же самое повторилось с Джакометти, а потом и с Климтом — видимо, с одной из тех картин, которые я видела у Ермолова во Франции. Значит, Баленски сбывал картины Ермолову. Два олигарха сблизились на почве искусства, а Казбич выступал их посредником? Разложив провенанс на потертом паласе отеля «Ибис», я просмотрела их по часовой стрелке, держа в руках ручку и надеясь, что сейчас найду то, что нужно. Ротко! В 2005 году Казбич продал картину Ротко Баленски, причем картина сначала попала в коллекцию некоего итальянского банка, а потом к частному коллекционеру в Белграде, тому самому Разнатовичу.

Тимоти спал беспробудным сном. Я потянулась и принялась ходить взад-вперед, хотя номер был крошечный и развернуться было негде. Так много факторов, так много вариантов… Не спеши, Джудит!

Корпорации и банки часто имели свои коллекции произведений искусства, в этом ничего странного нет. Искусство такой же товар, как и все остальное, существует за счет инвестиционных фондов — пенсионер где-нибудь в Доркинге может являться владельцем пары квадратных сантиметров Фрэнсиса Бэкона и даже не знать об этом. Работая в аукционном доме, я узнала о существовании огромных хранилищ, где в темноте и при отрегулированной температуре годами находилось огромное количество настоящих шедевров. Эти картины появлялись в зале для просмотра и продаж на несколько недель, а потом снова бесследно исчезали, как, например, Боттичелли Ермолова. Дилеры могли придерживать картины сколько угодно, пока не чувствовали, что для них найдется рынок. Но что-то в провенансе Ротко меня насторожило. Дело в том, что когда мы с Рено Клере жили вместе и он притворялся охотником за головами, то убедил меня, что пытается отследить подделку Ротко для одного из клиентов. Прикрываясь этой легендой, он шантажом заставил меня связаться с господином Монкадой. Благодаря всей этой истории я хорошо знала содержание официального каталога работ Ротко. Я его выучила от корки до корки, чтобы проверить, не обманывает ли меня Рено. Вот почему я с уверенностью могла сказать, что этого Ротко — двухметровой панели в черных и серебристых тонах, разделенной на четыре части накладывающимися друг на друга параллелограммами, — в каталоге не было и нет. Просмотрев провенанс, я обнаружила следующее: некий итальянский банк «Сосьета мутуале ди Палермо», судя по всему, приобрел эту картину вскоре после того, как она выставлялась в Нью-Йорке еще в шестидесятые. Указывалось имя галерейщика из Челси, а также заметки о выставке. Примерно двадцать пять лет картина находилась в собственности банка, потом ее приобрел Разнатович, а следующим владельцем картины стал Баленски. Казбич, разумеется, выступил посредником.

Во время разговора с Еленой в Венеции я объяснила ей, что провенанс можно подделать: фотографии, напечатанные на старинных печатных машинках счета, искусственно состаренная бумага, поддельные страницы, вклеенные в архивные документы, поддельные полотна, которые продавали в одном лоте с подлинниками через аукционистов, и поэтому факт продажи фиксировался в журнале учета — есть сотни способов провернуть какую-нибудь аферу на этом рынке, потому что, в отличие от других товаров, стоимость картины в первую очередь определяется тем, как ее воспринимают покупатели. Если провенанс достаточно хорош, дилеры зачастую склонны закрывать глаза на совершенно очевидные спорные моменты, веря продавцу на слово. Итак, я знала, что Казбич приобрел поддельного Ротко в Италии, привез картину в Сербию и уже оттуда она попала в частную коллекцию Баленски.

Следующая сделка снова состоялась в Италии по той же схеме, но в 2008 году, когда наступил мировой финансовый кризис. Банк в Палермо явно пытался хоть как-то остаться на плаву, потому что на этот раз они выставили на продажу венецианца эпохи барокко Антонио Баччи по невероятно высокой, однако вполне разумной цене — четыре миллиона. Разнатович, судя по всему, оказался не из бедных. Я принялась еще быстрее перелистывать страницы, как будто мои пальцы уже точно знали, что обнаружат.

Внизу завыли сирены. Затаив дыхание, я дождалась, когда резкий звук прекратится. Номер в «Катафалке» я оплатила заранее, моя одежда до сих пор валялась по всему номеру. Скорее всего, горничная пока даже не поняла, что я уже съехала. Неужели полиция станет искать таинственную молодую пару, которую видели на месте трагической гибели уважаемого адвоката? Вряд ли. За работу!

А вот и он, старина Микеланджело Меризи да Караваджо! Портрет неизвестной, на льне. Продавец — Казбич, покупатели — Баленски и Ермолов, сумма — ни много ни мало двести миллионов евро! Половина денег заранее проведена через фонд «Теркс энд кайкос», вторая половина оплачена курьеру чеком. Гиш уже поставил свою подпись с росчерком, а вот место подписи доставившего картину курьера пустовало. Неудивительно, ведь надежно упакованный в чемодан рисунок сейчас находился всего в паре метров от меня.

Гиш понимал, что рано или поздно к нему придут. Тимоти рассказывал, что в последние месяцы его любовник стал каким-то рассеянным и тревожным, избегал встреч и запретил появляться в квартире. Я попыталась восстановить ход событий. В ноябре прошлого года я уезжаю из Парижа с картиной. Гиш, разумеется, не может предоставить ее клиенту. Ермолов решает, что она у меня, и ждет, пока я не высунусь. Весной я открываю «Джентилески» в Венеции — пропади пропадом это чертово сообщение! — но это событие становится достоянием общественности онлайн и офлайн, когда я начинаю готовить показ «Ксаок». Бинго, ко мне тут же заявляется Казбич! Им с Ермоловым не удается заманить меня в ловушку, на несколько дней я исчезаю из их поля зрения. Ермолов, естественно, следит за Гишем, подозревая, что адвокат может быть в этом замешан, — логика понятная. Я приезжаю в Париж, картина при мне, и тут я встречаюсь с Гишем. Гиш продолжает утверждать, что ничего не знает, но они решают, что он мой сообщник. Конечно, кто же не польстится на Караваджо стоимостью двести миллионов?

Так что время Гиша вышло. Интересно, как все произошло? Юрий просто выбросил его в окно или дал возможность сохранить остатки достоинства и самому шагнуть навстречу смерти? Возможно, с налоговой точки зрения самоубийство выгоднее убийства. Казбич стоял внизу. Он и сообщил хозяину, что дело сделано. Где же Юрий сейчас? Без сомнения, ищет меня. Здесь я пока в безопасности, напомнила я себе, пытаясь не впадать в паранойю, и продолжила изучать документы. Читая провенансы, я не могла сдержать улыбки — не я одна корпела в поте лица в архивах. Провенанс, составленный Казбичем для Караваджо, читался как приключенческий роман.

Возможно, идею Казбич почерпнул из истории с венецианскими активами банка Палермо. Большинство ученых скептически относились к тому, бывал ли Караваджо в Венеции, однако некоторые были уверены, что бывал. Его первый учитель, Петерзано, сам был учеником Тициана, а Тициана, в свою очередь, учил Джорджоне, чье влияние на работы Караваджо единогласно было признано неоспоримым. Как и Караваджо, Джорджоне презирал наброски, ставил цветовое решение выше композиции. Разнообразие палитры Караваджо, кракелюры сверхъестественного сияния, которые он создавал на полотнах, считались результатом венецианского влияния. По версии Казбича, молодой художник заехал в Венецию в 1592 году по пути в Рим. Ходил слух, который цитировали в своих статьях многие ученые, что среди множества утраченных портретов работы Караваджо был портрет женщины, у которой он квартировался. На основе этой истории доктор Казбич, подошедший к делу творчески, написал классичесий сюжет о том, как нищий художник оплачивает счета своей работой. Фотография, которую мне показывала в Венеции Елена, оказалась репродукцией, однако комната была обставлена достаточно убедительно, чтобы отнести антураж к XVIII веку, в котором появилось описание картины, а вот авторство установлено не было. После этого картина осталась на месте, ее продали за бесценок, вместе со всей прочей обстановкой квартиры, которая за эти годы сменила множество владельцев. Для установления авторства Казбич лично направился в Венецию. Обнаружилось некое письмо от «путешественника, жившего в XIX веке», какого-то американского любителя изящных искусств, в котором тот пишет своему адресату, что картина, висящая в его номере, вполне может оказаться подлинником Караваджо. Далее прилагалось два отчета Международного фонда исследований в искусстве — организации, которая предоставляет услуги по установлению авторства. Сами по себе отчеты МФИИ не являются доказательством подлинности, однако вызывают уважение у покупателей, по тем или иным причинам желающих приобрести полотно. Однако и в этой уважаемой организации есть коррумпированные сотрудники. Эксперты, предоставляющие подобные услуги, имеют право остаться анонимами, а значит, ничто не мешает им написать сомнительный отчет, не рискуя при этом репутацией, если, конечно, цена всех устроит. Казбич утверждал, что разыскивал эту картину много лет и наконец-то приобрел ее у очень кстати умершего родственника владельца пансиона, а потом предложил ее МФИИ.

С первого взгляда на картину я поняла, что это не может быть Караваджо. Просто потрясающе, какая же наглость! И все же такое случается: картины старых мастеров иногда обнаруживают пылящимися на чердаках. Например, «Вермеер» работы фальсификатора Хана ван Меегерена, который прославился тем, что смог обдурить знаменитого знатока искусства Германа Геринга. Взяв из мини-бара бутылку кока-колы, я глотнула этого жуткого жидкого сахара и тут же пожалела об этом. Казбич, как и все мошенники в сфере искусства, явно рассчитывал на то, что его боссы купятся на выдуманную им историю. Жажда обладания, общая и для мошенников, и для их жертв, приводит к тому, что люди просто верят в то, во что им хочется верить, а потом подкрепляют эту веру заплаченными деньгами. Чем о более крупной сумме идет речь, тем сильнее желание обрести веру — вещь не менее бесценную, чем сам шедевр. Если бы Казбич выставил картину по более низкой цене, коллекционер такого уровня, как Ермолов, вряд ли клюнул бы. Тем не менее он принял все за чистую монету и уже убил двоих ради того, чтобы получить вожделенное полотно.

Итак, настало время сделать выбор. Я так и не смогла узнать, кому же удалось выйти на Джудит Рэшли через галерею «Джентилески» и сдать меня Ермолову. Единственный человек, который мог бы подтвердить мою личность, находится в парижском морге в расчлененном виде. Пристрелить Тимоти прямо сейчас? И что дальше? Казбич наверняка еще в Париже. Я видела его этим утром. Можно просто оставить картину в надежном месте, рискнуть воспользоваться банковским счетом и провести остаток своих дней в ожидании таинственного незнакомца, который в любой момент может постучаться в мою дверь. Или принять предложение Елены, отдать Караваджо ей и надеяться, что она выполнит свою часть сделки. Но я уже слишком хорошо представляла себе методы Ермолова, чтобы надеяться, что Елена сможет меня защитить. Даже если она решит поступить честно, своему мужу она не соперница. Ну или есть еще один вариант: взять «каракал», уйти отсюда, найти место поспокойнее и засунуть дуло в рот.

20

За окном стемнело. Скоро проснется Тимоти. В мини-баре не осталось ничего, кроме пакетика с ореховым ассорти. Наверное, поэтому вариант с самоубийством я сразу вычеркнула из списка — последняя трапеза не должна быть такой жалкой, это была бы настоящая трагедия. Меня не покидало ощущение, что я что-то пропустила, должна быть еще какая-то связь между Ермоловым, Баленски и Казбичем. Тимоти заворочался и повернулся на другой бок. У меня жутко затекли ноги, но я все-таки умудрилась доползти до сумки и при этом не разбудить мальчишку. Если его придется пристрелить, то лучше сделать это, пока он спит. Открыв купленный после приезда в Париж ноутбук, я забила в поисковик Разнатовича и Казбича, но никаких ссылок на Казбича, кроме скромного сайта его галереи в Белграде, я не нашла — черная дыра, ни изображений, ни информации. Разнатович же, напротив, такой скрытностью не отличался. На самом деле, если бывшие сербские военные, переквалифицировавшиеся в гангстеров, в вашем вкусе, то он — просто Мик Джаггер! Родился в 1967 году, служил в печально известных «красных беретах» при режиме Милошевича, когда в 1991-м началась война, но в отличие от своего босса сумел удачно адаптироваться к новому режиму и стал главой банды. Четники[11], как называли сослуживцев Разнатовича, появились на развалинах павшего государства и стали символом жестокого и анархического правосудия. Принятие в ряды милиции, а затем в более высокие уровни бандгруппировки состояло в медленном перерезании горла жертве, желательно мусульманину. «В первый раз это кажется немного странным, а потом вы просто с радостью идете и отмечаете случившееся как праздник!» — цитировал его слова один журналист. От простых заказных убийств по пятнадцать долларов Разнатович и его банда перешли к торговле оружием разного калибра, от состоявших на вооружении у государственной армии AK-47 по двести долларов до реактивных гранатометов по две тысячи. Географически Сербия стала идеальным перевалочным пунктом для контрабанды оружия в зону Евросоюза, а после пересечения границы со странами Шенгенского соглашения можно было уже вообще ни о чем не беспокоиться.

На одном фото Разнатович позировал рядом со знаменитым русским писателем, на другом — с сотоварищами в их лагере в горах, на третьем — с сигарой и стандартной красоткой в бикини где-то в Сен-Тропе, когда он мог еще спокойно покидать пределы страны. О Разнатовиче писали все иностранные газеты, на него ссылались авторы заумных аналитических статей, одни считали его национальным героем, другие — преступником международного уровня. В английской версии Википедии имелась даже статья про него, где упоминался размер состояния, легально существующие компании, а также его интерес к сербскому народному искусству, особенно к иконам. Он передал бóльшую часть своей коллекции в недавно открывшийся музей в Белграде и, судя по всему, проживал в столице и на данный момент. В принципе можно было потратить на изучение посвященных ему материалов все утро — информации было столько, что хватило бы на диссертацию, но меня интересовали факты, связанные с тем, на чем сделал состояние Баленски.

До легализации своих активов в Европе Баленски занимался торговлей оружием. В клептократической постсоветской России, где различий между бандитами и государством практически не существовало, черный рынок оружия был крайне прибыльным бизнесом. Как без обиняков писал Брюс Иткин и другие конспирологи, война в Чечне изначально служила всего лишь прикрытием для колоссальных продаж оружия за границу, когда государство получило возможность списывать огромное количество оружия, которое подлежало «уничтожению», то есть могло быть продано. Баленски вел дела с Разнатовичем через Казбича. Говорили, что Разнатович занял нынешнее положение именно благодаря торговле оружием. Означает ли это, что Казбич замешан не только в продажах очаровательных пейзажей середины века? Если бы старина Брюс приложил чуть больше усилий, подумала я, то вполне мог бы претендовать на Пулицеровскую премию!

Вопрос в том, кому Казбич сбывал оружие? Единственный, кто сразу пришел мне в голову, — Монкада, но потом я вспомнила о том сицилийском банке! Поэтому я, по обыкновению, обратилась к своему старому другу Рено. Если ты пробиваешь кого-нибудь в «Гугле», это еще не значит, что ты скучаешь по этому человеку. Рено рассказывал мне достаточно много, чтобы я поняла, что речь идет об отмывании денег. Картины — идеальное вложение средств, практически неконтролируемое. Власти могут девальвировать банковские счета, но для девальвации произведения искусства необходимо являться его законным владельцем. Возможно, именно поэтому предметы искусства составляют третий по значимости черный рынок для организованной преступности Италии после оружия и наркотиков. Этот рынок оценивается примерно в восемь миллиардов ежегодно, а Служба охраны культурного наследия — итальянская государственная организация, занимающаяся возвратом украденных произведений искусства, — всего за год смогла обнаружить более шестисот тысяч работ. Вполне возможно, что Казбич был ключевой фигурой в процессе обмена оружия на картины, а Разнатович и Монкада — его поставщиками.

Елена уверена, что у Ермолова есть свои секреты. С Баленски и так все было ясно, но он из старой гвардии, ему уже к восьмидесяти, он и сам практически музейный экспонат, пережиток прошлой эпохи, а вот Ермолов — новое поколение, уважаемый представитель постсоветской элиты. Если он замешан в контрабанде оружия вместе с остальными любителями искусства, то это его уязвимое место! Елена не сможет защитить меня, даже если я отдам ей эту чертову картину, а вот такая информация может спасти мне жизнь. Но как же мне быть? Как подобраться к Ермолову достаточно близко для шантажа и при этом остаться в живых?

И тут в самый интересный момент Тимоти решил проснуться. Несколько секунд он удивленно хлопал ресницами, потом понял, что произошедшее не приснилось ему в страшном сне, и снова заплакал. Я его понимаю, проснуться в «Ибис» — то еще удовольствие. Я налила ему стакан воды, промямлила что-то утешительное и подобающее ситуации, а потом вспомнила о записке, которую забрала со стола Гиша и сунула в карман. Подняв с пола куртку, я достала конверт, протянула Тимоти и стала наблюдать за выражением его лица. Из конверта на кровать вывалилась пачка купюр и высыпались монеты. Тимоти даже не посмотрел на деньги, молча прочитал записку и протянул мне.

Прости меня. Спасибо тебе за радость, которую ты подарил мне. Пожалуйста, возьми эти деньги, попытайся быть счастливым. Ты должен учиться. Знай, что я в тебя верю! Но прошу тебя, уезжай из Парижа, пожалуйста! Э.

Значит, Тимоти и правда был ему небезразличен, хотя текст был тошнотворно сентиментальным. Я собрала деньги и пересчитала: почти три тысячи евро, две тысячи сотнями, а остальное — разными купюрами, как будто он планировал так поступить, но деньги пришлось собирать в спешке. Тимоти молчал. Некоторое время я смотрела на него, потом положила руку ему на плечо, но он стряхнул ее и скрестил руки на груди, засунув ладони под мышки и невозмутимо глядя в окно на опускающиеся сумерки.

Если бы я сразу вернула картину, еще как только добралась до нее в Англии, то ничего бы не случилось. Гиш сейчас был бы жив, а Тимоти могло ждать будущее с любимым человеком.

— Джудит? — внезапно повернулся ко мне он.

— Да?

— Помнишь, я тебе рассказывал о той вечеринке в Танжере?

— Помню.

— Там была одна пара, — серьезно произнес он, сверкая в темноте белками глаз, — натуралы, парень и девушка. Французы, туристы. Кто-то снял их в городе и прихватил с собой, чтобы они устроили перформанс.

— Перформанс?

— Они занялись сексом. У всех на глазах. Просто, без затей. Девушка, кажется, была не против, а вот парню было грустно, я видел это, хотя им хорошо заплатили. Мы все смотрели на них.

— И что?

— Они были вместе, ну пара, понимаешь, оба светловолосые… И тогда я подумал… — глухо произнес Тимоти и снова зарыдал.

— О чем подумал, Тимоти?

— Что это все неправильно, что так нельзя… То, что мы видели, нельзя назвать сексом. Это была любовь. Они любили друг друга! И тогда я подумал… — Он заговорил быстрее, стараясь не расплакаться: — Я подумал, что он просто хотел им все испортить. Заплатить им и все испортить. Ну, тот русский, Баленски. Потому что они любили друг друга, понимаешь? А он просто хотел им все испортить!

Я понимала, к чему он клонит. Правда понимала, но сейчас последнее, что я хотела слышать, — это слезливые сказочки об утраченной невинности.

— Послушай, — обняла его я, — то, что произошло, ужасно, кошмарно! Мне очень, очень жаль, что тебе пришлось все это пережить! Но Эдуард любил тебя по-настоящему! Он хотел, чтобы ты жил дальше, он же так и написал, правда? Потому что ты был ему небезразличен! Так что сейчас я расскажу тебе, как мы поступим. Я помогу тебе, обещаю!

Он разрыдался еще сильнее, и я стала успокаивающе укачивать его. Он оплакивал не Эдуарда, мы вообще редко плачем по другим людям, он оплакивал то, что мы оба поняли в первую же секунду знакомства: его самодовольный вид, когда он вышел из «темной комнаты» в том жутком заведении, его взгляд, когда я застукала его при попытке обокрасть меня. Я всегда знала, какой он на самом деле, и между нами с самого начала появилась какая-то странная связь, о которой мы, впрочем, никогда не говорили. Потому что он тоже знал, кто я такая на самом деле. Что остается делать, если ты заглядываешь в бездну чужой души и эта бездна вдруг приветственно машет тебе?

— Все будет хорошо, — наконец прошептала я. — Не волнуйся, все будет хорошо! — повторила я и крепко обняла, чувствуя как его дыхание постепенно успокаивается.

Нет, убивать Тимоти ни в коем случае нельзя. Живым он мог оказаться куда более полезным. Кажется, я наконец сделала выбор. Больше Ермолов никому не причинит вреда. То есть мне, конечно, до этого особо нет дела, но как же приятно будет знать, что я смогла остановить его. Тимоти, естественно, был обузой, однако для моего плана он пригодится. Вообще-то, я привыкла действовать одна, но сейчас он действительно был мне нужен. А может быть, я и правда хотела помочь ему. Трогательно, черт побери! Не ровен час, придется отдать жизнь из-за этого героя-любовника.

— Здесь много денег, — начала я. — Ты можешь, к примеру, вернуться в Марокко. Ты хочешь этого? — спросила я, пытаясь дать ему иллюзию выбора, иначе он никогда не будет предан мне по-настоящему. — Нет? — переспросила я, когда он грустно покачал головой. — Хочешь остаться во Франции?

— Издеваешься?

— У меня есть идея. Если все получится, то мы сможем добраться до людей, которые убили Эдуарда. И отомстить им, — добавила я, слегка поморщившись, подумав, что Тимоти, падкий на театральные эффекты, наверняка это оценит.

— Хорошо.

— Но это будет… довольно опасно.

— Хорошо.

— А если все удастся, то ты получишь деньги. Много денег.

— Мне плевать на деньги.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Уголок рта Тимоти слегка подергивался.

— Этих денег хватит на учебу в колледже моды, еще и останется, — вопросительно приподняв бровь, пояснила я.

— Эдуард ведь хотел, чтобы у меня все было хорошо… — отозвался он совершенно равнодушным тоном.

— А пока что, — закончила я, протягивая руку за деньгами, — я возьму у тебя в долг. На билеты на автобус. Собирайся!

С замирающим сердцем я повернулась к компьютеру и позвонила в международный терминал автобусного вокзала. Автобус до Белграда отправлялся в восемь, на него мы уже не успевали, но я надеялась, что смогу взять билеты на следующий рейс, в одиннадцать. Когда доберемся до Сербии, можно будет попробовать снять деньги с моей карты, а сейчас, пока Казбич еще близко, лучше не рисковать. Потом я развернула ноутбук камерой к стене, чтобы никто не смог определить наше местоположение, и набрала по скайпу номер Йованы, руководителя «Ксаок коллектив» в Белграде.

Кандидат наук, Йована специализировалась на искусстве эпохи Возрождения и с готовностью смирилась с тем, что сама так и не стала художником. Она утверждала, что не смогла бы даже сделать набросок полицейского, но зато прекрасно разбиралась в новых технологиях и маркетинге. Она руководила кооперативом, который был организован по принципу старинных конвейерных мастерских Италии: придумывала концепции, художники претворяли их в жизнь, а прибыль делили пополам. Своего рода сербский Дэмьен Хёрст, только гораздо умнее и с интересным пирсингом на лице. Мы с ней познакомились в павильоне Македонии на биеннале, где «Ксаок» выставляли огромную версию одного из своих коллажей, какие потом делали и для меня: тридцатиметровые лоскутные одеяла с ручной вышивкой, украшенные иконами и крошечными жестяными чайниками. Я с первого взгляда влюбилась в нее. Она одинаково хорошо разбиралась как в факторах колебания рыночных цен и пороге сопротивления, так и в том, как фламандское изобразительное искусство повлияло на религиозные фрески Восточной Европы, и я, беседуя с ней, узнала много нового. Когда я была еще юной и наивной и работала в «Британских картинах», то впала в полный шок оттого, что бесценные шедевры используют исключительно как способ инвестиций, но Йована смотрела на вещи куда тоньше и без тени высокомерия. Она трезво оценивала рынок — он всегда был, есть и будет, — но верила, что и в этом новом мире есть место для красоты и оригинальных идей, даже если их, как правило, приходится внедрять исподтишка, по-партизански, чтобы клиент ничего не заметил.

Она не отвечала, поэтому я включила автодозвон и стала собирать вещи. Разобрала пистолет — выкину по частям, пока будем в дороге. Если все получится так, как я задумала, то оружие мне больше не понадобится. С третьего раза Йована наконец-то ответила. На экране появилось ее лицо, с пирсинга в брови свисал крошечный пластмассовый Майкл Джексон. Сообщив Йоване о том, что скоро буду в Белграде, я спросила, над чем сейчас работает «Ксаок».

— О-о-о, Элизабет, ты себе не представляешь! — воскликнула она, и я сразу вообразила, как она потирает руки от предвкушения. — Настоящий пир души! Подожди, сейчас скажу, как это правильно называется — абджект-арт.

— Абджект-арт?!

Рвота, дерьмо, кровь, резня, расчлененка. Эти работы должны вызывать отвращение и тем самым бросать вызов нашему отношению к красоте. Как бы то ни было, продается хорошо. Или же это может быть вульгарная погоня за сенсацией, не примечательная ровным счетом ничем, кроме своей поразительной банальности, а это уже не так хорошо продается.

— Прям на грани! У меня есть видеозапись, жуть вообще, трахеотомию сняли в живую! Замиксуем с фотографиями порноизнасилования, из темной сети, а потом это видео пустим в маленьких телескопах…

Ладно, допустим, Йована. Темная сеть, порноизнасилования, вас понял.

— Ой нет, не в телескопах! — всплеснула руками она. — Слушай, как называются эти штуки, которые поворачиваешь, смотришь, а там такие узоры из цветного песка?

— Калейдоскопы?

— Точно! А потом мы их положим в подарочные коробки и навалим туда кучу маленьких игрушек. — Она наклонилась вперед, чтобы показать, как Майкл исполняет свою знаменитую «лунную походку» прямо над ее глазом. — Ты, значит, открываешь крышку, а там рядом лежат очень-очень невинные вещи и настоящая грязь, ну за гранью вообще!

— То есть история про эксплуатацию и про пересмотр понятия греха?

— Отлично сказано! — кивнула она и глотнула диетической колы. — Может, тебе будет интересно взглянуть?

— Обязательно! И еще у меня есть пара предложений: во-первых, ремейк одной старой картины, во-вторых — видеоинсталляция. Вроде такой постановки, как пьеса, с двойниками. Немножко в стиле Синди Шерман.

— Звучит неплохо? Заказчик уже есть?

— Даже два. Ну скорее всего.

— Отлично! Супер, скоро увидимся! Хочешь остановиться у нас?

— Спасибо, может, и да. Было бы здорово своими глазами посмотреть на творческий процесс!

— Да конечно, не вопрос. Ты когда приезжаешь?

— Завтра.

21

Автобус уже бороздил просторы Европы, Тимоти то спал, то смотрел в окно. Я смотрела в окно. Когда мы миновали границу со Словенией, он довольно безразличным тоном спросил у меня, почему мы едем именно в Белград.

— Ну, во-первых, там нас точно не станут искать, — медленно произнесла я.

Потом объяснила, что собираюсь оставить сообщение для человека по фамилии Разнатович и что если нам удастся найти его и он согласится поучаствовать в нашем плане, то люди, убившие Гиша, убедятся в серьезности наших намерений.

— А еще мы с тобой займемся искусством! — бодро добавила я, понимая, что звучит это все как полный бред, однако после пережитого ужаса и смерти Гиша Тимоти погрузился в состояние, больше напоминавшее кому, поэтому молча соглашался со всем, что я говорила, и не задавал лишних вопросов.

Я сказала, что ничего особенного от него не потребуется, однако, когда я найду Разнатовича, тут-то на сцену и выйдет он.

— Что бы я ни говорила, просто подыгрывай мне, и все, — предупредила его я, но так и не поняла, насколько до него дошло, что я сказала.

Больше рассказать о нашем восемнадцатичасовом путешествии до Белграда, в общем-то, нечего, за исключением того, что в автобусе было тесно, неудобно, грязно, поэтому поездка ввела нас в легкий транс и крайне утомила. Когда мы добрались до Белого города, я поселила Тимоти в отель «Сквер найн» и сказала, чтобы он топал в спортзал, в надежде на то, что от естественных эндорфинов ему станет получше. Встречу с Йованой мы назначили на десять вечера, поэтому я решила пока погулять по городу и осмотреться. Тонкое пальто, которое я взяла из Венеции, не спасало от пронизывающего ветра с Дуная, но жуткую, купленную в Англии флиску я решила не надевать ни за какие коврижки. В центре Белграда женщины, похоже, предпочитали норковые шубы в пол. Я никогда не бывала в Восточной Европе и должна признать, что здесь и правда все было иначе, хотя сначала я даже не могла толком понять почему. В центре было много величественных зданий XVIII–XIX веков, а рядом многоквартирные дома 1930-х, с большими балконами. Вскоре я зашла в хипстерскую кофейню под названием «Кофеин» на обрамленной деревьями площади и за чашкой маккиато нашла адрес галереи Казбича в путеводителе. Меню было напечатано на коричневой крафтовой бумаге, гостям предлагали домашний балканский хлеб и симпатичные баночки варенья с украшенными кружевом крышками. Типичные бороды, фланелевые рубашки и Макбуки — с тем же успехом я могла бы сидеть в Шордиче. Потом я пошла к замку с видом на реку, миновав женщин со сморщенными, напоминавшими грецкий орех, лицами в дешевых имитациях балканских народных костюмов. Старушки продавали вышитые скатерти и кружевные салфетки, а невероятного роста мужчины торговали военными реликвиями. Однако для столицы в такой час на улицах было как-то зловеще тихо. Если не считать уличных продавцов, в каждом подъезде, на каждом углу толпились люди, вот только они просто… стояли со странным, почти рабским терпением, ветер развевал густые седые волосы или платки, и у меня было такое чувство, будто они чего-то ждут, но ждут уже так долго, что даже сами забыли, что именно. В здании напротив галереи Казбича размещалась модная современная галерея, в витринах были выставлены ретушированные фотографии начала XX века, изображавшие детей-карликов с алыми бантами на давно вышедших из моды черных локонах. В центре дороги красовалась огромная выбоина, кое-как прикрытая досками. Присмотревшись к скучному серому офисному зданию, я заметила на углу следы от пуль. На близлежащей остановке красовался постер последней коллекции Кардашян. Неужели эти люди и так недостаточно пострадали?!

В отличие от хозяев «Кофеина», Казбич оказался достаточно умен и понимал, что его родной город пока не может позволить себе иронию. Его галерея выглядела старомодно: повсюду плюш, большое окно в темной деревянной раме, простая черная бархатная драпировка служила фоном двум неброским иконам, византийские варианты Распятия в серебряных окладах висели с двух сторон от черно-белого полотна, изображавшего обнаженного бодибилдера, который обхватывал мраморную колонну своими массивными бедрами. Заглянув в галерею, я увидела четыре похожие картины в массивных золотых рамах, а рядом — иконы, на первый взгляд подлинные. Было уже почти восемь, галерея закрылась, но я отошла прямо на середину дороги, к жуткой яме, и сделала целую серию снимков на телефон. Йоване нужен будет источник вдохновения для того, что я собираюсь у нее заказать.

Йована и ее ребята работали в знаменитом сквоте Белграда — самом большом здании в Европе, оккупированном художниками. Двадцатиэтажный зиккурат из бетона шоколадного цвета неприятно поражал атмосферой непрофессионализма. Когда-то это здание было гордостью сербских муниципальных властей, но тропического пейзажа с гигантскими туканами и орангутанами, украшавшего теперь стену фойе, оказалось недостаточно, чтобы изгнать дух бюрократов в советских костюмах, бежевого пластика и растворимого кофе, безрадостную, душную атмосферу фальшивого аппарата власти фальшивого государства, в котором была в ходу лишь одна валюта — жестокость. Елена пришла бы в ужас, окажись она в таком месте. Коллектив занимал помещение на десятом этаже, Йована предупредила меня, что лифты сломаны, и мы начали восхождение.

Тимоти выглядел немного пободрее, но атмосфера в здании была ужасно мрачная, хотя надписи на стенах и пытались убедить нас в том, что панк-рок жив. В конце каждого лестничного пролета вдаль уходил бесконечный коридор с низким потолком, стены покрыты граффити. Анархисты везде одинаковы. Тишина казалась еще более гнетущей из-за едва слышных, сдавленных завываний электронного звука, доносившихся откуда-то сверху. У нас за спиной раздались шорохи, мы обернулись и увидели несколько фигур в капюшонах, практически бесшумно перемещавшихся между израненными бетонными стенами. Не сговариваясь, мы ускорили шаг, и парни тоже поднажали. Я прикрыла дорогие часы краем рукава, мы, задыхаясь, взбежали на следующую площадку, но преследователи не отставали.

— Сколько их там? — прошептал Тимоти.

— Много! Бежим!

Мы перешли на бег, миновали еще один пролет и понеслись дальше, уже не обращая внимания на стоящий повсюду запах мочи. А вдруг у них ножи? В конце коридора возвышались огромные стальные двери, расписанные кроваво-красной краской и запертые на висячий замок. Задыхаясь, мы остановились.

— Черт!

— Может, удастся обойти их. Заходим с разных сторон, даем деру и вниз? — предложила я, а фигуры тем временем приближались: пятьдесят метров, двадцать, лица скрыты зловещими капюшонами. — Подпускаем поближе, еще ближе… Готов?!

И тут дверь одной из комнат открылась, и оттуда загрохотал хип-хоп. Наши преследователи замедлили шаг, сняли капюшоны и с радостными улыбками подошли к студии. Оттуда выглянула женщина в ярком бомбере и помахала им рукой. Они просто опаздывали. На занятие по танцам. Один из них показал нам большие пальцы — мол, круто! — и зашел в студию лунной походкой. Дверь закрылась, и музыка тут же стихла. Господи!..

Тимоти сидел на корточках, опустив голову между коленей, а потом вдруг произнес:

— Так нельзя.

— Согласна, но мы сами идиоты. Это же просто дети.

— Так нельзя, я так больше не могу.

— Послушай, — я присела на корточки и приподняла его подбородок, — все в порядке. Они бы нам ничего не сделали, просто у нас с тобой паранойя.

— Да? С какой это радости?

— Не начинай! — резко оборвала его я, чувствуя, что у меня нет сил еще на одну душеспасительную беседу. — Мы сюда пришли по делу, держи себя в руках и делай, как я говорю. Ты сможешь, — подбодрила его я, и он кивнул с несчастным видом. — Тогда пошли!

Я вывела нас обратно на лестницу, совершенно потрясенная. Не всей этой историей с детьми — это глупости, а тем отчаянным желанием защитить Тимоти, порывом взять его на ручки, укачать и сказать, что все будет хорошо.

Немного постояв у стальной двери со щеколдой, мы пришли в себя и наконец постучали. Нам открыл бодрый молодой человек, лицо которого было почти полностью покрыто пирсингом.

— Здравствуйте. У нас встреча с Йованой. Меня зовут Элизабет, — представилась я, бросив многозначительный взгляд на Тимоти, чтобы тот не вздумал удивляться.

— Конечно, проходите! Хотите чая? У нас есть мятный и фиалковый.

— Фиалковый, пожалуйста. А как вас…

— Владо.

В студии было, кажется, еще холоднее, чем на бульваре, где дул пронизывающий ветер. Пространство было разделено на отдельные отсеки свисающими с потолка простынями, повсюду валялась проволока — я видела фотографии студии на их сайте. Всего сотрудников было около двадцати, большинство одето в стиле милитари, и все с пирсингом, как Владо. Одна пара внимательно изучала прислоненные к стене холсты, другие просто курили и болтали, но бóльшая часть народа сидела с ноутбуками за длинным столом в центре зала. В самой середине сияли ярко-розовые дреды Йованы.

— Элизабет! Как я рада тебя видеть! — воскликнула она.

По-английски она говорила без ошибок, просто идеально, если бы не очень забавный акцент. Я поцеловала ее в щеку, где-то рядом с левым глазом, вокруг которого клубилась темно-синяя татуировка — какая-то надпись на кириллице.

— Это Тимоти, мой практикант. Он из Парижа. Тимоти, пойди помоги Владо с чаем, хорошо? — Я повернулась к нему, но он непонимающе посмотрел на меня, я повторила то же самое по-французски, и тогда он наконец ушел. — Итак, Йована! Три момента: во-первых, твое предложение еще в силе? Мы остановились бы у вас на пару дней, я хочу посмотреть, как вы работаете, проникнуться атмосферой, раз уж представился такой шанс, а для Тимоти это будет отличный опыт. Мы заплатим, разумеется.

— Без проблем! Хотя у нас тут, конечно, не пять звезд, — неуверенно добавила Йована.

— Ну что ты, для нас это большая честь, спасибо! Второе: у меня тут кое-что есть, нужно сделать дизайн, причем быстро. Хотелось бы к завтрашнему дню. Набросай что-нибудь на скорую руку на ноутбуке, мне нужен просто скриншот. Может, комиссионные получим от клиента в Белграде, — важно объяснила я.

— Замечательно!

Водопровода в студии не было, зато Wi-Fi, разумеется, был просто идеальный. Уже через пару минут Йована просматривала снимки витрины Казбича.

— А теперь мне нужно, чтобы ты добавила что-то вроде этого. Вот, смотри. — И я показала ей изображение венецианской иконы, которое скачала в отеле.

— Без проблем!

— Но прежде чем ты начнешь — ой, спасибо! — поблагодарила я, делая глоток отвратительно пахнущего цветами чая из протянутой мне чашки с изображением герцогини Кембриджской, — есть еще третий момент. Это уже дело серьезное. Клиент из Швейцарии заказал инсталляцию. Тема — что-то вроде вот этой вашей истории с порноизнасилованиями.

— Круто!

— Но наверное, чуть менее жестко.

— Почему?

— Ну то, о чем ты рассказывала, уж слишком экстремально.

— Да ладно, — оценивающе посмотрела на меня Йована. — Фонд Прада скоро устраивает в Милане показ «Джоди, Джоди, Джоди». Видела?

Видела, кадры на фотографиях. Лучше бы не видела! С эстетической точки зрения насилие над детьми не моя тема.

— Так он это сделал когда? В тысяча девятьсот девяносто четвертом! Хочешь идти в ногу со временем, будь экстремальной. Ничего личного.

В какой момент отвращение стало мерой художественной ценности? Ведь на самом деле никому не нравится смотреть на дерьмо, использованные тампоны или пластиковые гениталии, а галереи тем не менее этим забиты! И какой из этого вывод? А вот какой: если художнику больше нечего предложить публике, кроме оскорблений и унижения, то ему приходится заходить все дальше и дальше, чтобы не стать слишком предсказуемым.

— Но это же и правда отвратительно! — запротестовала я.

— Вот именно! — спокойно отозвалась Йована. — Так что, будем использовать наши материалы?

— Думаю, да. Тебе это интересно?

— Конечно, как всегда.

Я вернулась в галерею Казбича в одиннадцать утра на следующий день, и первая часть работы Йованы уже была у меня на телефоне. Одежда начинала выглядеть как-то неопрятно, как любые вещи, которые носят слишком часто, но сейчас мне было не до того. Я надела черную кашемировую водолазку, проверенные временем брюки от «Миу Миу» и, гладко зачесав волосы назад, завязала высокий хвост — просто и серьезно.

— Чем могу помочь? — удивленно спросила девушка-администратор, быстро убирая журнал и пепельницу в ящик стола.

Барышня явно не привыкла к посетителям. На девушке был черный фетровый сарафан, надетый поверх винтажной рубашки 1970-х годов с узором пейсли и отложным воротничком. Довольно убедительно, но рядом со столом стояла сумка из кожзама, да и за лицом девушка явно не ухаживала. В общем, не белградская принцесса, решившая поиграть в куратора, а, скорее всего, студентка, нашедшая подработку.

— Надеюсь, что сможете, — осторожно ответила я, ожидая, что Казбич вот-вот появится из-за двери, словно Носферату. — Меня зовут Элизабет Тирлинк. — Я протянула ей визитку галереи «Джентилески». — У меня есть работа, которая, как мне кажется, может заинтересовать одного из ваших постоянных клиентов.

Я открыла фото с коллажем Йованы и протянула девушке телефон. Та едва взглянула на фото, куда с большим интересом глядя на три сотенные купюры, которые я вложила в футляр телефона.

— Надеюсь, у вас получится связаться с этим клиентом и сообщить о моем предложении. Я пробуду здесь всего пару дней, но думаю, мое предложение должно серьезно его заинтересовать, — сообщила я, убрала телефон и деньги в сумочку, а потом сделала эффектную паузу.

— А как зовут этого клиента?

— Дежан Разнатович, — с невинным видом ответила я.

— Я… я н-не знаю, о ком вы говорите, — залепетала она с искаженным от шока лицом.

— Не стоит, прошу вас, — спокойно сказала я, доставая из сумочки сигареты. — Вы прекрасно знаете, о ком идет речь. Все в порядке. Доктор Казбич приезжал в мою галерею в Венеции. К тому же мне известно, что он работает и на господина Ермолова, — добавила я и протянула ей пачку сигарет, куда было вложено уже двести евро.

Средняя зарплата в Сербии — около четырехсот евро в месяц. Достав из пачки сигарету, я прикурила и протянула пачку девушке. Она взяла сигарету, открыла ящик стола, достала оттуда пепельницу, а пачку положила на ее место. Подождав, пока она сделает пару затяжек, я добавила, что пыталась поговорить с доктором Казбичем напрямую, но не смогла до него дозвониться, а сейчас оказалась в Белграде по делам — заехала проведать моих художников из «Ксаок коллектив» — и решила зайти лично.

— Ой, а вы знакомы с «Ксаок»? — просияла она.

— Ну конечно, — кивнула я, вспомнив, что в Сербии Йована и сотоварищи очень популярны, практически рок-звезды. — Я как раз только что от них. Такие сумасшедшие вечеринки они устраивают, вы себе не представляете!

— Думаю, я могла бы посмотреть…

— Конечно могли бы, — заговорщическим тоном подбодрила ее я.

— А можно еще раз взглянуть на… на работу?

— Разумеется. — Иронично приподняв бровь, я протянула ей телефон.

Девушка села за стол и стала притворяться, будто что-то ищет в базе данных галереи.

— У них, кстати, намечается глобальное мероприятие на этих выходных, — как бы между прочим заметила я. — Закрытый концерт Владимира Ачича!

— Правда?

— Правда. Я пойти не смогу, но могу внести вас в список. Просто скажите свою фамилию.

Она прищурилась и принялась внимательно рассматривать меня. Неужели я перестаралась?! Притворившись, что разглядываю бодибилдеров эпохи Возрождения, я отвернулась к окну, а открытую сумочку поставила на стол, чтобы девушке был виден лейбл.

— Неплохие работы. А вы тоже занимаетесь искусством?

— Да. В основном скульптурой.

Бинго!

— Правда? Ну тогда вам просто необходимо познакомиться с Йованой, — по-сестрински сказала я и постаралась искренне улыбнуться, что я делаю нечасто.

— В общем… Да, в нашей базе действительно есть некий господин Разнатович.

— Сможете позвонить ему? И не забудьте написать, как вас зовут, я передам Йоване.

Администратор сделала несколько звонков. Она говорила по-сербски, я не понимала ни слова, но и так было заметно, что она сильно нервничает. Через пятнадцать минут у меня была назначена встреча с Дежаном. Уходя из галереи, я подумала, что надо и правда рассказать о ней Йоване, — никогда не знаешь, вдруг девочка и правда талантливая, хотя концерт Владимиру наверняка придется отменить.

Тимоти был, мягко говоря, не в восторге от нашего нового места жительства, что в моих глазах являлось признаком бедного воображения, зато теперь он жаловался на жесткие туристические коврики и спальники, в которых нам приходилось спать, и немного отвлекся от своих страданий по Эдуарду, хотя я и пытался убедить его, что съемка того, что происходит в сквоте, могла бы помочь ему составить портфолио для поступления в школу моды.

На данный момент у меня были более серьезные проблемы: как привести себя в порядок с помощью холодной воды из-под крана на бывшей офисной кухне? Я поставила чайник, нагрела воду и умылась спонжем, а потом сделала идеальный макияж, насколько это возможно без нормального зеркала. Белье от «Эрес» из тончайшего черного кружева и мой единственный вечерний наряд — черное платье из туссора от «Ланвин» с глубоким плиссированным вырезом на спине, которое я попросила отпарить перед отъездом из отеля. В целом смотрелось неплохо, но незаконченность образа не давала мне покоя. Взяв в руки босоножки из перфорированной кожи от Алайи, я босиком спустилась вниз с десятого этажа и вытерла ноги влажной салфеткой, стоя на мраморном кафеле, а потом совершенно неэлегантным образом натянула черные чулки. Дежану к пятидесяти, это поколение чулки уважает.

Ресторан, в котором Дежан назначил встречу через ассистентку Казбича, находился в излучине Дуная, у стен старого замка Белграда. Район, где ранее располагались только верфи и складские помещения, теперь превратился в модный квартал с ресторанами и барами с видом на реку. Ближе к восьми я влилась в поток девушек, уверенной походкой перемещавшихся по мощеной набережной, слегка покачиваясь на высоких каблуках. Политическая изоляция Сербии дорого обошлась стране в экономическом отношении, зато сотворила чудеса на ниве евгеники: почти все девушки выглядели как сбежавшие с подиума модели, ростом метр восемьдесят, бесконечно длинные ноги, словно у скаковых лошадей, облегающие мини-платья или крошечные юбки, вопреки капризам погоды. В них была какая-то естественная красота, впрочем зачастую скрытая под толстым слоем косметики и накладными ресницами, но больше всего меня поразили волосы. Страна переживала непростые времена, поэтому и к созданию прически девушки относились стоически: обесцвеченные, вытянутые феном, зачесанные назад, зализанные, завитые и политые лаком! Холодная война давным-давно закончилась, но прически у девушек были такие, будто Берлинская стена так и не рухнула. Дерзкие и великолепные, они вступали в конкуренцию за счастье и не собирались рисковать из-за неаккуратно вытянутых щеткой волос.

Однако, судя по всему, этим вечером мне предстояло свидание с самым завидным кавалером Белграда. Когда я сообщила метрдотелю ресторана «Перувиан суши джойнт», что столик заказан на фамилию Разнатович, тот чуть не умер на месте. Пока я шла к столику через переполненный ресторан, метрдотель успел как минимум четыре раза назвать меня «мадам». Столик находился в чудесном уединении, на небольшом возвышении в дальней части ресторана, — видимо, они на скорую руку попытались устроить здесь ВИП-зону. Я заказала бокал красного вина, прикурила, просто ради давно забытого удовольствия от курения в помещении, и ко мне сразу же метнулись три официанта с пепельницами, но тут за моей спиной раздался мужской голос:

— Я сам помогу даме.

Даже по сербским стандартам Дежан Разнатович оказался просто великаном. Под два метра, прикинула я, и косая сажень в плечах. В приличном ресторане я впервые побывала два года назад, когда присоединилась к Стиву на его яхте «Мандарин», и с тех пор сидела во множестве роскошных мест с очень серьезными мужчинами, но такого впечатления, как Разнатович, на меня еще не производил никто. Он поздоровался, мы пожали руки, и тут я поняла, что на нас смотрит весь ресторан. Даже неизменно присутствующий в подобных заведениях диджей и тот высунулся из своей кабины. Воздух словно сгустился, как только Дежан вошел, будто его энергия заполнила собой все пространство между молекулами. Он был не просто знаменитостью, не просто излучал неуловимую ауру богатства — он внушал людям страх, вдруг поняла я. Помимо габаритов, ничего бандитского в Разнатовиче не было — безупречный, сдержанный темно-синий костюм, неброские запонки. Однако, прислушиваясь к постепенно нараставшему после секундной тишины гулу разговоров, я заметила, что все знали, кто он такой, но никто из присутствующих не решался поднять на него глаза. И вдруг я ощутила настолько сильное желание, что у меня практически задрожали коленки, и уже даже собралась посмотреть ему в глаза тем самым на все готовым взглядом, но тут официант вдруг охнул, пытаясь отодвинуть стул для гигантского посетителя, покачнулся, уронил пепельницу себе на ногу и схватился за скатерть, пытаясь удержать равновесие, бокал упал, и вино красной струйкой потекло по белой ткани. Некоторое время мы втроем стояли и смотрели на результаты того, что произошло.

— Вы любите суши, мисс Тирлинк? — спросил Дежан.

— Большое спасибо, что пригласили меня сюда, — уклончиво ответила я.

Разнатович положил на стол купюру, что-то сказал официанту по-сербски, а потом помог мне встать:

— Думаю, нам стоит пойти в другое место.

На набережной нас ожидал серебристый «астон-мартин», прямо в пешеходной зоне перед рестораном. Дежан открыл мне дверь, подождал, пока я сяду, а потом сам с некоторым трудом уселся на низкое водительское сиденье. Я едва сдержалась, чтобы не хихикнуть. Как только мы отъехали от ресторана, я заметила, что за нами едет черный «ренджровер» с тонированными стеклами, который тоже как ни в чем не бывало нарушал правила парковки. Видимо, его охрана, подумала я. Мы начали подниматься по крутой дороге, которая, кажется, вела в замковый парк.

— Очень мило с вашей стороны согласиться встретиться со мной на флай-бай[12], — заговорила я, решив проверить, знает ли он этот термин.

— Если работа действительно настолько интересна, это мило с вашей стороны.

Отлично, значит он в теме. Что ж, танцуем дальше!

— Вот мы и приехали. Надеюсь, вы не против немного пройтись в гору, — сказал он, не сводя глаз с моих ног.

Тем лучше!

Он предложил мне руку, чтобы немного облегчить восхождение в моих босоножках на каблуке по практически вертикальной тропинке. Я держала его под локоть, поражаясь тому, какой крошечной казалась моя рука на его фоне. «Ренджровер» припарковался за нами, оттуда вышел молодой человек, остановился в ожидании дальнейших инструкций, потом быстро обогнал нас и скрылся за какой-то дверью, а мы неторопливо пошли дальше. Наконец мы вошли в помещение, освещенное масляными лампами. Никакой официозности: несколько деревянных столиков с зелеными бархатными диванчиками, серебряные приборы и накрахмаленные скатерти. Казалось, мы перенеслись назад во времени. Нас встретил пожилой официант с синеватыми, как у моржа, усами и предложил взять с серебряного подноса две крошечные хрустальные стопки со сливовицей. Дежан поднял стопку и вежливо поприветствовал сидевших за столиками гостей, а потом выпил. Я сделала то же самое, ощутив невероятно приятный, но обжигающий вкус сливового напитка.

— Это один из старейших ресторанов Белграда, — сообщил мне Дежан, произнеся слово «Белград» на сербский манер — «Београд». — Попробуйте их тартар из конины!

— Не сомневаюсь, что это потрясающе вкусно.

Он сделал заказ, дождался, когда официант налил нам вина, потом попросил посмотреть на фото, которые сделала для меня Йована, а я принялась рассказывать заранее продуманную легенду:

— Вам, наверное, интересно, откуда я знаю доктора Казбича. Мы познакомились в Венеции — у меня там галерея. Оказалось, у нас есть несколько общих знакомых по работе. Я знаю, что вы интересуетесь иконами, поэтому, когда мне подвернулась эта работа, я позволила себе такую вольность и попробовала связаться с вами.

— Мой номер вам дал доктор Казбич? — с некоторым восхищением в голосе спросил он.

— Нет, — честно ответила я, глядя ему в глаза. — Я просто зашла к нему в галерею и попросила связать меня с вами. Сотрудники оказались очень милыми.

— А вы предприимчивая дама! Вы англичанка, да?

— Моя семья живет в Швейцарии, — покачала я головой, чувствуя, насколько устаревшей кажется мне история Элизабет. — Итак, концепция примерно такая же, как у Гойи в исполнение братьев Чепмен. Вы ведь наверняка видели эту работу, да? Сама икона датируется тринадцатым веком, венецианский мастер, крайне редкое произведение, однако степень повреждения значительна. Продавец — частное лицо, владельцы — обычная семья. «Ксаок» планирует разделить ее на фрагменты и создать триптих, что-то вроде этого, — объяснила я и показала ему серии, сделанные Йованой.

Я не знала, насколько серьезно Дежан занимается коллекционированием икон, но не волновалась, что он узнает икону, потому что ее просто не существовало. Мы с Йованой сделали коллаж из нескольких небольших икон из собрания музея Ка-д’Оро в Венеции — типичная темноволосая, волоокая Дева в плаще с золотым подбоем со слегка растерянным видом держит на коленях Младенца Христа со сморщенным личиком. На лицах мы сделали некое подобие кракелюра, в левом нижнем углу добавили пятно от воды. «Концепция» заключалось в том, что в «Ксаок» собирались разделить поврежденное изображение на фрагменты и заново собрать икону в триптих, наложив сверху элементы фотографий по выбору «клиента». Мы сделали несколько пробных вариантов на основе бодибилдеров эпохи Возрождения, которых я видела в витрине галереи Казбича, сербского граффити, выполненного маркером, и одного из самых отвратительных скриншотов из абджект-проекта Йованы. Вышло, кстати, не так уж и плохо, хотя на самом деле меня волновало только одно — заинтересовать Дежана, встретиться с ним и сделать так, чтобы он передал мое послание кому надо.

— Работа будет выполняться под заказ, поэтому детали, разумеется, подлежат обсуждению, — добавила я.

Дежан говорил по-английски практически безупречно, но я все-таки надеялась, что это выражение немного его озадачит. Несколько минут он разглядывал фотографию, водя большим пальцем по экрану смартфона, а потом спросил:

— И где эта икона находится на данный момент?

— В Венеции, в доме владельцев. Она уже несколько поколений принадлежит их семье. Я могла бы договориться о просмотре, если хотите, — предложила я, прекрасно понимая, что он не может выехать из Сербии.

— И у вас будут… соответствующие разрешения использовать произведение искусства таким образом?

— Разрешений не потребуется. Икона — собственность семьи, и они вольны делать с ней все, что захотят.

— Цена вопроса?

— Семьсот пятьдесят тысяч долларов, плюс мои комиссионные, плюс оплата работы «Ксаок», с которой я тоже беру десять процентов. Реальная стоимость по моим подсчетам будет примерно в два раза выше.

— А как вы провезете ее в Сербию? — спросил он.

— Один из членов семьи прилетит в Белград, я буду сопровождать его, технически сделка произойдет на территории Сербии. С наследниками все улажено.

— А вы продумали все до мелочей.

— Мне бы и в голове не пришло обращаться к вам с таким предложением, как следует не подготовившись.

Нашу беседу прервал приход официанта, который расставил на столе небольшие блюда с темно-красным мясом, каперсами, петрушкой, рубленым яйцом и луком, а потом смешал все это прямо у нас на глазах. Дежан показал мне, как намазывать получившуюся смесь на тонкие ломтики подсушенного в тостере хлеба. Я попробовала и с удивлением обнаружила, что конина приятна на вкус и душок ничуть не перебивает яркий железистый вкус.

— Нравится? — заботливо поинтересовался Дежан. — Не слишком остро?

— Вовсе нет! Я в восторге!

Я ничуть не преувеличивала. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз нормально ела. Тартар, плавающая в масле с укропом отварная картошка, жареные помидоры с перцем и чесноком. Официант убрал наши тарелки и поставил перед нами маленькие стеклянные розетки со взбитыми сливками и консервированной вишней, а рядом миниатюрные чашечки с серебристым ободком, в которых дымился ароматный кофе с кардамоном. За едой мы практически не разговаривали.

— Я не собираюсь покупать у вас эту работу, — сделав очередной глоток кофе, внезапно заявил Дежан.

К этому моменту я уже немного поплыла от вина и тепла и не сразу смогла заставить себя вернуться к обсуждению дела.

— Очень жаль. Но у нас есть и другие потенциальные клиенты. Спасибо вам за чудесный ужин, — сказала я и привстала, как будто собралась уходить, и тут мы с ним переглянулись, прекрасно понимая, что я никуда не уйду.

— Постойте, — произнес он, взяв меня за запястье своей огромной лапой, и я почувствовала, что жар его пальцев проникает мне прямо под кожу.

— Я не стану покупать эту работу, — повторил он, — именно потому, что я, как вы знаете, очень интересуюсь иконами и мне глубоко небезразлична их судьба. Такая работа вызвала бы у меня некоторый дискомфорт.

— Думаю, вы слишком мягко выражаетесь. Я все понимаю, вам ненавистна сама идея такой работы.

— Не хотите ли взглянуть на мои иконы?

— Вы приглашаете меня посмотреть на вашу коллекцию?

— Да, — с улыбкой ответил он, — думаю, они доставят вам удовольствие!

— Что ж, спасибо! Это будет просто чудесно!

Мне казалось, он поцелует меня, едва сев за руль, но этого не требовалось. Дежан прекрасно понимал, что к чему. Примерно двадцать минут мы ехали молча, «ренджровер» маячил в окнах заднего вида на некотором расстоянии. Каждый раз, когда Дежан переключал передачу, машина слегка покачивалась под его весом, я чувствовала это всем телом. Я уже успела так потечь, что, наверное, платье сзади промокло. Мы пересекли шоссе, а потом свернули на ничем не примечательную прямую дорогу, по обе стороны от которой не было абсолютно ничего, кроме нескольких чахлых деревьев, потом свернули еще раз в ту сторону, где, по моим представлениям, Дунай должен был выходить за черту города. Я подумала, что мы уезжаем довольно далеко от города и никто не знает, где я и с кем. На секунду я почувствовала себя практически счастливой.

— Это ваш дом? — спросила я, когда в ярком свете прожекторов распахнулись стальные ворота.

Ничего себе! А я-то думала, что меня уже не удивить той пошлостью, на которую обычно люди тратят огромные деньги, но дворец Разнатовича превзошел все мои ожидания. Если прикрыть правый глаз, то здание напоминало розовую гипсовую модель замка Шенонсо — три круглые башни, нависшие над искусственным озером. Если закрыть левый — здание казалось настоящим Чурригереско, с огромным количеством бетонных зубцов, расположенных каскадом. Мало того, к замку вел настоящий цепной мост! А у трехметровых стальных ворот стояла скульптура сибирского тигра в натуральную величину.

— Нравится?

— Э-э-э… Впечатляет, да.

— В Черногории, — с обидой взглянул он на меня, — у меня был совсем другой дом. Намного красивее, проще, из камня, в венецианском стиле. Рядом с Котором, на заливе. Скорее всего, там вам понравилось бы больше.

— Ну да, неудачно вышло с договором о выдаче…

— Это невежливо, Элизабет!

— Прошу прощения.

Он нажал какую-то кнопку на панели приборов, и цепной мост медленно опустился.

— От меня этого ожидают. Не очень-то изысканно, зато эффектно! — бросил он и проехал вперед.

Трое молодых людей в черных армейских штанах и утепленных куртках-бомберах подбежали к машине, как только мы затормозили в небольшом внутреннем дворике. Двое из них четкими, отработанными движениями так быстро распахнули двери автомобиля, что Дежан не успел даже выключить двигатель, третий с автоматом АК-47 наперевес подошел к открытым воротам, глядя на подъезд к дому до тех пор, пока ворота не закрылись. После моего бестактного высказывания я решила притвориться, что ничего не заметила, но на самом деле было такое ощущение, будто я приехала в надежно защищенную крепость. И тут мне вспомнилась цитата из одной статьи о том, как Дежан казнил других людей: «В первый раз это кажется немного странным, а потом вы просто с радостью идете и отмечаете случившееся как праздник». Дежан что-то сказал им по-сербски, помог мне выйти из машины, а потом один из бойцов подтолкнул меня к узким двустворчатым дверям в одной из башен:

— Прошу вас, мисс, сюда!

Он сделал мне знак первой подняться по спиральной лестнице, украшенной аляповатой мозаикой. Лестница вела в круглую комнату, где я с удивлением обнаружила книжный стеллаж во всю стену и два довольно потрепанных дивана с бархатной обивкой по обе стороны от симпатичного, но видавшего виды персидского ковра. В камине горел огонь, дрова сильно пахли, кажется яблоком, посредине стоял массивный стол из мрамора и красного дерева в стиле Людовика XIV, а на нем — бутылка и два простых бокала. Оглядевшись, я поняла, что комната чудесно обставлена: белые розы в голубой вазе из китайского фарфора, вышитые подушки, беленые стены, на которых плясали золотистые отсветы огня, огромный, потускневший от времени бронзовый канделябр в стиле ампир. Теперь, когда закрытые ставни спрятали за собой жуткое здание, мне вдруг показалось, что я очутилась в русском романе XIX века, особенно когда заметила три иконы в потемневших серебряных окладах.

— Так лучше? — спросил Дежан, подходя к столу со штопором в руке. — Вы не возражаете, если я сниму пиджак?

— Разумеется, — кивнула я, отметив про себя, что кобуру, или что там было у него на поясе в ресторане, он, видимо, успел снять еще внизу.

— Это моя личная квартира. Башня из слоновой кости?

Я немного поморщилась от банальщины, но его можно было понять. Взяв у него бокал, я повернулась к иконам и произнесла:

— Расскажите мне о них!

— Сначала скажите, понравилось ли вам вино. Грузинское, из Кахетии.

— Прекрасный выбор, благодарю вас, — ответила я, сделав глоток ароматного вина с привкусом кедра и вишни.

— Итак, иконы. Эти две из Охрида, а вот эта — Мадонна — из Скопье. Обе тринадцатый век, потому что тринадцатый век был наиболее… революционным в истории сербской иконописи. Дело в том, что именно в это время Сербия стала независимым королевством и святой Савва прогнал греческих епископов с… тронов?

— Кафедр.

— Я вас утомил?

— Нисколько, что вы!

— Иконописцы впервые смогли создать свой собственный стиль. Большинство из них все равно были греками, но новый стиль куда более прост. Больше цвета, больше… выразительности.

— Они очень красивые.

— Удивительно! Вино — прекрасное, мои бесценные иконы — красивые! Люди, занимающиеся искусством, всегда говорят именно так! Привыкли на всякий случай сдержанно отзываться обо всем?

— Так и есть.

— Чем бóльшую ценность представляет из себя вещь, тем более скромный…

— Эпитет?

Дежан был абсолютно прав, и его праведный гнев мне даже понравился. Во время работы я узнала, что профессионалы отзываются о работах Гейнсборо как о «довольно милых». Дежан присел рядом со мной, старый диван прогнулся под его весом.

— И что теперь? — спросил он вдруг меня, протягивая вино.

— Теперь?

— Мы можем заняться сексом, а потом вы расскажете мне, зачем попросили о встрече, или сначала расскажите, а потом, может быть, займемся сексом.

— Пожалуй, я предпочту первый вариант.

Он взял у меня из рук бокал и поставил его на пол рядом со своим, потом повернулся и поцеловал меня терпким, винным поцелуем. Дежан с легкостью приподнял меня и положил на диван, а сам склонился надо мной. Дрожа от нетерпения, я провела руками по его широкой мускулистой груди, и хотя он не ложился на меня, чтобы не придавить, я ощутила бедром его восставший член. Я расстегнула сербу рубашку, запустила пальцы в густые волосы на груди, нашла сосок и нежно сжала. Мы обнимались, как подростки, немного неуклюже, затаив дыхание.

— Позволь, я сниму твое симпатичное платьице…

Я перевернулась на живот, и его огромные ладони тут же нашли застежку бюстгальтера под шелковой тканью.

— Красота! — выдохнул он, гладя меня по спине, и принялся целовать позвонок за позвонком, а потом встал на колени сзади, сжимая обеими руками мои ягодицы.

Я уже изнемогала от желания, жар между ног становился невыносимо приятным. Избавившись от трусиков, я оперлась руками о стол и наклонилась вперед, но он вдруг взял меня за талию, встал, с легкостью держа меня на вытянутых руках, а потом, запрокинув голову, принялся ласкать меня языком, проникая так глубоко, что на мгновение мне показалось, будто я парю в невесомости, а внутри меня все судорожно пульсирует. Тогда я положила лодыжки ему на плечи, ладонями уперлась в потолок и стала бешено вращать бедрами, так чтобы он мог вылизать меня от влагалища до ануса. Я изо всех сил отталкивалась от потолка, чтобы его язык проникал все глубже и глубже, выгибалась дугой и вполне могла бы кончить, но это все было слишком хорошо!

— А теперь опусти меня! — сказала я, и он опустил меня с той же легкостью, с какой поднял, я развернулась и встала на колени, чтобы взять в рот его член. — О боже! — простонала я.

Ну почему Бог не наградил всех мужчин такими членами, как у Дежана? Наверное, слишком дорогое удовольствие даже для Господа… Толщиной с мой кулак, абсолютно ровный по всей длине, аккуратная головка с нежной, словно шелк, кожей — с нее я и начала. Я ласкала его, щекотала и дразнила до тех пор, пока он не начал тяжело дышать, подрагивать, член стал еще больше, и тогда я крепко обхватила основание члена ладонью и начала медленные ритмичные движения, беря его в рот целиком, чтобы член упирался прямо в гортань. Ритм ускорился, во рту было полно слюны, раздавались громкие чмокающие звуки, и в какой-то момент я чуть не задохнулась и почти что подавилась. Мужчины любят доставлять женщинам… неудобства. Он запустил руку в мои распущенные волосы, взял за затылок и стал резкими движениями входить в меня сильнее, я засунула пальцы себе во влагалище, смочила их своими соками и принялась гладить его яйца мокрыми пальцами, не забывая активно ласкать его головку языком. А потом медленно, бесконечно медленно, расслабила губы, открыла рот шире, убрала руку и продолжила настойчиво, но очень легко, словно трепет крыльев колибри, дразнить его языком, мучая, обещая наслаждение.

Он молчал, лица мне не было видно. Я запрокинула голову назад и в последний раз облизала член по всей длине.

— Теперь можешь трахнуть меня, — сказала я, обняла его за шею и подалась всем телом к его мощным бедрам, отвела поясницу назад, приподняла и потом устроилась сверху, обхватив Дежана ногами за талию. Он подхватил меня под ягодицы, сделал несколько шагов назад, прижался спиной к стене и вошел в меня, сжимая мои бедра.

Один медленный толчок, второй, третий, и вот внутри меня все уже стонало от его размеров, я кусала его за грудь, он быстро развернулся, прижал меня к стене своим огромным телом, я почувствовала, что вот-вот кончу, волна экстаза началась от клитора, дошла до самой шейки матки, и я застонала:

— Сейчас!

Еще несколько толчков, чтобы мой оргазм набрал силу, и в тот момент, когда мое влагалище сжалось, а голова запрокинулась назад, его член внутри меня напрягся еще сильнее, и Дежан стал кончать, слегка приподняв меня, чтобы я видела, как сперма извергается в меня, стекая по головке и моим влажным, распухшим губам, а потом зарычал и отпустил меня, поймав в последний момент и снова прижав к себе в самом конце семяизвержения.

Нас обоих трясло; чуть живая, я слизывала соленые капли пота с его груди. Удерживая на своих бедрах, Дежан донес меня до дивана, опустился на колени, и я соскользнула с него, вся дрожа. Он взял бокал с вином, набрал полный рот, приблизил свои губы к моим и напоил меня.

— Ты в порядке, Элизабет? — с неожиданной заботой спросил он.

— Кажется, да. Пока не поняла, — отозвалась я, скользнув рукой по его члену, и запустила пальцы в поросль вокруг него. — Это было… неожиданно.

— Ты же не думаешь так на самом деле?

— На самом деле — не думаю.

Он сел и начал надевать рубашку и брюки. Я последовала его примеру, пошарив среди подушек в поисках нижнего белья, и когда мы оба более или менее оделись, он снова наполнил наши бокалы и, повернувшись ко мне, спросил:

— А теперь рассказывай, зачем ты заявилась ко мне со своими довольно ужасными фотографиями.

— Ты регулярно пользуешься услугами дилера Ивана Казбича, так?

— Да. И ты это прекрасно знаешь.

— Думаю, что иногда ты продаешь ему не только иконы, — произнесла я, практически увидев, как по его руке моментально побежала дрожь от локтя до плеча.

— Возможно, — напряженно ответил он.

— Я хочу, чтобы ты передал ему от меня сообщение. Для одного из его работодателей. Я написала записку и отдам ее тебе перед уходом. Казбич знает, что вещь, которую ищет его работодатель, находится у меня, и он ее получит от меня в Швейцарии через неделю. Если встреча пройдет на моих условиях.

— И с какой радости я должен помогать тебе?

С той, что я только что тебя на совесть оттрахала, чуть было не сказала я, но, во-первых, это была бы неправда, а во-вторых — слишком грубо.

— Потому что Казбич торгует подделками и может… поставить под удар твой другой канал поставок.

— Ты ничего об этом не знаешь.

— Может, и не знаю, — пожала я плечами, молясь про себя, чтобы он повелся на мой блеф, ведь я и правда ничего об этом не знала.

Даже при самом благоприятном исходе целью этой поездки было убедить Ермолова и Баленски, что я знаю об их планах. Только сообщение из рук самого Дежана Разнатовича может убедить их, что я прочитала хранившиеся у Гиша документы и все поняла. Если мне удастся выбраться отсюда живой, то сообщение от самого Дежана будет означать, что мне известно достаточно, чтобы испортить им игру. Поэтому они, скорее всего, согласятся встретиться со мной на моих условиях. Разумеется, идя на все это, я прекрасно знала: когда русские поймут, что я знаю о сделках с картинами и оружием, то наверняка захотят убить меня, ну и что? Они и так собираются это сделать, а если мне удастся убедить их, что я все знаю, то у меня будет необходимое время, чтобы хорошенько подготовиться к встрече.

— Либо ты слишком любопытная, — разочарованно протянул Дежан, — либо полная дура!

— Фу, как невежливо!

Я улыбнулась, но на самом деле он был совершенно прав: ему даже не пришлось бы звать на помощь. Такими лапищами он мог сломать мне шею, как трубочку для коктейля. Это и правда была самая рискованная часть моего плана, а значит, и самая сексуальная.

Я осмотрела его с головы до ног, холодно улыбнулась и промурлыкала:

— Ну ты же не станешь… Мы же с тобой только что…

— Что я там по плану должен ответить? — улыбнулся он. — Надо было мне раньше думать? А ты забавная. И смелая.

— Спасибо. Но ваши… личные дела меня совершенно не касаются. Я просто хочу передать Казбичу это сообщение и вернуть им то, что они ищут, вот и все. Заверяю вас.

— Я попрошу кого-нибудь отвезти вас домой, Элизабет, — сухо произнес он, встав с дивана.

— Но вы выполните мою просьбу?

— Возможно. Думаю, да, — сухо ответил он, подал мне сумку, и я отдала ему конверт с инструкциями. — Мне бы хотелось провести с вами побольше времени, но прошу меня простить — много дел.

— Разумеется, — кивнула я, хотя мне и самой было неловко так уязвлять его гордость и снова переходить на формальный тон.

Он нажал звонок у двери, ведущей на лестницу, я поправила платье, и вскоре на лестнице раздались шаги. Дежан что-то сказал по-сербски, даже не поворачиваясь к двери, а потом поцеловал мне руку:

— Звездан отвезет вас, куда пожелаете. Прощайте, Элизабет!

— Прощайте, Дежан. Спасибо, что уделили мне время.

В сопровождении молодого серба я вышла во двор, прошла мимо охранника, который открыл стальную дверь и вместе с нами спустился в подземный гараж. Кроме «астона», там стоял джип и два «ренджровера», один из них ехал за нами по дороге сюда. В свете фар я увидела, что у одного из «роверов» салон из белой кожи, а у другого — из черной. Я затаила дыхание, мальчишка снял машину с сигнализации, и из моей груди вырвался вздох облегчения. Черный «ренджровер» с белым салоном! Если бы ему приказали убить меня, то он взял бы машину с черными сиденьями, а такую машину кровищей никто пачкать не станет.

Стены сквота сотрясались от громкого звука, когда телохранитель Дежана подвез меня к самому входу примерно через час. Он открыл дверь, с мрачным видом вручил мне сумочку, отсалютовал и поехал обратно в центр. Парень был довольно симпатичный, я пребывала в такой эйфории, что вполне могла бы пригласить его к себе, если бы не его босс. Сняв туфли, я с легким отвращением пошла босиком на десятый этаж. От холода и подъема все выпитое вино быстро выветрилось. Стены дрожали от целого калейдоскопа звуков, в основном — хаус и техно, повсюду люди танцевали, пили, целовались и курили. Мимо меня на детском трехколесном велосипеде проехал бородатый великан и помахал мне рукой, а его друг снимал сцену на телефон. Потом, держа в руках зажженные бенгальские огни, прошествовали две роскошные сербские амазонки в «мартенсах» и кожаных легинсах. Я поднялась на крышу в поисках тихого места и достала телефон, глядя на мерцающие внизу огни странного, колоритного города.

Сначала я отправила сообщение Карлотте и спросила, в силе ли ее приглашение погостить в Санкт-Морице — об этом она говорила мне на свадьбе. Согревая дыханием пальцы, я попробовала разные номера, которые Елена дала мне в Венеции. Русский мобильный оказался отключен, у следующего номера был код 44, — наверное, она была в Лондоне. Там сейчас за полночь, если она и не спит, то уже успела набраться, подумала я, но после второго гудка в трубке раздался ее хриплый голос.

— Елена, это Элизабет, из Венеции. Помните, вы просили меня об услуге? Так вот, я могу предложить вам более интересный вариант. Намного более интересный. Ничего не говорите. Перезвоните мне прямо сейчас на другой номер, я вам дам его. Но звоните с другого телефона. Сможете?

— Да, — ответила она совершенно спокойно, как будто ни капельки не удивилась и не растерялась.

На крыше стояло несколько хлипких пластиковых столиков, и я успела соорудить из них некоторое подобие укрытия от ветра, забралась туда, дрожа от холода в своем тоненьком платье и с голыми ногами, и стала ждать. Сперма Дежана засохла у меня на бедрах и неприятно стягивала кожу. Через двадцать минут Елена перезвонила, и мы с ней говорили так долго, что у меня практически отнялась рука. Повесив трубку, я помассировала онемевшую руку и, еле живая от усталости, поплелась вниз искать Тимоти.

Народу в креативном пространстве «Ксаок» набилось, как в ночной клуб. Пробравшись через плотную толпу потеющих тел на кухню, я нашла Йовану, которая жарила огромную яичницу, слегка приправленную пеплом от сигарет. Она мечтательно улыбнулась мне, покачиваясь в такт музыке, и я едва сдержалась, чтобы не поцеловать ее в губы, но вовремя вспомнила, что, вообще-то, я ее начальница, не дай бог решит, что я домогаюсь ее, пользуясь служебным положением.

— Как все прошло? — крикнула она, отвернувшись от плиты, и я показала опущенный вниз большой палец, но она лишь спокойно пожала плечами.

— Но зато есть клиент на второй проект! — крикнула я. — Давай завтра пройдемся по плану?

Йована кивнула, добавила табаско в свою адскую смесь, беспрерывно помешивая ее лопаткой.

Тимоти отплясывал в студии под рок-н-ролл, лихо вращая вокруг себя какую-то девчонку. Он соорудил себе блузку с одним открытым плечом из этнических тряпок Йованы и со своими черными волосами напоминал цыганку. К парню вернулось его очарование, он выглядел совсем юным и по-настоящему счастливым. Никогда раньше я его таким не видела, поэтому искренне порадовалась за него. В моем плане ему отводилась не самая приятная роль, но, в конце концов, он давно относился к сексу как к бизнесу. А потом с ним все будет хорошо, в этом я не сомневалась. Я похлопала его партнершу по плечу, заняла ее место, и он начала танцевать со мной, с энтузиазмом вращая меня вокруг себя.

— Веселишься?

— Да я просто в восторге от этого места! — прокричал он на своем плохом английском.

— Отлично! Тогда отрывайся по полной! Завтра уезжаем!

— Уезжаем?!

— Да, дорогой! — обняла его я. — Завтра мы с тобой едем в Швейцарию!

Часть третья

Разложение

22

Бóльшую часть своей жизни я была нищей, но, прожив несколько лет в богатстве, быстро забыла, какое волшебное ощущение дают деньги. Не полагаясь на Божью волю, я была уверена в том, что Дежан передаст мое послание Ермолову и через два дня мы с ним встретимся, поэтому мне показалось, что можно расслабиться и забыть о том, что «серая шляпа» предостерегал меня от использования банковской карты. Да к чертям все это, я вообще могу путешествовать под именем Джудит Рэшли! Мы с Тимоти долетели бизнес-классом из Белграда в Милан и после поездки на автобусе и жизни в сквоте по полной оторвались, прекрасно пообедав и насладившись бесплатными напитками, которые нам принесла стройная стюардесса «Сербских авиалиний» в аккуратных кожаных перчатках. Тимоти пытался уговорить меня задержаться в Милане и прошвырнуться по магазинам, но мне не терпелось поскорее оказаться в горах, поэтому из аэропорта Мальпенса мы сразу взяли такси.

Через перевал Малоя в долину Энгадин вел настоящий серпантин, но наш водитель с отработанным апломбом переключал передачи и рулил одной рукой, время от времени съезжая на обочину, чтобы пропустить скрипучий автобус, набитый невозмутимыми филиппинцами или встревоженными туристами. Снег начался где-то на полпути, по обеим сторонам дороги возвышались двухметровые сугробы. Мы проезжали мимо каменных крестьянских домиков, словно с рождественских открыток. С крыш и узловатых веток огромных сосен, согнувшихся к земле под грузом снега и постоянных альпийских ветров, свисали огромные сосульки. В конце долины мы миновали вытянутое черное озеро, по замерзшей воде которого неторопливо рассекали лыжники в ярких шапочках и обтягивающих лыжных костюмах из лайкры, потом проехали пару деревушек с музыкальными названиями Зильс-Мария и Сильваплана и наконец увидели богато украшенный бело-голубой фасад отеля «Кемпински», знаменовавший собой въезд в Санкт-Мориц. Я не ожидала, что город окажется настолько современным: здания из стеклобетона отвратительно смотрелись на фоне величественных белых гор, но, пока мы лавировали среди джипов «порше» и «ауди», я успела понять, что минималистичный деревенский стиль — это не про Санкт-Мориц. Разодетые в меха, похожие на шпицев бесформенные женщины прогуливались по набережным в украшенных стразами кроссовках на платформе, норковые повязки на голове удерживали на месте хиджабы, а хозяйки фланировали по магазинам в поисках очередных часов, украшений и солнцезащитных очков. Все вещи были густо усеяны либо логотипами известных брендов, либо бриллиантами. В одной из витрин я увидела спальный мешок из меха песца, в другой висели утепленные лыжные куртки из черного атласа с надписью «Sexy» из стразов на лацканах. Идеальная униформа для прохладного января где-нибудь в Эр-Рияде.

Мы поселили Тимоти в простеньком отеле под названием «Айдерхоф», представлявшим собой обычную бетонную коробку. Я заплатила за три ночи вперед, мы поднялись наверх — номер девять, одноместный, с душем. Я внимательно изучила план здания, а Тимоти проверил, есть ли в коридорах камеры видеонаблюдения. Как я и ожидала, камер не оказалось — все-таки Швейцария. Внизу я дала Тимоти денег, он взял, но как-то подозрительно посмотрел на меня.

— Увидимся попозже, — попыталась подбодрить его я. — Пройдись пока по магазинам, купи что-нибудь подходящее! Смотри, вон там есть «Монклер»!

После упоминания магазинов Тимоти немножко взбодрился, но все равно выглядел очень юным и беззащитным, стоя на заснеженных ступеньках рядом с группой бодрых швейцарских лыжных инструкторов в красных костюмах.

Я напомнила ему, во сколько он должен быть готов и что я буду наблюдать за ним, а потом перебежала через дорогу, села в ожидавшее меня такси и тоже отправилась на экскурсию по местным магазинам. Сначала — секс-шоп. Я заметила его еще на въезде в город, рядом с заправкой и закусочной. Все удобно и продуманно, в общем по-швейцарски. Зайдя в мужской отдел, я выбрала черную латексную сбрую и трусики. Еще в качестве реквизита для места преступления я приобрела рыболовную леску в магазине туристических товаров, старый добрый ножик «Свисс арми», тяжелую окаменелость трилобита в сувенирном магазине и бутылку виски. Наконец мы с невозмутимым таксистом отправились на поиски Карлотты.

Дом Франца находился над центром города, но нашли мы его не сразу, потому что Норман Фостер замаскировал его под склон холма. Сам дом вполне мог бы украсить обложку журнала «Архитектурный дайджест», но со стороны больше напоминал холостяцкую берлогу, домик мечты Бильбо Бэггинса, скорее холмик, чем дом. Заплатив таксисту совершенно атомную сумму, я бодрым шагом направилась к дому по узкой дорожке, выстланной черным сфагнумом, и должна признать, что внутри в доме было на что посмотреть. Карлотта ждала меня в кухне, больше напоминавшей командный пункт НАСА, а через стеклянную стену открывался идеальный вид на горные пики. Увидев Карлотту, я удивилась: на ней были джинсы и тирольский жилет поверх темно-синей кашемировой водолазки, но в конце концов, она, как и я, умеет маскироваться под окружающую среду не хуже хамелеона, — пожалуй, на этом наше с ней сходство и заканчивается. После положенных объятий и поцелуев она предложила мне чай, но не смогла найти в бесконечных шкафчиках из матовой стали чашку и пакетики с чаем.

— Наш филиппинец сломался! — поджав губки, сообщила она.

— Э-э-э… Это ужасно!

— Ну да! Я его послала в «Хансельман», чтобы он купил ржаной хлеб, который так любит Франц, и он, представляешь, поскользнулся и сломал ногу!

— Какой кошмар!

— Да, Франц жутко рассердился, потому что мы хотели позвать сегодня гостей на ужин, но ты не волнуйся, сходим в «Чеккони».

— С ним все будет хорошо?

— Ну да, Франц же обожает «Чеккони».

— Здорово. Отлично.

Я сказала, что меня вполне устроит стакан прекрасной швейцарской воды из-под крана, и мы уселись на покрытую оленьей шкурой скамью, наслаждаясь чудесным видом. Правда, сидеть на скамейке было довольно непросто, потому что шкуры были плохо закреплены и так и норовили соскользнуть на пол.

— Как мило с твоей стороны пригласить меня в гости! — защебетала я. — Какой у вас потрясающий дом!

— Ага, нам нравится! Ну, в смысле Франц-то хотел купить что-нибудь старомодное в долине Цуоц, но я ни в какую! Ни за что, говорю, не буду жить в какой-то там избе среди престарелых немцев! Черт! — вдруг вскрикнула она.

— Что случилось? Карлотта, ты в порядке?

— Минутку. — Прищурившись, она посмотрела на золотые часики, блестевшие на левом запястье, потом исчезла и вернулась через пару минут со шприцем в руках.

— Не рановато? — немного нервно спросила я.

— Да это ЭКО, — объяснила она. — Мне надо сделать инъекцию. Вот, можешь мне помочь!

Она протянула мне две стеклянные ампулы, сказала вскрыть их и смешать содержимое в шприце, а сама задрала свитер, обнажив плоский загорелый живот, и двумя пальцами оттянула кожу. Пока она делала укол, я отвернулась.

— Слушай, мне вата нужна, выкинь пока шприц, ладно? — попросила она, и я беспомощно огляделась по сторонам в поисках мусорного ведра. — Я пытаюсь забеременеть, — объявила она, на случай если до меня не дошло.

— Есть какие-то затруднения? — с полагающимся сочувствием спросила я.

— Да нет, я вполне могла бы сделать это естественным образом, но искусственно могут получиться близнецы — ну, чтобы два раза не вставать, да и толстеть один раз только придется! Это так, для подстраховки, — доверительно кивнула мне Карлотта. — Тогда ему просто придется пересмотреть брачный контракт!

— Ясно. Надеюсь, у вас все получится!

— Ну да, только вот иногда приходится удалять лишние, в смысле нежизнеспособные, зародыши, а я слышала про одну женщину в Лондоне, так у нее не то удалили, и потом ребенок с одной рукой родился!

— Боже, Карлотта!

— Да не говори, жуть! Перепутали перед с задом или что-то в этом роде. Ну так вот, эта женщина…

— Ну все, перестань! Может, вам лучше сделать ребенка, как все нормальные люди?

— Знаешь, я в целом-то не против, но тогда придется разрешить Францу меня трахать, понимаешь?

— Ты же вроде говорила, что он особо не пристает?

— Ну да, но все равно он свинья! Типа хочет, чтобы я пописала в стакан, а потом пьет и дрочит… Не пыльно, конечно, но детей от этого не бывает, — усмехнувшись, добавила она.

— А куда, кстати, делся Герман?

— Десять лет. Мошенничество в особо крупных. Хорошо еще жив остался, — сообщила мне Карлотта, тут же повеселев. — Пойдем, пора переодеваться! Франц в «Креста», мы с ним в семь встречаемся.

Представления Карлотты о стиле готик-шик вечерних нарядов не предполагали. Вскоре она появилась в черном кожаном коктейльном платье от «Бальмен», изумрудное колье исчезало где-то в недрах невероятного декольте, дополняли образ ботильоны из змеиной кожи от «Лубутен» на усеянных шипами десятисантиметровых каблуках. В моем походном гардеробе таких шедевров не было, но с помощью скотча мне удалось превратить слегка потрепанный «Ланвин» в мини, а потом пришлось позаимствовать у хозяйки черные лакированные ботфорты. Глядя на свое отражение в зеркале, я вспомнила, что когда-то, во времена невинной юности, такой наряд показался бы мне верхом элегантности. Первая поездка на Ривьеру, все эти короткие платьица и каблуки, я выглядела как кукла и ужасно этому радовалась. Какого цвета было то платье, в котором мы с Лианной отправились в загул? Кажется, желтого. Я была такой наивной… На меня можно было произвести впечатление какой-то несчастной сумочкой «Шанель».

— Ну же, дорогая, пойдем! — позвала меня Карлотта.

Сама она закуталась в нечто пушистое, что когда-то вполне могло быть ягуаром. У меня подходящей теплой одежды не было, и Карлотта щедро одолжила мне жакет из темной норки, взяв с меня обещание, что завтра мы пойдем по магазинам. Хорошо хоть знает, где наряды висят, — надо же знать, куда бежать в первую очередь, случись пожар. Водитель Франца прислал ей сообщение, и мы посеменили на каблуках по поросшей мхом дорожке к неизбежному в этих краях джипу с тонированными стеклами и с облегчением сели в теплую машину — с наступлением вечера температура на улице упала ниже нуля.

— Франц пригласил для тебя друга, — лениво протянула Карлотта, когда автомобиль, набрав скорость, поехал в центр, а потом снова уткнулась в свой телефон. В свете экрана ее намазанные блеском губы сверкали как бриллианты.

— Симпатичный?

— Нет, Томас — полный отстой, зато он владеет ну типа примерно половиной Франкфурта. Знаешь, тебе пора подумать о будущем! У тебя, конечно, есть твоя галерея, это здорово, но все-таки…

— Вообще-то, я замуж не собираюсь, — совершенно искренне ответила я.

Брак не для меня, я всегда так считала. Мне никогда не хотелось становиться чьей-то собственностью.

— А ты не спеши так говорить! Вот исполнится тебе тридцать, так можешь вообще забыть о том, чтобы найти кого-нибудь приличного! Помнишь ту модель, с которой мы на вечеринке познакомились?

— Не-а, напомни!

— Ну в Италии! Она еще была с каким-то парнем с телевидения?

Когда мы со Стивом отправились на званый ужин на яхту Баленски, компания меня волновала меньше всего. Я думала только о том, чтобы его охранники не выбросили меня за борт, когда застукали в его кабинете — я пыталась раздобыть нужную Стиву информацию. Немного подумав, я и правда вспомнила: модель из рекламы купальников вешалась на какого-то американского продюсера.

— Ну так вот, в общем, жила она с тем парнем просто так, без кольца, так он и ушел от нее к какой-то семнадцатилетней девчонке. Или даже к парню, не помню. А потом ее прижала налоговая, и пришлось ей уехать домой в Питсбург. В Питсбург, прикинь?! Я сама в «Фейсбуке» видела!

— Бедняжка!

— Вот видишь! Тебе пора остепениться, дорогая!

— Принято к сведению.

— Она сейчас для каких-то каталогов снимается.

Я слегка загрустила, когда старина Франц заказал в качестве аперитива ядовито-желтый рислинг, но в целом ужин прошел неплохо. Томас оказался таким же винтажным товарищем, как и муж Карлотты, и весь вечер что-то там нудел про мировые цены на недвижимость. Карлотта все время сплетничала про завсегдатаев «Чеккони». Чинные официанты в белых смокингах проплывали туда-сюда совершенно идеальной походкой, ньоки с олениной оказались воздушными и очень вкусными. После ужина мы сели в машину и поехали в клуб «Дракула».

В те далекие времена, когда я пыталась побольше узнать о мире, в котором, как мне тогда думалось, я отчаянно хотела жить, это место казалось мне мифом. Глянцевые журналы в самых лестных выражениях описывали вечеринки в тайной пещере в горах, куда могли попасть только члены команды по бобслею «Креста-Ран» и их гости. Франц был «призрачным гонщиком» в те времена, когда его нынешней жены еще и на свете не было, поэтому нас проводили мимо компании нервных молодых халявщиков за узкий столик у бара. С высокого потолка свисали черные и красные драпировки, повсюду на стенах красовались постеры «Креста» и их гонщиков, но гномов и танцорш было не много. Диджей крутил Адель, официанты носили по залу огромные бутылки «Дом Периньон», взрывы фейерверка сопровождались криками и улюлюканьем, за соседним столиком шумная компания изо всех сил пыталась показать, как им «безу-у-у-у-у-умно» весело, неуклюже танцуя на банкетке. Я не особенно удивилась, узнав в одной из них Стефанию с вечеринки Таге на Ибице. Я кивнула ей, а она сделала вид, что узнала меня, и натянуто улыбнулась — надеюсь, у нее удачный сезон. Музыка орала слишком громко, беседовать было невозможно, но Франца и Томаса это, похоже, не смущало — они качали головами, словно две старые черепахи, терпеливо ожидая, пока не придет пора отправляться в постель. Может, когда-то в «Дракуле» и закатывали безумные вечеринки, но Гюнтер Закс уже давным-давно умер!

Где-то через полчаса, изрядно подустав, я пошла в туалет, заперлась в кабинке и написала сообщение Елене.

Есть новости?

Баленски приземлился.

Наверное, в частном аэропорту в Челерине, на другом конце долины.

Вы сейчас где? Я в «Дракуле».

Во Дворце.

Ясно, «Дворцом» местные называют отель «Бадрутт палас» в центре Санкт-Морица — один из самых старых и роскошных отелей этого курорта с потрясающим видом на озеро. Елена сообщила мне, что Баленски всегда останавливается именно там.

Еду.

Вернувшись в зал, я обнаружила, что народу за нашим столиком прибыло. Я была рада, что Карлотта ведет светскую беседу, но еще больше рада, что не слышу, что она несет. Меня перехватил какой-то американец по имени Джефф и писклявым голосом принялся рассказывать о том, как круто кататься на хели-ски в Колорадо, но потом ему пришлось замолчать, потому что я отвернулась от него и перелезла через Томаса, чтобы добраться до Карлотты.

— Ты что творишь?! — заверещала она. — Это же Джефф Ауэрбах! Президент «Криптосоушел»!

Джефф как раз растворился в толпе охотниц за головами президентов компаний.

— У него все вроде как неплохо. Дорогая, ну я же говорила, что просто хочу провести время с тобой! Может, пойдем в другое место?

— Куда?

— Ну, я подумала сводить мальчиков во «Дворец». Выпьем по стаканчику там, а то Франц, по-моему, подустал, — предложила я, показывая на Франца, который тем временем уже уснул.

— Конечно, если хочешь. Милый! — Карлотта принялась без особой нежности тормошить мужа. — Хочешь пойдем выпьем, в нарды поиграем?

— А мы с тобой можем в «Кингз» пока сходить, — намекнула я Карлотте.

«Кингз», еще один клуб Санкт-Морица, находился на цокольном этаже «Дворца».

По дороге в город все уткнулись в свои телефоны. Елена прислала мне три сообщения:

Пока нет.

Приехал, в баре.

Ты где?

Я ответила ей, потом отправила сообщение Тимоти.

Начинаем. Бар во Дворце.

От его хостела дотуда десять минут пешком. Тимоти ответил сразу.

Готов.

Мы с Карлоттой гордо прошествовали в лобби «Дворца», и я даже порадовалась, что одолжила у нее ботфорты. Сейчас они идеально подходили под мое настроение. Елена сидела в кресле в лобби, уткнувшись в смартфон. Поскольку Ермолов тоже в Санкт-Морице, ей нельзя оставаться в их доме, поэтому мы решили, что она поселится в гостинице, как уже не раз делала с тех пор, как они с Ермоловым расстались. Я спросила, что будет, если Баленски заметит ее, но она лишь фыркнула:

— Ха, да я же бывшая жена! Пустое место! Я часто бываю в Санкт-Морице в начале сезона. К тому же у него сейчас с вашей помощью голова другим занята, не так ли?

Платье Елены свидетельствовало о том, что она в полной боевой готовности, кажется, она даже была трезва, хотя подозреваю, что прозрачная жидкость в стакане была неразбавленной водкой. Она не подала виду, что знает меня, просто слегка кивнула в сторону бара. Карлотта пробиралась через ряды витрин с разноцветными, похожими на карамельки драгоценными камнями в сторону полупустого салона, где Франц, успевший вздремнуть и отдохнуть, уже расставлял на доске шашки.

— Никогда не была в местном баре! — схватила я под локоть Томаса. — Говорят, вид просто потрясающий! Может быть, пойдем выпьем чего-нибудь?

Томас покорно пошел за мной в более уединенное, отгороженное панелями пространство с большим панорамным окном, за которым вновь сияли Альпы во всем своем холодном величии. Я заказала коктейль с шампанским и, пока бармен готовил его, скользнула под руку Томаса, чем его приятно удивила. Надежно укрывшись за его пузом и пиджаком, я оглянулась: в трех метрах от меня сидел Баленски! Елена и правда прирожденная шпионка!

С его гномьим ростом Баленски было едва видно из-за спинки роскошного кресла в стиле деко, но этот жуткий парик ни с чем не перепутаешь. Он высох и сгорбился, так и не скажешь, что этот человек несет ответственность за множество мелких войн. Сколько жизней на счету у них с Ермоловым? Хотя кто я такая, чтобы осуждать их…

— Держи, дорогая. — Томас протянул мне бокал, и я спросила его, когда он в первый раз приехал в Санкт-Мориц.

Мой кавалер начал многословно рассказывать о старых добрых днях, когда у молодых денди вроде него был свой шкафчик во «Дворце», я покосилась в другую сторону, притянула Томаса поближе к себе, а сама слегка повернулась и оценила диспозицию. Справа от Баленски сидел охранник, перед ним на низком столике стояла кока-кола и лежала невероятных размеров кожаная барсетка. Слева сидел соперник Тимоти — стройный мальчик славянской наружности, с высокими скулами, осветленными волосами и пухлыми губками, будто накачанными гиалуроновой кислотой. Баленски говорил по телефону, не обращая внимания на своих спутников, но его левая рука незаметно лежала на коленке мальчика. Томас, явно обнадеженный моим поведением, уже рассказывал мне о своем шале в Китцбюэле и предлагал свозить меня туда в этом сезоне.

— Звучит просто роскошно! — захлопала я ресницами и слегка задела его руку бедром, будто бы случайно, а сама глаз не сводила с Баленски.

Сморщенная голова в парике дернулась, когда в зал вошел Тимоти. Черные джинсы, идеальный свитер из белого кашемира, новая куртка со стеганым кожаным воротником небрежно перекинута через руку, почти прикрывая золотой «Ролекс». Каким-то образом ему удалось придать лицу сияние настоящего «лыжного» загара, волосы идеально уложены, на щеках играет легкий румянец. Теперь я могла не бояться, что Баленски заметит меня, — он глаз не сводил с Тимоти, который подошел к бару, заказал коктейль, а потом обернулся, обвел взглядом гостей, увидел Баленски, притворно захлопал ресницами от удивления и направился в его сторону.

Весь полет из Белграда в Милан я гоняла Тимоти по его репликам, но мне было очень важно увидеть своими глазами, как все пройдет. Я должна была убедиться, что он все сделает правильно — назначит Баленски свидание на глазах у свидетелей. Он должен был напомнить Баленски, который говорил по-французски, что их познакомил Эдуард Гиш, а потом несколько секунд сокрушаться о том, какой шок он испытал после трагической смерти Эдуарда. Затем перевести разговор на нейтральную тему, сказать, что приехал сюда со своими парижскими друзьями, и намекнуть, что эти «друзья» устраивают вечеринки вроде тех, что Баленски закатывает в Танжере, и предложить русскому заглянуть к ним. Он должен был сыграть роль печального, но вызывающего желание мальчика, немного потерянного, но не безутешного, травмированного, но все равно с огоньком в глазах — в общем, соблазнительного. Я не сомневалась, что с Баленски будет хотя бы один телохранитель, и хотела, чтобы он увидел их встречу, увидел, как Баленски записывает номер Тимоти. Наблюдая за Тимоти, я вспомнила нашу встречу в Бельвиле всего несколько недель назад: та же деланая беззаботность, обещание доступного наслаждения. Не понимаю, почему люди считают проституцию неквалифицированным трудом, я наблюдала за работой настоящего мастера. Уже через пару минут Тимоти занял почетное место слева от Баленски, а блондин с недовольным видом отвернулся в сторону. Вскоре Баленски уже фамильярно положил Тимоти руку на плечо и записал его телефон. Я сказала Томасу, что устала, он явно расстроился, но вежливо помог мне надеть жакет, и мы присоединились к Францу и Карлотте. Немного посидели в салоне, пока Франц заканчивал игру, Тимоти прошел мимо нас к выходу, а потом я убедила своих спутников в том, что на сегодня нам всем вполне достаточно. Елена сидела на посту в лобби — с пустым стаканом и совершенно не дрожащими руками. Мы направились к выходу, я оглянулась, и жена олигарха показала мне на пальцах цифру «шесть». Значит, в шесть! Елена сообщила секретарю мужа, что приехала в Санкт-Мориц и собирается кое-что забрать из их дома до его приезда. Они подтвердили, что ожидают его прибытия, как я и думала. Значит, сцену надо подготовить к шести вечера.

В восемь утра я уже голышом нарезала круги в узком, длинном бассейне в подвале дома Карлотты, повторяя про себя шаги плана в такт движениям рук под водой. Прокрутив все в голове от начала до конца, я решила отдать выбор правильного наряда на волю случая.

Приняв душ и надев джинсы и самый теплый свитер, я пошла на кухню к Карлотте. Горничная делала морковно-имбирный фреш, а Франц изучал «Файненшиал таймс».

— Пойдем кататься на лыжах?

— На лыжах?! — переспросила Карлотта, как будто я предложила что-то невероятно эксцентричное.

— Ну да, я подумала взять экипировку напрокат, зайти в лыжную школу и записаться на урок.

— Нет, сегодня утром я просто жутко занята, чудовищно! У меня сначала пилатес, а потом Франц хочет пообедать в «Трайс флуорс». Зато вечером идем в «Клара» на фондю!

— Отлично! Тогда там и увидимся!

— Погоди, я тебе ключи дам. Водитель нужен?

— Да нет, мне лучше прогуляться. Чао, дорогая!

С благодарностью к Карлотте я завернулась в норковый жакет и пошла вниз по склону холма, с наслаждением вдыхая свежайший горный воздух. Я написала Тимоти, что мы встречаемся на катке в отеле «Кульм». Пока ждала, я заказала горячий шоколад и смотрела, как три элегантно одетые маленькие девочки неуклюже пытаются повторять пируэты за терпеливым инструктором, и вдруг ощутила, что ужасно завидую, что у них есть такие классные маленькие белые коньки.

– Ça va?[13] — спросил незаметно подошедший Тимоти.

Его было просто не узнать. Тревожное сомнамбулическое состояние последних дней как рукой сняло, и он, казалось, был готов ко всему. А может быть, просто на него так повлиял «Кульм», шикарный вид и почтительные официанты с крошечными желтыми салфетками с вышивкой и серебряными стаканчиками с шоколадом. Если у меня все получится, то в будущем это все может принадлежать и ему. Такого будущего когда-то желала и я сама.

— Баленски тебе звонил?

— Ты за кого меня принимаешь? — обиженно нахмурился он. — Первым делом поутру, vieux schnoc. Старый педик!

— Отлично. Ты и правда готов — если нам придется это сделать?

— Ну конечно, Джудит! Ты уже сто раз мне все объяснила!

— Будет больно.

— Да и похуже бывало. — Он презрительно глянул на меня.

— Если я не вернусь, Елена свяжется с тобой и передаст деньги. Все будет хорошо, обещаю тебе!

— Да не парься ты.

— Тебе есть что надеть?

— Yes!

— Хорошо, я пошла к Елене. Надеюсь, скоро увидимся! Начинай ждать с шести и ни в коем случае не выходи из комнаты, хорошо?

— Хорошо. Не выйду. Ты мне уже говорила. Давай, удачи!

Мы ненадолго обнялись, но никакого тепла в его прикосновении не было, нечего себя обманывать. Возможно, я была нужна ему в качестве жилетки, чтобы справиться с первым шоком после трагической гибели Эдуарда, но теперь между нами были чисто деловые отношения, и я это прекрасно понимала.

Я вышла из «Кульма» и взяла такси до деревушки под названием Понтрезина, минутах в двадцати отсюда. Елена сказала, что дом напоминает коттедж в изначальном смысле этого слова. Коттеджами американские миллионеры «позолоченного века»[14] называли свои летние дома с пятьюдесятью комнатами в Ньюпорте.

Посреди соснового леса возвышались три стеклянных исполина с десятиметровыми окнами и толстыми стенами, покрытыми штукатуркой вишневого цвета. Среди деревьев виднелся небольшой фуникулер для доставки товаров наверх, а под ним проходила узкая трасса для прямого доступа со склонов. Думаю, ее сделали специально для Ермолова. Я отпустила таксиста, но Елена опаздывала, перчаток у меня не было, и к моменту ее появления руки совсем задубели, потому что карманы норкового жакета от холода не спасали.

— Элизабет! Как же я рада тебя видеть, дорогая! — заверещала она, специально повернувшись к камере видеонаблюдения в каменной стене, окружавшей фундамент этой цитадели. — Я позвонила и сказала, что мне надо кое-что забрать. Ты не поверишь, это мне все еще разрешается!

Я протянула ей помятый оранжевый пакет из бутика «Эрме», позаимствованный в шкафу у Карлотты. В пакете лежал телефон и провода. Йована дала мне «Хуавей P9», который, по ее мнению, оптимально подходил для наших целей, и до моего отъезда из сквота несколько раз проинструктировала меня насчет настройки связи.

Елена ввела код на встроенной в стену панели. После некоторой задержки дверь служебного входа открылась, и мы прошли в небольшой холл, где уже ждал лифт, шахта которого была вырублена прямо в скале.

— У нас мало времени, — пробормотала она, когда двери закрылись, и лифт плавно тронулся вверх. — Камеры поворачиваются раз в три минуты.

— Что ж, надеюсь, вы не забываете делать растяжку по утрам.

Вместо ответа Елена подняла ногу, раздвинув сапогом полы соболиной шубы, и медленно, без каких-либо видимых усилий подняла ее к подбородку.

— Гранд-батман, — самодовольно произнесла она, и я как-то приободрилась.

— Ты можешь подождать в холле, дорогая! — театральным тоном произнесла она, как только двери лифта открылись. — И потом сразу же поедем к Карлотте! Я буквально на минутку!

Мы стояли в круглой комнате с куполообразным деревянным потолком. На стене красовались оленьи рога, затем целая серия китайских статуэток лошадей на подставках из провинции Ганьсу, а на потолке — впечатляющая люстра Таис Бин, которую я видела в журнале, когда собирала сведения о коллекции Ермолова. Люстра состояла из костей и бронзовых мечей, спускалась с потолка на три метра, изысканные естественные формы костей контрастировали с брутальной мощью чеканного металла. На весь замысел меня подтолкнула именно эта люстра. Мы собирались записать на видео мою встречу с Ермоловым и Баленски, но камеру нужно было установить так, чтобы система видеонаблюдения Ермолова не смогла ее засечь. Вообще-то, я не собиралась брать в дело Елену, но более удобного способа незаметно проникнуть в дом Ермолова и поставить камеру я придумать не смогла. Я пообещала ей, что заставлю Ермолова отдать ей зеницу его ока, Боттичелли Джеймсона, но на данный момент бывшую супругу олигарха, по-моему, куда сильнее радовала возможность показать себя в деле.

Елена исчезла на лестнице слева от лифта и вскоре появилась опять, уже без шубы, на галерее с мезонином, которая шла по периметру верхнего этажа холла. С галереи в недра дома вело несколько дверей. Если не считать стука ее каблуков о паркет, в доме стояла зловещая тишина, где-то вдалеке гудел генератор, но я скорее ощущала вибрацию, чем слышала звук. Это место, наверное, поглощает топливо тоннами.

— Я тебе их скину! — крикнула Елена, остановившись на площадке.

Напольные часы с фарфоровым циферблатом показывали почти двенадцать. Я поймала ее сапоги, потом к моим ногам упала охапка одежды, бесшумно спорхнув вниз по невидимым термическим потокам, и только тончайшая блузка из белого шелка зацепилась за какой-то осветительный элемент.

— Ой, вот я дурочка! — крикнула мне Елена, минутная стрелка сдвинулась с места, и огромные часы начали бить двенадцать.

Елена аккуратно запрыгнула на балюстраду спиной к лампе, взялась за рейлинг обеими руками, как за балансир, и вытянула одну ногу в сторону люстры. Арабеска! Затаив дыхание, я считала секунды. Сапог задел оленьи рога, потом Елена притянула люстру к себе, словно качели, развернула опорную ногу на сто восемьдесят градусов и согнула колено, протянув руку параллельно вытянутой в сторонку ноге. Вторая позиция! Потом бывшая балерина поднялась на носки на невероятно узком выступе, перенесла почти весь вес на согнутую руку и грациозно наклонилась вперед, согнувшись пополам, подтянув люстру к себе согнутой ногой. От ужаса у меня свело живот: если эта штуковина качнется, Елена сломает себе шею! Зажав провод в зубах, свободной рукой она закрепила телефон, развернув его экраном вниз. Минута тридцать! Убийственно медленно русская приподняла одну ногу, стоя на шаткой конструкции из костей и слоновой кости. Если ей не хватит силы, то она разобьется! Господи, надеюсь, она не пила! Прикрыв глаза, я ожидала душераздирающего крика, ожидание становилось невыносимым, я приоткрыла глаза и увидела, что Елена уже перебралась на мезонин. Две минуты!

— Застряла! — крикнула она совершенно спокойным голосом, даже не запыхавшись. — Надо позвать кого-нибудь с лестницей!

На фоне бледной слоновой кости тончайший белый шелк был почти не заметен, но зато прикрывал собой телефон.

— «Прада»! — с гордостью объявила Елена, спускаясь по лестнице в своих соболях.

У меня вдруг мелькнула мысль, что если Баленски или Ермолов убьют меня, что вполне вероятно, то погибнуть мне суждено под балдахином с лейблом известного модного дома. Почему-то это показалось мне очень смешным. Не знаю, о чем в этот момент думала Елена, но, взглянув мне в глаза, она улыбнулась, и вскоре мы уже хохотали, держась друг за друга, чтобы не упасть, и проливали слезы на теплый пушистый мех наших шуб.

Елена дважды показала мне код доступа в помещение, а потом пошла обедать с Карлоттой. Я вернулась в Санкт-Мориц, собрала вещи и приготовила все, что должно было понадобиться вечером. Я послала Йоване сообщение с подтверждением, в шесть вечера экраны в Белграде будут в полной боевой готовности. Снэп-код отправила в Кению.

Оставалось всего лишь одно дело, но зато самое сложное. Надо было позвонить маме, ведь, возможно, это мой последний шанс поговорить с ней. У меня внутри еще бурлил пережитый вместе с Еленой восторг, но постепенно во мне начал появляться и страх, однако несильный, ведь предвкушение риска и адреналина пока что было сильнее. В тот момент перспектива услышать голос мамы пугала меня куда больше, чем встреча с Ермоловым и Баленски. Если бы мне нужно было описать ей свои чувства, то, наверное, я сказала бы что-то вроде «противоречивые» или «сильные», но произнести эту фразу я не могла. Моя мать никогда не защищала меня, но она и о себе-то с трудом могла позаботиться. Я испытывала к ней жалость, во многом — презрение, но всегда пыталась выполнять свой долг по отношению к ней. Потому что, как это ни странно прозвучит, в каком-то смысле я ей восхищалась. Размышлять о причинах этого восхищения я сейчас не была готова. Она была слабой, но сообразительной. Мы с ней похожи, обе хорошо умеем импровизировать.

Ну давай уже, сделай это!

Я прилегла на постель рядом с Караваджо и набрала номер.

— Как дела, мам?

— Джуди?! Как ты, милая моя?

У нас в доме все время появлялись и исчезали вещи. Как будто в квартире была медленная, постоянная утечка, подчинявшаяся необъяснимой центробежной силе и ее логике. Елка после Рождества стояла аж до мая, зато однажды утром я вышла из своей комнаты и обнаружила, что телевизор исчез.

— Отлично! Очень много работы!

— Значит, все хорошо?

Как-то раз она выиграла хлебопечку, насобирав купоны «Теско». В доме пахло свежей выпечкой как в рекламном ролике, только вот недолго.

— Очень хорошо, мам! А у тебя как, что делаешь?

Иногда у нас дома вдруг появлялись колонки, и я сразу понимала, что она кого-то подцепила в пабе. Мама хотела хоть иногда наслаждаться жизнью, и я ее в этом не винила, даже если ей и нравились песни «Crystal Gale».

— Да ничего особенного, как всегда. Вот новый диван появился.

Она очень старалась, и из-за этого наша квартира напоминала гротескный карнавал, в гостиной вечно была раскидана одежда, а на диване красовались отвратительные пятна.

— Здорово!

После переезда в Италию я посылала маме деньги, избавив ее тем самым от постоянных попыток найти работу. Отправляла ей определенную сумму каждый месяц, достаточную, чтобы комфортно жить, не вызывая при этом подозрений. Вообще-то, я собиралась попрочнее обосноваться в Венеции, раскрутить галерею, а потом купить маме квартиру на деньги «Джентилески». В какой-то момент я спросила у нее, не хочет ли она куда-нибудь съездить, чем-нибудь заняться, но ей, судя по всему, вполне хватало покупок в интернет-магазинах и походов в паб. Постепенно я поняла, что ей совсем не нужна новая квартира, ее вполне устраивала съемная, отсутствие необходимости зарабатывать на жизнь и наличие денег на выпивку. С болью и отчаянием я думала о том, что больше ей, в общем-то, ничего не надо. Мама действительно считала, что это нормальная жизнь.

Водка и «Радио-1» на старых электронных часах с радио. Красные цифры отсчитывали один сумеречный вечер за другим.

На какое-то время мы обе замолчали. Мне хотелось столько сказать маме, но слова никак не приходили. Никак и никогда, подумала я, скорее бы уже закончилось это никогда.

— Погода-то хорошая? — наконец спросила мама, которая никогда не бывала южнее Бирмингема и думала, что я живу практически в тропиках.

— Хорошая, но холодно, сейчас ведь зима.

— Вот и славно, — отозвалась она.

На заднем фоне работал телевизор. Реалити-шоу о том, как занятые мамочки на Рождество едут в Исландию! Сейчас же еще только ноябрь!

— Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке, — собравшись с духом, сказала я.

— Да все отлично, милая.

— Ну тогда пока. А то дорого долго разговаривать.

— Ну да. Пока, Джуди. Люблю тебя!

Раньше она никогда этого не говорила. По телевизору, наверное, услышала, а теперь повторяет. Я тоже хотела повторить эту фразу, но случайно нажала «отбой» раньше, чем нужные слова сорвались с языка. Сев на кровати, я огляделась по сторонам, но ломать тут особо было нечего, а жаль.

Зачем я взвалила на себя столько обязательств? Кого я пытаюсь защитить? Дейва? Обеспечить будущее Тимоти? Нет, дело не в этом. Ермолов лишил меня самой важной вещи в моей жизни. Не денег, не галереи, не Маши. Ермолов видел меня насквозь, через с таким трудом созданный панцирь. Картины — единственные чистые и невинные вещи в моей жизни, но он лишил меня веры в них с безжалостностью реставратора, снимающего лезвием фальшивый слой. Мне было просто необходимо обыграть его и положить конец этому кошмару. Я хотела, чтобы у него появилось что-то отвратительное, вульгарное, отталкивающее и неприятное, мое создание. Он думает, что обыграл меня, но он жестоко ошибается, повторяла я про себя.

Я взяла с кровати большую подушку, обняла ее и стала сжимать, пока перед глазами не появилась красная пелена, и поток мыслей наконец успокоился.

23

В данных мной инструкциях было четко сказано: никакой охраны, никакого персонала, никаких подстав. Темные окна дома Ермолова в Понтрезине казались похожими на черный лед, но я еще несколько минут померзла на улице, пытаясь разглядеть признаки засады. Без Елены огромный дом показался мне похожим на готический замок, а поражающие своей красотой склоны, покрытые сосновым лесом и сверкающей мантией снега, напоминали декорацию к фильмам ужасов. Ермолов мог запросто поставить в лесу снайпера, но мне оставалось надеяться, что он не будет таким идиотом и не убьет меня, не узнав, где находится Караваджо. Лифт был украшен крошечными кусочками перламутровой мозаики, светившейся холодным блеском, и пока лифт ехал наверх, я методично пересчитала их все до единой. Как мы и договаривались, в доме никого не было, но я все равно, затаив дыхание, прислушивалась к малейшему шороху, нарушавшему величественную тишину, казавшуюся еще более глубокой от осознания того, что там, в темноте, за окнами возвышаются массивные горные пики.

В холл я вошла в 5:55 и еще пять минут стояла в тени и ждала. Потом послала сообщение со своего телефона на аппарат Йованы, закрепленный рядом с люстрой, и проследила, чтобы загорелась крошечная красная лампочка. Один из умельцев Йованы установил на телефон модифицированную версию «Лайвстрим» со встроенным таймером, который я могла активировать со своего телефона. Йована и ее ребята будут наблюдать за всем, что здесь произойдет, через зашифрованную ссылку и смогут записать все на пленку. Я немного волновалась, потому что, вообще-то, привыкла работать одна, а тут мне пришлось поверить ее легкомысленным уверениям, что все будет в порядке. Эта видеозапись была моей страховкой, своего рода планом Б. Надеюсь, мне не придется ей воспользоваться.

Наладив видеозапись, я немного поработала со сложной системой выключателей около лифта, прибавляя и убавляя освещение, чтобы создать наиболее драматический театральный эффект. Пыталась прислушиваться, не подъезжает ли к дому машина, но стены были настолько толстые, да и снег обеспечивал звукоизоляцию, что даже мое собственное тихое дыхание казалось оглушительно громким. Вдруг раздалось едва слышное, ненавязчивое гудение спускающегося лифта! Я насчитала тридцать два светящихся квадратика на стене, один этаж в секунду, значит они будут здесь чуть больше чем через минуту.

Коротышка и великан некоторое время комично толкались у выхода из лифта, не давая друг другу пройти. Наконец Баленски спросил по-русски:

— Где она?

— Вот, — ответила я по-русски, а потом перешла на английский. — Картина у меня, как я и говорила.

— Где она? — повторил Баленски, подходя ближе и обдавая меня терпким запахом одеколона, исходившим от его кашемирового пальто.

— Прошу вас, мисс Тирлинк, просто отдайте ее нам. Чем раньше мы закончим этот спектакль, тем лучше, — произнес Ермолов без всякой злости, а скорее с усталостью в голосе.

Похоже, они с Баленски решили сыграть в плохого и хорошего полицейского.

— Прежде чем я отдам вам картину, вы должны выполнить кое-какие условия. Вы пришли сюда, потому что ваш… коллега Иван Казбич передал вам сообщение от Дежана Разнатовича из Сербии. Вам известно, что я с ним встречалась. Я знаю, что вы торгуете произведениями искусства в обмен на оружие. Мне на это глубоко наплевать, но есть люди, которым это важно. Я хочу, чтобы вы перестали лезть в мою жизнь. Я отдам вам картину в обмен на то, что вы, — я повернулась к Ермолову, — отдадите Боттичелли Джеймсона вашей жене. И вы оба можете рассчитывать на мое молчание. Все очень просто, правда?

Ермолов только фыркнул, чем слегка сбил меня с толку. Баленски подошел ко мне вплотную, и за сандаловым ароматом одеколона я ощутила его зловонное, старческое дыхание.

— Думаю, вы понимаете, что с нами шутить не стоит. У вас нет никаких доказательств ваших абсурдных инсинуаций!

— И тем не менее вы здесь.

— Мы пришли за картиной. Отдайте ее нам. Немедленно, — добавил он и опустил глаза.

Проследив за его взглядом, я увидела, что из-под пальто торчит металлическое дуло. Да, это вам не дамский пистолетик! Что ж, тогда переходим к плану Б.

— А вы знаете, что ваш Караваджо — подделка? — Я повернулась к нему, внимательно наблюдая за выражениями лиц обоих русских, но Ермолов не выказал ровным счетом никаких признаков удивления.

Он знает! Он все знает! Но тогда зачем?!

Лицо Баленски окаменело, а потом вспыхнуло яростью, он принялся что-то кричать по-русски, но слишком быстро, мне было не разобрать. Ермолов пожал плечами, серые глаза оставались равнодушными. Из тирады Баленски мне удалось расслышать, что он упомянул Казбича.

— Да, наверное, вам захочется задать парочку вопросов доктору Казбичу, — перебила его я. — Только ребенок купился бы на такой провенанс! Ваша драгоценная картина и гроша ломаного не стоит!

Почему же Ермолов никак не реагирует?

Баленски поднял пистолет. В соответствии с планом я очень тщательно выбирала наряд для этого спектакля: черные брюки и черный пиджак «Дольче», позаимствованный у Карлотты, осиная талия и слегка накрахмаленная баска, высокий воротничок из белой кожи. Под пиджаком я туго перетянула грудь льном, но сердце колотилось так сильно, что Баленски, наверно, было легко прицелиться. Я не боялась. Мне еще нет и тридцати, но мне до смерти надоело, что меня все постоянно достают. Когда на твою аорту нацелено дуло пистолета, как-то забываешь о богатом потенциале возможностей, которые предоставляет нам вселенная, поэтому я поступила так, как поступила бы на моем месте любая девушка, — начала снимать с себя одежду.

Когда я расстегнула первую пуговицу, Баленски испустил долгий стон, но не от возбуждения от перспективы увидеть мою грудь. Нет, просто под пиджаком я была одета в Караваджо.

Описи работ художника, составленные при жизни, включают в себя много потерянных картин, пропавших бесследно или уничтоженных по невежеству полотен. Эти пропавшие полотна время от времени кто-нибудь находит — то на чердаке дома в Тулузе, то в столовой в Дублине, некоторые из них, к удивлению публики, оказываются оригиналами и настоящими сокровищами, другие, подлинность которых так и не удается установить, медленно сводят с ума своих владельцев, фанатично верящих в то, что обладают шедевром. В своем провенансе Казбич процитировал одну из таких описей: «картина, созданная для женщины, у которой он жил». Вариация на вечную тему: известный художник по доброте душевной создает шедевр на обрывке скатерти, чтобы заплатить за вино. В данном случае Караваджо якобы таким образом расплатился со своей домохозяйкой из Венеции, которая, возможно, была одной из его многочисленных любовниц, использовав ее нижнюю рубашку в качестве импровизированного холста.

Мне удалось раскрыть мошенничество Казбича благодаря сербским иконам. Открыв кейс с «Караваджо» еще в Англии, я очень удивилась, обнаружив, что картина написана на ткани. Потом в собрании музея в Белграде, который был основан при участии Разнатовича, обнаружилось несколько образцов риз из местных монастырей, покровов и стихарей, которые терпеливо вышивали вручную многие поколения монахинь. Я совершенно не разбиралась в истории церковных одежд, но, видимо, Казбичу удалось заполучить одну из них. Внимательно исследовав изделие, я смогла обнаружить крошечные дырочки там, где когда-то была вышивка. Ее аккуратно отпороли, и получилась простая рубаха без рукавов из полотна необходимой датировки. Жесткие складки ткани пожелтели, но лен — очень прочный материал, может выдерживать многое. В архиве Амстердама я совершенно верно угадала, что они использовали мел, а в качестве лака — неаполитанскую желтую. Что ж, умно придумано. Силуэт на портрете слегка напоминал склоненную набок голову девушки, изображенной на знаменитой «Гадалке» — одной из первых картин Караваджо, которая произвела фурор среди жадных до сенсаций коллекционеров искусства из Рима. Казбич провел поэтическую связь между лицом давно забытой венецианки и игривостью черт цыганки, понадеявшись, что остальную работу за него сделает алчность коллекционеров.

Баленски с открытым от изумления ртом смотрел на мой импровизированный бронежилет.

— Можете застрелить меня, — продолжала я, — но вам не удастся очистить полотно от крови. Хотите попробовать — вперед! — заявила я, глядя, как Баленски беззвучно шевелит губами, продолжая держать меня на прицеле. — Или я могу порвать ее. Эта старая ткань такая ветхая… Потом вы меня застрелите, но картину все равно не получите!

— Чего вы хотите? — заколебался он. — Денег?

— Мне не нужны деньги. Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое, вот и все! А он, — кивнула я на стоявшего за Баленски Ермолова, — должен отдать жене картины. Боттичелли Джеймсона, как я и сказала. Я выйду отсюда так же, как вошла, с картиной на мне. Когда Елена Ермолова убедится, что картины у нее, можете забирать своего бесценного Караваджо! Он и правда ничего не стоит!

Ермолов с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться — какая странная реакция, я такого не ожидала!

— Она сошла с ума! — пробормотал Баленски по-русски.

— Возможно, — ответил ему по-английски Ермолов. — Но она не дура, как ты понимаешь. Если хочешь, избавься от нее. Ты же прекрасно знаешь, что картина гроша ломаного не стоит.

Баленски медленно повернулся к нему, дергаясь, как заводная игрушка. Руки безвольно свисали вдоль тела. Он пристально посмотрел на Ермолова, тот пожал плечами, а потом с деланым удивлением многозначительно посмотрел на пистолет в своих руках.

— Нам надо поговорить, — изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, произнес Баленски.

Он был совсем не страшным, а скорее нелепым. Нелепый старик с заряженным пистолетом в руках.

— А зачем? Нам не о чем говорить! — ответила я, поднеся руки к воротничку и крепко взявшись за края ткани. — Она вам нужна или нет? Считаю до десяти!

Я знала, что Баленски не станет стрелять. Даже если он попадет мне точно в висок, картина окажется вся забрызгана моими мозгами, прежде чем он успеет снять ее с моего тела. Причем он не захочет портить ее совсем не из-за стоимости. Он не станет стрелять в меня, потому что так сильно хочет обладать этой вещью, с ослепляющей страстью, которая делает желание еще более сильным.

И тут Баленски выстрелил.

Перед тем как пуля с глухим звуком отрикошетила от стены, наступила звенящая тишина. Что-то с силой ударило мне в грудь, я даже не успела удивиться, и череп Баленски отскочил от моей ключицы, а пистолет со стуком упал на пол под позвякивание фарфора. Баленски издал тихий звук, похожий на вдох встающего со стула старика. Ермолов придерживал его левой рукой сзади, а в правой держал тяжелую пепельницу из позолоченной бронзы. Руки Баленски безвольно повисли, ноги подкосились, Ермолов нагнулся вперед и аккуратно опустил тело на каменный пол. Откинув полу пальто, он отработанным движением тремя пальцами пощупал пульс за ухом Баленски, а потом повисло неловкое молчание.

— Надо вызвать «скорую», — наконец произнес Ермолов. — У господина Баленски, судя по всему, случился сердечный приступ. Должно быть, он упал и ударился головой. Какой ужас! — спокойно произнес он и поставил пепельницу рядом с телом.

А потом, не говоря ни слова, поднял с пола пистолет.

Мои синапсы работали в бешеном ритме, как в фильме «Рожденный четвертого июля», плечи свело судорогой, тело все еще дергалось, отказываясь верить, что пуля прошла мимо. Пол был усыпан крошечными осколками фарфора. Лошадь. Баленски попал в лошадь, а потом погиб от удара пепельницей. Пепельницей? Значит, тут можно курить? Супер!

Господи, Джудит, что ты несешь!

— Он попал в лошадь! — с глупым видом произнесла я, глядя на Ермолова, который держал пистолет в правой руке, а левой полез в карман за телефоном. — Такой же приступ… — начала я, но во рту пересохло, и я лишь тяжело, с присвистом выдохнула, но потом прокашлялась. — Такой же приступ случился с Эдуардом Гишем, когда ваш громила выкинул его с шестого этажа? Такой же приступ, от которого умерла Маша? А со мной тоже такой приступ случится? — Видимо, я говорила по-английски слишком быстро, и он озадаченно посмотрел на меня, но телефон все-таки доставать не стал. Караваджо насквозь пропитался моим потом, но мне было ужасно холодно. Из последних сил я продолжила: — Довожу до вашего сведения, что все, что здесь произошло, было снято на камеру. Вещание в режиме реального времени! До хрена свидетелей! У него на затылке рана размером с кулак, мать вашу! Сердечный приступ, говорите? — хмыкнула я, решив не сообщать ему, что Йована и компания думают, что смотрят качественную постановку.

Ермолов схватил меня за горло так быстро, что я даже ахнуть не успела. Язык судорожно сжался, но я смогла просипеть:

— Делайте что хотите, это все равно не поможет!

— Какого черта ты творишь?

— Отпустите меня! — прошипела я, он ослабил хватку, но продолжал держать меня за горло. — Вы только что совершили убийство прямо на веб-камеру, понимаете?

Пальцы, сжимавшие мое горло, очень медленно разомкнулись, я снова ощутила ногами пол и попыталась восстановить дыхание.

Интересная штука — ярость. Я и сама неплохо знакома с механизмом действия. Голос Ермолова был ледяным, словно степь в январе, однако говорил он как ни в чем не бывало:

— И почему я должен вам верить?

— Господин Ермолов, — обворожительно улыбнулась я, — это не собеседование по найму на работу, но так и быть, я отвечу на ваш вопрос. Как бы вы ни старались, картина у меня. Я узнала о ваших грязных делишках в Сербии. Нашла Разнатовича, а потом заставила вас прийти сюда. Все это я сделала сама. Можете считать меня конформисткой, но, пожалуйста, не сомневайтесь в моих способностях!

— Где камера? — медленно спросил он.

— Наверху, — ответила я, делая шаг назад и глядя на свисающие с люстры кости. — Думаю, вы хороший стрелок и сможете сбить ее одним выстрелом, но уже поздно. Как я сказала, видеозапись уже передана. Не в Сеть, имейте в виду, я ее просто сохранила. Так что выбор за вами.

— Ты что творишь? — прошипел он, словно забыв, что держит в руке пистолет, — видимо, ему было не привыкать. — Ах ты, сучка долбаная!

— Можете меня задушить или пристрелить. Что будет дальше — увидите сами. Из-за этой долбаной картины вы убили двух человек! Ах, простите, уже трех! Что ж, вот она, держите!

Я кинула пиджак на пол, медленно сняла майку через голову, бросила в сторону. Под майку пришлось надеть два спортивных бюстгальтера, чтобы картина поместилась. Махнув рукой на скомканную одежду рядом с телом Баленски, я заявила:

— Вот она, к вашим услугам!

— Я ни в коей мере не причастен к смерти Эдуарда Гиша, — сменил тактику Ермолов, — и понятия не имею, кто такая Маша. Меня такие… такие вещи не интересуют.

— Почему я должна вам верить? Зачем вы за это заплатили, если вас это не интересует? Зачем вы…

Мне стало нехорошо, и я прилегла рядом с телом Баленски. Ермолов отвернулся, принялся ходить взад-вперед по комнате, сжимая кулаки в карманах, словно плохой актер, который делает вид, что пытается принять важное решение.

— Я очень хотел бы чего-нибудь выпить. Не составите мне компанию?

— Возможно. Да. Спасибо.

— Тогда, возможно, вы для начала могли бы отключить камеру? — вкрадчиво и хрипло произнес он голосом опасного безумца. — Вам не грозит опасность. А потом я налью вам чего-нибудь выпить.

Теперь мы оба пытались насмешить друг друга, не понимая, каков будет следующий ход противника.

— Мне нужен мой телефон. Вон там, в сумочке.

Вытерев руку о брюки, я позвонила на второй телефон, подав сигнал остановить таймер и прервать вещание. Ермолов с интересом наблюдал за моими действиями. Я послала сообщение Йоване.

Все готово. Сработало?

Она тут же ответила.

Вроде как. Странная хрень!

Скажи, странная? Завтра созвонимся, спасибо!

Я убрала телефон и снова легла на спину, прикрыв глаза. Ермолов ушел далеко, может, вызывает подкрепление. А может, вернется с зенитной установкой и «железной девой», я бы все равно не заметила. Он знал, что это подделка! Он все знал! Так зачем все это? Где-то в глубине дома хлопнула дверь, и я вспомнила, как Карлотта не могла найти чай на собственной кухне.

— Вот, держите, — сказал Ермолов, протягивая мне холодный стакан с любимым напитком Елены.

— Спасибо.

— Итак, — начал он, прикурив и протянув мне пачку, — расскажите об этом фильме, — произнес он все тем же безумным, отстраненным голосом.

— Я заказала его для вас, — ответила я, глубоко затянувшись и наслаждаясь ледяным обжигающим напитком. — Либо это произведение искусства, либо улика. Названия пока что нет. Если хотите приобрести — цена двести тысяч евро. Плюс мои комиссионные, десять процентов.

— Вы сказали, что видео шло в прямом эфире. Свидетели?

— Да. Вы наверняка слышали о таком жанре фотографии как социокритика? Свидетели — художники. Они думают, что видели постановочное действие о том, как сила денег подчиняет себе материальную реальность. Ну или что-то вроде того. Сюрреализм, короче говоря.

— Вот как… — протянул он, и я подумала, что звучит это все и правда немного безумно.

— Так что вы покупаете запись, уникальное произведение искусства. И выполняете мое второе условие: Боттичелли достаются вашей жене. Ваш ход.

— И почему вы это делаете?

— Хочу, чтобы вы перестали лезть в мою жизнь. Оставили меня в покое, как я уже говорила вашему другу. Перестали убивать людей.

— Это смешно. Я никого не убивал! Ни эту вашу Машу, ни Гиша!

— Вы разгромили мою галерею в Венеции! — воскликнула я, перегнувшись через тело Баленски, чтобы достать пепельницу и использовать ее по назначению.

— Зачем мне это?

— Чтобы припугнуть меня! Чтобы получить картину!

— Подделку под Караваджо? Мне ни к чему, это ему она была нужна.

Баленски и правда выглядел напуганным, разъяренным, сбитым с толку, а вот Ермолов — нет. Он откровенно скучал. Скуку очень сложно изобразить, обычно люди всегда перегибают палку. Внезапно я осознала, что он действительно говорит правду.

Завышенное ощущение собственного статуса. На своем нелегком творческом пути, со всеми его взлетами и падениями, Караваджо всегда относился к успеху как к рамкам, ограничивающим художника. Удовлетворенное желание для него становилось достойным презрения. Клаустрофобичное пространство его картин, сведение целого мира к стенам одной комнаты — все это лишь трюки, которые пытаются убедить нас в том, что мы видим вещи такими, какими они являются. Нет ничего, кроме этих замкнутых пространств, поэтому наши глаза наверняка не обманывают нас, думаем мы. А потом созерцание настолько поглощает нас, что мы становимся слепы к тому, что происходит на его полотнах на самом деле. Живопись — обман. Будьте осторожны, не все есть такое, каким кажется. Откинув голову назад, я на мгновение вспомнила килим в моей венецианской квартире. Нет. Мне на ум вдруг пришла вычитанная где-то мысль о том, что момент коммуникации в произведении искусства проявляется как внезапно выступившая на поверхности души выпуклость. Все же было совершенно ясно, очевидно до идиотизма! С того самого дня в Париже, когда Рено придушил Монкаду, я всегда ставила себя в центр событий, а на самом деле была лишь спутником, вращающимся на периферийной орбите совершенно иной реальности! Другие — Казбич, Баленски, Ермолов, сам Монкада — играли по другим правилам. Поверхность оказалась загрязненной, и я не смогла разглядеть правду.

Я застонала. Лучше бы Баленски застрелил меня! Я все неправильно поняла, совершенно все!

24

Рассказ Ермолова занял несколько часов. Он говорил, а я слушала, и мы оба лежали на боку, подставив руку под голову, словно римляне на празднестве. Огромный дом, который поначалу показался мне таким зловещим, сейчас, когда мы лежали на теплом полу со стаканами с водкой, казался уютным, словно укрытый снежным одеялом кокон. Все было очень мило, но, слушая рассказ Ермолова, я чувствовала, как съеживаюсь и делаюсь крошечной от осознания собственного тщеславия.

— Я давно знал, что Баленски и Казбич меня обманывают, — объяснил мне Ермолов.

— Это я поняла. Для начала Баленски купил у Казбича подделку Ротко.

— То есть это вы заметили? — Ермолов вежливо сделал вид, что поражен моими способностями. — Отлично!

Здесь, наверное, мне стоило спросить у него, почему он настолько низкого мнения о моих способностях, но мне нужна была в первую очередь информация, а не признание моих достоинств. Проигнорировав комплимент, я спросила, почему же он тогда продолжал вести дела с Баленски.

— Нас многое связывает. Когда-то давно мы работали вместе в России. Запутанная история.

— Еще бы!

— Когда он предложил мне приобрести Караваджо, я сразу понял, что это фальшивка. На такую историю может купиться только полный невежда. Но он же ничего не знал о картинах, не любил их. Для него картины были просто вещами, предметами купли-продажи! Знаете, какая у него была единственная любимая картина? — доверительно наклонился ко мне он. — Его собственный портрет работы Сафронова!

— Фу! — непроизвольно вырвалось у меня, потому что Никас Сафронов специализировался на портретах известных личностей в классической манере и, к примеру, изобразил российского президента в образе Франциска I. — Наполеон?

— Смешно! Нет, Петр Первый.

— Вдвойне смешно! Так почему же вы пошли на это? Зачем согласились купить Караваджо?

— Баленски были очень нужны деньги. Он на мели.

— На мели?!

— Такое бывает. Российское правительство заморозило все его активы, если он вернется, то его арестуют. Обычное дело.

— Вам, однако, как-то удается выходить сухим из воды.

Ермолов уже понял, какие выводы я сделала, ознакомившись с архивом Гиша. Казбич продавал Баленски не только картины, они использовали картины как прикрытие, а Разнатовича как поставщика и на самом деле торговали оружием. Ермолов не имел к этому никакого отношения. О чем я совершенно не догадывалась, так это о том, что Баленски навлек на себя неудовольствие российских властей. Как и многие его предшественники во времена постсоветской золотой лихорадки, он успел нажить слишком роскошное и дорогой ценой доставшееся состояние, чем и вызвал неудовольствие новой московской элиты. Все его активы заморозили, Баленски жил в кредит и отчаянно нуждался в деньгах, поэтому они с Казбичем состряпали всю эту историю с Караваджо. Казбич должен был продать картину, предположительно Баленски и Ермолову, а потом Баленски и Казбич поделили бы долю Ермолова пополам. В общем, красивая история для отвода глаз. Баленски хотел убедить Ермолова пойти на сделку тем, что сам собирался поучаствовать в «инвестиции». Вот почему Баленски так запаниковал, когда я заявила, что картина поддельная, и тем самым невольно сыграла на руку Ермолову. Возможно, Баленски даже думал все-таки переубедить Ермолова, застрелив меня.

— Но если вы знали, что это все бред, зачем же подыграли ему? Зачем пришли сюда сегодня?

— По политическим соображениям.

— Политическим?!

— Я должен был оставаться в близких отношениях с Баленски. Вам известно, что у меня в России есть… друзья в верхах? Они, то есть мы, решили, что для всех заинтересованных лиц будет лучше, если Баленски арестуют в Европе. Например, за мошенничество. Эта история с Караваджо была бы идеальным решением проблемы — он сам вырыл себе яму.

— Поэтому вы согласились заплатить ему?

— Я знал, что эти деньги мне вернут. Да и не такая уж крупная сумма.

Да уж, всего пятьдесят миллионов долларов… Для таких людей, как Ермолов, действительно копейки. Его рассказ напомнил мне цитату из книги Брюса Икина: «Для друзей — все, что угодно, для врагов — закон!»

— А как же люди Баленски? Вчера вечером я видела его с телохранителем.

— Их осталось раз, два и обчелся. Так, для видимости.

Письма, полученные Дейвом. Взлом моей квартиры и галереи. Во всем этом было что-то любительское. Как я могла подумать, что Ермолов дал бы мне уйти, если бы это все было его рук дело?

Казбич не подозревал, что Ермолов играет с ним, был готов на все, чтобы тот купил картину.

— Но ведь он работал и на вас! Вы ему доверяли?

— Когда-то доверял, а потом потерял к нему интерес. Мне нужно было просто разобраться с Баленски, вот и все.

— И вы не разозлились на него? Он же вас обманул! Вам не хотелось отомстить?

— Не вижу смысла в мести. Неэффективно, — добавил он, поднимая стакан и глядя мне в глаза, и я ощутила, как между нами проскочила искра.

Казбич знал, что я была на площади Одеон, и решил, что я знаю, где находится картина. Он предложил всю эту историю с «оценкой коллекции», попытался уговорить Ермолова надавить на меня, но его план рухнул, когда я отказалась от этой работы. Ермолов не рвался найти картину, поскольку провенанс уже был предоставлен, первый платеж внесен, но Казбич не успокаивался и хотел вынудить Ермолова заплатить оставшуюся сумму. И тогда он начал давить на меня, пытаясь свести с ума, что, как выясняется, ему вполне удалось. Ермолов считал, что призраки в моей квартире — дело рук Казбича, а потом к делу подключилась Елена.

— Да, Елена.

— Джудит, как вы видите, у меня есть свои принципы, и я им не изменяю. Не знаю, что вам наговорила Елена, она была и остается матерью моих сыновей. Я бы никогда не стал угрожать ей. Она… непростая женщина. Вечно всем недовольная истеричка. Постоянно пьет. Я отправлял ее к лучшим врачам, в клиники, но все бесполезно.

— Я видала и похуже, — отозвалась я, вспомнив свою мать.

— Просто поймите, что есть многое, о чем вы даже не подозреваете.

— Но вы собираетесь развестись с ней?

— Да. И Боттичелли я ей не отдам, хотя должен признаться, что оценил ваш романтический порыв. О Елене позаботятся, она ни в чем не будет нуждаться. Но я не думаю, что вы устроили все это, — махнул он рукой на люстру, — ради Елены?

— Елена решила использовать меня, чтобы получить картину. Поэтому она и приехала в Санкт-Мориц. Она считает, что без картины ей угрожает опасность. Но поскольку она многое знала обо мне, как и вы, мне нужно было узнать, как вы об этом узнали. Мне нужны были какие-нибудь сведения, которыми я могла бы шантажировать вас, поэтому я пошла к Разнатовичу. Я думала, что вы с Баленски вместе занимались торговлей оружием.

— Я знал о двух убийствах. Одно в Париже, другое в Риме. Кажется, итальянцы. Но я прекрасно понимал, что вы ничего не украли, хотя и сменили имя и фамилию.

— И все-таки.

— Мисс Тирлинк… — закатил глаза Ермолов.

— Если хотите, называйте меня Джудит. Это мое настоящее имя.

— Послушайте, Джудит, это не шутки! Я знаю, что люди думают о нас — что мы олигархи, убийцы, сажаем людей в камеры на Лубянке и они бесследно исчезают. Но поверьте мне, мы не расхаживаем с набитыми полонием карманами. У меня действительно есть свои принципы. Конечно, я не святой, поэтому ваше жуткое прошлое меня не особо шокирует, но не надо делать из меня персонажа из комикса!

— Что ж, с этим я, пожалуй, соглашусь, — отозвалась я, поглядывая на тело Баленски. — И все-таки как вы узнали о том, что случилось в Париже?

— От Казбича, разумеется.

Но как Казбич узнал, кто я такая и что я там делала?

— Елена рассказала мне, что вы опасны. Потом я решила, что это вы убили Машу, разнесли мою галерею, убили Гиша. Разумеется, я сделала вывод, что вы человек серьезный и я буду следующей.

— Но почему вы так решили?

— Юрий. Я видела его сначала в Венеции, потом в Париже.

— Я знаю Юрия, но он работает не на меня, а на Казбича. Я попросил Казбича дать ему задание приглядывать за Еленой. Когда она пьет, то часто влезает в… неприятные ситуации. Про Машу я вообще ничего не знал. Эдуард Гиш, по слухам, покончил с собой.

— Баленски думал, что картина у Гиша, — медленно произнесла я. — Это было не самоубийство.

— Гиш не первый из сотрудников Баленски, кто плохо кончил, — кивнул Ермолов, и какое-то время мы оба молчали.

— Есть и другая причина… — начала я, но осеклась.

— Да?

Если Караваджо чему меня и научил, так это тому, что техника исполнения всегда должна соответствовать обстоятельствам.

— Я сделала все это, потому что смогла. Потому что я убедила себя, что вы меня преследуете. Потому что я злилась на вас. Хотела вас унизить. А еще потому, что… потому, что это было… интересно!

— Маша была вашей подругой?

— Можно сказать и так. Да. Мы были достаточно близки.

— Мне жаль. И насчет того, что случилось с вашей галерей.

— Это не важно. А мне жаль вашу фарфоровую лошадь.

— Соболезнования приняты, — улыбнулся он.

На какое-то время мы даже забыли о Баленски, бессловесном госте на нашей коктейльной вечеринке. Посмотрев на покрытое кашемиром тело, я подняла стакан и спросила:

— Почему у него не идет кровь?

— В свое время я был профессионалом.

— Знаете, а вы с Еленой просто созданы друг для друга.

— Когда-то так оно и было, — коротко ответил Ермолов, встал, потянулся, и я не могла не залюбоваться его подтянутым телом. — Значит, вы и ваши умники-художники держите меня на приманке?

— На крючке, — поправила его я.

— А вы подходите к делу основательно, — улыбнулся Ермолов. — И что, вы собираетесь продолжать весь этот спектакль с шантажом?

— Нет. Но я пообещала что-то заплатить моим художникам. Эти деньги мне понадобятся. И еще одному человеку я тоже должна заплатить. Елена обо всем знает. — Я сморщила нос, решив, что подумаю о своей поразительной глупости как-нибудь в другой раз. — И от тела Баленски нам надо избавиться.

— Я же сказал, сердечный приступ. Он человек немолодой, чего тут удивительного, — отрезал Ермолов, расхаживая по холлу взад-вперед, словно зверь в клетке.

— Но ваши люди в Москве хотели подставить его. Засадить за решетку. Они будут не в восторге от такого исхода.

— Да, это может вызвать некоторые затруднения…

— Тогда, пожалуй, у меня есть нужный человек. Думаю, вам понравится мой план.

— Вы собрались учить меня, как избавляться от тел?

— Мне только дай волю!

Вечером Ермолов приехал прямо со взлетно-посадочной полосы за рулем микроавтобуса «ауди» и по дороге заехал за Баленски во «Дворец». В качестве временной маскировки нам как раз пригодился Караваджо — мы обернули им голову и шею Баленски, чтобы скрыть рану, а потом плотно застегнули пальто до самого верха, чтобы голова держалась ровно. Обвисшая, тонкая, как пергамент, кожа на горле была еще теплой. В салоне места для тела было предостаточно, мы спустили его вниз на лифте, погрузили в машину и поехали обратно в Санкт-Мориц, минуя старинные фермерские дома и современные кондоминиумы, возвышавшиеся среди снега, словно сверкающие сталагмиты. Всю дорогу мы ехали молча, я только подсказывала ему нужные повороты на пути к хостелу.

— Нам придется нести его, положим его руки нам на плечи, чтобы со стороны выглядело, как будто он пьяный, — предложила я, вспомнив, как решала вопрос с Лианной в Париже.

— Вы уверены, что это оптимальный вариант? — засомневался Ермолов.

— А кого ваше правительство ненавидит сильнее, чем инакомыслящих?

— Не понимаю, о чем вы.

— Гомосексуалистов! — провозгласила я, но Ермолов посмотрел на меня непонимающим взглядом. — Вы разве не знали, что Баленски — гей?

— Понятия не имел, — отрезал он с гордостью и, должна признать, с легким отвращением.

Я с сожалением вспомнила обо всех мерах предосторожности, о переговорах с «серой шляпой» Дейва из Кении. Я считала Ермолова всемогущим суперзлодеем, а он знать не знал того, о чем любой может прочитать в журнале «Грация».

— Да, он был геем. Погодите, скоро я вас познакомлю с моим другом Тимоти. Думаю, ваши друзья в Москве останутся очень довольны!

Номер Тимоти находился на втором этаже. Я быстро заглянула в лобби, вспомнив, что лестницы наверх расположены справа, а стойка регистрации была в отдельно отгороженном помещении. Других гостей в поле зрения не было, администратор в теплом желтом свитере с высоким воротом листала журнал. С ее места было отлично видно вход. Я достала смартфон и быстро отметила на карте какой-то дом у озера.

— Сейчас я зайду и стану спрашивать ее, как добраться до некоего дома у озера. Когда мы с ней выйдем, заносите тело, договорились?

— Без проблем!

Я подошла к стойке и начала объяснять на ломаном немецком, что встретилась тут с другом и теперь мы не знаем, как добраться до шале, куда нас пригласили в гости. Женщина любезно улыбнулась, видимо обрадовавшись хоть какому-то развлечению во время скучной смены, посмотрела на карту, потом перешла на идеальный английский, когда заметила, что я растерялась. Она вышла вместе со мной на улицу и начала подробно объяснять, что мне надо спуститься с холма, потом слева будет супермаркет, и вот оттуда я уже увижу озеро. Я незаметно выключила лежащий в кармане телефон, когда мы с ней выходили, в надежде, что, пока я буду его снова включать и перезагружать карту, Ермолов успеет занести тело. Администратор бойко водила пальцем по карте, показывая мне оптимальный маршрут.

— Большое спасибо! Сейчас я быстренько поднимусь посмотрю, готов ли мой друг! — сказала я, заметив краем глаза пальто Баленски, мелькнувшее у лестницы, словно хвост дракона.

— Без проблем! Всегда рада помочь! — крикнула мне вслед администратор, когда я была уже на лестнице.

Ермолов ждал меня на площадке второго этажа. Такой тощий старик, как Баленски, наверное, весит не меньше шестидесяти килограммов, но мой спутник даже не вспотел.

— Сюда! — сказала я и тихонько постучала в номер девять.

Для свидания с Баленски Тимоти нарядился в ледерхозен. Ну или почти: рубашку он надеть забыл, а вот кожаные шорты буфами и вышитые подтяжки ему были очень к лицу. Влажные волосы аккуратно зачесаны назад и сверкают в бронзовом свете на фоне дешевой сосновой обшивки стен. Мужчины кивнули друг другу.

— Кладите на кровать!

Все товары из моего списка были аккуратно расставлены на тумбочке. Я одобрительно кивнула, увидев, что Тимоти открыл виски и налил в два стакана. Он собирался провернуть трюк с клиентом, который перевозбудился, стал агрессивен, и ему пришлось защищаться. Мельком взглянув на предметы на тумбочке, Ермолов сразу все понял, и мне не пришлось ничего ему объяснять.

— Но откуда вы знали? — прошептал он.

— Не знала. Это был запасной вариант. На его месте могли бы оказаться вы.

— А вы самоуверенны, — с улыбкой заметил он.

— Просто я, по вашему выражению, основательно подхожу к делу.

— А меня бы вы тоже выставили… геем?

— Люди иногда преподносят нам сюрпризы. Ну что, приступим?

Я размотала льняное полотно, обнажив рану, анемоном распустившуюся у Баленски на затылке. Теперь картина превратилась в грязную ветошь, в ничто.

Я немного поменяла расположение реквизита, кое-что убрала и добавила трилобита.

— Раздеваем!

Этим занялись мы с Тимоти, Ермолов тихо стоял в стороне. Из шкафа Тимоти достал пластиковый пакет с костюмом для Баленски. Еще из такси на въезде в город я заметила секс-шоп, удобно расположенный рядом с заправкой и закусочной. Это так эффективно, так по-швейцарски. Тимоти сложил одежду Баленски и повесил на спинку единственного в комнате стула — пальто, пиджак, свитер, рубашку, трусы, носки, майку. На майку почему-то было особенно неприятно смотреть. Потом облачили бывшего олигарха в черный лакированный костюм. Следуя примеру Ермолова, я отвернулась, когда Тимоти расшнуровал шорты, чтобы надеть на Баленски презерватив. Ничего удивительного, что это оказалось не так-то просто.

— Сколько берешь за ночь, дорогой?

— Две штуки, — ответил Тимоти, и я положила деньги Баленски в карман.

— Хорошо. Ложись.

Мы перекатили тело Баленски к стене, а Тимоти принял нужную позу: лег на живот и приспустил шорты, выставив напоказ ягодицы.

— Погоди-ка, а смазку ты принесла?

— В сумочке, — ответила я, протянула ему бутылку, Тимоти сделал все, что нужно, и снова лег. — До трилобита дотянешься?

Он попробовал сначала правой рукой, приподнявшись на локте, потом левой, но под таким углом он никак не смог бы попасть Баленски точно по ране.

— А если в миссионерской позе? — предложила я, и Тимоти не моргнув глазом улегся на спину, подложив под голову подушку, и раздвинул ноги.

— Не прокатит, он слишком старый, — сказал Тимоти.

Мы с ним говорили по-французски, и я видела, что Ермолов отстраненно, но с интересом следит за нашим разговором. Инсценировка, конечно, была странноватая, но у меня было ощущение, что Ермолов не впервые инсценирует чью-то смерть.

— Может, вот так? — спросил Тимоти, грациозно перевернувшись и встав на четвереньки. — А он сзади на коленях? Тогда я мог бы обернуться?

— Придержите его, — попросила я Ермолова и посмотрела на результат. — Ага, вот так, берешь трилобита правой рукой, поворачиваешься, он падает, ага…

Ермолов послушно отпустил Баленски, и тот упал навзничь, бесстыже выставив напоказ дряблую задницу, торчавшую из латексных трусов.

— Отлично. Давай проволоку! Один моток в кармане пиджака. Готов? Точно? — (Тимоти скривился, но кивнул.) — Готов? Давай!

Он поморщился всего один раз, когда размахнулся и ударил Баленски камнем по затылку. Раздался глухой звук, похожий на удар теннисной ракеткой по мячику. Тимоти с трудом сглотнул, и мы спихнули тело Баленски на пол.

— Держи! Теперь роняй на пол! Дайте проволоку!

— Я сделаю, — вмешался Ермолов, — он будет сопротивляться.

Вообще-то, я и сама бы справилась, но мне было приятно, что он предложил, поэтому я кивнула и добавила:

— Потом сразу идите наверх. Там есть пожарный выход на верхний этаж, такая деревянная лестница. Спуститесь, и слева за углом будет ваша машина.

— А когда я вас снова увижу? — вдруг спросил он меня по-русски.

Сложно представить себе более неподходящий момент, чтобы пригласить даму на свидание!

— Елена ждет меня во «Дворце». Это займет некоторое время, поэтому придется вам как-то потерпеть, пока я доберусь туда.

— Конечно.

— Я буду ждать снаружи.

Опять ожидание… Я надеялась, что меня никто не увидит. Вечером в высокий сезон в Санкт-Морице все соберутся в отеле, чтобы выпить после катания, правда ведь? Будут попивать старый добрый глинтвейн? Я поморщилась, услышав шаги на лестнице, достала телефон и притворилась, что читаю, когда мимо меня прошла пара в теплых куртках и ярких комбинезонах, говорили они по-немецки. Я кивнула им, они ответили мне тем же и пошли вниз. Ну же, давайте! Чем они там занимаются? Ну же! Снова звук шагов, на этот раз внутри. Мимо меня бесшумно, держа в руке ботинки, прошел Ермолов.

Распахнув дверь ударом ноги и выхватив телефон, я вспомнила стервятников, круживших над телом Гиша на острове Сен-Луи. Современный рефлекс — сначала сфотографировать, потом кричать. Я вслепую сделала снимок, один, второй, третий, и только потом посмотрела на Тимоти. Он лежал на кровати, скрючившись, как будто занимался йогой. Подойдя поближе, я увидела багровое лицо, мне показалось, что он не дышит. Неужели Ермолов обманул меня?! Довел дело до конца, и теперь я следующая на очереди? О господи! Встав на спину Баленски, я подсунула руку под Тимоти и повернула его на бок. В тот момент я даже не заметила самодельную удавку в его наманикюренных пальцах.

— Тимоти? Все хорошо, все закончилось! Ну же, дыши! Прошу тебя, дыши!

Ни единого признака жизни. Проволока порезала кожу, на швейцарских накрахмаленных подушках расплылись пятна крови. Во мне медленно поднялась волна паники. Хлопок был молочного цвета, как вода в ванне после купания. Мне захотелось погрузить руки в воду и поднять его лицо над поверхностью воды, если бы я только могла до него дотянуться, спасти его. Это не он. Это не он! Это Тимоти!

— Ну же, прошу тебя! — Я стала трясти его, сильнее, еще сильнее, и наконец он закашлялся.

Слава богу! Задыхаясь, Тимоти хватал ртом воздух, я поддерживала его голову, пока он не прокашлялся. Потом он улыбнулся мне роскошной, ленивой улыбкой, и я встревоженно спросила:

– Ça va?

– Ça va.

— Я свяжусь с тобой. И передам деньги. Береги себя!

Я знала, что вижу его в последний раз. Несмотря на возникшие теплые чувства, наши отношения оставались чисто деловыми. Возможно, именно это и позволило нам в достаточной степени довериться друг другу, чтобы провернуть всю эту историю.

Я поцеловала его. Всего один раз, с нежностью, прямо в его распухшие, посиневшие губы.

И только после этого я закричала.

25

Вечером мы уехали из Санкт-Морица. Я ждала до последней секунды, наконец администратор прибежала наверх, услышав мои жуткие крики, а я метнулась в ту же сторону, куда отправила Ермолова. Подруга, обнаружившая тело, должна была остаться анонимной. Я пошла пешком во «Дворец», адреналин бушевал в крови, и я даже не заметила, какой на улице стоял холод, хотя норковый жакет Карлотты от холода особо не спасал. В отеле я поднялась в люкс Елены и присоединилась к Ермоловым. Сначала я пошла в туалет, заперлась и вышла на связь с «серой шляпой».

Все сделано. 2000 долларов за загрузку?

Вас понял.

Мне понадобится доступ к счету. Вам придется подождать, пока я доберусь до ноутбука.

Не вопрос. Я понимаю.

Спасибо. Лицо мальчика надо скрыть. Подождать пять часов. Потом сливаем в Сеть.

Считайте, что все уже сделано.

Необычная для него любезность.

Вы в порядке? С русским нет проблем?

Нет, все хорошо. Спасибо.

:) отправляю новый код.

Получив сообщение с кодом, я отправила фотографии Баленски и Тимоти in extremis. Историю с Тимоти, скорее всего, подтвердит телохранитель Баленски, особенно если учесть, что Ермолов рассказал мне, что охраннику давно не платили и он вряд ли сохранит верность хозяину. Тимоти скажет полиции, что у них с Баленски была договоренность о сексе за деньги, а потом Баленски захотел устроить сцену в стиле Кристиана Грея, Тимоти согласился, но тот стал затягивать проволоку слишком сильно, и тогда ему пришлось прибегнуть к самозащите, чтобы спасти свою жизнь. Парню предстояла пара непростых дней, но, учитывая возраст Баленски, ему вряд ли предъявят обвинение в преднамеренном убийстве, а характер дела таков, что родственники Баленски не захотят поднимать шум, особенно учитывая их финансовое положение. Как только фотографии распространятся по черной Сети, Тимоти получит двойную оплату. Я попросила скрыть его лицо в целях конфиденциальности, но может, и не стоило волноваться на этот счет. Такие фокусы не являются препятствием на пути к известности, возможно, он даже станет звездой какого-нибудь реалити-шоу. Я заплачу ему пятьсот тысяч, и он станет свободным человеком. Мне и раньше казалось, что это разумная плата за то, что он перенес, а раз уж смерть Баленски сыграла на руку Ермолову, можно попробовать уговорить его накинуть еще сверху.

Елена и Ермолов сидели в соседней комнате и тихо беседовали по-русски. Я долго стояла под душем, потом завернулась в стеганый халат с монограммой «Дворца» и замотала голову полотенцем. Когда я вышла из ванной, Елена бросилась обнимать меня, а Ермолов открыл бутылку шампанского «Крюг». Я не сразу поняла, с чего они вдруг так меня возлюбили, но от заказанных в номер двойных чизбургеров не отказалась. Мы набросились на них, майонез и соус стекали по рукам. Елена подняла бокал, собираясь произнести тост. Я заметила, что Ермолов внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

— Спасибо вам! Мы так чудесно поговорили впервые за много месяцев, и все благодаря вам!

Я понимала, почему возможность пошантажировать мужа за убийство доставила ей удовольствие, но сейчас она выглядела по-настоящему счастливой.

— Если бы мы только поговорили раньше, объяснились, — продолжала Елена, — все было бы намного проще! И бояться тут совершенно нечего! — добавила она, и я прекрасно поняла, о чем идет речь.

— Я сказал Елене, что все будет сделано как полагается, — вставил Ермолов. — Ей не о чем беспокоиться.

— Вы уж простите меня за Караваджо, Елена.

— Теперь это не важно!

Она посмотрела на мужа с сожалением, пониманием, любовью. Но эффект от этого потрясающего взгляда сошел на нет, когда она медленно сползла с кресла и улеглась на ковер, сжимая в руке недоеденный бургер. Из-под подушки выкатилась спрятанная бутылка водки, которая, видимо, помогала ей держать безупречную осанку балерины. Мы с Ермоловым переглянулись.

— Только не говорите, что вы…

— А вы?!

Я перевернула Елену на спину, и она громко захрапела.

— Господи! — с облегчением вздохнула я. — А я-то уж было подумала…

— А я подумал на вас, — перебил он меня, и мы рассмеялись.

Потом Ермолов спросил, готова ли я идти.

— К Карлотте? Конечно. Только вот эту даму надо сначала в постель уложить.

— Не к Карлотте. Я собираюсь в свой дом во Франции. Вы что, думали, я выпущу вас из вида, прежде чем эти ваши художники отправят мне их «инсталляцию»?

— А почему вы уверены, что они не сделают копий записи?

— Я не уверен. Но я не сделаю вам ничего плохого, — сказал он таким тоном, что я сразу все поняла.

— У меня с собой нет одежды, — заупрямилась я.

— Вы со мной флиртуете?

— Да.

— Тогда одежда вам не понадобится. Документы при вас?

— Да, в сумочке.

— Вот и хорошо. Ну если вы, конечно, не собираетесь хранить верность подруге.

— Она мне не подруга. — Я взглянула на спящую Елену. — Мы никогда не были друзьями.

Он отвез меня в аэропорт голой, в одном халате, но я все-таки дождалась взлета, прежде чем раздеться окончательно.

Если я испытывала какое-то подобие женской солидарности по отношению к Елене, то эти чувства окончательно улетучились, когда я увидела, что она сделала с первым этажом виллы Ермолова. Во время моего предыдущего визита стояла слишком сильная жара, чтобы много времени проводить дома, а сейчас, зимой, я могла в полной мере оценить ужасное бремя, которое отягощает людей, не ограниченных в расходах. Говорят, что только Ротшильдам доступен «стиль Ротшильдов», но то, как Елена обставила гостиную, полностью опровергало эту аксиому. Нас встретила мадам Пулазан в безупречном костюме и с идеально уложенными волосами, несмотря на то что на часах было четыре утра. Она и бровью не повела, увидев меня в халате, но я и так догадалась, что она обо мне думает. Тем не менее она проводила меня в комнату, где я обнаружила множество фирменных пакетов с одеждой.

— Надеюсь, я угадала с размером и вам все подойдет, — объяснила мадам.

— Но как вы узнали?

— Господин Ермолов позвонил из самолета. Сказал, что вы… уснули и что вам нужна одежда, поэтому я попросила открыть для меня несколько бутиков в Каннах и слетала туда на вертолете.

— Серьезно? Я вам очень благодарна, но сейчас же ночь! Магазины по ночам не работают!

— Пара телефонных звонков, только и всего. Надеюсь, вам понравятся вещи.

Я забралась в постель в неглиже из шелка фисташкового цвета от Карин Жильсон, думая о том, что вещи мне и правда понравились. Перед тем как заснуть, я отправила сообщение Карлотте.

Прости, что уехала, не попрощавшись. Поступило предложение, от которого невозможно отказаться. Спасибо за гостеприимство, передавай привет Францу. Удачи!

Я совсем не переживала, что оставила у нее чемодан. Меня все равно уже тошнило от старой одежды. Карлотта тут же ответила.

Кто он?

Я представила себе ее в их спальне в Санкт-Морице, климат-контроль, старческий запах, исходящий от Франца, Карлотта сжимает телефон под одеялом. Помедлив, я ответила:

Один русский. Ты его не знаешь, но думаю, ты бы одобрила.

Она отправила мне поцелуйчик и эмодзи с бриллиантовым кольцом. Карлотта такая прелесть!

Многие путают секс с любовью, но это еще полбеды, куда хуже, когда путают любовь со взаимопониманием. Следующие пять дней мы с Ермоловым по утрам разбирались с делами, а короткие зимние вечера проводили в моей спальне. Йована выслала мне экспресс-почтой из Белграда старомодные видеокассеты с короткометражкой «Смерть олигарха», после чего Ермолов выплатил им гонорар, а также перевел некоторую сумму на счет Тимоти за помощь в решении проблемы с Баленски.

Я позаимствовала у мадам Пулазан ноутбук, проверила свои банковские счета и просмотрела всю электронную корреспонденцию, поступившую на адрес уже не существующей галереи, и ответила всем, что галерея «Джентилески» закрылась. В свободное время я следила за тем, как развивается в Интернете история о скандальной гибели Баленски, и начала читать книгу Дейва. Контакт Дейва из Кении поработал на славу: фотографии наводнили соцсети и тут же привлекли внимание воинствующих антигомосексуальных организаций в России. Появились новые хэштеги, твиты от борцов за права человека, швейцарская полиция ограничилась коротким комментарием о том, что ведется расследование смерти некоего мужчины 86 лет. Российская пресса раздула историю, громкие заголовки наводнили консервативные газеты, которые Ермолов перевел мне. Говорили, что фотографии в Сеть выложил подпольный русский журналист, ведущий борьбу с коррупцией и пропагандой, во что было легко поверить. О Тимоти я не волновалась. Позвонив в панамский банк, я перевела деньги на трастовый счет, к которому Тимоти должен был получить доступ по возвращении во Францию. В качестве кодового слова указала имя Эдуард. Сумма составила семьсот пятьдесят тысяч — вполне достаточно, чтобы получить ключи от дверей дома «Плейбой».

— Что будет с Казбичем?

Мы с Ермоловым полулежали в постели. В камине горел огонь, ставни были открыты. Небо над морем было сизо-серого цвета с редкими, неожиданными всплесками ярко-синего. Мы пили лапсанг и ели блины с вишневым вареньем. Слегка подкопченный, ароматный чай и сладкое варенье напоминали мне об уроках русского с Машей.

— Я сообщу ему, что картина, к сожалению, погибла, когда Баленски попытался спасти ее. Две трагедии одновременно. Он не знает, что я в курсе их дел. Сейчас он в Белграде, не хочу его спугнуть. С ним разберутся.

— Эффективно?

— Не сомневайся, — кивнул он, поцеловал меня в висок, потом в скулу и подбородок.

— Значит, Юрию понадобится новый хозяин?

— Возможно. Или с ним тоже надо разобраться?

— Так будет профессиональнее. Да, я бы хотела этого.

— Месть?

— Нет. Справедливое возмездие.

— А ты, Джудит? Что ты собираешься делать?

— Дождусь посылки из Белграда и, наверное, вернусь в Венецию, — ответила я, подумав, что, вообще-то, ни капельки не скучаю по той квартире.

В какой-то момент мне показалось, что Ермолов попросит меня остаться, но вскоре на скалы спустились голубые сумерки, и мы уснули, а потом надо было одеваться и идти смотреть картины. Каждый вечер перед ужином мы ходили в его галерею. На картины мы смотрели совершенно по-разному: Ермолов обычно выбирал одну из коллекции, подходил к ней и застывал на месте минут на двадцать, а я погружалась в эти шедевры, словно дайвер, решившийся нырнуть в подводную пещеру и внезапно всплывший на поверхность тайной лагуны, переливавшейся всеми цветами радуги. Я давно не имела счастья долго созерцать такие полотна, не оценивая и не высчитывая, не думая о том, что мне нужно о них знать, а просто смотреть, смотреть, вбирать их всеми органами чувств. Ничего из наших постельных развлечений, ни один секс, какой у меня только был, даже рядом не стоял с этими переживаниями. Пожалуй, самое верное слово — «экстаз». А потом мы, взявшись за руки, шли в темноте к сияющему огнями дому и ужинали, а Ермолов рассказывал мне историю этих картин, как и почему он приобрел каждую из них, доставал альбомы, показывал иллюстрации, читал вслух описания до тех пор, пока весь стол не был завален репродукциями и мы не начинали ставить пустые тарелки на пол, чтобы освободить место для альбомов.

— Я знал, что ты все знаешь, — сказал мне Ермолов в последний вечер, который нам было суждено провести вместе.

— Что знаю?

— Когда мне позвонил Баленски — мы с ним не разговаривали после пропажи картины — и сказал, что говорил с Еленой, что Казбич получил сообщение о твоем приезде в Санкт-Мориц с картиной, я сразу понял: ты знаешь, что картина поддельная.

— Но откуда?

— Иди сюда.

Я думала, Ермолов обнимет меня, а он отвел меня в крошечную комнатушку под главной лестницей, всю треугольную стену которой занимали экраны. Он включил один из них, и на нем появилось изображение галереи, камера перемещалась каждые двадцать секунд, меняя угол обзора, картины то появлялись, то исчезали.

— Я наблюдал за тобой. В ту, первую встречу. Смотрел, как ты смотришь на мои картины.

— И что?

— Сама знаешь что. По-русски ты говоришь отвратительно, а вот глаз у тебя наметан.

— Спасибо.

Значит, он все-таки считает меня профессионалом. Я не обижалась на него. Секс и взаимопонимание. Возможно, наши отношения когда-нибудь могли бы перерасти в нечто большее. Один беспощадный человек однажды сказал, что синтетический свет взаимного самонаблюдения является самым узким горизонтом человеческой души, однако мне все равно было приятно ощутить это хоть раз в жизни.

26

Видеокассету доставили на следующее утро. Как мы и договаривались, Йована скопировала запись на кассеты и приложила к посылке три переносных допотопных телевизора «Юность», на которых можно было посмотреть фильм. Инсценированное убийство перемежалось с крупными планами Баленски в виниловых трусиках. Никто из нас не испытывал желания просмотреть видео. Я наблюдала, как Ермолов разводит костер на скале, а сама упаковала небольшую сумку, с которой приехала из Санкт-Морица. Забирать подаренную одежду мне показалось неудобным, хотя очень хотелось. Особенно было жалко прекрасную юбку «Фенди» — солнце-клеш пастельного цвета из атласа дюшес, накрахмаленного в лучших традициях 1950-х. В дорогу я надела темно-синий кашемировый свитер, серые твидовые брюки «Шанель», балетки «Феррагамо» и объемный, невероятной ширины шелковый плащ «Дрис ван Нотен», который мадам Пулазан выбрала в качестве накидки для коктейльных платьев.

Я вызвала дворецкого — в школе меня такому не учили — и попросила его сообщить господину Ермолову, что я уезжаю, и приготовить машину до вокзала в Ницце. Вскоре я должна была повторить поездку, которую впервые совершила несколько месяцев назад.

Ермолов был у себя в кабинете. Я уже привыкла к его беспокойным, постоянно находящимся в движении пальцам, но теперь, стоя в дверях, я как будто увидела их в первый раз. Он барабанил пальцами по столу, и я снова поймала себя на том, что меня это раздражает, как и в нашу первую встречу. Возможно, он просто был очень похож на меня. Мы оба не знали, что такое покой.

— Мне пора уезжать… — сказала я, но он даже не попытался остановить меня и спросил, нужен ли мне самолет для перелета в Венецию. — Чтобы ты устроил крушение где-нибудь над Альпами? Нет, спасибо, я как-нибудь на поезде!

— Какая ты злая!

— Как и ты. Поэтому нам было так хорошо вместе.

— Можно тебе позвонить? — спросил он из вежливости, потому что нам обоим было ясно, что нашей странной, такой сладкой близости пришел конец.

— Не стоит. Прощай, Павел, — добавила я по-русски, впервые назвав его по имени.

— Прощай. Удачи!

Сев в поезд на Милан, я разложила на столике документы: Джудит, Элизабет и последний, купленный в Амстердаме паспорт, по которому я успела побывать во Франции, Англии и Сербии, а теперь, если все пройдет гладко, вернусь в Италию. Кэтрин Оливия Гейбл.

Вскоре показались знакомые места, мы подъезжали к границе с Италией. Эта поездка казалась мне в каком-то смысле правильным решением, ведь с этого маршрута когда-то все начиналось. Когда-то у меня было так много желаний: деньги, свобода, независимость, красивые вещи, красивые виды, желание доказать Руперту, что он не имеет права относиться ко мне как к плебейке, доказать себе, что приложенные мной усилия оправдали себя. Да, во время той, первой поездки четкого плана действий, надо признать, у меня не было.

Можете считать меня сентиментальной, но первый труп запоминается навсегда. Джеймса я оставила медленно разлагаться в номере отеля «Дю-Кап-Эден-Рок», Кэмерона — под мостом в Риме, Лианну — на постели в другом городе, Рено… Пожалуй, Рено я еще не оставила до конца и часто вспоминала о нем, потом был Жюльен, взглянувший мне в глаза с таким же удивлением, которое, возможно, прочитал в моем взгляде Баленски, когда выстрелил в меня. Маша, Баленски, Монкада, Эдуард Гиш… Ты ни в чем не виновата, Джудит! В вагоне зажгли свет, стюард вез по проходу тележку с прохладительными напитками, тихонько звоня в колокольчик.

Весной 1606 года Караваджо совершил убийство. Практически все последние четыре года своей жизни он провел в бегах. Жертвой стал Рануччо да Терни: он погиб то ли на теннисном корте из-за проигранного очка, то ли из-за карточного долга, то ли художник отомстил ему за нанесенное оскорбление, то ли просто защищался — ходило много слухов об обстоятельствах убийства, но, что произошло на самом деле, никто не знал. Шпагой, непременным атрибутом его стремления быть принятым в высшем обществе, Караваджо попытался отсечь противнику его мужское достоинство, но промахнулся и попал по бедренной артерии, с презрением сообщали одни. Убийство произошло в силу особенностей характера Караваджо, который отличался буйным нравом и сам искал повода рискнуть собственной шеей, считали другие. Он хотел острых ощущений и получил их, а потом бежал из города, а за его голову было объявлено крупное вознаграждение, утверждали третьи.

На первой картине, которую Караваджо написал в изгнании, была изображена проститутка по имени Лена в образе Магдалины в экстазе, в цветах смерти — красном, белом, черном. Бóльшая часть полотна погружена во тьму. Голова девушки запрокинулась назад, губы сладострастно приоткрыты, из-под сомкнутых век по щеке течет одинокая слезинка — лишь намек на покаяние. Это полотно настолько точно иллюстрирует историю жизни Караваджо, что многие готовы были даже закрыть глаза на тот факт, что автор картины, разумеется, не он. Работа грубая, тени на лице искажены так, что нос Лены превращается в подобие хобота, который кажется тем ужаснее, чем дольше смотришь на картину. Люди так отчаянно хотели увидеть в этой картине историю, логичную иллюстрацию к стремительной, агонизирующе жестокой технике Караваджо и сентиментальную историю о раскаянии, что не обратили внимания на до неприличия низкий уровень исполнения.

На самом деле в то время, когда войска папы прочесывали окрестности Рима в поисках беглого убийцы, Караваджо нарисовал вторую версию «Ужина в Эммаусе». Картина написана в безрадостной, сдержанной манере. Время не пощадило хозяина постоялого двора и его жену. Христос тоже постарел, он так устал, что с трудом поднимает руку над столом для благословения. Трапеза из постной превратилась в убогую, кусок копченого мяса да несколько черствых, крошащихся буханок. На картине сумерки, и тени не таят в себе чудес. Единственное сходство с картиной, на которой изображена Лена, — боковое освещение фигур, все остальное покрыто мраком. Если по картинам и можно судить о состоянии художника после совершенного преступления, то оно явно не похоже на раскаяние и желание загладить вину коробкой шоколадных конфет. Все сидящие за этим скудным столом выглядят измученными и до смерти уставшими. Совсем как я, внезапно пришло мне в голову.

Поднявшись до половины лестницы, я сразу поняла, что в квартире меня кто-то поджидает. Запахло разоблачением или чем-то подобным. Этот запах накрыл меня волной, сметая на своем пути влажный венецианский воздух, ворвавшийся в квартиру, когда я открыла дверь. Думаю, у меня еще был шанс развернуться и уйти, но я заставила себя остаться. Какая-то часть меня понимала, что бежать уже поздно, к тому же мне было просто-напросто любопытно. Так или иначе, я поднялась до самого верха, чувствуя, как на глазах выступают непрошеные слезы. Это место, наверное, было единственным, которое я могла бы назвать домом.

Включив свет, я увидела, что на кресле лежит картина. Копия «Медузы», висевшая у меня над кроватью. Милый штрих. Картины Караваджо всегда беспощадно жестоки по отношению к другим произведениям искусства — все остальное на их фоне просто меркнет. Повесьте хотя бы одну его картину в зале, полном настоящих шедевров, и никто их даже не заметит. Он смотрел на картину и ждал меня, сидя в обитом бархатом кресле, которое было повернуто изогнутой спинкой к двери, мне были видны только рукава темного льняного пиджака, лежащие на ручках.

— Здравствуй, незнакомец! — сказала я скорее для себя, чем для него.

Выглядел Элвин так себе. Еще бы, попробуйте сами провести шесть недель в шкафу. Я упаковала его в три пакета для мусора, поэтому опарыши так и не завелись, но вот влажность в этом городе совершенно невыносимая.

Перед тем как одеть, его сначала вымыли. В ванне валялись вонючие мешки для мусора, на черном пластике остались белые волокна подгнившей плоти. Мягкие ткани разложились, поджелудочная железа съела сама себя, и от этого на оставшейся на скелете плоти появились сине-зеленые пятна. Тяжело дыша ртом, я обошла кресло, чтобы посмотреть на него. Метан и сероводород. Я сразу определила по запаху, ведь не зря же я в Лондоне снимала квартиру вместе со студентами с медфака. Голова, с жутко выпирающим, распухшим ярко-красным языком, была насажена на одну из моих проволочных вешалок, а пиджак находился там, где когда-то были плечи. Останки тела были аккуратно сложены в кучу на кресле, а поношенные топсайдеры «Себаго» стояли там, где должны были бы находиться ноги. На лацкане пиджака одной из английских булавок, которыми пользуются в моей химчистке, была приколота карточка. Я заставила себя протянуть руку и дотронуться до покрытой слизью кости, и на секунду мы с Элвином замерли, вместе глядя в глаза смерти. Когда я наклонилась, чтобы отколоть карточку, вешалка упала, а вместе с ней упал и Элвин, безглазая голова свалилась с кресла, ударилась о пол и покатилась к кровати. Этот стук показался мне завыванием сирены, и когда звук наконец затих, в комнате наступила такая тишина, что мне показалось, будто я слышу, как накопившаяся за время моего отсутствия пыль медленно кружится в воздухе.

Визитку я узнала сразу. Одна такая у меня уже появилась когда-то на озере Комо, когда я, как мне тогда казалось, отлично сыграла простушку, ни сном ни духом не подозревающую о смерти Кэмерона Фицпатрика. «Инспектор Ромеро да Сильва, финансовая полиция». На оборотной стороне шариковой ручкой был написан номер, а потом аккуратными печатными буквами: «Вы должны позвонить мне».

Казбич сдал меня. Казбич знал про Фицпатрика. Казбич случайно подкинул Елене идею безумного плана шантажа. Информацию о том, что со смертью Фицпатрика все не так просто, Казбич мог получить только от одного человека — да Сильвы. Казбич работал на Монкаду, за которым охотились Рено Клере и да Сильва, работавшие над делом о фальшивых картинах мафии. Но как же связаны Казбич и да Сильва? Казбич сейчас в Белграде, значит всю эту впечатляющую инсталляцию устроил да Сильва, но зачем перевешивать «Медузу»? Предсмертная просьба Казбича? Или месть с той стороны могилы, куда его тем или иным образом уже наверняка отправил Ермолов?

Вы должны позвонить мне.

Этого момента я ждала очень давно. Перешагнув через останки Элвина, я подошла к окну и посмотрела на площадь: отряда полицейских со штурмовыми щитами не было и в помине. Да Сильва позволит мне спокойно прийти к нему самой.

Я пошла в свою прекрасную ванную и приняла душ, думая, что, возможно, делаю это здесь в последний раз. Пока я мылась, пальцы будто жили собственной жизнью, извивались, словно угри, елозя по запястьям, но потом мне пришлось расцепить их и обхватить руками голову, чтобы успокоиться. Вот сюда мне наденут наручники. Совсем скоро. Не глядя на Элвина, я надела чистое хлопковое белье, джинсы, футболку и свитшот, прихватила с собой тяжелый пуховик, который купила для защиты от венецианского тумана и сырости. Вряд ли мне разрешат оставить при себе сумочку, подумала я, но на всякий случай положила туда зубную щетку, дезодорант и увлажняющий крем. А книгу мне разрешат взять? Завязав влажные волосы в узел, я посмотрела в зеркало. Привет, Джудит! Значит, все кончено. Я вышла на площадку, набрала номер и тут же услышала звонок на площади, прямо у меня под окнами, а потом в трубке раздался голос да Сильвы.

Он ждал меня внизу лестницы. Выше, чем я помнила, широкоплечий, хорошо сложенный, не в форме и без подкрепления. В нашу первую встречу мне даже захотелось его обнять в знак благодарности за то, что постоянно бивший внутри меня фонтан напряжения наконец утих. Сейчас мое смирение приняло иной характер. Дотронувшись до его плеча, я произнесла по-итальянски:

— Sono pronta. Я готова.

Он обернулся, спокойно окинул меня взглядом от выбившихся мокрых прядей волос до кедов. Я инстинктивно подняла руку, чтобы убрать волосы с лица, но рука кокетливо замерла на полпути. Что поделать, сила привычки.

— Я сказала, что готова.

— Я думал, вы захотите пойти куда-нибудь в более уединенное место и поговорить.

— А вы что, не собираетесь меня арестовывать? — с глупым видом спросила я.

— Не собираюсь.

— Но… — Я судорожно взмахнула рукой вверх, указывая на квартиру.

Я даже свет не выключила, а там, за закрытыми ставнями, меня ждал Элвин.

— Мне кажется, вам надо с кем-то поговорить. Например, со мной, — добавил он, словно невзначай оттопырив полу пиджака, и мне показалось, что у него на поясе висит кобура, а может, это была просто тень, но в любом случае я кивнула. — Нас ждет лодка. Прошу за мной, — вежливо произнес он.

Мы плыли вокруг Арсенала, да Сильва предложил мне закурить, но я отказалась. На Венецию я даже не смотрела, уткнувшись подбородком в колени и нервно ломая руки. Лодочник причалил у морского ведомства и помог мне сойти на берег. У здания восседали два огромных белых льва. Лодочник отдал честь да Сильве, тот вылез из лодки на набережную и положил руку мне на плечо. Я проходила мимо этого места сотни раз: Арсенал был второй площадкой венецианского биеннале, хотя сейчас в темноте он больше напоминал крепость, которой, в общем-то, когда-то и был.

— Вы предпочитаете беседовать по-английски или по-итальянски? — спросил он.

Мы сидели в небольшом, ярко освещенном кабинете, открытое окно выходило на канал. В холле мы прошли мимо нескольких людей в форме, но сейчас были наедине. На столе стояли две чашки эспрессо, одноразовые стаканчики и бутылка воды. Магнитофона не было. Я лениво подумала, что магнитофон, наверное, встроен в одну из стен, а может быть, здесь стоит двустороннее зеркало? На самом деле мне было абсолютно все равно.

— Наверное, лучше по-английски, — ответила я, так как слишком устала, чтобы думать о тонкостях итальянской грамматики.

Кофе оказался очень кислым, и я залпом осушила стакан воды.

— Прекрасно, — ласково отозвался он хриплым голосом. — С чего желаете начать?

Я уселась на стуле с ногами, подтянув коленки к подбородку. Да Сильва ждал, пока я не заговорю.

— Это все из-за масла, — начала я, не узнавая собственный голос. — Я налила в ванну миндальное масло.

Миндальное масло. От моей сестры всегда пахло миндалем.

Она родилась, когда мне было двенадцать. Мама назвала ее Кэтрин, в честь Кэтрин Хепберн. После ее рождения мы переехали, у меня впервые появилась своя комната, а мама принесла из роддома целую сумку всякой всячины: одноразовые подгузники и нагрудники, шампунь для ее нежной головки и миндальное масло, которое надо было после купания втирать в забавные складочки на ручках и ножках. Я всегда думала, что младенцы пухлые, но Кэтрин сначала была совсем другой. Кожа да кости, маленькая обезьянка, тонкая кожица крошечного животика так туго натянута, что видно, как пульсируют венки. Я обожала ее пухлые лягушачьи ручонки и вихры тонких волос. У меня появилась сестра, и я собиралась заботиться о ней, ходить с ней в парк, плести ей венки из маргариток, дарить ей кукольные сервизы, как в книжках о «Милли, Молли и Мэнди», с чашечками и блюдечками из настоящего фарфора. Мама показала мне, как меняют памперсы, как похлопывают по спинке, чтобы она срыгнула, попив молока. Она лежала между нами на диване, а мы пили чай, смотрели на ее огромные глаза и хватающиеся за все подряд пальчики и смеялись.

Какое-то время мама вела себя хорошо. Возила Кэтрин в клинику, ходила с коляской по магазинам, нарядив сестренку в крошечную розовую курточку, которую купила на пособие. Я хорошо себе представляла, откуда берутся дети, но никогда не спрашивала о том, кто отец Кэтрин. Мама никогда не говорила со мной о моем отце, да и вообще, какая разница. Теперь нас было трое, и каждый день я со всех ног бежала домой после школы, чтобы поскорее увидеть ее. В хорошую погоду я брала ее на улицу, садилась на качели, осторожно усаживала ее себе на колени и пела ей все детские песенки, какие только могла вспомнить. Она смеялась, когда я делала ей «по кочкам, по кочкам», а когда я в последний момент ловила Кэтрин, ее личико сморщивалось в гримасу, которая означала улыбку.

А потом мама снова стала плохо себя вести. Снова начала ходить в паб, не думая о том, что кто-то должен дать Кэтрин ее бутылочку, когда она просыпалась посреди ночи. Я не сердилась. Я же все умела. Я тщательно готовила смесь, отмеряя ее пластиковой ложечкой, а потом ставила бутылочку в миску с кипящей водой, чтобы подогреть до нужной температуры, капала пару капель на запястье, совсем как это делала мама или медсестра, а когда сестренка выпивала молоко и снова довольная засыпала, я укачивала ее на руках, подходила к окну на кухне и показывала ей звезды и огни города, а потом брала с собой в постель, и она сворачивалась калачиком у меня под боком.

Я снова начала волноваться за маму. По утрам она не хотела вставать с постели, от нее пахло, кожа жирно блестела, наволочка была перепачкана косметикой. Я стояла рядом с ее кроватью в школьной форме с Кэтрин на руках, а потом вечно опаздывала на школьный автобус, потому что не могла уйти, не убедившись, что мама проснулась и сможет позаботиться о малышке. Я стала бегать домой в обеденный перерыв, чтобы проверить, все ли в порядке, бесшумно входила в квартиру, прислушиваясь, работает ли радио или телевизор, стоит ли у дверей коляска, встала ли мама и повела ли Кэтрин на прогулку. Потом я вообще перестала ходить в школу, потому что мама почти не появлялась дома, а я не могла оставить сестренку одну, а затем маме позвонили из школы, и она устроила мне выволочку за прогулы. Меня вызывали к директору, но я не могла объяснить, почему пропускаю занятия, потому что думала, что тогда у нас могут забрать Кэтрин.

— Ты же умная девочка, Джудит, — сказал мне директор, — не упусти свой шанс! Ведь ты можешь поступить в университет!

Он не ругался на меня, просто искренне не понимал, что происходит. Когда он спросил, почему я прогуливаю, я опустила глаза в пол и стала жевать кончик хвоста, пытаясь выглядеть как все девчонки в моем классе, которые постоянно дразнили меня. Я сказала:

— Простите, сэр, сама не знаю, что на меня нашло.

Он покачал головой и сказал, чтобы я больше так не делала. Мне пришлось снова начать ходить в школу, а то к нам прислали бы соцработника, и тогда Кэтрин бы точно забрали.

Моей сестре было месяцев пять, когда это случилось. Я помню, потому что мама как раз начала давать ей детское питание из стеклянных баночек. Иногда я мяла ей вилкой банан, а потом кормила с ложечки, она открывала свой беззубый рот, и кусочки банана падали на пол. Она уже умела сидеть и ела только при условии, что ей тоже давали в руки ложку, вот только она все время роняла ложку на пол или играла с ней, поэтому кормление занимало ужасно много времени.

В тот день я вошла в квартиру и сразу почувствовала сладкий аромат миндаля. Была зима, за окном уже темнело, но свет в квартире не горел. Мама лежала на диване, рядом стояла пустая бутылка из-под белого вина и наполовину выпитая бутылка джина. Наверное, она начала пить, как только я ушла в школу. В кроватке в маминой комнате Кэтрин не было, в моей постели тоже, только из-под двери в ванную виднелась узкая полоска света. Мне не хотелось заходить туда. Я заварила чай, налила в чашку и поставила на пол рядом с мамой, потом отдернула занавески на кухне. Я хотела, чтобы мама проснулась, но она спала беспробудным сном, поэтому в ванную пришлось идти мне.

Сначала мне показалось, что с ней все в порядке, потому что она была теплая, но, достав ее из ванны, я поняла, что просто жирная от масла вода еще не успела остыть. Лицо Кэтрин посерело. Рядом с ванной мама положила специальное желтое детское полотенце с капюшоном, и я завернула в него Кэтрин. Ее головка уткнулась мне в грудь, как будто малышка просто спала. Я постояла около дивана, но у меня так дрожали ноги, что пришлось присесть.

— Мам, — повторяла я, — мам, проснись!

Думаю, она поняла, что случилось, еще до того, как открыла глаза. Я видела по ее лицу, что она уже проснулась, но не хочет смотреть на то, что сделала. Потом она села, потянулась за малышкой, сняла с нее полотенце. Мама все знала.

— Я нашла ее, — прошептала я.

Мама снова накрыла Кэтрин полотенцем, встала, надела пальто и сапоги, а потом ушла, коротко сказав:

— Я позову на помощь.

Телефон лежал в кармане ее пальто. Я решила, что она пошла вызывать «скорую», но мама не вернулась. Ее не было несколько часов. Мне казалось, что самое важное — не двигаться. Я прижимала Кэтрин к себе, гладила ее по прикрытой полотенцем спинке. Мне казалось, что очень важно держать ее головку вертикально, поэтому я сидела не шевелясь, и вскоре у меня занемело все тело. Мне надо было в туалет, но я знала, что двигаться нельзя. Я видела, как на верхних этажах дома напротив зажигается свет, начинают мерцать телеэкраны, люди задергивают занавески. Я держала головку Кэтрин очень ровно, и через некоторое время мне даже удалось убедить себя в том, что ее сердце забилось в одном ритме с моим.

Вернулась мама уже трезвой. Наверное, проблевалась и умылась. Меня совсем сбило с толку, что в руках у нее был пакет с покупками: сосиски, апельсиновый сок и банка фасоли, которая, казалось, вот-вот взорвется. Я видела пакет на фоне ее джинсов в прихожей. Она с кем-то разговаривала — «Пойду поставлю чайник», — а потом я услышала голос нашей соседки Мэнди, которая иногда красила маму по дружбе, пританцовывая под «Радио-1» в одноразовых перчатках, с упаковкой «Клерол» в одной руке и бутылкой вина в другой.

— Джуди, ты чего в темноте сидишь? С тобой все в порядке? — спросила мама легкомысленно и с удивлением в голосе.

Я не могла сдвинуться с места. Попыталась, но ноги затекли, потом я еще раз попробовала встать, держа Кэтрин на руках, но споткнулась. Мама с озабоченным видом заглянула в ванную. Вода, наверное, уже остыла, но миндалем пахло до сих пор.

— Джуди, ты где? — крикнула она и включила свет в гостиной.

— Мам? — откликнулась я, прикрывая полотенцем Кэтрин.

И тут мама закричала. Но за секунду до этого она посмотрела на меня, и я сразу все поняла. Я на нее похожа, тоже сообразительная. Мэнди здесь не для того, чтобы помочь нам, маме просто нужны свидетели.

Потом вошла Мэнди, тоже закричала, серый мутный туман, скрывавший личико моей мертвой сестренки, взорвался светом и шумом, потом завыли сирены, пришли люди в форме, кто-то поставил чайник, Мэнди продолжала рыдать.

— Давайте поможем ей встать!

— Ну же, любимая.

— Она описалась!

— Давай, милая, потихоньку!

— Она в шоке, — повторял кто-то голосом Мэнди, — в шоке!

Мама обняла меня, я стала задыхаться и отбиваться, они забрали у меня Кэтрин, положили ее на носилки, а мама обняла меня так крепко, как никогда раньше, ее тоже трясло, но она сжимала меня так сильно, что я не могла говорить, уткнувшись лицом ей в живот, в котором когда-то была моя сестренка.

— Ты ни в чем не виновата, Джудит, ни в чем не виновата!

А потом я сказала им, что плохо помню, что произошло. Социальный работник, полицейская и психолог все время спрашивали меня, была ли мама дома, когда я пришла из школы, и я сказала, что была. Мне было двенадцать лет, она не имела права уходить, говорили они. Они спрашивали, купала ли я сестренку. Я сказала, что купала. Слишком много масла налила в воду, наверное, пролила на пол и поскользнулась. Я сказала, что после этого больше ничего не помню. Я часто смотрела с мамой сериалы и прекрасно знала, что такое травма. Мозг просто блокирует ту информацию, которая представляет для тебя опасность. Я знала, почему мама так поступила. Ее бы посадили в тюрьму, а меня отдали бы в детский дом. И посреди всех этих допросов, тестов, соседей на похоронах, открыток и букетов иногда я думала, что, возможно, и правда во всем виновата только я. Я же не сразу пошла в ванную, потому что слишком испугалась.

«Она не виновата», — повторяла мама, и все говорили ей, какая она сильная, и спрашивали, как ее самочувствие. Муниципалитет дал ей другую квартиру в другом районе, потому что теперь нам уже не нужна была еще одна комната, а мне пришлось перейти в другую школу. Только вот о нашей истории рассказали по радио, двоюродная сестра кого-то из моих новых одноклассников ходила в мою старую школу, и уже через неделю все обо всем знали. Мальчишки стали креститься, когда я проходила мимо них в коридоре, как будто я была вампиром.

Психолог спросила меня, ревновала ли я маму к сестре. К моей сестре, с глазенками, похожими на влажные от росы цветы!

27

— Масло? — переспросил да Сильва, глядя на меня с терпением и любопытством, и тут я поняла, что все это время молчала.

— Пожалуйста, помогите мне, — прошептала я, — я не знаю, что вам нужно.

— Два года назад в Риме вы убили мужчину, известного вам под именем Кэмерона Фицпатрика, это так?

— Да.

— Потом вы взяли картину, которую тот пытался продать, и перепродали ее другому человеку, которого вы знали под именем Монкада. Так?

— Да.

— Через некоторое время Монкада был убит в Париже. Полагаю, вы при этом присутствовали, так?

— Да.

— С тех пор вы живете здесь под… как это по-английски? Чужим именем?

— Да.

— Почему вы убили Элвина Спенсера?

Все мои реакции притупились, я пребывала в состоянии фуги, но этот вопрос заставил меня встрепенуться. Тут что-то не так! Почему он ведет допрос один? Почему не спрашивает про Рено, своего напарника и сослуживца? У него есть все: улики, признание, подозреваемая задержана. Почему он до сих пор не надел на меня наручники?

— Мне потребуется адвокат? — задала я идиотский вопрос из полицейских сериалов.

— На данный момент нет, если вы, конечно, не настаиваете на том, чтобы я предъявил вам обвинение. Давайте продолжим. Так почему вы убили Элвина Спенсера?

— Элвин знал одного человека из моей прошлой жизни. Я решила, что он может быть опасен. Но я не смогла, я просто не смогла… — Голос предательски задрожал.

Я не смогла избавиться от тела, если бы я попробовала в тот момент, то просто сошла бы с ума. Такого я себе позволить не могла, поэтому решила подождать недельку, взять себя в руки и закончить начатое. Но тут ко мне заявилась Елена, потом убили Машу, и я так и не смогла заставить себя разобраться с телом. Я просто оставила его там, и все.

Да Сильва полез в карман, и я решила, что сейчас он достанет бланк и зачитает мне формальное обвинение и расскажет о моих правах, в общем, все как в кино, но он просто протянул мне носовой платок. Оказывается, я даже не заметила, что плачу. Лицо было мокрым, насквозь промок воротник куртки. Я громко высморкалась.

— Мне надо задать вам очень много вопросов. Можем поговорить в машине.

— В машине? Я обязана с вами ехать? — спросила я, решив, что он хочет отвезти меня в Рим, ведь он служит в полиции Рима и, возможно, не имеет права предъявлять мне обвинение в Венеции.

— Либо вы составите мне компанию, либо я арестую вас прямо сейчас. Выбор за вами.

Если честно, на тот момент мне было так плохо, что я с радостью бы улеглась на пол и очнулась бы в оранжевом тюремном комбинезоне, но, с другой стороны, особых планов на вечер у меня тоже не было.

— Я поеду с вами.

Он вышел из-за стола, галантно помог мне встать, как будто мы с ним отужинали в модном ресторане. Когда он наклонился, я увидела, что под пиджаком действительно был пистолет, а точнее — «Каракал F». Стандартная серия для финансовой полиции. В стрелковом клубе «Футура» несколько лет назад полицейские устраивали показательные стрельбища. А еще это любимое оружие итальянских мафиози, в пользу чего говорит тот факт, что, к полному смущению полиции и праведному гневу «Коррьере делла сера», весь арсенал демонстрационного оружия был украден вместе с перевозившим его полицейским фургоном по дороге к городу и больше его никто не видел. Пистолет Монкады… Я прекрасно помнила, как удобно он ложится в руку, сколько весит. Этот пистолет я разобрала и выбросила еще в Париже, так им и не воспользовавшись. Внезапно я ощутила такой всплеск адреналина, что даже споткнулась.

— Вам нехорошо?

— Нет-нет, все в порядке. Голова немного закружилась. Можем идти.

С трудом идя по коридору, я низко опустила голову, спрятав лицо в ворот пальто. Он ничего не должен заметить. Вопрос, который я похоронила в Санкт-Морице, теперь снова не давал мне покоя. Откуда Казбич все узнал про меня? Я думала, что Казбич и Монкада оба замешаны в торговле картинами и оружием и что Казбич, видимо, услышал имя да Сильвы от Монкады. А что, если Монкада и да Сильва играли на одной стороне, что, если да Сильва — двойной агент, крот, работающий на мафию? Вдруг он принимал участие во всем этом деле с самого начала? Очень умно, Джудит. Но опять неправильно.

Всю дорогу, пока да Сильва сажал меня в лодку, вез обратно на Сан-Базилио, откуда начиналась единственная дорога из Венеции на материк, я прокручивала в уме элементы этой головоломки, пытаясь сложить их в единую картину.

Кто знал, что Монкада в тот вечер будет на площади Одеон? Мы с Монкадой. Рено. Гиш. Баленски. Казбич. Да Сильва. Да Сильва помог Казбичу с игрой «в призраков». Да Сильва повесил Караваджо. Значит, он знал!

Картины за оружие. Да Сильва работал в том же следственном отделе, что и Рено, занимался розыском украденных произведений искусства на юге Италии. Одна из операций закончилась смертью нескольких их сослуживцев, когда те попали в засаду и подорвались на гранате. Я полагала, даже была уверена, что Рено убил Монкаду, чтобы отомстить, восстановить поруганную честь своих коллег. Я привела его к Монкаде, а потом он собирался меня сдать. Но на некоторое время я исчезла, а потом открыла в Венеции галерею «Джентилески», и тогда они меня нашли.

Я же сама послала ему это идиотское сообщение:

Вам что-нибудь говорит имя Джентилески?

Вот так Казбич и вышел на мою галерею. Потому что только да Сильва знал, что означает это название. Теперь, когда я увидела у него точно такой же пистолет, все встало на свои места. Тем самым человеком, неизвестным свидетелем, из-за которого я сразу не вернула русским Караваджо, оказался да Сильва!

В доках нас ожидал темный седан с водителем, залитый ярким светом прожекторов между кранами. Номер машины был римским. Да Сильва сделал мне знак сесть на заднее сиденье вместе с ним, нажал кнопку и поднял плексигласовое стекло, отделяющее салон от водителя, как в лондонском такси. Мы тронулись в сторону моста на Местре, да Сильва устроился поудобнее, и тут я вдруг спросила его:

— Как поживает ваша жена?

— Моя жена?

— Франческа. Вы рассказывали о ней, когда мы встречались на Комо.

Именно Франческа — Франчи — помогла мне выяснить, кто такой на самом деле Рено. Я нашла ее в «Фейсбуке», добавила в друзья и обнаружила Рено на фотографиях с крестин ее ребенка. Надо отдать должное да Сильве, он ни капельки не удивился.

— У нее все прекрасно. Но сейчас я думаю, что вам стоит со мной серьезно поговорить о других вещах.

Смелые решения никогда не даются легко и просто. Я села прямо, медленно распустила волосы, провела пальцем по губам и перешла на итальянский:

— Я так не считаю. Думаю, это вам стоит со мной серьезно поговорить.

— Почему?

— Вам что-нибудь говорит имя Джентилески?

— Это название вашей галереи, мисс Тирлинк.

— Однажды я уже задавала вам этот вопрос. В сообщении, отправленном с телефона человека, которого я знала под именем Рено Клере, и это вам прекрасно известно. Я хочу узнать, как Казбичу удалось меня вычислить. Я хочу узнать, как вы поняли, что находится у меня в квартире. Я хочу узнать, почему вы до сих пор не арестовали меня по обвинению в убийстве. И мне кажется, я уже знаю ответы на все эти вопросы.

Я решила для себя так: если эта увеселительная прогулка не фарс, он решит, что я сошла с ума, и арестует меня по прибытии, куда бы мы там ни направлялись. Если же да Сильва — двойной агент, то попросит водителя остановиться и грохнет меня прямо на автобане. На данный момент второй вариант казался мне вполне привлекательным, но я прекрасно понимала, что он не сделает ни того ни другого.

Да Сильва смотрел прямо перед собой, и тогда я решила подлить масла в огонь:

— А ваш товарищ? Мой парижский друг? Почему вы не спросили меня о нем?

Да Сильва опустил стекло, в салон ворвался холодный ночной воздух Венеции, мой спутник достал сигарету и закурил. Протянул мне пачку, но я отказалась — никогда не любила курить в машине. Он глубоко затянулся, и изо рта вырвалась дымная лента.

— Скажем так, в Париже вы оказали мне услугу.

— И куда же мы едем? — спросила я через некоторое время.

— Увидите.

На материке начиналась настоящая автострада. Мы остановились на заправке, я пошла в туалет, но да Сильва перед этим забрал у меня телефон. Мы немного размялись, покурили и поехали дальше. Перед тем как заснуть, я заметила, что мы пересекли ту невидимую черту, которая проходит через всю территорию Италии и за которой начинают расти оливы. Я свернула куртку, подложила под голову, отодвинулась подальше от да Сильвы и заснула. Когда я проснулась, солнце уже светило вовсю, но я не стала открывать глаза, прислушиваясь к ощущениям от движения машины. Водитель чаще притормаживал, — видимо, движение стало оживленным. Я неловко потянулась и зарылась лицом в куртку, машина замедлила ход и наконец остановилась. Да Сильва прикоснулся к моему плечу:

— Мы на месте.

Мы стояли на небольшом бетонном пирсе, пахло рыбой и машинным маслом, густая влажность Венеции сменилась свежим морским бризом. За доками вдаль уходил бетонный променад, по обеим сторонам которого росли жалкие, высохшие пальмы и высился ряд бетонных жилых домов с крошечными балконами и облезающей краской, а за ними — заброшенная, покрытая белой штукатуркой церковь. Водитель достал наши сумки из багажника, я стояла рядом, не зная, что делать.

— Сюда, — коротко приказал да Сильва.

Мы пошли в сторону городка, и вскоре я увидела, что его окружают высокие, лишенные растительности холмы, с одного из которых спускалось недостроенное шоссе, издали напоминавшее гнилой зуб.

— Где мы? — спросила я вполне в духе Алисы в Стране чудес.

— Калабрия. Я вам все объясню. Сначала выпьем кофе.

Да Сильва дал какие-то указания водителю, и тот ушел с нашими вещами. Я шла следом по променаду. С одного балкончика на нас равнодушно взирал какой-то старик. Парадная часть городка еще пыталась произвести впечатление веселого приморского курорта, но иллюзия быстро закончилась: большинство магазинов закрыто, за исключением супермаркета, зала игровых автоматов и магазина электронных сигарет.

Малиновая мишура свисала с гирлянды между уличными фонарями. Мы зашли в безлюдный бар, где громко работал телевизор, пахло свежим кофе, бриошами, лимонами и канализацией. Мы сели за столик в дальнем углу, да Сильва кивнул бармену, с которым, кажется, был знаком.

— Вы голодны?

— Нет! — грубо ответила я, но бармен стоял у меня над душой, поэтому я заказала капучино. — Значит, вы все это время знали? — спросила я через некоторое время, размешивая ложкой пену. — Знали, что убийство в Риме на мне?

— Уверенности не было. Вы неплохо поработали. Но потом вы объявились в Париже, да и вообще… Скажем так, много чего произошло, и вы оказались в гуще событий.

Я-то думала, что веду свою игру по своим правилам! А на самом деле я просто попала в чужую игру, которая началась давным-давно и о правилах которой я не имела ни малейшего понятия!

Да Сильва и Монкада. Картины за оружие. Все это время.

— Так что вы правы, — спокойно продолжил он, — я кое-что знаю. Догадываюсь, вы еще о многом можете рассказать. Времени у нас предостаточно.

Внезапно у меня перехватило дыхание, я сделала глоток кофе, но подавилась, и кофе оказался на столе. Бармен взглянул в нашу сторону с некоторым раздражением и беспокойством.

— Прошу прощения. Мне нужно на воздух.

— Разумеется. Я же говорю, времени у нас предостаточно.

Я вышла на улицу, остановилась у входа и стала смотреть по сторонам. Мимо меня прошла компания ребят, очень тепло одетых, хотя на самом деле было не холодно. Они несли пакеты из кондитерской, некоторые уже успели достать сладости и начать поглощать их, хотя все явно и так были перекормлены. Марципан. Крошечные овощи, морковки и баклажаны, грозди винограда, миниатюрные куличи, залитые жирной глазурью. Такие на юге делают на Рождество. Я прошла к набережной и некоторое время смотрела на море, но вода не дала мне никакого ответа. Идти мне было некуда.

Да Сильва ждал меня у бара.

— Пойдемте сюда, — произнес он, взяв меня под руку.

Некоторое время мы шли по главной улице, вышли за пределы городка, время от времени мимо проезжали машины. Возможно, водители думали, что мы обычная пара, решившая прогуляться в выходной. Минут через двадцать да Сильва подтолкнул меня к грязной дороге, спускавшейся к морю. Полиэтиленовые пакеты и банки в зарослях чертополоха по обе стороны. Мы спустились в уединенную бухту, прибрежная линия была завалена мусором, плеск волн заглушался шумом с производства. В воду уходила бетонная платформа, а на ней стоял какой-то завод, а может быть, очистные сооружения, потому что из заброшенного здания торчала толстая красная труба, которая вела к танкеру, стоявшему в сотне метров от берега. Корабль покачивался на волнах, напоминая щупальце огромного спрута. Да Сильва повел меня к заводу, туда, где нас никто бы не увидел и где турбины работали громче всего. Пахло маслом и мочой, но, когда направление ветра изменилось, мне почудился слабый запах миндаля.

Я догадалась, что он мне скажет, еще до того, как он достал «каракал».

— Итак, у вас есть выбор… — заговорил он, но я перебила его:

— Да-да, я знаю, что вы работаете на мафию, поэтому теперь вы меня пристрелите. Хорошее выбрали место, под крылом у ваших друзей из Калабрии.

— Именно так. Или…

Я-то думала, что веду свою игру, а все оказалось совсем не так. Дело в том, что мне не по душе мошенничество. Я, конечно, одиночка и аутсайдер, но у меня есть свои представления о справедливости. Пока я не поняла, в чем дело, но ощущала какое-то странное равнодушие, отголоски того жуткого состояния, в которое я впала, утопив Элвина. Бедная малышка Джудит попала в беду. А вот теперь я разозлилась. По-настоящему разозлилась.

— И какой же у меня выбор? — спросила я, потихоньку пятясь к краю платформы, пока да Сильва держал меня на прицеле.

— Нырять не советую, — проворчал он, — здесь такое течение, что к утру вас выкинет на берег где-нибудь в районе Галлиполи. Думаете, мы сюда просто так пришли?

— Думаю, у вас просто бедное воображение!

— Либо мы заканчиваем дело здесь, либо вы возвращаетесь со мной в город, и мы решаем, сможем ли мы сотрудничать, — произнес он недрогнувшим голосом, крепко держа пистолет.

Странное дело, я много месяцев думала о том, что кто-то пытается меня убить, а теперь, когда он действительно держал меня под прицелом, я ощутила некое разочарование.

— Сотрудничать? — прошипела я.

— Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали. А потом проваливайте на все четыре стороны, Джудит.

Я могла бы подумать о сестре или о матери. Обо всем, что я сделала, обо всем, что привело меня сюда, о том, кем я была и в кого превратилась. Но я не стала этого делать.

— Так давайте уже! Стреляйте! Вперед!

Он поднял пистолет и прицелился мне прямо в сердце.

Благодарности

Хочу сказать спасибо «The Tosh», Эррикосу за «шляпы» и моим замечательным редакторам Джоэлю Ричардсону и Таре Сингх-Карлсон за их бесконечное терпение.

Сноски

1

Курто — сокращенное название Института искусств Курто в составе Лондонского университета.

2

Маки — заросли густого кустарника, характерные для побережья Средиземного моря.

3

Кампанила (ит.) — в итальянской архитектуре Средних веков и Возрождения квадратная (реже круглая) в основании колокольня, как правило, стоящая отдельно от основного здания храма.

4

Вот, синьорина (ит.).

5

Добрый вечер (ит.).

6

Ведь это ты, да? (фр.)

7

Цитата из «Поэта современной жизни» Шарля Бодлера.

8

Вид на жительство (фр.).

9

— Мадам? Туалеты в другой стороне…

— Мадам! Здесь нет прохода…

— Простите, извините.

10

Жареные мидии (фр.).

11

Сербские партизаны.

12

Неформальная оценка потенциальной стоимости произведения искусства на аукционе.

13

Все в порядке? (фр.)

14

Название конца XIX века в США.

Content

Л. С. Хилтон
ГОСПОЖА

Пролог

Часть первая Отражение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая Преломление

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть третья Разложение

22

23

24

25

26

27

Благодарности

Сноски