ВЛАДИСЛАВ БАХРЕВСКИЙ

Василько и Василий

Рассказ о событиях, связанных с воссоединением Украины с Россией в XVII веке.

Рисунки М. Майофиса

Украина почти три века находилась под властью польских дворян — шляхтичей, и их гнёт становился всё более тяжёлым.

В 1648 году началась освободительная война украинского народа под предводительством Богдана Хмельницкого. Богдан Хмельницкий обратился к русскому царю Алексею Михайловичу с просьбой принять Украину в состав России. Русское правительство приняло решение о воссоединении Украины с Россией. В январе 1654 года в городе Переяславле состоялась народная рада (собрание), торжественно подтвердившая этот союз.

В ответ польские шляхтичи начали новую войну, которая затянулась на десять лет. Их поддерживали войска крымского хана.

Много битв с захватчиками пришлось выдержать двум братским народам — украинскому и русскому. Совместными усилиями они завершили освободительную войну.

Об одной такой битве рассказывает наша книга.

СТРЕЛЕЦ ВАСИЛИЙ

В украинский город Белая Церковь входил полк русского войска.

Казак Василько видел русских впервые. Сам он служил в полку Богуна, который оборонял город Умань, осаждённый польскими полками и воинами крымского хана. Полковник Богун посылал к Хмельницкому гонцов, но прошёл сквозь вражеские заслоны лишь один Василько.

Роста он был высокого, но быстрый, гибкий.

Глядел на русских Василько радостно: как не порадоваться помощи? Но строго: хороша ли помощь? Много ли от неё проку будет?

Зима стояла пушистая, лёгкая. Русские же были в тяжёлых шубах, в тёплых шапках, в рукавицах и все — в валенках. На вид очень даже неразворотливое войско. Медведи.

Стал Василько в лица вглядываться. Спокойные лица, приветливые. Это тоже не очень-то понравилось казаку. Такой вояка, пока во гнев войдёт да размахнётся, чтоб ударить, — трижды будет бит.

А тут ещё увидал Василько совсем молоденького стрельца. Усы едва топорщатся, бородёнка кустиками. Парень силой налит, как бочка, у которой вот-вот обручи потрескаются. Пар от стрельца, как из бани. По щекам дорожки пота, даже с ушей капает. Василько, глядя на стрельца, захохотал: до того смешон русак! А тот посмотрел на Василька — и тоже хохочет. Не над казаком, ничего в казаке смешного не сыскать, над собой.

— Совсем упрел! — говорит. — Зима у вас слабовата!

Тут все зеваки смеяться начали:

— Ишь, жарко ему! Погоди, с врагами встретишься, вот тогда тебе бока напарят!

— Напарят! — радостно закивал головой сговорчивый стрелец. — Похлещемся! Веник-то вот он.

И покрутил ружьё. Оно в его лапах, как игрушечное.

Васильку стрелец понравился.

— Тебя как звать?

— Васька, Василий, значит.

— Так я тож — Васыль! Василько!

— О це гарно! — засмеялся стрелец.

— Ты что, по-нашему знаешь?

— А як же? Ты ж погляди на мене! Что вверх, что вширь. Мой-то вон дядька, Харитон, — стрелец кивнул на своего соседа по строю, — из котла раз черпнёт — червячка приморил, другой раз копнётся — по горло сыт. А я?! Видал, прорва какая! — хлопнул себя по животу. — Чего ни запихни в неё — всё мало. Одно спасенье — украинские хозяюшки. Как скажешь ей: «Дюже гарные у тоби пампушки, и сама загляденье!» Волшебные слова, Васыль. Обязательно принесут добавку, да вдвое против того, что сперва дадено было.

Люди слушали стрельца и радовались. Хорошо, когда войско весёлое. Не из пугливых, значит.

Но Василько, хоть и молод был, восемнадцать вёсен всего, однако в казачьем полку он с батькой с пятнадцати лет. И на приступ ходил, и в крепостях отсиживался, бывал, и не раз, в конных рубках. И бегством спасаться тоже приходилось. А потому слова Василько слушал, но ценил человека по его делам.

В тот же день разыскал он Василия, стоявшего на постое у доброго запорожского казака Гмыри. Пришёл не один, с тремя парубками.

Василий увидал знакомое лицо, обрадовался, а Василько вместо «здравствуй» и говорит:

— А будь ласков, выйдем во двор да и потягаемся на том на сём. Нам, казакам, дюже интересно знать, кого нам бог в помощь послал.

Василий отвечает:

— Чего нам с тобой бока друг другу обминать? Случится бой с врагом, тогда и поглядим, кто чего стоит.

— Э, нет! — возражает Василько. — Я на тебя в бою понадеюсь, а ты, скажем, в бега вдаришься. Враг-то мне и зайдёт за спину. В бою ненадёжный товарищ хуже врага самого.

— Ну, как знаешь, — согласился Василий и пошёл во двор, без всякого оружия пошёл.

Казаки ему саблю дают, а Василий не берёт.

— Этой штукой ещё порежешься. Ни сам калекой быть не хочу, ни других калечить.

— Как так? — изумился Василько. — Мы ж не на смерть, а для погляду, кто чего умеет.

— Нет! — замотал головой Василий, — У меня сила немеряная. Сокрушу невзначай.

— Ты? Меня? — взъерепенился Василько. — А ну, держи саблю!

— Не-ет! Это дело негожее!

— Тогда давай в цель палить! — предложил Василько. — Неси ружьё, в мою шапку будем палить.

— Да шапка-то больно хороша, — снова возразил Василий. — Зачем вещь портить?

— Ну, так доску поставим.

— Порох жалко зря жечь. Свинец у нас считанный. Дорога была дальняя. Всего-то в достатке не увезёшь.

Помрачнел Василько:

— Бороться давай!

— Да как же я с тобой буду бороться?! — изумился Василий, — Я в два раза шире тебя.

— Сдаётся мне, что ты на вид — медведь, а душой — заяц!

— Да, может, и так, — согласился Василий. — Зазря башку подставлять не люблю. Одна ведь.

Засмеялись казаки, заулюлюкали, а Василий постоял, послушал, как его ругают, повздыхал и в хату ушёл.

СЛАДКИЙ СОН

Подъём протрубили затемно.

А Василию такой ласковый сон снится, что не доглядеть его — себя самого обидеть.

Василия тыркают со всех сторон, а он глаза пуще жмурит.

Снилось ему, будто лежит он, Вася, на тёплой печи, у матушки родимой в избе, в славной русской деревеньке, по прозвищу Петушки.

Кошка Мурка у порога гостей намывает. На потолке от раннего солнышка круги светлые. Матушка противнями в печи шумит, и пахнет на всю избу капустными пирогами и пареной репой.

Кирпичи под боками не жгучие, тёплые, сверчок, напевшись за ночь, чвирикает сквозь дрёму песенку тихую, незатейную. А на крыльце петух, как боярин в шелку да золоте, орёт что есть мочи. Такой оглашенный крик — в Москве небось слыхать! Василию крик этот — заткни уши — особенно радостен: такого петуха, как у них, может, и во всей России нету. Колокола перекрикивает.

Улыбается во сне Василий. Ой, хорошо дома-то побывать! А товарищи вокруг него хлопочут:

— Ну, не диво ли так спать? Уж и поленом били. И снег за шиворот клали!

Тут пришёл в хату десятник, поглядел на Василия, да и сказал тихонько:

— Ать!

Василий поднялся тотчас. Оделся, обулся, кус хлеба за щёку.

— Вот он я! Готов службу служить!

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Гетман Украины Богдан Хмельницкий ехал в кибитке. Полозья поскрипывали на молодом снегу. Снега нападало за ночь много, был тот снег весёлый, как тополиный пух. Дорогу накрыл, да не попортил. Небо над степью голубело. Облака, закрывавшие солнце, стояли на месте, кучерявые, как овечья отара.

Хмельницкий, много болевший по осени, всё вздрёмывал, но что-то неспокойно ему было. Он тотчас пробуждался, выглядывал из кибитки. Щуря глаза, глядел на горизонт. Наконец он совсем проснулся, потёр ладонями лицо и послал сказать русскому воеводе Василию Борисовичу Шереметеву, что просит его для совета.

Шереметевы были среди боярских русских родов в первой дюжине. Потому и служили воеводами в самых больших русских городах. Во время войны Василий Борисович Шереметев командовал русской армией на Украине.

Шереметев приехал на зов гетмана верхом, со свитой. Спросил Хмельницкого, здоров ли гетман, здоровы ли полковники его — и только потом о деле:

— Где совет будет?

— А вот тут, в кибитке моей, — Хмельницкий указал место возле себя.

Спешился воевода, сел к гетману в кибитку. Лицом строг, в глазах ум и внимание.

Хмельницкий, по-стариковски покряхтывая, ткнул рукою в небо:

— Как бы ростепель не началась. У нас погода такая: нынче зима, а завтра — ручьи поют. Обувка, говорю, у войска твоего ненадёжная.

Шереметев высунулся из кибитки, поглядел, как глядел давеча сам Богдан, на снег, на горизонт, на небо. Потом уселся не без удобства и ответил:

— Обувка не подведёт. Чую, мороз к вечеру будет.

И глянул на Богдана сбоку, улыбнувшись уголками губ.

— На случай ростепели у нас другие сапоги припасены. Холодные. — И опять искоса посмотрел на гетмана. — Напрасно мы пушки с собой не взяли.

— Так ведь идём не брать крепость, а из осады вызволять.

— С пушками надёжней, — вздохнул Шереметев. — И войска с нами мало.

— С большим войском зимой в походы ходить — труд тяжёлый, а главное — дорогой. Дрова для костров и те надо с собой везти.

— Что-то уж очень спокойно! — пожаловался Шереметев. — Перед Уманью где-нибудь войску отдых надо дать, чтоб ударить со свежими силами. Плохо то, что о враге мы ничего не знаем. Нужно лазутчиков послать и дозоры выставить.

— Тотчас и пошлём, — согласился гетман и посмотрел на русского воеводу с приязнью. Кажется, добрый воевода: о воинах своих печётся и воевать любит основательно, изучив врага и хорошо к битве подготовившись.

Сам Хмельницкий был спокоен. Перед выступлением в поход он получил новое известие. Войска хана от Умани отступили, ушли в Крым, а польское войско малочисленно и разбежится при появлении казаков.

Не знал Богдан Хмельницкий, что настоящих послов поляки изловили и разорвали лошадьми, что вести принесли казаки-предатели, служившие врагам за звонкую золотую монету.

В ДОЗОРЕ

Бывает же так! Василько и Василий вместе попали в дозор.

Под Васильком конь валашский. Масти золотой, на ногу тонкий, лёгкий. Самому ветру — брат. Под Василием лошадь крупная, бокастая. Ноги у неё лохматые, тяжёлые. Грудь — как хороших два валуна. Очень сильная лошадь, но быстрого бега от такой не жди. Пушки возить — другое дело.

Василий и Василько ехали молча. Поначалу Василько донимал своего напарника вопросами:

— А правда, что у вас щи лаптем хлебают? — спрашивал он, строя серьёзное лицо.

— Ты, случаем, не рязанский? Там, говорят, все косопузые. Это как так? На одну сторону, что ли, кормятся?

Василий молчал, как воды в рот набрал, и Васильку наскучило донимать русского медведя. Принялся он посвистывать да саблей так и сяк поигрывать.

Тут Василий и сказал ему с укоризной:

— Я в степи новый человек. Не всё вижу. Ты саблей-то зазря не верти, глазами работай. Для того нас и послали, чтоб непорядок какой углядеть.

Василько даже за бока схватился, так его насмешил стрелец.

— В степи он не видит! А где же ты видишь? В лесу, что ли, своём медвежьем, сквозь ёлки?

— В лесу вижу, — сказал Василий серьёзно. — Всё вижу. Через три дня пойду за тобой и скажу, как ты шёл, что делал и о чём мыслил.

— Чудной ты человек! — покрутил головой Василько. — Степь — вот она. Для всех ясная! Тут за сто вёрст видать.

И охнул вдруг.

Из-за бугра густой лавиной выкатывалась на них ханская конница.

— Назад! — закричал Василько, дёргая суматошно повод.

Василий и сам всё увидел, и лошадь успел развернуть. Погоняет доброго коня плёткой, а в уме прикидывает, на сколько обогнали своё войско. Никак нельзя под татарский аркан попасть! Сам пропадёшь — обидно, но беда эта невеликая, а вот если войско от нежданного нападения не устоит, то — большая беда. По всему белому свету разнесёт кичливая польская шляхта весть: некрепко, мол, русские с украинскими казаками стоят. Их вместе бить ещё сподручней, чем поодиночке.

Догнал Василько Василия на лёгком своём коне, рядом скачет, пистолеты на поясе проверяет.

Василий кричит ему сквозь ветер:

— Скачи! Скачи! Татары в кольцо нас берут! Скачи, я задержу их!

Василько достал один пистолет из-за пояса, передал Василию, потом другой. И тут же конь — словно птица взлетела! — земли не касаясь, понёс по степи казака.

Погоняет Василий своего тяжёлого коня, назад не смотрит. С четверть версты между ним и татарами. Поглядывает Василий влево, туда, где ветер посдувал снег с каменистой степи, где мчат наперерез самые быстрые татарские конники. Успеет ли Василько проскочить?

И вот она — удача! С ходу влетела погоня в забитую снегом балочку. Завязли кони, забарахтались.

Проскакал мимо них Василько, а за ним и Василий. Не успел он порадоваться — стрела над головой свистнула. Совсем уже близко погоня. Обернулся, пальнул из пистолета. В коня, видно, угодил. Рухнул конь.

Что-то толкать в спину принялось. Раз, другой, третий… Вытащил Василий второй пистолет, смотрит — татарин в десяти шагах, аркан уж изготовил.

Стрельнул — и опять не промахнулся, а сам думает:

«Вот ведь где помереть довелось. Голое место. Хоть бы куст какой рос в утешение».

Прижался головой к шее коня, кричит ему:

— Милый! Ну, скакни же ты через силу. Неохота мне здесь помирать.

Сам уже саблю рукой нашёл. Последняя защита. Только много ли один против дюжины навоюешь!

И тут — ба-а-бах! Бабах!

Мчат казаки навстречу, из ружей палят, страх на врагов нагоняют. И верно! Погоня тотчас и поотстала.

Подскакал Василий к казакам. Конь храпит, пена со спины хлопьями. И Василько тут как тут.

— Жив?!

— Жив.

— Ранен?

— Да будто бы нет.

— А это что?

Смотрит Василий, а у него вся спина стрелами утыкана. Смеются казаки:

— Ну и кожа! Скажи, где такую умеют дубить?

Скинул Василий шубу, повыдергал стрелы из овчины.

— Кольчуга спасла, — говорит. — Мне её отец в поход пожаловал, а отцу она от деда досталась.

Подаёт Василий пистолеты Васильку:

— Спасибо. Пригодились.

Улыбается казак, рот до ушей.

— Чего смеёшься? — спрашивает Василий. — Опять что-нибудь не так у меня? Не по-вашему?

— Нет, — говорит Василько. — Всё по-нашему. Добрый из тебя запорожец получился бы. Держи пистолет: один тебе, один мне. Они нам скоро опять пригодятся.

И пригодились.

ЛОВУШКА

Казаки спешно ставили сани в три ряда, выпрягали лошадей, заряжали ружья. Подошедшие две сотни стрельцов построились в боевой порядок. Тут и явилась ханская конница. Чёрный вихрь налетел из белой степи, ударился о преграду, бешено закрутился, норовя разметать её, но трижды залпами грянули стрелецкие пищали.

Чёрный клубок вихря распался, развеялся, исчез. Но остались убитые лошади. Тихо умер на руках товарищей сражённый стрелою казак. Хлопотали над тремя ранеными стрельцами бывалые воины. Останавливали кровь, прижигали раны порохом.

Казачье и стрелецкое войско подходило из степи, занимало оборону.

— Бах! Бах! — беспорядочно, с каким-то испуганным присвистом, затявкали в тылу выстрелы из пистолетов и пищалей.

С тыла напали «крылатые». Так называли тяжёлую польскую конницу гусар. Закованные в латы рыцари носили за спиной два высоких узких крыла. Ветер в этих крыльях так завывал, что ещё до столкновения пугал противника.

Стрельцы, развернувшиеся навстречу полякам, увидели, что на них мчится железная непробиваемая стена. Дрогнули воины, сломали строй, попятились. Порубили бы их, как капусту, но казакам не впервой было грудь в грудь встречаться с «крылатыми». Отбились. Тотчас ханская конница, тысяч по десяти с каждой стороны, ударила справа и слева.

Хмельницкий, чтобы лучше видеть и чтоб его видели, сел на верховую лошадь и был неподвижен, как статуя. Эта его неподвижность среди всеобщего движения успокаивала казаков. Коли гетман рядом и несуетлив, значит, ничего непредвиденного не произошло. Гетман всё знает наперёд.

Но Хмельницкий не знал о приготовленной ему ловушке, не ждал нападения с тыла. Он видел: у противника большой перевес, может, и четырёхкратный.

— Стоять дотемна! — приказал гетман. — Ночью оградим себя табором.

Для казаков обороняться табором — дело привычное. Ставили кольцом в несколько рядов телеги или сани — вот и крепость. Конечно, не каменная и башен нет, но на конях такую преграду с ходу не одолеешь, и от пуль какая-никакая защита.

Бой то затихал, то возобновлялся, а мороз крепчал да крепчал. Лошади, телеги, оружие, одежда, лица — покрывались пушистым инеем. О холоде думать было недосуг — ружья палили, храпели и бились о мёрзлую землю раненые лошади, кричали раненые люди.

Атака за атакой. Атака за атакой. И последняя — уже при звёздах…

КУЛЕШ

С ночью пришла тишина.

Казаки ставили табор, стрельцы разбивали шатры и палатки. Кашевары жгли костры, варили кулеш. Горячая еда — добрый помощник против мороза.

Кулеш казаки с собой возили в мешках. Разваренное пшено, залитое топлёным салом с жирушками, и летом не портилось.

Стоит вскипятить воду да положить в котёл кусок кулеша — вот тебе сразу и суп и каша.

Василий с Васильком ели кулеш из одного котла. У Василька ложка серебряная, добытая в лихом набеге на крымский город Перекоп, — отбивали угнанных в неволю украинских детей и женщин. А у Василия ложка золотая. На самом-то деле деревянная, но при свете костра она как жар горела. А главное — такая ложка рта не обжигает.

— Добрый кулеш? — спрашивал Василько.

— Дюже добрый! — отвечал Василий. — Мне теперь мороз нипочём.

МОРОЗ

Василько с Василием лежали в снежном окопчике. Была их очередь охранять спящий табор.

Ночь безлунная, от сильного мороза в воздухе стояла белёсая мгла.

— Василько! — шепнул Василий. — Чуешь? Будто что-то землю скребёт. А земля будто бы вздрагивает!

— Ккаккая ззземля! Это я трясусь! — ответил Василько. — Ноги, как деревяшки.

— Что же ты молчал, чудак!

Стащил Василий холодные кожаные сапоги с ног Василька, дал ему свои валенки. Васильковы сапоги Василию тесны, но ради друга и потерпеть можно. Расстегнул стрелец шубу, укрыл ею казака. Ожил Василько, а оживши, уши насторожил:

— А ведь, правда, земля будто бы вздрагивает. Схожу-ка я поглядеть, что там враг затевает.

И в степь уполз.

Василий ждать устал, так долго Василька не было. В тесных сапогах ноги у него быстро закоченели. Пришлось сапоги снять, а ноги снегом натереть.

Наконец явился казак. Сразу же поменялся с Василием обувкой. О том, что видел в степи, сказал коротко:

— Пушки поляки ставят.

Командиры посовещались и решили утра не дожидаться. Разгородили в одном месте забор из саней, и вылетела в степь казачья конница. Пушкарей порубили, пушки, как могли, попортили, порох и заряды с собой увезли.

ХИТРОСТЬ ШЕРЕМЕТЕВА

Едва рассвело, бросились враги на табор. Лучше в бою погибнуть, чем замёрзнуть. У непривычных к зиме крымцев десять воинов за ночь закоченело до смерти.

Неистово наступали татары.

И вдруг из табора ударили пушки.

Удивился гетман Хмельницкий:

— Откуда?! Мы пушки в Белой Церкви оставили!

А воевода Шереметев улыбается:

— Большие оставили, а те, что поменьше, мы в санях под сеном везли. С пушками на душе легче.

— А ты — хитрец! — улыбнулся суровый Хмельницкий. — С таким в товарищах воевать надёжно. Может, в пушках твоих наше единственное спасение!

Весь день шёл бой. Теряли воинов наступающие, но и осаждённые тоже несли большие потери.

Вечером Хмельницкому доложили: дрова у кашеваров на исходе. Завтра кулеша будет не на чем сварить.

Собрали казаки раду — общий казачий совет. Русские воеводы и часть стрельцов тоже пришли…

— Помощи нам ждать не от кого, — сказал гетман тяжкую правду. — Гонцов, каких мы вчера послали, враги изловили. Вон их головы на пиках перед табором. Стоять нам здесь невозможно. От мороза все перемрём. Выход один — пробиваться назад к Белой Церкви.

— Верно! — сказали казаки, но воевода Шереметев возразил:

— Идти обозом невозможно. У врагов наших сильная конница, нас вырубят. Мы сильны пушками, а пушки на ходу будут нам не защита, а только обуза.

— Таборы не только нам, но и дедушкам нашим верно служили, — сказал гетман. — В таборе казак вдвое сильней.

— У русских в обычае такой войны нет, — всё ещё сомневался Шереметев. — Как это табором идти?

— А очень просто, — объяснил Хмельницкий. — Поставим сани в два-три ряда с обеих сторон. Войско между саней и пойдёт.

— Но такую оборону легко прорвать!

— Прорывают, — вздохнул гетман, — Но дальше оставаться в поле нельзя. Уже многие обморозились. И надежды — никакой. А когда пойдём к дому, не только люди — лошади станут веселей.

Кто-то из казаков крикнул:

— Эй! Не робей! Бог не выдаст — свинья не съест!

ТАБОР

Глубокой ночью казачий табор ожил, выстроился, двинулся в путь.

Впереди грянул залп пищалей, захлопали одиночные выстрелы, зазвенел металл о металл — голова табора пробивала и пробила кольцо окружения.

Враги не думали, что Хмельницкий осмелится идти напролом по голой степи. Дрожащее в продуваемых, промороженных шатрах войско было поднято и брошено в ночной бой.

Табор двигался медленно. Он ведь раздался вширь, сани тащились по целине. Оглобли задраны кверху. Лошади не спереди, как всегда, а внутри табора.

Василий с Васильком, со стрельцом дядькой Харитоном, с бывалым запорожцем Гмырей ехали в санях, прикрывавших табор с тыла. Сани здесь поставлены были в восемь рядов, по три в ряду. Их накрепко связали между собой. Десять стрельцов и десять казаков сидело в санях.

Бой шёл впереди. Там и полыхало, как в грозу, и гремело. Побитый враг чёрными тенями откатывался в ночь, и было в его повадках — волчье.

Калёный морозом снег визжал под полозьями так жалобно, словно маленькой собачке на хвост наехали. Звёзды стали большими. Может, от страха за людей.

Из степи надвигалось морозное облако, от табора клубами валил кудрявый вонючий пороховой дым.

Лёжа на тюфяке, набитом соломой и чем придётся, Василий всё поглаживал рукавицей свою пищаль.

Невмочь было терпеть эти волчьи тени, эту неизвестность. Что там впереди, где идёт бой? Отчего же на них-то не нападают? Ударить в тыл всего заманчивее.

В соседних санях дядька Харитон, как Василий свою пищаль, охорашивал пушку. Она была невелика: в сажень длиною.

Василько спал. Спал! Тут вот-вот всё грянет, разлетится вдребезги, а он — спал.

«Какой спокойный человек!» — удивлялся Василий, а сам вглядывался во тьму и ничего не мог разглядеть.

Он, видно, и сам задремал.

Вдруг раздался хриплый окрик запорожца Гмыри.

— Бачите, хлопци?

Василий увидел, как напряглись, затаились вокруг казаки и стрельцы. Сон будто рукой сняло.

— Голову береги! — крикнул Гмыря.

Василий послушно спрятался за тюфяк и тотчас услышал свист, — татары пустили стрелы.

Стрелы летели вдвое дальше, чем пули, и казаки ответили не сразу.

Нет предела человеческой храбрости! Казаки и стрельцы стреляли в упор, но враги не отступали. Самые отчаянные прыгали с коней в сани, стреляя из пистолетов, пытаясь достать защищавшихся саблей или пикой.

Все казаки и стрельцы уже бились врукопашную, а врагов всё прибывало. Было их так густо, словно пчелиный рой напал.

Один дядька Харитон, угнув голову, чтоб не задело дурной пулей, заряжал свою пушку.

И вот она грохнула наконец, обрызгав огнём жалящий насмерть рой. Унесло чёрных пчёл от саней. Тут и свежие силы подоспели.

Шатаясь от усталости, ушли в глубь табора оставшиеся в живых казаки и стрельцы.

— Живы? — спросил Василько, окидывая взглядом Василия, дядьку Харитона и запорожца Гмырю.

Ответить ему и то силы не было.

Светало.

Небо над степью было серое, и серо было на душе.

— Поспать бы! — сказал Василько.

А Василий уже спал. Шёл, прислоня голову к лошади, и спал.

ПОДАРИЛ КАЗАК ЖИЗНЬ

— Наш черёд, Вася! — дядька Харитон тронул Василия за плечо, и тот сразу проснулся.

Солнце над землёй стояло багровое. Словно его держали дюжие молодцы, а оно всё-таки вырвалось и очень теперь сердитое.

Василий так крепко вздремнул, что и пальбы не слышал. А пробудился, и в ушах зазвенело.

Сердобольно поглядел на лошадь. Она, словно воз сена везла, шагала ровно, мотая от тяжести головой. А снег под её ногами был рыжий от крови.

— Мы-то ладно! — сказал Василий дядьке Харитону. — Лошадей жалко. Они-то чего страдают?

— Васыль! Скорей! — крикнул Василько, и они поспешили на своё место в бою.

Сани и тюфяки почернели от крови. Саней уже было не восемь в ряд. Словно щука зубастой пастью хапнула и вырвала добрый кус.

В первом ряду саней осталось только пять, во втором трое, в третьем мотались из стороны в сторону — последние…

Василий заряжал пищаль, когда откуда-то сбоку, словно железный ветер, налетела на них «крылатая» конница. Увидал перед собой коня и копьё! Как увернулся — сам не понял. И тупым концом копья сразил «крылатого».

Уж больно легко далась Василию эта победа. Не видел, как сбоку наехал ещё один «крылатый» и чеканом ударил в спину. Не спасла бы Василия древняя кольчуга. Спасло казацкое товарищество: сам пропадай, а товарища спаси. Подставил свою грудь под удар старый запорожец Гмыря. Увидал то Василий, да поздно.

Всё, что смог сделать, — насквозь прошил шляхетским же копьём «крылатого» шляхтича.

В ноги бы поклониться старому казаку, очи бы ему закрыть, — но где там! Слезу пролить — недосуг! Враг наскакивал, стрелял, колол, рубил, и Василий в ответ стрелял, колол, рубил. И не было этому конца.

Услышал вдруг голос Василька:

— Мы кровью умываемся, теперь их черёд!

Потесня Василия, появились казаки. Они принесли с собой странное орудие. Семь стволов в ряд, а рядов тоже семь.

Казак запалил фитиль, и орудие огласило степь неумолкаемой пальбою.

ТАБОР ПРОТИВ «КРЫЛАТЫХ»

Стрелец Харитон с Василием и Васильком уступили место отдохнувшим бойцам. Тут Василий и заплакал:

— Из-за меня Гмырю убили!

Василько обнял стрельца, прижался головой к голове.

Но и погоревать не пришлось. Тяжёлая конница «крылатых» ударом с двух сторон разорвала табор.

— Спасайся! — кричал кто-то в панике.

Харитон раздвинул руки, останавливая заметавшихся.

— Голову не теряй! Ду-мааай!

— В пролом! С оглоблями! — закричал Василий и, выломав из саней оглоблю, побежал навстречу «крылатым».

Вступил в схватку… И тут подоспели Харитон, Василько, казаки, стрельцы, пушкари.

Просвет, однако, становился всё больше и больше.

В просвет спешила вражеская конница.

— Вперёд! — кричал Василий. — Вперёд!

Путь ему преградил татарин. Конь — на дыбы, сверкнула сабля, но Василий, собрав все свои силы, обрушил на коня такой удар, что тот отлетел в сторону.

Казаки и стрельцы бросились в прорыв, а Василий бежать не мог. Его шатало от усталости.

Толкнули конём. Упал. А когда поднял голову, увидел дядьку Харитона. Стрелец бежал к табору, взвалив на плечи раненого Василька.

И откуда силы взялись!

Василий поднялся, догнал дядьку Харитона, принял у него Василька, и они добежали до табора.

ВРАГ ПОБЕЖДЁН

Солнце уже зашло и снег заголубел, когда на горизонте вдруг объявились чёткие чёрные фигурки всадников. Их увидели все: и вражеское войско, и казаки со стрельцами.

Всадников было трое. Они сразу же исчезли, но через четверть часа появился отряд. Всадников было две или три дюжины, но татары тотчас остановили лошадей. Поляки всё ещё стреляли, но тоже остановились.

— А всё-таки мы их одолели, — сказал гетман Хмельницкий воеводе Шереметеву. — До Белой Церкви меньше пяти вёрст.

Табор шёл и шёл.

И вдруг все услышали скрип снега под полозьями саней и у себя под ногами.

— Пронесло, — сказал дядька Харитон и нагнулся над санями, где лежал раненый Василько. — Пронесло, паря! Раны у тебя нестрашные. На молодых болячки быстро зарастают.

Василько улыбнулся. Он был ранен саблей в плечо и пулей в ногу. Василий оправил на казаке свою шубу и сказал:

— Досталось на орехи!

— А каково было тем, кто шёл в голове табора?! — вздохнул дядька Харитон.

— Я и говорю, досталось на орехи.

Табор шёл и шёл.

— Нам теперь — долго жить! — сказал дядька Харитон. — Жить бок о бок — дело надёжное.

Content

ВЛАДИСЛАВ БАХРЕВСКИЙ
Василько и Василий

СТРЕЛЕЦ ВАСИЛИЙ

СЛАДКИЙ СОН

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

В ДОЗОРЕ

ЛОВУШКА

КУЛЕШ

МОРОЗ

ХИТРОСТЬ ШЕРЕМЕТЕВА

ТАБОР

ПОДАРИЛ КАЗАК ЖИЗНЬ

ТАБОР ПРОТИВ «КРЫЛАТЫХ»

ВРАГ ПОБЕЖДЁН