Софья Ролдугина

Дрянь

Сырости и грязи дрянь не любила.

Чаще всего она поселялась в чистых сухих местах, только непременно пустых — или почти пустых. В стылых стариковских квартирах, загромождённых книгами и продавленными диванами, и в холостяцких, лаконично обставленных в стиле хай-тек; в том углу университетской библиотеки, куда заглядывают только безнадёжные ботаники; на стерильных площадках меж пролётами запасной лестницы в больнице, где даже курить нельзя, но можно долго пялиться сквозь мутноватое стекло на кирпичную стену соседнего корпуса…

Но особенно ей приглянулись вечерние электрички. Утренних, битком набитых, благоухающих женскими духами, смердящими нестиранной одеждой, храпящих, громыхающих музыкой из наушников — о, таких поездов она избегала. А вот полупустые составы с измотанными людьми, особенно следующие километров за двести от столицы, дрянь обожала. Она собиралась под потолком неряшливыми лохмотьями, источая сладковатый запах, и постепенно густела, оседая на плечах. И у человека, поражённого ею, сперва стекленел взгляд, затем появлялось угрюмое выражение. Жертва горбилась от невидимой тяжести, вытягивала затекшие ноги, прислонялась виском к стеклу, медленно погружаясь в болезненный сон — и приезжала к станции ещё более усталой.

Если библиотек и больниц Айка научилась худо-бедно избегать, то с электричками так не получалось. Выручали бродячие музыканты и торговцы-разносчики: песни, что хорошие, что дурные, и рекламные речёвки мало кого оставляли равнодушным, а дрянь шарахалась от гнева и брезгливо отдёргивала щупальца от улыбок. Недолюбливала она и книги, особенно сказки. Но иногда тяжёлый сон подкрадывался прямо на середине страницы, окутывал душной пеленой, смыкал веки, пробирался в мысли…

«…как же надоело, сил нет…»

— Уныние — это грех, — раздалось над ухом неожиданно громкое и ясное.

Айка вздрогнула и распрямилась так резко, что ударилась головой.

Электричка покачивалась; моргала белая лампочка — точно свет вибрировал; за окном плыла опустелая платформа. На скамье напротив сидела женщина в чёрном стёганом пальто и вязала несуразно длинный носок из алой, лимонно-жёлтой, изумрудной пряжи. Костлявые пальцы двигались быстро и слаженно.

— Простите, вы что-то сказали? — неуверенно переспросила Айка.

Женщина нахмурилась и принялась вязать с утроенным старанием. Айка снова углубилась в чтение. До конечной станции было ещё двадцать минут пути. Дрянь болталась над самой головой — бурая, серая, пористая, цепкая, изменчивая, подвижная.

— Брысь, — шепнула Айка, почти не размыкая губ.

Помогло.

На работе, как ни странно, дрянь почти не встречалась. Может, из-за того, что Иринушка с пятого этажа каждое утро проходила по кабинетам: поливала фикусы и аспарагусы, здоровалась, хохотала с уборщицами на лестнице, сюсюкалась с белыми фиалками в кабинете у бухгалтера — словом, привносила повсюду лёгкий хаос. Может, потому что директор литрами пил кофе и чуть ли не силой всучивал заглянувшим сотрудникам чашки с напитком чёрным, как совесть риелтора, и крепким, как хватка бультерьера. И ощутимый, плотный горьковатый запах наполнял каждый сантиметр помещения, и даже фаленопсисы в прозрачных горшках благоухали кофе.

Только из кабинета юриста, Михаила Сергеевича, нет-нет да и выглядывала дрянь, особенно перед слушаниями.

— Брысь, — повторила Айка заклинание, проходя мимо полуоткрытой двери; в щель виднелся высокий стол, заваленный бумагами и опутанный проводами. — Брысь, брысь.

Сегодня дряни скопилось особенно много; потолок почти скрылся под буроватой и словно бы влажной губкой. Юриста нигде не было видно.

— Солнце моё, здравствуй! — радостно провозгласила с другого конца коридора Иринушка. В чёрно-белом трикотажном платье она отчётливо напоминала жезл регулировщика, только сутулый. — С понедельничком тебя! — и с ходу вручила чашку. Там было кофе ровно на глоток — мучительный, горько-сладкий и настоятельно требующий мятной карамели.

— С понедельником, — согласилась Айка, вздыхая. — Слушай, а у Михаила Сергеевича всё в порядке?

Иринушка поправила очки и наклонилась, шепча доверительно:

— Да мы иск проиграли в пятницу… Не волнуйся, всё в хорошо будет, только премию не заплатят, наверно. Но не в деньгах счастье, — и подмигнула. За стеклом ярко-голубой глаз казался маленьким, но зато каждая ресничка была видна.

— И то верно.

Иринушка снова подмигнула и пошла дальше по коридору. Увидела знакомую уборщицу уже за углом — и снова разразилась долгим, торжественно-счастливым: «Солнце моё, здравствуй!».

Айка запрокинула чашку, ловя языком последнюю каплю. Зажмурилась блаженно, раскатывая по нёбу горечь… и потому едва не вскрикнула, когда открыла глаза и увидела прямо перед собою Михаила.

Он шагал размашисто, но бесшумно. Лицо у него было желтоватое, а серый костюм блестел, как пластмассовый. Чёрные брови болезненно выгибались — точно сами по себе. Дрянь скользила над ним по потолку, оставляя разводы.

— Здравствуйте, — пролепетала Айка ему куда-то в плечо — притормозить Михаил и не подумал. Она всегда терялась, когда видела его даже издали — красивого, уверенного, с улыбкой как из рекламы зубной пасты. — Иринушка мне про иск сказала… Как ваши дела?

Спросила — и сама перепугалась.

Михаил замедлил шаг, но остановился уже у кабинета. Брови приняли нормальное положение, губы сложились в рекламную улыбку, и даже костюм заблестел теперь не так пластмассово.

Но дрянь свесилась ниже, дрожа в предвкушении.

— Доброе утро, Алла. Вопрос решается в рабочем порядке, не беспокойтесь, вас это не коснётся. И поменьше слушайте, что говорит Ирина, — добавил он чуть менее вежливо, зато куда искренней.

Айка пискнула что-то невразумительно-извинительное в ответ и припустила по коридору. Щёки горели.

День выдался нервозный. Ничейный кабинет на четвёртом этаже заполнился таким густым табачным дымом, что после обеда там уже не закуривали — входили, зажмурившись, делали пару глубоких вдохов и выбегали. Гора чашек из-под кофе на столе в приёмной не уменьшалась, хотя Айка бегала мыть их каждые полчаса. Герани стыдливо трепетали на сквозняке и никли, Иринушка была в трёх местах одновременно — и неизменно с толстенной пачкой документов. А дрянь обнаглела и теперь не робко выглядывала из-за двери, а хищно кидалась на проходящих.

К вечеру следующего дня стало ясно, что проигранный иск сожрал не только премию, но и ту часть зарплаты, которая проходила по документам как надбавка.

— На Мишеньке лица нет, — громоподобно прошептала Иринушка, перекрывая фырчание кофемашины. — Переживает, бедный.

Из офиса он ушёл первым. Айка видела внизу, за окном, его строгое пальто и легкомысленный полосатый шарф, как из сериала. Следом тянулась призрачной мантией густая дрянь.

— Сам виноват, — сказала Ольга Павловна со второго, поджимая губы так, что исчез второй подбородок. — И нас подставил. Я сапоги хотела купить.

— Старые сносились? — кивнула сочувственно Иринушка.

— Разонравились…

В электричке Айка села поближе к выходу и уткнулась в недочитанную сказку. Но увлечься не получилось: взгляд возвращался к середине вагона, где дремал мужчина. С Михаилом его роднило разве что серое пальто, конечно, более дешёвое, шапка непослушных чёрных волос да узкое лицо… Попутчик словно был сделан из ноздреватой глины, из какой иногда лепят чашки и блюдца, а дрянь вокруг него висела особенно плотная. Словно она нарочно сползлась со всего вагона к нему — бессмысленная и голодная биомасса, зыбучий песок, водоросли.

— Ты почему просто смотришь?

Голос над ухом прозвучал неожиданно, как и в прошлый раз. Айка рефлекторно прикрылась книжкой и не сразу поняла, что это та же самая женщина с вязанием. Незнакомка, впрочем, вновь состроила хмурое лицо и сделала вид, что ничего не говорила. Она промаршировала по вагону, шелестя пакетами, а когда дошла до середины, то вытянула нелепый разноцветный носок — и с размаху шлёпнула спящего по лицу.

Дрянь брызнула в стороны, извиваясь пучком ужей, истаивая студнем на сковородке. Кажется, даже палёным жиром запахло. Вязальщица быстро сунула носок обратно в пакет и продолжила свой путь независимо и важно, как оскорблённая породистая кошка.

Мужчина сел, потерянно озираясь. С уха у него свисала красная шерстяная нить. Через три станции он вышел, и дрянь качнулась было следом — но тут же передумала и зависла на месте.

Ночью снилось всякое. Бабушка бы про такое сказала — «нагородилось». Недостроенные многоэтажки, где в каждой бетонной коробке-квартире горел на полу костёр из книжек и стульев; широкие площади, где стены домов и даже само небо состояло из одинаковых серых булыжников, а на крышах бродили туда-сюда деревянные голуби; бесконечные вокзалы, похожие на клубок червей, и поезда с колёсами на крышах… Из-под одного такого торчали ноги в начищенных мужских ботинках и пластмассово блестящих брюках.

Проснулась Айка на полу. Простыня обвивалась вокруг шеи, как жгут, а комок одеяла сочувственно таращился из-под кровати двумя тёмными пятнами-складками. Ночник горел мягким розоватым светом; часы показывали половину пятого.

Айка вспомнила ноги, торчащие из-под поезда, вздохнула и поплелась в душ. На работу она приехала даже раньше вездесущей Иринушки. В ушах всю дорогу звучало укоризненное: «Ты почему просто смотришь?» Помаявшись в приёмной, Айка попросила на проходной ключ от кабинета Михаила и взяла в шкафчике для уборщиц швабру. Дверь отпирала, боязливо озираясь по сторонам, но когда зажгла свет и огляделась — едва не завизжала: дрянь расплодилась так, что, свисая с потолка, заполнила почти половину комнаты.

А Михаил сидел здесь вчера целый день.

— Брысь, — процедила Айка сквозь слёзы, размахивая шваброй. — Брысь. А ну пошла!

Дрянь отступала неохотно; швабра увязала, как ложка в жидком блинном тесте, и двигалась с трудом. Наконец бурая масса сбилась в комок над письменным столом. Айка выглянула в коридор, проверяя, далеко ли ещё уборщицы, затем разулась и забралась на столешницу. Дрянь ловко уворачивалась от ударов, но постепенно съёживалась. И, когда оставалось уже чуть-чуть до полной победы, и Айка вытянулась в струну, пытаясь добраться до последнего комка, то у дверей раздалось осторожное:

— Доброе утро… Алла?

Михаил застыл на пороге. Непослушные брови опять смешно изогнулись — на сей раз от удивления. Айка пискнула, прижимая к себе швабру, и помидорно покраснела. Собственные ноги в разных носках показались настолько нелепыми и неуместными, что хоть в окно прыгай.

— Мышь… забежала, — пролепетала она испуганно первое, что в голову пришло. Мысли фыркали и бурлили, как кофейная машина в кабинете у директора. — Извините…

Михаил посмотрел на Айкины носки и задумчиво кивнул.

— Мышь? Да, понимаю. Друг рассказывал, что они иногда прячутся за подвесным потолком. Я напишу заявку в службу, Алла, не беспокойтесь. Всех потравят. А теперь спускайтесь со стола, пожалуйста, — добавил он предельно любезно, с опаской косясь на швабру.

Теперь у Айки даже уши покраснели.

А выдуманную мышь стало жаль до слёз.

— Не надо в службу… Я её лучше сама поймаю и в банку посажу. Буду сухариками кормить.

Сказала — и кубарем скатилась со стола, подхватила кроссовки. И так, со шваброй в одной руке и обувью в другой, пробежала по коридору до приёмной. Директор стоял в углу, у кофемашины, и смаковал первую, самую крепкую порцию.

— Доброе утро, — кивнул он, как ни в чём не бывало. — Вижу, сегодня вы своим ходом? — предположил он, глядя на швабру. Айка не поняла, но на всякий случай кивнула. — Кофейку с дорожки?

— Очень кстати будет, — от души призналась она и села за свой стол, чтобы наконец-то обуться. Директор невозмутимо кивнул и защёлкал кнопками.

Работы в тот день привалило вдвое больше обычного. Айка печатала столько, что руки онемели до локтей, а от телефонной трубки ухо разболелось. Перед глазами цифры и буквы плясали ламбаду, а заглавная «т» каждый раз безжалостно напоминала о швабре, так и забытой в углу. Михаил неизменно косился на неё, проходя через приёмную, но милосердно помалкивал.

Премию вернуть не обещали, но с надбавками дело вроде как утрясли; Ольга Павловна продолжала ворчать, Иринушка порхала из кабинета в кабинет, и рукава её красной шёлковой кофточки развевались, точно бабочкины крылышки. Директор почему-то хмурился; во время одной из долгих телефонных бесед за плотно закрытой дверью проскочило зловещее «сократить», а затем и вовсе кошмарное «уволить».

А вечером, проходя мимо кабинета Михаила, Айка снова заметила выпирающую из щелей дрянь — и чуть не расплакалась.

С неба лепил снег с дождём, липкий и вязкий. Дорога под ногами хлюпала. Вытертый до камешков асфальт на железнодорожной платформе влажно блестел и скользил под ногами, словно намазанный барсучьим жиром. В дальнем конце, там, где обычно притормаживает самый хвост электрички, фонарь время от времени выхватывал в мельтешении снега строгое пальто и пижонский шарф.

«Михаил ездит на машине», — напомнила себе Айка нарочно, чтоб успокоиться. Но всё же поёжилась, когда подошёл состав, и пальто с шарфом куда-то исчезли — то ли растворились в свете прожектора, то ли затерялись на перроне.

В пятницу Михаил на работу не пришёл.

— Заболел, — охотно просветила всех желающих Иринушка во время обеда. — Простудился и решил сегодня отлежаться, потом ведь два выходных.

— Отлынивает, — сердито пробурчала Ольга Павловна и, шумно отхлебнув чай, надулась голубем на морозе. — А мы тут вкалываем, как проклятые… У него зарплата больше, чем у нас, между прочим.

Директор сидел на другом конце столовой и, конечно, не мог слышать, о чём говорят, но почему-то неодобрительно затряс пухлым пальцем.

— Не любит, когда про зарплату говорят, — опасливо прошептала Ольга Павловна.

— Может, ему просто не нравится, что вы чай пьёте, когда у нас такой прекрасный кофе есть? — примирительно вклинилась Айка со своей версией, но остальные только зашикали.

Без жертвы дрянь приуныла и пожухла. Её сладковатый гнилостный запах немного ощущался в коридоре, но не более того. Сердобольная Иринушка под вечер взяла ключ на проходной и полила цветы в кабинете Михаила: ароматные герани, которые достались ему ещё от предшественницы, монстеру с гладкими кожистыми листьями и крохотную лиловую фиалку на рабочем столе. Айка рада была бы заглянуть и удостовериться, что дрянь и впрямь съёжилась, но было неудобно, да и работы хватало; директор ласковым голосом обещал прибавку и просил посидеть хотя бы до восьми, чтобы доделать отчёт.

Но Михаил с его внезапной болезнью никак не выходил из головы. Как назло, вспоминался без конца полосатый шарф, тающий в свете прожекторов электрички, и ноги из сна, торчащие из-под вагона. Под конец Айка так измучилась, что совершила непростительное должностное преступление — влезла в личные дела, когда директор отлучился в туалет, и переписала на стикер, заляпанный кофе, телефон и адрес Михаила.

«Если у него в кабинете столько дряни, то что же дома творится?» — постоянно думала она, пока шла к платформе, и сердце сжималось. Стикер в нагрудном кармане обжигал, словно бабушкин горчичник. Когда наконец подошёл состав, Айка глупо уставилась на раскрытые двери, но так и не смогла войти.

Подождав немного для приличия, электричка обиженно щёлкнула створками и укатила в густеющую темноту, вальяжно покачивая вагонами. Айка мысленно извинилась перед ней, потом спустилась в метро и поехала на другой конец города. Там нервным смерчем пронеслась по супермаркету, наугад хватая то лимон, то банку с мёдом, то горячие ещё пирожки в разделе выпечки, и сама не поняла, как вдруг оказалась перед дверью совершенно незнакомой квартиры с объёмистым бумажным пакетом в руках.

Отступать было поздно; звонок только что отзвенел, а на лестнице маячила блестящая лысина консьержа, пустившего Айку в подъезд только под честное слово, за голубые глаза.

Щёлкнули замки — один, два, три, четыре штуки — и на пороге показался Михаил, в тёмной футболке с белым деревом и в джинсах. Сонный, взъерошенный, в очках — и последнее почему-то поразило Айку больше всего.

Непослушные брови опять изогнулись. Михаил честно попытался усмирить их, потирая висок, однако не преуспел.

— Алла?

Стало совсем стыдно — ещё хуже, чем тогда, на столе, со шваброй в руках.

— Ирина сказала, что вы заболели, — дурацким высоким голосом начала оправдываться Айка, глядя только в бумажный пакет. Лук-порей, живописный, как в американских фильмах, но непредсказуемо духовитый, тыкался в нос, отвлекая от разговора. — Вот я… то есть мы… от лица коллектива… проявить заботу… все очень волнуются…

Краем глаза Айка заметила, как лысина консьержа возбуждённо заблестела. Михаил, видимо, тоже, потому что поморщился и быстро предложил с любезной рабочей улыбкой:

— Да, конечно. Проходите, Алла, очень рад.

Дом у него оказался на удивление чистый, светлый — и без следа бурой дряни. Целых три комнаты, одна отделанная под гостиную, а другая — под самую настоящую библиотеку. Третья дверь была прикрыта, и из скважины торчал ключ — ни дать ни взять как в сказке о Синей Бороде.

Кухня тоже была огромная. А на широченном подоконнике стояла клетка, в которой бодро возились три мыши — одна белая, две серые.

— В кабинете поймал, — невозмутимо пояснил Михаил, проследив за Айкиным взглядом. — Не травить же их, в самом деле.

Мыши заинтересованно уставились на гостью сквозь прутья клетки.

— Ой, — глубокомысленно изрекла Айка и едва не уронила пакет.

Разбирали его в четыре руки. Хватало там и всякой ерунды, вроде лакричных леденцов, но нашлось и кое-что полезное: полкило лимонов, имбирь, мёд с орехами, малиновое варенье, корица и кардамон. Пирожки, всё ещё тёплые, лежали на самом верху. Михаил взял один, надкусил и положил на стол.

— С чем? — робко спросила Айка.

— С яблоками, — ответил он задумчиво. — Вы знаете, Алла, вообще-то я не ем яблоки.

Айка разгладила пустой бумажный пакет и отступила к двери.

— Ну, вы поправляйтесь, Михаил Сергеевич… Я пойду.

Она метнулась в коридор и принялась обуваться; голубые кроссовки отчего-то были мокрые насквозь, и короткая куртка — тоже. Михаил остался на пороге кухни, пристально наблюдая.

— Алла, — позвал наконец он. — Скажите, а когда у вас последняя электричка?

Айка посмотрела на часы: без четверти десять. Поезд ушёл восемь минут назад.

— О, как раз вовремя. В одиннадцать пятнадцать будет, — жизнерадостно соврала она, думая, что придётся вернуться в офис и поспать на диване в приёмной. Так уже случалось несколько раз, дежурный охранник даже не удивится. — А вы поправляйтесь, пожалуйста, — повторила она и потянулась к дверной ручке.

Точнее, попыталась, потому что вместо дверной ручки вдруг оказались пальцы Михаила, а сам он обнаружился аккурат напротив Айки, спиной к косяку.

— Нет у вас никакой электрички, Алла, — серьёзно сказал он. — А если б и была, то вам пришлось бы ночью шлёпать от вокзала пешком, потому что в час даже троллейбусы уже спят. Если это, конечно, порядочные троллейбусы. Переночуете здесь.

— Не стоит, я, честно…

— Обещаю не селить вас в одной комнате с мышами, — продолжил Михаил и, отодвинувшись от двери, принялся щёлкать замками: один, второй, третий, четвёртый… В какую сторону что надо вертеть, чтоб открыть теперь дверь, Айка бы не созналась и под угрозой принудительной командировки в Киншасу. — Кстати, Алла, вы совсем не умеете врать. Как ребёнок, честное слово.

Он демонстративно вынул ключ из скважины и положил в карман, а затем вернулся на кухню. Айка потерянно дёрнула ручку, поковыряла верхний замок — и начала разуваться. Спорить без швабры в руках было как-то глупо.

Ужин прошёл более чем странно. Айка запекала курицу с пореем, а Михаил сидел на стуле, подвернув под себя ноги, жевал нелюбимые яблочные пирожки и запивал горьким-горьким зелёным чаем, куда было намешано всё, что под руку подвернулось: мёд, имбирь, лимон, мята и пересушенные «коробочки» кардамона.

Дрянь предусмотрительно не показывалась, однако присутствие её ощущалось достаточно чётко, заставляя ёжиться и вертеть головой по сторонам.

— Всё, — решительно произнёс Михаил в полдвенадцатого. — Пора спать.

Айка встрепенулась:

— Вы устали? У вас температура?

— Вы устали, — повторил Михаил с напором и посмотрел поверх очков строгим юридическим взглядом, от которого полагалось сразу сознаваться во всех преступлениях. — Вы устали и у вас бессовестные коллеги.

До сих пор Айка не осознавала, сколько вещей ей нужно, чтобы просто лечь спать — зубная щётка, паста с привычным вкусом, домашние носки в виде кроликов, баночки и бутылочки с разной ерундой на полке в ванной и, наконец, пижама. Кое-что удалось заменить почти без потерь, но кроликов отчаянно не хватало.

Наконец Михаил привёл её в гостиную.

— У меня тётя — фея, — заявил он спокойно и с безупречно ясным взглядом.

Айка с чувством невыразимого облегчения ухватилась за перемену темы: феи были куда нормальнее и реальнее того, что происходило с ней сегодня после работы.

— Крёстная?

— Нет, — покачал он головой. — Просто фея. Тыкву в карету не превратит, но диван в кровать — вполне. И меня научила.

— Да?

— Да. Посредством волшебного пинка.

Он действительно дважды пнул диван, и тот послушно разложился — к счастью, не на молекулы, а просто до состояния кровати.

— Располагайтесь, Алла. Если что-то понадобится ночью — квартира в вашем распоряжении. Кроме одной комнаты. Впрочем, она будет закрыта… Но в самом крайнем случае — запасной ключ здесь.

Михаил продемонстрировал ключ от собственной спальни и положил его на полку.

— Я не буду заходить, — пообещала Айка больше самой себе. — Я нелюбопытная.

Тут Михаил отчего-то рассмеялся, потрепал её по голове и похвалил за то, что она читает правильные сказки. Это было обидно и лестно одновременно; а ещё, похоже, у него температура подскочила, потому что рука оказалась горячая, а в спальню он уходил, шатаясь и цепляясь за косяки.

До двух часов Айка честно пыталась заснуть, но потом сдалась и начала думать про всякое. В основном — про собственную глупость и про то, кого уволит директор, чтобы другие не остались без премий. Выходило, что уволить нужно кого-то крупного, иначе денег хватит только на лишнее пирожное к ежедневной чашке кофе.

А потом ночь перестала быть спокойной и тихой.

Михаил сперва заворочался шумно, затем забормотал; уронил что-то стеклянное, но не разбил и успокоился. Но тишина действовала на нервы даже сильнее. Мерещился навязчиво запах дряни. В конце концов Айка не выдержала, взяла ключ и на цыпочках прокралась к запертой двери, не собираясь, разумеется, открывать — только послушать.

Звук дыхания не понравился бы и самому беспечному оптимисту — неровный, с хрипами и сипами.

«У него нет бороды, — храбро напомнила себе Айка. — И душить меня он не будет, это незаконно».

Стало поспокойнее — получилось даже с первого раза попасть в замочную скважину.

Дрянь в комнате успела затянуть весь потолок и хищно свесилась к кровати, сворачиваясь вокруг шеи спящего петлёй, но больше всего напугало Айку не это, а то, что Михаил был бледен, как студент перед сессией, на оклик не отозвался и на включённый свет не отреагировал.

Температура у него оказалась под сорок.

Он и проснуться толком не сумел — послушно вытерпел присутствие градусника под мышкой, затем проглотил таблетку и выпил невкусный лечебный чай. Айка дождалась, пока лекарства подействуют, а потом намочила мягкое полотенце, хорошенько отжала и начала вытирать липкий лоб, руки и горло.

Выражение глаз у Михаила постепенно становилось осмысленным, но каким-то странным. Чем именно — Айка понять не могла, но на всякий случай держалась осторожно и помнила о Синей Бороде. Но, когда уже собралась вставать и уходить, почувствовала хватку на своей руке.

Отступила машинально — и под ногой хрупнули очки.

Своевольные брови у Михаила дёрнулись.

— Алла, вы ведь понимаете, что теперь будет, — сказал он жутким спокойным голосом. — Зачем вы вообще приехали?

И что-то такое у него происходило в голове, наверное, потому что притихшая дрянь на потолке зашевелилась вновь и начала медленно собираться в огромную «губку» над кроватью. У Айки в мозгах от этого тоже щёлкнуло, и стало вдруг тоскливо-тоскливо, обидно-обидно.

— Потому что дрянь, — сказала она честно. В горле стоял комок.

Брови у Михаила недоумённо сдвинулись к переносице:

— Что?

Айка сглотнула.

Ну вот, сказала — а зачем? Чтоб он её теперь в психушку упрятал, после швабры-то и мышей?

— Потому что дрянь, — повторила она упрямо. — Её везде много. В электричках вечерних — особенно. Она на людей нападает, жрёт их. А они потом вешаются или под поезд кидаются, только ботинки торчат… Пустите, а?

Михаил, кажется, её не слушал.

— И всё-таки — почему?

Айка стыдно хлюпнула носом. Щёки жгло, диафрагму словно скрутило, точно дрянь уже спустилась с потолка, окутала тело и начала потихоньку раздирать.

Смотреть наверх было страшно.

«Если скажу — он вообще со мной разговаривать больше не будет».

— Она у вас в кабинете была. Каждый день после того иска. А вы потом пропали… Я испугалась. Извините.

Михаил смотрел ей в глаза, не моргая. И Айке вдруг подумалось, что без очков, наверное, он плохо видит — только размытое пятно, которое хлюпает носом и несёт бессмыслицу.

«Стыд какой».

А потом он сжал руку ещё крепче и сказал:

— И вы меня даже не поцелуете?

Айка хотела врезать ему сырым полотенцем, но вспомнила про температуру, бред и галлюцинации — и сдержалась. Вместо этого наклонилась, прикоснулась губами к мокрому прохладному лбу и отпрянула. Михаил отпустил.

— Как покойника, — сказал он ровно.

А на неё навалилась такая тоска, словно дрянь вдруг рухнула ей на плечи, забила горло, задушила. Айка хлопнула себя ладонями по щекам — и опрометью кинулась из комнаты. Захлопнула дверь, метнулась в гостиную и забилась в щель между диваном и креслом, перетянув одеяло на себя.

Михаил из комнаты так и не вышел.

Айка ранним утром тихо-тихо оделась, с трудом разобралась с замками и уехала на первой электричке, увозя на своих плечах всю дрянь из его квартиры.

Как ни странно, вагон не пустовал. Аккурат посередине, у окна сидела та самая женщина с вязанием. Айка села напротив неё и угрюмо произнесла, стараясь не расплакаться:

— Дурацкие у вас советы.

Женщина посмотрела, как всегда, хмуро, но ответила наконец:

— Неужели?

— Угу. — Айка подтянула колени к груди, бессовестно упираясь пятками в сиденье. — Я вот не стала просто смотреть. И только хуже получилось.

— Неужели? — повторила женщина уже насмешливо. Затем выдернула спицы из вязания, затянула нитки и вручила ей разноцветный носок для великана: — Вот, подержи.

И вышла.

Только не по коридору между сиденьями, как положено, а прямо в окно, сквозь стекло, в серую хмарь, в снег с дождём, в долгий-долгий перегон между двумя городами.

Вязаный носок был тёплым и настоящим.

Дома Айка умылась, прорыдалась и решила, что на работу не вернётся, потому что смотреть теперь Михаилу в глаза никак не получится. Только не после дурацких ночных откровений. Он, конечно, добрый, в психушку её не отправит, но всё же, но всё же…

— Но всё же, — тоскливо повторила Айка вслух и села за компьютер — отправлять заявление об увольнении на почту директора. Затем отключила интернет, оба телефона и пошла готовить завтрак. Наверх она старалась не смотреть — и так ясно, что болтается на потолке.

Робкий голос разума подсказывал, что заявление директор удалит, едва прочитав — и не потому, что о таком положено за две недели говорить. А дрянь еле слышно шептала, что-де если три дня не ходить на работу, то никакого заявления и не понадобится — уволят за прогулы.

Айка тоже на это надеялась.

А когда накатывало уныние и особенно хотелось плакать, она брала нелепый длиннющий разноцветный носок, наматывала на шею, как шарф, и шла заваривать кофе — чёрный, как совесть риелтора, крепкий, как хватка бультерьера.

Правда, насладиться изысканной тоской ей не позволили — уже на второй день в дверь позвонили.

Конечно, это был Михаил — в строгом пальто, с полосатым шарфом на шее и огромным бумажным пакетом в руках, из которого торчал лук-порей.

— Грипп? Ты заразилась?

Айка покачала головой и попыталась закрыть дверь. Не тут-то было — Михаил быстро подставил ногу, отпихнул створку коленкой и просочился в квартиру.

— Значит, дурь, — констатировал он. — Будем лечить.

Набор продуктов у него оказался ещё более дурацкий, причём на самом верху лежали пирожки с яблоками. Михаил таскал их по одному, сидя на тесной кухоньке, пока Айка снова запекала курицу с пореем и думала, что делать с зелёным и твёрдым ананасом.

Тикали старые часы; пахло домашней едой.

— Я тоже её вижу, — тихо признался Михаил.

От удивления Айка едва не выронила противень с ломтиками ананаса, пересыпанными сахаром и корицей, которые полагалось запечь вслед за курицей.

— Кого — её?

— Дурь, — туманно откликнулся Михаил. — Я её так называю. Только ты не права. Она не набрасывается на людей. Наоборот, она из затылка тянется, когда совсем хреново.

Это «хреново» из его уст поразило Айку даже больше, чем давешние очки, мир их праху.

— Правда? — осторожно поинтересовалась она. — Ну… и где?

Михаил безошибочно ткнул пальцем в угол между стеной и потолком, где клубилось бурое, серое, склизкое, подвижное.

— Ты ведь понимаешь, что я чувствовал, когда иск проиграл, — добавил он тихо. — И о чём думал. Вот эта гадость… и накопилась.

Айка вместе с противнем опустилась на стул. Руки дрожали, но уныние куда-то подевалось. Дрянь в углу съёжилась до размеров теннисного мяча.

— И что теперь делать?

Михаил уставился на неё в упор, не мигая, как тогда, ночью.

— Возвращайся на работу, — попросил он. — Директор тебя всё равно не отпустит, у него каждая волшебница на счету. А ты умеешь превращать гору жуткой работы в гору жуткой сделанной работы. Это очень, очень могучее колдовство. Мы пока договорились, что у тебя отпуск. На три дня. Но потом выходи, ладно?

— Ладно, — кивнула Айка покорно и прикусила кислющий ананас. Иначе слишком уж губы разъезжались в улыбке.

Михаил забрал у неё надкушенный ломтик и лизнул.

— И вот ещё что. С этой, как ты выражаешься, дрянью, — он кивнул в угол, где от мерзкой субстанции осталась одна едва различимая горошинка, — лучше бороться вместе. Так что переезжай ко мне. И больше никаких вечерних электричек.

— Ты серьёзно?

— Честное юридическое.

Айка всё-таки улыбнулась. Никакие недозрелые ананасы не помогли.

А дрянь в углу с тихим «пфе» лопнула, как мыльный пузырь.

Content

Софья Ролдугина
Дрянь