Фиона Вуд

Дикая жизнь

© Сапцина У., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается А.Дж. У.

«Ребята, все играть пойдем!

Луна взошла, светло, как днем».

Уильям Кинг, 1708 г.

1

На каникулах, перед началом жуткого семестра, в горном лагере нашей школы произошло два из ряда вон выходящих события.

Моей фотографией заклеили огромный рекламный щит на перекрестке у Сент-Килды.

И я поцеловалась с Беном Капальди.

Как минимум дважды в год моя крестная, известный продюсер в сфере рекламы, приезжает в Мельбурн из Нью-Йорка повидаться с родными и давними друзьями, такими как мы.

Ее имя Биби, как сигнал машины, но мы зовем ее Биб.

Детей у нее нет, поэтому все внимание, которое она могла бы уделять им, достается мне, и если уж совсем начистоту, его не очень-то много. Но это, что называется, «качественное время». И такие же качественные подарки. Особенно это было заметно в моем детстве. Когда мне исполнилось пять лет, она организовала мое усыновление пупса в «Шварце». И сфотографировала меня в «яслях» – у них и вправду продавщиц одевают нянями, – а я потом показывала эти снимки в школе.

Тогда-то и началась моя дружба с Холли. Когда она смотрела на мою куклу Мэгги Макгрегор – у которой была своя бутылочка, памперсы, дизайнерские одежки, свидетельство о рождении и автокресло, – я видела, как в ее душе идет борьба. Между собой боролись ревность-ненависть и восхищение-зависть, и, к счастью для меня, победу одержали восхищение-зависть. С Холли хорошо дружить, но наживать такого врага, как она, опасно.

Мы блаженствовали в домике на пляже, окутанные приятным флером съеденного лимонного кекса с маком и выпитого чая, и болтали о том, что надо бы отыскать мокрые купальники и устроить пронзительно-холодное весеннее купание, и вообще, есть ли у акул предпочтительное время приема пищи? Я валялась на полу, задрав ноги на кресло. Ногти, накрашенные «Титаниумом» – темно-лиловым! – сохли как надо.

Я только что отложила «Отелло», чтобы сыграть разок в «Энгри бердс». Моя сестра Шарлотта, все еще вредина в свои тринадцать, нарочно громко расхохоталась над какой-то эсэмэской – наверное, надеялась, что кто-нибудь из нас спросит, что там смешного. Папа разгадывал какой-то мудреный кроссворд. Мама отвечала на электронные письма на ноутбуке, хоть и считалось, что она на отдыхе. «Венерические болезни не дремлют», – ответила она, когда я напомнила ей, для чего существует отпуск. Жуть.

Раньше она была обычным лечащим врачом, получала все больше каких-то непонятных сертификатов, потом ударилась в политику и сферу общественного здравоохранения, и вот теперь практически правит миром из клиники «Освободим мир от ЗППП» в Фицрое.

Если вам кажется, что есть место, куда еще стыднее приходить к маме на работу, чем в венерологическую клинику, – напрасно, потому что такого места нет вообще.

Но Холли обожает это место. Мы ходили туда после уроков в последний день семестра – срочно понадобились деньги на мороженое, чтобы хватило сил прочесывать «Сейверс»[1], – а когда вышли оттуда на улицу, какую-то старушку при виде нас аж перекорежило. Холли невозмутимо припечатала ее: «Ну мы хотя бы лечимся».

Биб сидела на уютном диване, обитом красивой тканью в «турецких огурцах» из Гильдии дизайнеров, купленном мамой по ее настоянию лет десять назад, а теперь уже слегка потертом и поблекшем, и листала в сети каталог какого-то модельного агентства, комментируя: «Никакая, никакая, унылая, как с панели, так себе, фу, тощая, никакая…» Потом застонала и вытянула ноги в черных джинсах.

– Куда девались интересные девчонки?

– После вас двоих разбили форму, – отозвался папа, имея в виду Биб и маму. Папе комплименты никогда не даются – он просто не настолько обаятельный.

– Ну спасибочки, – сказала я, думая, что «интересные» – это вообще-то не бог весть что.

Хоть я и не думала обижаться, прозвучало это, наверное, так, что, когда я подняла голову от экрана, все взгляды были устремлены на меня. Да еще перевернутые, ведь я лежала на полу. А когда я расплела ноги и села, меня как будто окружили вспыхивающие лампочки и стрелки. Все по-прежнему смотрели на меня. Таращились во все глаза. А я пожалела, что не промолчала, потому что мама наверняка сейчас вспомнит, что я еще не разгрузила посудомойку, и если у меня есть время валяться здесь, играя в «Энгри бердс» – что по маминой универсальной иерархии задач стоит намного ниже Чтения Обязательной Литературы к Следующему Семестру, – значит, и на посудомойку время найдется, и вообще, я должна помнить, что семья – это сообщество, и чтобы это сообщество функционировало…

Биб поднялась.

– Иди-ка сюда, детка, – позвала она и подвела меня к окну. И присмотрелась ко мне, как-то странно хмурясь и щурясь. – Чем это ты убрала все свои прыщи?

– Роаккутаном, – ответила я. – Только все сохло – кожа, глаза и рот.

– Пока не отрегулировали дозу, – вмешалась доктор Мама.

– А где «арматура», которую ты носила во рту? – продолжала расспросы Биб.

– Сняли на прошлой неделе, – я провела языком по зубам, до сих пор удивляясь, какие они гладкие и скользкие.

– Сними-ка очки.

Я сняла.

– Ты же красавица. Как я раньше этого не замечала?

Потом она сказала, что это был момент истины.

– Может, потому, что тебе был дорог даже темный облик мой, – предположила я, исковеркав «Отелло».

– Вот именно, лапочка, – подтвердила Биб.

– У нее нос острый, как у ведьмы, – заявила Шарлотта.

– Нормальный у нее нос, – возразил папа, которому, похоже, невдомек, что «нормальный» – это почти оскорбление.

– Только если тебе нравятся огромные носищи, которые никто не любит, – возразила Шарлотта.

– У нее есть харизма, – заявила Биб. – Именно это мне и нужно.

– Ты точно про нее говоришь? Про мою сестру? Сибиллу Куинн? – недоверчивый голос Шарлотты стал пронзительным. – Да она же буэ! Полное буэ!

– Не смей так говорить, – заявила мама, которая сама лишь недавно узнала, что значит «буэ», да и то потому, что сама так сказала, вот я и решила объяснить ей. Она ответила: «Да? Какая жалость! А я думала, это что-то вроде необидного способа сказать «страшненькая». Ничего странного, ведь раньше она считала, что «лол» – это «люблю, обнимаю, люблю». И ставила его в подпись ко всем текстам подряд, пока я несколько лет назад не просветила ее.

– Мне не нужны миленькие подделки, я хочу своеобразия. Мне нужна личность! – продолжала Биб.

– Для чего?

– Для запуска в продажу парфюма. На рекламный щит и кампанию в журналах. Jeune Femme Sauvage[2], – она рылась в новейшей дизайнерской версии волшебной сумки, куда у нее помещался целый офис. Вытащила фотоаппарат, сфотографировала меня несколько раз и уставилась в экран. – То что надо. Господи, как же ты похожа на свою маму!

– Что, такая же старая и замученная? Бедняжка, – сказала мама.

Мы посмотрели на нее. У мамы высокий лоб, тонкий нос и большой рот (в обоих смыслах). Волосы она не красит. Они подстрижены прямо и причесаны на косой пробор. Такого же цвета, как мои. То есть мышиного. Только она зовет его «крысиным», она ведь такая юмористка. А улыбка у нее правда классная. И она улыбнулась.

– Снимай. Дольше сохранится, – сказала она.

Биб сфоткала меня вместе с мамой. Мы обе улыбались. И я увидела, что, хотя я совсем не старая и не замученная, мы с ней правда очень похожи.

Мама обняла меня и шепнула мне на ухо:

– Посудомойка.

2

пятница, 28 сентября

После того как Фред…

суббота, 29 сентября

После того как Фред умер…

воскресенье, 30 сентября

После того как Фред умер, все мое время отнимали тупое неверие, бессмысленный хаос и терапия.

Психиатр Эстер говорила: ведите дневник, Лу, как насчет дневника, может быть, все-таки начнете вести дневник, Лу, подумайте об этом…

Мы постепенно готовились к переходу от преимущественно терапии к моему возвращению в школу. Подумать только: оказывается, нельзя просто взять и выйти из терапии. По крайней мере, взять и выйти из терапии не рекомендуется. И неважно, как бы тебе ни хотелось наконец покончить с ней.

Предстоит еще официально передать меня из рук в руки школьному психологу, имени которого я пока не знаю. Я окажусь новенькой, начну учиться с четвертого семестра. И весь семестр, целых девять недель, буду учиться в закрытой школе среди дикой природы.

Все время, пока продолжалась терапия, я злилась, – наверное, чтобы вытеснить свое чувство вины (горя?депрессии?) из-за всей этой истории с Фредом. Мы не пользуемся словом «депрессия» в привычном смысле, потому что, вот честно, если уж у меня нет причин для депрессии, понятия не имею, у кого они есть.

Наверное, Эстер, которая как-никак психиатр-специализирующийся-на-скорби-и-ее-воздействии-на-душевное-здоровье-молодежи, все-таки права насчет дневника.

Вот я и решила: и правда, почему бы не пописать что-нибудь?

Не хотите писать о своих Чувствах – пишите просто о Реальном Мире, что вы видите, что слышите… факты, предметы, все такое. Господи, значит, выворачиваться наизнанку необязательно? И обрекать себя на медленную смерть от миллиона крошечных порезов бумагой? Вот спасибо так спасибо.

Целыми ночами я ничего не делаю, только жду. Жду чего?

Можно сказать, что я слишком долго проводила в одиночестве много времени. Пожалуй, и правда уже пора начать общаться с тетрадкой. Дневник, ночник… ножник, ручник, вечник-свечник. В сущности, это то же самое, что разговаривать с самой собой, но это даже к лучшему, потому что мое сердце все еще в своей стране злости, куда нельзя больше никому.

* * *

«Изрежь его на маленькие звезды». С трудом верится, что это написал мужчина; настолько все хрупко.

Я целиком и полностью понимаю эту легкомысленную самоуверенность, эту влюбленность. Смех, когда оказываешься в объятиях отсутствующего возлюбленного. Если писать сочинение, скорее всего, ахнешь, заметив, что эту строчку можно прочитать, как предвосхищение смерти Ромео. Знамение.

Обожаю этот дробный ритм и угасающий присвист звезд. Представляю, как выдохнули эти слова, как записали их стремительно и твердо на толстой замусоленной бумаге, как пахли дегтем и плевались черными брызгами чернила. Настолько мощный смысл, заключенный в таком изысканном образе – это риск, взрыв, катастрофа.

Но если нет ни опасности, ни риска, это ведь не любовь, да?

Эстер я ни единым словом об этом не обмолвилась.

Мы с Фредом говорили об этом так же, как обо всем на свете, и решили, что до секса мы еще не доросли. А потом, строго говоря, им и занялись.

Потому что, конечно, разум говорит одно – «Пожалуй, все-таки не стоит», а тем временем душа – другое: «Я же тебя знаю», а тело – «Иди ко мне». Двое против одного.

Во всяком случае, мы были старше Ромео и Джульетты.

* * *

Фред провел исследования. Все по науке, как обычно. Презервативы чаще всего подводят из-за неправильного использования или в результате случайности. Мы решили, что тогда сразу же примем таблетку, какие принимают на следующий день. Еще мы решили, что никаких случайностей у нас не будет, и их у нас не было. Презервативы мы покупали по очереди. Ни в коем случае не рядом с домом.

Перейти на оральную контрацепцию означало бы вызвать бурные обсуждения. С моими мамами, чрезвычайно ответственными и в конечном итоге понимающими и толерантными – с тремя миллионами предостережений и оговорок. И с семейным врачом. Умора. Нет уж, не хватало только, чтобы вся эта компания держала метафорическую свечку у кровати. Незнакомый врач – может быть, но от этого не легче. В нотациях я не нуждалась.

Резинки иногда рвутся потому, что кто-то действует слишком грубо, или потому, что девушка не готова, и это звучит так ужасно. По-моему, больше похоже на изнасилование, чем на секс. Это было не про нас. Мы истекали от томления и желания. Смешно это и забавно – начинать вместе. Такое бывает только раз. Понадобилось некоторое время. Мы ведь как-никак осваивали новый язык.

Если бы нам вздумалось отпроситься на выходные вдвоем, родители, в том числе мачеха Фреда, нахмурились бы и принялись совещаться.

Но мы просили только разрешения пару раз в неделю делать вместе уроки и встречаться ненадолго по выходным. Так что это было легко. И мы действительно делали уроки, нас не только тянуло друг к другу, мы были полностью совместимы, как ботаны из какого-нибудь спецкласса. Нам крупно повезло. Согласитесь.

На следующей неделе я уезжаю в прикольный школьный лагерь под названием «Маунт Фэрвезер», где учат быть прикольными, прикольно полагаться на себя, бегать по прикольным горам, правильно определять, где север, как развести костер, и, наверное, как зажарить на нем прикольные зефирки-маршмеллоу.

Эстер говорит, там мне будет хорошо. Говорит, что все это пойдет мне только на пользу. Ну и в чем она, эта польза? Уж точно не в том, чтобы торчать на какой-то горе с оравой клонов из частной школы.

Дэн, Эстель и Джейни учатся по обмену в Париже. Уехали на прошлой неделе. Снова слезы. Снова расставания.

Психолог сказал Дэну, что там ему будет хорошо. Может, даже добавил, что это пойдет ему только на пользу. Наверное, Париж и есть то место, где все только на пользу.

Я правда стараюсь жить настоящим, но что-то не особенно получается.

В стене окно. На окне штора. За окном луна. В дневнике можно писать даже белиберду, было бы желание; все равно это связь со страницей или хотя бы с мыслью об общении. Вроде бы.

Иногда я буду писать тебе, Фред; иногда буду писать себе. Иногда буду писать просто что вижу, ибо когда я вижу серпик месяца в меркнущем небе… я вижу не только его, но и тебя.

3

Понадобилась целая куча уговоров – в основном для мамы, – чтобы я перенеслась с пола гостиной на тот самый рекламный щит. Биб знала маму слишком хорошо. Выклянчить у нее согласие удалось четырьмя доводами:

– Я с нее глаз не спущу.

– Никто ее не узнает.

– Посыл – не «секси», а «волшебная сказка».

– Она сможет отложить деньги на путешествия.

Первые три предназначались для мамы с папой, четвертый – вообще-то для меня. Для моих родителей деньги, к сожалению, не стимул. В отличие от меня. Мне их вечно не хватает. А гонорар ожидался гигантский – это же глобальная кампания. (Со своими нынешними подопечными мне пришлось бы нянчиться до глубокой старости, чтобы заработать столько же, потому что платят бебиситтерам[3] самое большее двенадцать долларов в час.)

Деньги на путешествия я начала откладывать давным-давно. Еще несколько лет назад я условилась с родителями, что на летних каникулах между школой и университетом поеду не в Байрон-Бей на неделю, а присматривать за квартирой Биб в Нью-Йорке (в Верхнем Вест-Сайде, всего в двух кварталах от супермаркета «Зейбарс», так что с голоду не помру), пока тетя гостит здесь, в Мельбурне. Но пока что я, работая приходящей няней, подрабатывая во время школьных каникул и откладывая все, что могу, сумела скопить около трехсот долларов, а их не хватит даже на дорогу в один конец.

Даже когда мама наконец согласилась, было ясно, что от затеи с рекламным щитом она не в восторге.

Когда я заявилась домой с крашеными волосами – кстати, выглядели они шикарно, – мама чуть не закатила истерику.

Биб перевела все в шутку, разговаривая с ней в стиле газетных заголовков:

– Новые исследования показали: краска для волос не приводит к химической нейтрализации политической грамотности. Феминистка выжила, несмотря на профессиональную коррекцию бровей. Макияж: он смывается!

– Все это в былые времена считалось тяжким преступлением, – в порядке разъяснения сообщила мне Биб. Как будто я не слышала все феминистские лозунги, какие только есть, как будто сама не выдавала их при необходимости и когда было не влом.

– И постскриптум, мама: в нашем классе я единственная никогда не красила волосы, – сказала я.

– Уже нет, – ответила она, вскинув брови.

В студии фотографа устроили большое предварительное совещание, на котором Биб «консультировалась» с арт-директором, тот «консультировался» с визажистом, а тот, в режиме ожидания, – с колористом. Послушать их, так мои волосы – проблема глобального значения. Но что бы они ни делали, сразу стало ясно, что такой прически я еще никогда в жизни не видела.

Речь шла о каком-то «послойном» окрашивании, «текстурном» окрашивании и «секционном» окрашивании. И самое удивительное: хоть выбрали штук десять разных цветов и красили пряди по отдельности, заворачивая в фольгу, волосы по-прежнему выглядели, как мои, только будто бы их отдельно подсветили целым набором гламурных прожекторов.

Но пока профессионалы занимались волосами, скучища была ужасная. На «пробные» прическу и макияж ушел целый день. Вообще-то я бы и в десять раз дольше вытерпела, лишь бы увидеть, как Шарлотта позеленеет от зависти, когда я вернусь домой.

– Ты сама на себя не похожа, – выдавила она из себя и утопала к себе дуться.

* * *

Делая вид, будто ничего особенного не произошло, я ушла наверх и заперлась в ванной. Прямо насмотреться на себя в зеркало не могла. Выглядела я потрясающе. Глаз не отвести. Впервые за свою коротенькую никчемную жизнь Шарлотта оказалась права: я действительно была не похожа сама на себя. Как будто мне на лицо налепили произведение искусства.

Моргая, я таращилась на собственное отражение в зеркале. И видела сначала себя, а уже через мгновение – красивую маску. Лет на пять старше меня. Будь я в страшном кино, получился бы идеальный момент для первого нервного срыва. Может, маска заговорила бы со мной. Как мое уже спятившее и повзрослевшее «я». Из будущего. Меня передернуло. Я сама себя накрутила. Собрав волосы в конский хвост, я открыла кран и пустила воду.

Съемки состоялись перед самым концом третьего семестра, а рекламу на щит повесили в последний день каникул, когда мы уже собирались уезжать из города на четвертый семестр в «Маунт Фэрвезер» – так называется лагерь для выездных программ частной средней школы Кроуторн.

«Сроки жесткие, как рыбья жопа», как выразилась Биб.

Ругается она, будто живет с диагнозом. Говорит, это оттого, что слишком много времени проводит в коллективе.

* * *

Как только рекламу повесили на щит, она разошлась по всему Фейсбуку. Холли запостила ее первой, еще даже клей высохнуть не успел. Один клик клавиши – и превращение старшеклассницы совершилось. Была пустым местом, а стала загадкой.

Как только новость облетела Фейсбук, Холли надавила на кое-какие кнопки, и я тут же получила приглашение на пати к Лоре Дженкинс. Об этой вечеринке Холли протрещала мне все уши еще пару недель назад. Она хорошо понимает: я предпочитаю знать, когда из меня делают социального изгоя. Я нажала «Принять» (а что такого? Все равно заняться больше нечем) и закрыла ноутбук, как раз когда ко мне заглянула мама, проверить, уложила ли я вещи, а я вроде как уже справилась.

– Сибби, что это? – Она уставилась на мой многофункциональный, кроваво-красный швейцарский армейский нож особо крупных размеров. – Ты берешь с собой оружие? – Мама нахмурилась, несомненно, напоминая себе: не забыть бы выяснить, нет ли в моем классе малолетних правонарушителей.

– Это по желанию. Но да, я теперь почти гангстер.

Она засмеялась.

– У меня такое чувство, будто я посылаю тебя назад в прошлое, в каменный век.

– А может, так оно и есть, – и я театрально расцеловала свой мобильник. – Прощай, мое сердце, моя жизнь!

– Девять недель без эсэмэсок! Да у тебя большие пальцы атрофируются.

– Зато будут рубить дрова.

– Кажется, принято говорить «колоть дрова».

– Ага, точно.

– Обещаешь писать письма как можно чаще?

– Это принудительно. Но я бы все равно писала. Все твердят, что лишь Письмо Домой не дает свихнуться в одиночном походе с ночевкой.

Мама с сомнением окинула взглядом мои сумки и кавардак вокруг них.

– Может, тебе помочь?

– Мне полагается целый семестр быть самостоятельной, или тебе вернут деньги, так что, думаю, справлюсь.

– Трусы не забыла?

– Мам!

Она рассмеялась, направляясь к двери.

– Шутка!

Я и вправду несколько раз забывала что-нибудь важное, собираясь в поездки. Ну и что, подумаешь! Все недостающее всегда можно найти прямо на месте. Но на всякий случай на этот раз я начала со списка.

Ко мне прибежал Леони – он всегда волнуется, когда видит, что мы укладываем вещи: обычно это означает, что скоро за ним приедет симпатичный парень из собачьей гостиницы. Я успокоила пса, почесала ему спину и почувствовала себя виноватой за то, что приласкала его наспех, в последнюю минуту. Слишком уж я привыкла принимать его как должное, то есть чаще всего просто не замечать.

Он покладисто завилял хвостом-обрубком. Собаки – прелесть, они вообще не знают, что значит обижаться. Двенадцать лет назад имя «Леони» мне казалось самым красивым, какое я только могла придумать. Как гибрид «Леи», имя моей подруги, и «пони». Мама спросила, знаю ли я, что это женское имя, а наш щенок – мальчик. Не желая уронить свое достоинство, я, четырехлетняя, сделала вид, что в курсе этого. И нисколько не сомневалась, что Леони все равно. А папа из мужской солидарности всегда звал его Лео.

Перед тем как завернуть мобильник в толстые носки и уложить с остальными вещами – удобства ради, не вспоминая о том, что подписала обязательство не привозить в лагерь мобильники, – я отправила Майклу эсэмэску: «Скайп»?»

Майкл – самый давний и странный из моих друзей. Мобильнику он предпочитает «Скайп» – говорит, что роль голоса в разговоре определяет до пятидесяти процентов коммуникации в целом. А еще он считает, что выйти в «Скайп» – все равно что выбраться в люди, а значит, необходимость по-настоящему выбираться в люди для него отпадает. К тому времени, как я дошла до стола, он уже был на месте.

– Еще не в себе после смены часовых поясов? – спросила я.

– Немного.

– Как там Рим?

– Древний.

– Что смотрел в самолете?

Я советую Майклу, что посмотреть из попсы во время долгих перелетов.

– «Огни ночной пятницы». Ты была права.

– Так вот, реклама уже на щите.

– Видел.

– Большая, да?

– Большая-пребольшая. Огроменная.

– Огроменная. Хорошо хоть ее снимут к тому времени, как мы вернемся.

– Зато им удалось поймать облик настоящей Сибиллы.

– Это все из-за рассеянного взгляда, потому что мне хотелось удрать.

– И очевидно, что все это удачно отражает мысль… – Он задумался, подыскивая подходящий посыл рекламы.

– Видимо, «я хорошо пахну».

– В самую точку. А ты еще будешь браться за такую работу?

– Меня взяли только из-за Биб. Можешь себе представить, чего я наслушалась – мама до сих пор в ужасе. И кстати, об ужасах: сегодня я иду на вечеринку к Лоре.

– Начинается жизнь звезды. А тебе не хочется?

– И да, и нет.

– Потому, что будет и хорошо, и нет?

– Типа того.

Он кивнул.

– Что читаешь?

Он виновато улыбнулся и показал «Уолдена» Генри Дэвида Торо. А кого еще ему читать, если не Торо, перед отъездом в глушь? Он же Майкл.

– Ну ты кремень, Майкл.

Он просиял.

– Сибилла, а ты – сила!

– Спрашивать тебя, что мне надеть, бесполезно, так что, наверное, я звоню, просто чтобы сказать, что нервничаю.

– Надеюсь, там будет скорее хорошо-плохо, чем плохо-хорошо. Вот тебе немного Торо, – он нашел нужную страницу в книге и прочитал мне: «Я ушел в лес потому, что хотел жить разумно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил»[4].

– Хм-м, значит, если заменить «лес» словом «вечеринка»… ну вот, сомнений и колебаний сразу стало меньше.

Он улыбнулся и отключился, и на экране осталась только я с прощально поднятой рукой и думой о самом насущном вопросе всей жизни: что надеть?

Я закончила укладывать вещи, и мне еще хватило времени примерить пять-шесть вариантов в стиле «очень кэжуал» для вечеринки. Если тебя пригласили в последнюю минуту, не стоит выглядеть так, будто наряжалась изо всех сил.

Вот там, на вечеринке, я и поцеловалась с Беном Капальди, самым популярным парнем в нашем классе, а я-то думала, он меня в упор не видит. Да ладно, о чем я вообще? Я же знаю, что меня на его карте мира никогда не было. Со мной его карта даже рядом не лежала.

А о картах я задумалась потому, что боялась заблудиться, ведь я же знаю, что у меня топографический кретинизм, а скоро я уеду туда, где нет никаких ориентиров, где для городской девчонки все выглядит одинаково – ни зданий, ни указателей, где без карты не обойтись никак… словом, куда-то в дикую глушь.

4

воскресенье, 7 октября

Все вещи уложены. Все галочки проставлены.

Спроси печаль: а может, здесь побудешь, печаль?

Да, дурацкий вопрос. Сама знаю.

Печаль уложена.

Молнии на сумках застегнуты.

Соберись, чтобы держаться бодрячком за последним ужином дома перед лагерем.

Улыбочку.

5

На вечеринках я чувствую себя не в своей тарелке. Нет, мне правда хочется, чтобы меня приглашали. Когда меня не приглашают, мне грустно, и вообще ужасно слышать, как все предвкушают до и обсуждают после то, к чему ты никаким боком не причастна. Хватит и того, что приходится улыбаться и делать вид, будто я уже пресытилась вечеринками. Но когда меня приглашают на вечеринку, я сразу же начинаю паниковать.

Как только я попадаю туда, где со всех сторон визг, хиханьки, алкоголь, оглушительная музыка, беспорядочные половые связи и разнузданные танцы – все, я мрачнею. И все это меня ничуть не прикалывает. Я вообще не «прикольная». Я серьезная. Ответственная. И я беспокоюсь, что мои подруги напьются, что им в спиртное подсыплют какой-нибудь гадости, что они поранятся и перепачкаются, что их используют, что они забеременеют, подхватят венерическое и захлебнутся в собственной рвоте.

В довершение всего я никогда не знаю, что надеть.

И пить я не люблю, а приходится делать вид, что я пью, чтобы хотя бы казалось, что я «прикольная» и что «прикалываюсь».

Раньше мне нравилось танцевать, пока я не услышала от одного мальчишки, Билли Гардинера, что танцую как тарантул-паралитик. Так что теперь я танцую, только когда вокруг почти темно и народу так много, что меня все равно никто не увидит.

* * *

Так что типичная вечеринка для меня – это безуспешные попытки разговориться с теми, кто уже успел выпить, зависание возле еды, болтовня с родителями, походы в туалет в надежде, что к тому времени, как я выйду, явится побольше знакомых, поиск в саду или в кухне удобного места, чтобы проходящие мимо перебрасывались со мной парой слов, а позднее – патрулирование окрестностей и проверка, что с моими подругами все в порядке и они в состоянии добраться до дома. Холли говорит, я больше похожа на секьюрити, чем на гостью вечеринки.

Но вечеринка сразу после рекламного щита прошла по совсем другому сценарию. Началось с того, что, когда я прибыла, весь народ смотрел не сквозь меня, а прямо на меня.

Холли встретила меня громким «привеетиик, муа-муа», потащила обниматься с Гэб и Авой и раздула из истории с рекламным щитом настоящую сенсацию. Обычно мне неловко оказываться в центре внимания, но поскольку я уже все рассказала Холли, а она успела выпить три стопки водки с клюквенным соком, в центре внимания очутилась скорее она, и это нас обеих полностью устраивало.

А несколько часов спустя, когда Бен Капальди, похоже, успевший надраться, нарисовался, шатаясь, в пределах видимости, и сказал (мне!): «В твою пульхритудо даже не верится», я… не нашлась с ответом. Только трезво вскинула бровь. Когда я репетировала перед зеркалом, поднимая только одну бровь, мне бы и за миллион лет не пришло в голову, что это умение мне понадобится на людях. Я улыбнулась и отвела глаза. Но так и не придумала, что сказать. А мое сердце трепыхалось, как рыба на крючке, и я гадала, случалось ли хоть когда-нибудь такой девчонке, как я, отвернуться от такого парня, как Бен.

Может, это было неправильно – затрепетать, когда я мельком заметила его изумленный взгляд? Этого красавчика? Парня, в которого влюблены все поголовно? Хоть с моей стороны такой жест и выглядел как поигрывание мускулами, на самом деле это была просто-напросто паника. Стратегия «сомневаешься – прячь голову в песок». Супер.

И потом, он что, думал, я не знаю, что значит «пульхритудо»? Естественно. Где уж ему было заметить, что Последние Три Года мы с ним сидим на латинском в Одном и Том Же Классе. Вообще-то стремный комплимент. Такое корявое слово, а означает красоту. И потом, это он у нас «пульхритудный». Он у нас ходячая иллюстрация мужской красоты.

И я целовалась с этой иллюстрацией.

Уснуть сегодня без шансов. Мой внутренний будильник застрял в режиме повышенной боеготовности. Я психую, думая, что уже утром мне ехать в лагерь, и от этого воспоминания о поцелуе крутятся в голове нон-стоп. Терпеть этого не могу. Хочу послушный мозг. Хочу мозг, которому скажешь «пора спать», а он тебе – «слушаюсь!». Ну-ка, мозг, сидеть! Катись! Умри. А мой мозг заявляет: да пошла ты, мне по приколу. Сегодня он ведет себя, как те подопытные крысы, которые приходят за новой дозой кокаина и никак не могут остановиться, хотя на самом деле им нужна еда.

Хм, еда. Есть уважительная причина наведаться к холодильнику, к самой секретной родительской заначке с темным шоколадом. И прихватить стакан ледяного молока.

1:47 ночи. Мозг по-прежнему наотрез отказывается подчиняться хозяйке. Свершилось. Нет, это был не сон: я вообще не спала. Но как? Недоверчивый взвизг вырывается из моего солнечного сплетения и глохнет в подушке, которую я прижимаю к лицу.

Почти наверняка тут не обошлось без Холли. Она ловкая манипуляторша, с восьмого класса убеждающая меня, что в моей жизни недостает мужчины. (Стратегия обороны: закатить глаза, заявить – нет, спасибочки, ни за что, никогда, не интересуюсь, пока тебя не обсмеяли, не отвергли, не перестали приглашать).

Не прошло и часа после того, как я, нарочно игнорируя его и изобразив равнодушие, заметила неладное.

Сибилла Куинн и Бенджамин Капальди?

Да вы шутите.

Сиб и Бен?

Быть того не может.

На нас оборачивались. У него был вкус пива, улыбок и популярности, от него пахло свежим потом после танцев, и он, похоже, так и не понял, что я целовалась впервые. А если и понял, то промолчал.

* * *

Так что, наверное, Земля слетела со своей оси и понеслась, очертя голову, к новой вселенной, расплескивая и проливая океаны, роняя ледяные шапки с полюсов, выворачивая с корнем деревья, потому что я каким-то образом сумела перешагнуть черту и встать в один ряд с популярными девчонками. Вот только ничего я не перешагивала. Это черта, должно быть, передвинулась, а я и не заметила. И растерялась. А заодно и от того, как на меня смотрели после поцелуя с Беном. Эти взгляды говорили: «ты?!» А потом меня оценивали заново. Тасовали колоду. Как будто даже аккомпанемент вдруг сменился: если на вечеринку я заявилась под непритязательное «ля-ля-ля», то уходила под триумфальное «ба-бум-чака-бум-чака».

Сигнал эсэмэски вырывается из моего мобильника, а он уложен в ботинок. Холли? Если только не… да нет, не может быть! Бен? Сердце скачет в груди, я откапываю мобильник и вспоминаю: Бен даже не знает мой номер. Ну конечно, это Холли. Она пишет: сцуко, ты что, в постели с ним?

Я: крыша поехала?

Холли: еще скажи, что не любишь его.

Я: нет.

Холли: тогда ты еще дурее, чем я думала, а значит, совсем дурная.

Я: спать иди.

Холли: быть может…

Я: быть может, заткнешься уже.

6

понедельник, 8 октября, 4 часа утра

Нет вестей – вовсе не хорошая весть.

Я-то знаю.

Случиться может что угодно, и единственная правда жизни – это смерть.

Коротко получилось. Зато уже третья запись в дневнике.

Конец.

7

Сексуальное воспитание раньше называлось «Жизненные факты». А что, уместно: строгий тон выпуска новостей с оттенком газетного заголовка. Выглядит и вправду грозно, предвещает что-то грандиозное.

Если почитать статистику, а ею наш дом битком набит, – полно подростков начинают сексуальную жизнь очень-очень рано, как только переходят в старшую школу, но в маленьком мирке среднего класса, где я живу, есть много подростков, намного больше половины, которые в свои шестнадцать или даже семнадцать лет еще ничего не пробовали ни разу. Это я по опыту знаю (ясно же, что я из таких).

И все равно в шестнадцать лет эти пресловутые «был у тебя секс или нет» порой ощущается как принадлежность к другому миру. Друзья, которые раньше были лучшими, не то чтобы исчезают, – просто эмигрируют в другую страну.

Тогда уже сколько ни тверди себе, будто бы ничто не изменилось, на самом деле все-таки изменилось. Страшно, что про все твои дурацкие давние секреты будут шептаться на чужой подушке или же их вытеснят чужие секреты, получше твоих.

Такая же широкая, как пропасть между «был секс» и «не было секса», бездна разделяет мою жизнь в фантазиях и мою жизнь в реальности, вымышленных парней и реальных парней.

Точнее, разделяла до прошлого вечера, когда я поцеловала героя моих фантазий. Это было потрясение основ и столкновение миров.

Очень досадно и, по-моему, нелогично, что можно знать все, что только можно знать про секс во всех его видах, вариациях и отклонениях – теоретически, и все-таки не знать ровным счетом ничего, если у тебя не было его. Его. ЕГО!

Из-за девственности я чувствую себя неопытной, инфантильной, неотесанной, беспонтовой.

Положа руку на сердце, это все равно что в Рождество сидеть за детским столом, пока мои ровесницы вовсю пьют шампанское из высоких бокалов и пользуются настоящими столовыми приборами.

Прибавьте к этому необходимость вести себя, будто это круто… тоже мне проблема… это мой выбор…

К тому же это ведь я, а я даже у ровесников авторитетом не пользуюсь.

Моя девственность ощущается не как чудесный дар, который однажды достанется какому-нибудь счастливчику, – скорее, как что-то такое, от чего обязательно надо избавиться, как от брекетов, и вот тогда-то начнется настоящая жизнь.

Но страшно бесит то, что я, хоть мне и не терпится вычеркнуть «секс» из списка дел, нисколько не чувствую в себе готовности снять перед каким-нибудь парнем хоть что-нибудь из одежды, кроме самой верхней. Вот почему еще до того, как я успела проснуться толком, все мои мысли были поглощены сложностями и явной маловероятностью секса с Беном Капальди в полностью одетом виде.

Каково это будет – увидеться с ним сегодня? Губы все еще саднят, подбородок поцарапан. Но ведь предполагался просто поцелуй, верно? Обычное дело для тусовки? Пожалуйста, фея тусовочного интима, умоляю, явись ко мне и объясни, какую маску мне надеть сегодня утром. Дружелюбную, но отчужденную? Небрежно обняться в знак приветствия? Игнорировать его, пока он не успел проигнорировать меня?

О чем я только думала? Мы ведь пробудем вместе в дикой глуши целых девять недель.

8

понедельник, 8 октября, 5 часов утра

Лу, не хочешь писать о чувствах – пиши о фактах.

Я встретила Фреда в прошлом году.

Нас познакомил наш общий друг Дэн Серейл.

Мы посмотрели кино, съели по рожку мороженого с ежевикой, поцеловались и договорились встретиться снова.

В конце третьего семестра девятого класса я пригласила его к нам на вечер.

Это был сюрприз.

Парня я не искала.

Мы пробыли вместе пять идеальных месяцев.

Он умер, попав в аварию на велосипеде. Умер прямо на месте, его не удалось реанимировать, говорили, что он скончался мгновенно от черепно-мозговой травмы.

Потом были похороны.

Развеяли прах.

Когда начался учебный год, в школу я не вернулась. Я чуть не сошла с ума. Все остановилось.

В этом семестре я должна была участвовать в чудесной новой программе обмена студентами для государственных школ.

Трое моих друзей, Дэн, Эстель и Джейни участвуют в этой программе обмена по французскому.

Когда пришло время, я не смогла оставить Фреда.

Я решила остаться в той же стране, где он.

Об этой причине я не сказала никому, кроме Дэна.

Может, это и похоже немного на шизу, но мне надо было так поступить.

Дэн не мог дождаться, когда уедет из города, который убил Фреда.

Мы оба прекрасно понимали, что наши решения растут из одного и того же корня. Из того места, где пол вдруг проваливается у тебя под ногами, и все уже никогда не будет таким, как раньше.

С тех пор как не стало Фреда, я дважды в неделю ходила к психиатру по имени Эстер, специалистке по подросткам и горю.

Я сплю так себе.

Я бодрствую так себе.

Первые три семестра этого года я пробыла на домашнем обучении. Отметки у меня превосходные.

Сегодня начинается четвертый семестр в новой школе.

Мне незачем рассказывать другим про Фреда, разве что я сама захочу.

Эта новая школа – частная, называется «средняя школа Кроуторн», и в десятом классе ее ученики отправляются жить и учиться в другое место. Едут они в школьный лагерь под названием «Маунт Фэрвезер» на целый семестр – открывать для себя, что на самом деле значат самостоятельность и лидерство, и приобретать опыт.

Это лагерь в горах.

И этот уютный лагерь обещает самый настоящий, суровый опыт жизни на лоне природы… умение приспосабливаться… вечные ценности… практические навыки для… факультативных… занятий… и тэдэ, и тэпэ… обучение как приключение… воспитание… бла-бла… узы… бла-бла… испытания.

Каждый ученик проводит в «Маунт Фэрвезер» целый семестр, то есть четверть десятого класса. И я – одна из тех, кому предстоит с удовольствием приобретать опыт жизни в лагере весь четвертый семестр.

Там будет множество замечательных мероприятий, в которых я поучаствую, в том числе (но не только) прогулки пешком, кроссы по пересеченной местности, групповые и одиночные походы, скалолазание, сплав на каноэ, верховая езда и исследование окружающей среды прямо на месте.

Уроки будут идти пять дней в неделю, с четверга по понедельник. Включительно. А вторник и среда будут нашими выходными, чтобы мы могли блуждать в глуши, не сталкиваясь с туристами, приезжающими на обычные выходные, и не досаждая им, и чтобы они, в свою очередь, не досаждали нам.

Это пойдет мне на пользу. Таков приказ.

Здорово будет начать все заново.

Здорово уехать из дома.

Здорово познакомиться с новыми людьми.

Здорово подышать свежим воздухом.

Здорово прийти в форму.

Здорово пообщаться с отличным психологом.

Так здорово, что аж самой не верится в мою гребаную удачу.

9

Родителям настоятельно посоветовали попрощаться с нами дома. В школе правильно сообразили: истерия заразна. Так что я успела пошушукаться с Холли, пока все бродили туда-сюда с возбужденным, подавленным или похмельным видом, а подтянутые и спортивные учителя помогали грузить вещи в автобусы.

Бен неподалеку ржал в компании своих дружков-качков, глаза бы мои их не видели. Среди них выставлял напоказ загорелые, накачанные на спортпите мускулы звезда гребли и футбола – белобрысый Билли Гардинер. С другой стороны, если к тебе в друзья набиваются все подряд, тут уже не до контроля качества.

– Ничего же не было, так, ерунда, – я делаю вид, будто сама в это верю.

– Да вы чуть было сексом не занялись, а это уже не ерунда.

– Ничего подобного. Просто поцеловались. Может, хватит об этом?

– Когда с Беном Капальди такое случилось в последний раз – ну, то есть раньше, – с ним была Лора, и они встречались… какое-то время.

– Все, проехали. Он даже не в моем вкусе, – я грызу заусенец. Всегда мечтала этак небрежно заявить насчет «не в моем вкусе» – хотя это наглая ложь, о чем прекрасно знает Холли.

– Не в твоем вкусе? В твоем – это помесь ботана с придурком, дорогуша, а этого тебе и даром не надо.

– Ну спасибо.

– А что такого? Что есть, то и говорю, – заявляет Холли. До меня доходит, что иметь откровенную подругу – та еще палка о двух концах, но я же в отношениях ни черта не смыслю, а она умеет все разложить по полочкам.

– Да нет, ты права, а значит, такой парень, как Бен Капальди, не про мою честь.

– Ты что, не врубаешься? Дело не в том, кто ты. А в том, кем ты хочешь быть. Тебе решать. И все из-за того рекламного щита. Никто уже не знает, кто ты такая. Весь класс в непонятках.

– Щит – это вообще не я.

– Можно подумать, ты уже все перепробовала. Откуда тебе знать?

– Я Дарья[5]. У меня даже доставучая младшая сестрица есть.

– Это раньше ты была Дарьей. А теперь можешь быть Ханной Монтаной[6].

– Она ведь даже не из мультика.

Мы обе задумались о дефиците достойных образцов для подражания женского пола в популярных мультсериалах. По крайней мере, в эти мысли погрузилась я.

– Сибби, ты же можешь одним махом перескочить из грязи в князи. Можешь стать няшей, а это не каждому дано, – иногда Холли выражается так, будто репетирует карьеру своей мечты в мире модной журналистики.

– Слово-то какое – ня-яша! Бр-р! Не хочу, чтобы меня опекали или относились, как к ребенку…

Холли вздыхает, стараясь не раздражаться.

– А ты считай это просто турпоездкой в Няшаленд. Не понравится – уедешь.

– Понравится? Еще чего!

– Ты понятия не имеешь, ты ведь там раньше никогда не бывала. А такие парни, как Бен Капальди, всем по вкусу. Всем хочется умных, прикольных, спортивных и симпатичных.

– Если это правда, тогда я точно в пролете.

– Зато у тебя есть секретное оружие, которого нет у других девчонок.

– Какое?

Она что, опять про этот дурацкий рекламный щит? Не могу же я повсюду таскать его за собой!

Холли улыбается.

– Твоя лучшая подруга – это я.

10

Хоп!

«Мягчитель».

Хоп!

«Аберрация».

Хоп!

«Лучезарно».

Хоп!

«Еженощный».

Хоп!

«Предиктор».

Хоп!

«Одуванчик».

Хоп!

«Незыблемо».

Слова из девяти букв.

Эту головоломку каждый день публикуют в газете: сколько слов можно составить из девяти перемешанных букв, вписанных в квадраты три на три, и какое слово получится, если использовать все девять букв. «Хоп!» – вот сколько времени требуется Майклу, чтобы увидеть слово из девяти букв: ровно столько надо, чтобы моргнуть глазом.

Только один раз я видела, как он задумался над словом «превенция» и сказал: это может быть только одно слово, но я никогда не видел, чтобы им пользовались. Да ты что! Потому что меня зацепило само его удивление – то, что он никогда не встречал такое слово. Я удивилась бы, если бы его хоть когда-нибудь видела я. И удивлюсь, если вообще увижу. Я даже не надеюсь хотя бы раз в жизни увидеть это слово. Кроме как в разделе головоломок.

Он говорит, все дело в том, насколько быстро мы читаем, потому что мы скользим взглядом по буквам и строчкам постоянно, прочитываем множество слов, целые матрицы из букв так же быстро, как моргаем. Но, по-моему, важно и то, насколько ты начитан и какой у тебя словарный запас, потому что давайте уж начистоту: сколько у вас знакомых, которым хотя бы раз в жизни понадобилось слово «превенция»? Не то чтобы очень много. Наверное, по пальцам можно пересчитать.

Может, даже девять.

Вот я и стараюсь не думать о том, что в автобусе он сел впереди, почти рядом с учителями.

11

понедельник, 8 октября

В аварии автобус не разбился.

Сидела рядом с какой-то тихоней, не помню, как зовут, ну и ладно. Проезжали мимо большого озера, в котором, не дрогнув, тонули деревья.

Лагерь. Выглядит точь-в-точь как в рекламном буклете.

Указатель гласит: «Средняя школа «Кроуторн», лагерь «Маунт Фэрвезер». О прибытии сообщите администрации».

Архитектурный стиль – псевдоутилитарный, а может, и просто утилитарный. Что в переводе означает: функциональный, но с прицелом на то, чтобы казаться ОЧЕНЬ функциональным, иными словами – демонстративно-функциональный.

Пахнет – зашибись. Лимоном от эвкалиптов и ангофор.

Полный рот еды – омном-ном. Что ела, не помню. Подогретое по последнему слову техники.

Холодно, здесь гораздо холоднее, чем в городе.

Когда я вижу синеву далеких гор… Я вижу ее и для тебя, Фред.

Когда я вижу, как девушка с затаенной тоской смотрит на симпатичного парня…

Вокруг только и разговоров что о вон той рослой девчонке, Сибилле. Она что, какая-то знаменитость? А мне-то какое дело?

О скорби написано очень много, слишком много.

Психотерапия, помогающая справиться со скорбью и горем, – процветающая отрасль, а также маленький персональный ад для тех, кто через нее проходит. Она кажется совершенно неуязвимой для глобальных финансовых кризисов. Наверное, как пищевая промышленность.

Скорбь с удобством паразитирует в условиях почти любого питающего ее организма, и сама представляет собой непрестанно мутирующий деятельный организм с постоянно пополняющейся клиентурой. Она порождает нескончаемый голод, нескончаемую боль, неутолимые муки для новых сердец, мозгов, кишок – ежеминутно, ежедневно, ежегодно.

Это как бритвенно-острый край сломанного зуба, вновь и вновь вонзающийся в мягкую, истерзанную розовую десну.

Туннель с односторонним движением без гарантий второго выхода.

То, через что приходится пройти. Пережить. То, что надо спрятать в прошлом. Такое широкое, что невозможно… такое низкое, что никак нельзя… такое высокое, что нипочем не… такое… то, что сдавливает легкие, наполняет слезами глаза, питает темное время суток, раньше предназначавшееся для сна. Только не утонуть в ней. Не дать ей раздавить тебя зловещей тяжестью. Не погрязнуть в ней. Не дать ей одержать победу. Надо работать над ней, встретиться с ней лицом к лицу, размять ее, как пластилин, превратив в то, чем можно обработать рану, поплевать, разжевать, придавить, и сердце исцелится, у него появится щит и целебный бальзам. Это место, чтобы прятаться, выть, касаться сокровенных воспоминаний, будто они – пугливые птицы, мелькающие тени, которым нельзя, никак нельзя исчезнуть.

Так где же здесь найдется место моей великой и ужасной печали? Куда ее девать в этой светлой комнате – творении дизайнера интерьеров с шестью койками и пятью незнакомыми и странными девчонками плюс я сама – естественно, самая странная из всех? Надо найти для нее место, темный и глубокий укромный уголок.

Надо попытаться выглядеть общительной и не привлекать излишнего внимания лагерного психолога – которая всегда начеку! Полностью в курсе моих особых потребностей! Готова прийти на помощь по первому моему зову! В любое время дня и ночи! Не стесняйся. Не надо.

* * *

Если бы ты не умер, если бы не потерял головы, – да, я все еще злюсь на тебя, – мне не пришлось бы тратить время на некую Эстер, которая носит дрянную обувь и деликатно отводит взгляд, когда рыдания жгут меня изнутри, но я держусь, обуздываю их дыханием и длинными паузами, потому что рыдать в присутствии доброжелательной Эстер было бы слишком чудовищно. Что бы ни случилось, никак, ни в коем случае нельзя дать ей повод придвинуть большую, специально для клиники выпущенную коробку бумажных платков без рисунка поближе ко мне по тиковому журнальному столику, на котором даже при свете солнца не видно ни единой пылинки. Хорошей пациентки из меня не вышло, Фред.

Зато наедине с собой я преуспела в искусстве скорби.

Если бы ты только не… тогда мне не пришлось бы готовиться к игре в кошки-мышки с лагерным психологом. Ее зовут… Боже, не помню, но не Эстер. Надевать уместную, правильную маску специально для замечательного лагерного психолога… понятное дело, невеселую – после всего, через что я прошла и продолжаю идти, но мало-помалу прихожу в себя, понемногу открываюсь новому жизненному опыту. Взаимодействую с окружающими. Постепенно исцеляюсь. Ага. Урок я заучила наизусть. Я справлюсь. Ведь справлюсь же, да?

Но на самом деле я застряла, Фред. Застряла на третьей стадии горя – или это уже четвертая? На ненависти к себе и злости к тебе. А может, тут примешалась и пятая – или она шестая по счету? Депрессия? Но шестой пока и в помине нет – или она на самом деле седьмая? Осознание. Тестирование новой реальности. Их нет.

Только тоска по тебе.

Вообще-то психиатры не приветствуют попытки разделить горе на стадии. Я сама нашла их классификацию, распечатала и потеряла. Идея препятствий утешает. Даже если не удается преодолеть ни одно из них.

Страшнейшая мука в мире – момент после пробуждения. Вспоминать заново, когда сознание дает пощечину с первым же утренним вздохом. Вновь раздирает незатянувшуюся рану.

Стоит ли рассказать кому-нибудь о запутанных сновидениях, в которые снотворное изредка утаскивает меня в страшные места на несколько часов, недостаточных для сна?

12

В столовую нас погнали сразу после приезда – слушать зажигательную приветственную речь директора, доктора Квонг. Ким Квонг. Миниатюрная, неглупая, элегантная, она, конечно, мигом получила кличку Кинг-Конг. Никто ее, разумеется, не слушал – все перевозбудились, и толпа бурлила, как в «Разрушителях легенд», когда собирают кучу таблеток «алка-зельтцер» в замкнутом пространстве, добавляют воды и вышибают таким способом дверь. Помню только привычные слова – «возможность», «ответственность», «лидерство», «трудности», и пошло-поехало.

А теперь распределяют нас по корпусам. Этого все и ждали. Совсем как в «Гарри Поттере», только освещение здесь ярче и шляпы нет.

Мою фамилию прочитали в списке корпуса «Беннетт», после Холли и Элайзы, я воскликнула «й-есть!», а Софи Уоткинс съязвила: «Было бы чему радоваться!»

Шесть человек на корпус, и даже койки уже распределены – на каждой свой номер. Никаких споров, никаких обменов.

Мне повезло: досталась нижняя койка у стены. Как раз то, что надо. Я – ученица номер тридцать пять.

Свой номер полагается выкрикивать, если мы соберемся на спортплощадке в экстренном случае. Но какая разница, у кого какой номер, если в буше начнется пожар или в лагере взорвется бомба? Представляю, что будет, если все начнут выкрикивать номера одновременно или забудут свои. Дикая мешанина из цифр! Как будто больше заняться нечем, кроме как орать номера.

Такая здесь система – их здесь, похоже, любят. Если мы откроем дверь после того, как все карточки-пропуска уже провели через щель панели возле двери, раздастся сигнал тревоги (не для нас). Они бы нам и микрочипы вживили, если бы думали, что родители согласятся.

* * *

По пути к выходу встречаю Майкла.

– Какой у тебя номер, Сибилла? – спрашивает он.

– Тридцать пять. А у тебя?

– Сорок девять. Я надеялся, что будет простое число, но поменять же не попросишь.

И он гримасничает так, что сразу ясно: он сам знает, что даже заикаться о таких вещах стремно, но со мной можно, и он этому рад.

Только Майкл способен расстроиться, что ему не досталось простое число. У него есть аж несколько книг об одних только простых числах. Когда я вижу на лице Майкла мечтательную и туманную улыбку и спрашиваю, о чем он задумался, он обычно отвечает, что о простых числах. А на моем лице то же выражение означает, что я размечталась о еде. Или, после вчерашней вечеринки, о Бене Капальди. Нет уж, с этим пора завязывать.

А если у Майкла встревоженный вид, скорее всего, он размышляет о сложностях государственного управления или о природе сущего. Мой встревоженный вид обычно значит, что меня не покидает ужасное ощущение, будто бы я забыла что-то важное, или посеяла мобильник, или ключи, или очки (опять!), или хочется есть, и неизвестно, когда удастся перекусить в следующий раз.

Когда Майкл спокоен и расслаблен, как правило, это потому, что он только что закончил длинную изнурительную пробежку, решил длинное и трудное уравнение или разучил длинную и сложную пьесу на фоно. Я выгляжу расслабленной чаще всего после того, как удалось вздремнуть на йоге, или с чувством, не торопясь, почитать роман девятнадцатого века, или найти мобильник, ключи или очки.

Мы выходим на непривычно будоражащий свежий воздух, и у меня вдруг начинает щемить сердце от тоски по дому. Долгие недели мы строили планы, готовились, покупали немыслимое снаряжение, гадали, с кем нас поселят, – и вот на тебе, начинается кошмар.

13

понедельник, 8 октября (позже)

Сразу после прибытия, пока остальные прямо-таки пищали и визжали от избытка чувств, я с трудом сдерживалась, чтобы не броситься с воплем за уезжающим автобусом, умоляя: заберите меня отсюда, пожалуйста, я передумала!

Я старалась не замечать взгляды «кто эта новенькая?». Вместо этого я сосредоточенно дышала и спокойно разбиралась, что к чему.

А автобус я бы все равно не догнала, даже если бы попыталась.

Двенадцать спальных корпусов. Снаружи – широкая тенистая веранда; внутри – одна спальня с тремя двухъярусными кроватями; одна кухня – кухонный стол, раковина, маленький холодильник, большой стол, шесть стульев; одна ванная – две умывальных раковины, два унитаза, две душевых кабинки, одна хозяйственная раковина, один большой встроенный сушильный шкаф.

Горстка других зданий, размером побольше. Одно – для учителей, живущих при лагере; еще одно – учебный корпус с классами, библиотекой, студией, мультимедиа-аудиторией; одно – зал для собраний, он же столовая, он же общая комната отдыха для учащихся, и при ней – кабинеты для занятий музыкой; а дальше – административный корпус, изолятор, учительская и комната отдыха для учителей, кабинет психолога, помеченный крестиком на моей карте. В еще одном здании – бойлер, прачечная, сушилка, склад с запасами еды и постельного белья, сбоку – гаражи, второе строение для садового инвентаря, спортивного снаряжения, каноэ, велосипедов и тому подобное. Единственный дом сравнительно давней постройки – коттедж директора, само собой, отремонтированный.

Длинная извилистая дорожка ведет от столовой к огромному саду, огороду и грядкам с зеленью, окруженным живой изгородью, так что пока не видно, где нас будут нагружать работой. И ухоженная спортивная площадка.

Территория огромная, много акров земли, по периметру – широкая кольцевая дорога для защиты в случае лесного пожара.

Корпуса искусно вписаны в пейзаж с продуманно расположенными тенистыми деревьями, благоухающими кустами, вьющимися тропинками, и все строения обращены фасадами к большому участку в центре с многочисленными столами для пикников, скамейками и несколькими красивыми группами деревьев. Здесь в хорошую погоду можно учить уроки и обедать.

Все здания построены из мореного дерева, крашенного в серебристо-серый цвет, с малиновыми дверями в качестве оживляющего штриха – в тон цветущим каллистемонам и эвкалиптам.

Теперь все, что мне остается, – слиться с окружающей обстановкой, забыться и начать зачеркивать дни на стене моей камеры.

14

Я думала, мне много чего не понравится в здешней жизни – перебор со спортом, отстойная кормежка, все эти мероприятия на свежем воздухе, – но чего я не учла, так это того, что все время придется быть на виду. Как бывает, когда тебе надо по-большому и приходится ждать, когда вокруг никого не будет. Или когда хочешь выдавить прыщ. А здесь все слишком открыто.

Я привыкла к моей широченной, как мир, двуспальной кровати, где можно разложить что я хочу и где хочу – ноутбук, книги, журналы, тарелки, чистое белье, которое все равно потом придется убрать… А эту узкую койку я видеть не могу. Как в тюрьме (наверное). Каждый раз просыпаюсь, поворачиваясь во сне и натыкаясь на стену. Еще есть паршивый узкий шкафчик для одежды и большой общий шкаф для обуви и рюкзаков.

Встроенные полки за кроватью – единственная территория, которая по-настоящему моя. На моей полке три окатанных морем стеклышка. Три ракушки. Мой айпод. Книги. Фото нашей семьи. Мое фото с мамой, которое сделала Биб. И цветы – это маме пришло в голову дать мне с собой вазочку. Я думала, это как-то глупо, а оказалось, что здорово. Вдобавок я захватила плакат с Тейлором Китчем, чтобы каждый вечер желать ему спокойной ночи.

После того, как все несколько месяцев психовали, гадая, кого где поселят, распределение по корпусам прошло гладко. Мы попали в корпус «Беннетт». С нами новенькая – Лу. Она до сих пор не разговаривает и никем не интересуется. На лице у нее написана то скука вообще, то какая-нибудь конкретная скука. Она возится со своим фотоаппаратом. Потом убирает его и начинает сосредоточенно катать шарики из голубой замазки, при помощи которой клеят на стену плакаты. Определенно социопатка. Может, даже с приветом.

Холли занимается ногтями, включив на айподе Сию, и время от времени фальшиво мычит, подпевает.

Пиппа читает пятикилограммовый французский Vogue и говорит, что это для домашки, biеn sûr[7].

Энни, у которой нет режима регулировки голоса, на полную громкость настаивает в ванной, что надо спасти паука, которого Элайза уговаривает ее прибить. Элайза объясняет:

– Глупая, у них же есть друзья. Они размножатся, вернутся и упадут на нас с потолка. Тебе-то хорошо, а я на верхней койке.

Пиппа переходит с Vogue на какую-то книжку про солнечные знаки, восклицая: «Божечки мои, все правильно… ужас… ни за что бы не подумала… вот-вот, именно… ну прямо как в зеркале себя вижу… упс, не тот знак… вот он, мой… божечки, а тут вообще в самую точку!»

Энни, которая была бы большущим лабрадором, родись она собакой, выходит из ванной и просит Пиппу прочитать про Стрельца, но послушать не останавливается – вся в делах: жалуется, что ей досталась нижняя средняя койка, строго предупреждает нас, чтобы не вздумали пользоваться ею, как общим диваном, и грозит Элайзе (миниатюрной борзой-уиппету, звезде собачьих бегов на длинные дистанции), чтобы не наступала на ее кровать по пути наверх, на свое удачнее расположенное, престижное ложе на верхнем ярусе.

Здесь слишком много внимания уделяют фитнесу и всякой физической активности под открытым небом. Против свежего воздуха я ничего не имею, но разве это не чересчур? Хотя бы чуточку? Вчера я пробежала первый обязательный кросс длиной в три мили. Лицо у меня разукрасилось оттенками гибрида свеклы с помидором, о чем Холли, покатываясь со смеху, заявила так, чтобы слышали все. Весь семестр мы будем бегать как минимум два таких кросса в неделю. Сегодня каждая моя мышца-связка-сухожилие ноют и жалуются, все у меня болит. Я вся болю.

Сегодня Холли сообщила, что перед отъездом сюда сделала лазерную эпиляцию. Целых шесть сеансов(!), а мне ни слова не сказала. Я думала, здесь мы зарастем, как дикарки. Теперь, видимо, зарасту я одна. Могла бы и пораньше сказать.

По утрам жуткий дубак. Бетонный мозаичный пол у нас в ванной холодный, как лед. В каждом корпусе есть открытый камин. В наши обязанности входит самим возить дрова для него, а колоть их – уже нет, после инцидента в конце прошлого семестра: какой-то кретин чуть не оттяпал себе ступню.

Корпус «Беннетт» дежурил по столовой в первую неделю – это называется «вахта «Камбуз». Есть и другие не менее грязные работы, их будем выполнять поочередно: вахта «Территория» (борьба с сорняками), «Грядки» (работа в саду и огороде), «Социум» (общественная волонтерская работа в Хартсфилде) и «Техобслуживание» (проверка запасов топлива для каминов, покраска и починка изгородей, чистка курятника). Вахта «Корпус» – бессменная: целый список задач, чтобы содержать наши жилые помещения в чистоте, заниматься стиркой, убирать в кухне, стелить постели и тому подобное. Наши корпуса инспектируют на предмет «чистоты» и «порядка» каждое утро после завтрака – кстати, только завтракать нам можно или у себя в корпусе, или в общей столовой.

Вахта «Камбуз» омерзительна и скорее всего сопряжена с риском для здоровья. Сначала надо накрыть столы – это еще полбеды. Но после еды приходится отскребать тарелки – буэ, целая гора биотоксичного блевотного месива, – и вдобавок отделять остатки овощей от огрызков мяса: первые – в компост, вторые – в мусор. Холли валила все в одну кучу и надулась, когда я велела ей сортировать объедки как полагается.

Парням и девчонкам не разрешается общаться – это писаное правило, – и строго-настрого запрещено встречаться в любое время «после наступления темноты». На уроках и в столовой мы сидим все вместе, но наши корпуса стоят отдельно и в походы мы тоже ходим сами по себе. Можно подумать, о существовании геев и лесбиянок в лагере не догадываются.

Во внеурочное время я видела Бена вблизи только один раз. Он приветствовал меня улыбкой, которую я назвала бы отчужденной или сдержанной. Значит, между нами все-таки ничего серьезного не было. Вот и хорошо, ни на что другое я и не рассчитывала. Подумаешь. Холли говорит, что он проводил меня взглядом. Верится с трудом. Она просто хочет утешить меня.

Домой пока что не пишу – слишком устала и вдобавок мне очень грустно. Я скучаю по нашим, даже по Шарлотте – кто бы мог подумать! А раньше я даже оценить не могла, насколько это здорово – постоянно иметь под боком человека, на которого можно разозлиться по-настоящему. Нелегко быть милой и приветливой круглосуточно.

Здесь чего только нет, лишь одного не хватает: камеры со звуконепроницаемыми стенами, где можно как следует проораться.

А может, для этого и существует буш. Не все же ему вырабатывать кислород и служить обиталищем для животных.

15

четверг, 11 октября

Заберите меня отсюда. Даже затычки в ушах не помогают.

У кого хороший дом, у кого весь дом вверх дном.

Мисс Мэри Патни-атни-атни ходит в черном платье-атье-атье с серебром застежек-стежек-стежек с головы до ножек-ножек-ножек. Просит Мэри маму-аму-аму…

Сколько там у нее этих пуговиц-застежек?

Ужасно люблю «Хор». Ужасно ненавижу «Хор».

Двенадцать пуговиц на спинке черного платья. Двенадцать серебряных кружочков.

Кто занимается или наслаждается рукоблудием – где, когда: претензии прямые и ответные, пустые сплетни обо всех подряд.

Если мисс Мэри Патни-атни-атни встанет спиной к тебе в своем черном платье-атье-атье на фоне сумеречного неба, при определенном освещении будет казаться, что в ней двенадцать сквозных дыр.

И выглядеть она будет двухмерной.

Выглядеть будет бесплотной.

Кому жарко, кому не жарко. Кто в кого втюрился: обвинения и отрицания.

Фантом, сон, видение, кошмар, призрак.

Заплатить монетку-нетку-нетку, чтоб взглянуть как слон-лон-лон прыгнет на балкон-кон-кон.

Так мы что, корпус девственниц? А она как же? Шутишь, что ли?

Мисс Мэри Патни-атни-атни ходит в черном платье-атье-атье…

Заберите меня отсюда.

16

Уходить в одиночку никому не разрешается. Но если я не схожу прогуляться и не сбегу от болтовни, толкотни, запахов, смешков, жалоб и молчания Лу, у меня поедет крыша. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. И самый близкий, а потому безопасный укромный уголок, какой я только знаю. Холодно, но я как следует утеплилась. Многослойная одежда. Пуховик. У всех они одинаковые, от одного и того же поставщика спортивной одежды, только по биркам с фамилиями можно различить, где чей.

Солнце почти село. Время делать уроки, но я придумала себе головную боль и официально ушла отлеживаться в корпусе. Фокус с головной болью обычно прокатывает, особенно с учителями-мужчинами. Они боятся отказать, на случай, если вдруг «голова болит» на самом деле означает «месячные», и потом придется разбираться со страшной психологической травмой и чудовищной протечкой прямо в классе. Свет падает с неба, как вздох, окрашивая его в разные цвета от синего до лавандового, украшая звездами. Воздух такой холодный, чистый и эвкалиптовый, что ощущается как нечто лечебное. И только я вздыхаю свободно и проникаюсь чувством, что я наконец-то одна, как рослая угловатая фигура вырастает откуда-то, будто из-под земли.

– Знаешь, чем это здесь так хорошо пахнет, Сибилла? – Майкл всегда начинает разговор так, будто продолжает предыдущий, который мы не закончили. Так что наша беседа, в сущности, длится целых двенадцать лет. – Землей. Это запах земли – насыщенный. Зрелый. Плотский.

– Прямо как у Лоуренса[8].

– Да, этим словом он злоупотребляет. Так ты заметила?

– Землю я еще не нюхала, – я поворачиваюсь и принюхиваюсь. Неплохо. Даже здорово. Сочный, грибной, густой запах. – Пахнет темно-коричневым.

– Точно, – Майкл в восторге. Приятнее всего знать, что он может мне довериться – это как быть самой собой, даже не думая притворяться.

– А каким бы словом ты описала этот запах?

Еще раз старательно принюхиваюсь.

– «Землистый», – говорю я и смеюсь. – «Землянистый». «Землянутый». Как твой корпус? Все в порядке?

– Да. А твой? Ты с Холли?

– Угу.

Мы до сих пор толком не знаем, кто где живет. За все время было лишь меньше десятка отчаянных просьб о переселении в другой корпус, и только если соседями оказывались заклятые враги. Остальные знают, что придется смириться.

– А ты с Хэмишем… и Беном Капальди? – я проглатываю его имя, надеясь, что Майкл не заметил, как дрогнул мой голос в попытке говорить беспечно.

– Ты ведь на самом деле не собираешься встречаться с ним, да? – спрашивает он.

– Конечно. Ты что, шутишь? Ни в коем случае.

– Так, значит, это правда?..

– Да, – умираю, как хочется спросить, упоминал ли Бен обо мне. Вдруг Майкл впервые в жизни прислушался к пустому трепу. Но я сдерживаюсь.

– Странный выбран момент, – он бьет каблуком в одно и то же место, выдавливая в земле полумесяц.

– Думаешь, он поцеловал меня из-за того щита?

Друг пожимает плечами.

– До щита же не целовал.

– Да это была просто дурацкая выходка на вечеринке. Она ничего не значит.

Майкл смотрит на меня так, будто заглядывает в душу. Он прекрасно знает: я произношу реплику, которую считаю наименее рискованной с точки зрения публичного унижения. С каждой секундой становится все темнее.

– Просто он недостаточно умен для тебя.

– Он умный.

– Не согласен.

– Майкл, у него весь класс по струнке ходит. Даже не знаю, кто его обожает сильнее – девчонки или парни.

– Тошнотворный портрет будущего лидера класса. Слишком уж он рвется во всеобщие любимчики.

– Это еще не значит, что он болван. Просто он прагматик.

– Решение вести себя глупо ради популярности – дикость, значит, он все-таки болван.

– Да не ведет он себя глупо, скорее никого не хочет обидеть.

– Обидная для меня точка зрения.

– Он ладит со всеми, даже с теми, кто сечет в математике.

– Он обхаживает ботанов и азиатов, чтобы получить их голоса. Примитивная и очевидная тактика.

– Только для тебя. А по-моему, он знает, как вести себя с людьми, чтобы в его присутствии никто не смущался. Он никому не угрожает.

– Это слабость.

– А я бы назвала это гибкостью.

– Увидим.

– Звучит зловеще.

– Нет, я в прямом смысле: мы же будем наблюдать за ним с близкого расстояния весь семестр.

– Верно.

– Знаешь, Холли часто на него поглядывает.

– Она на всех поглядывает. И на тебя тоже.

– Но недолго. Я смотрю на нее в ответ. И обыгрываю ее в гляделки.

Точно, я вспоминаю: «Этот твой странный дружок, – говорит Холли, – чего это он на меня уставился?» Может, ты ему нравишься. «Заткнись! У него что, не все дома?» Просто он очень умный. «Очень странный». Хватит повторять одно и то же. Признайся, он симпатичный. «Может быть».

– А я до сих пор не могу опомниться после того, как увидел тебя на перекрестке.

– Вот и я тоже. По крайней мере, здесь его нет.

– Тебе хотя бы понравилось?

Вопрос в точку. Толпы народу, сплошные «дорогуши», макияж, жара, ожидание, всюду так и сыплются слова с корнем «греб» – глаголы, существительные, прилагательные, – но небрежно, по-дружески, и единственный островок спокойствия в этом хаосе – Биб, да и то большую часть времени она приклеена к какому-нибудь девайсу. Скажу прямо: это был самый странный день в моей жизни, я находилась в центре внимания, но вместе с тем меня как будто там вообще не было. Как будто я могла разодрать на себе кожу, вылезти из нее, отойти в сторону, осмотреться, и никто бы ничего не заметил.

– Было замечательно – если тебе нравится, когда тебя тянут, дергают, толкают, расчесывают, брызгают лаком, пудрят, а затем заставляют сидеть смирно, пока все вокруг еще миллион лет суетятся и настраивают свет. В общем, игра на вылет между скукой и смущением.

Неужели только сегодня утром я рассказывала Холли (уже в который раз – она прямо наслушаться не может!), Пиппе и Тифф Симпсон, как это было шикарно? Как визажистка хранит все свое добро в огромном трехъярусном металлическом сундуке. Как у нее нашлись всевозможные оттенки основы «Бобби Браун», и она смешивала их на тыльной стороне собственной руки. Как банкетная служба доставила потрясающие суши, крошечные тарталетки с заварным кремом и маракуйей и мини-бейглы с ростбифом; как платье, в которое меня нарядили, разрезали сзади и склеили тканевой лентой, чтобы оно лучше сидело; как из-за фена, которым ассистент, лежа на полу, раздувал мои волосы, я вытянулась во весь рост и распрямилась; как стилист предложила мне сходить на перекур, а визажистка заявила: «Никуда ты не пойдешь», а потом сжалилась и рассказала, что лучше всего ходить в «Угар» и «Каталину», как будто я знатная тусовщица, а не жалкая лузерша, не окончившая десятый класс.

Невероятно, но обе версии были почти на сто процентов правдой.

– А ресницы у тебя стали темными.

– Это тинт, краска такая. Ты что, все-все замечаешь?

Мы направились обратно в быстро меркнущем свете.

– Биб – ну, крестная, – сказала, что ни в коем случае не отпустит меня в лагерь без накрашенных ресниц.

– Чудеса.

– А Холли сделала лазерную эпиляцию ног. И подмышек. И линии бикини.

– Еще чудесатее, – Майкл втихомолку удивляется девчачьей суете вокруг одежды, макияжа и внешности, но ему хватает ума, чтобы не распространяться об этом.

– А ты чем занимался?

– Бегом, правда, немного. Подумал, что приехать сюда подтянутым не повредит.

– Да уж, полезнее эпиляции. Умираю, как есть хочется. Тебе здесь хватает еды, которая сама на себя похожа?

– Хватает. Но аппетита она не вызывает.

Он всегда предпочитает еду, которая похожа сама на себя. Например, жареную картошку – ест, пюре – нет; куриную ножку – да, карри с курицей – нет.

Вот так мы с Майклом общаемся настолько долго, что я уже не помню, насколько именно. Обычно мне нравится видеться с ним. Только иногда начинает немного не хватать свободы. Фоном всегда точит беспокойство: с ним все в порядке? Лекарства принимает? Обходится без лекарств? Общается с людьми? Надо ли позвать его? А его пригласили? Не слишком ли далеко вперед он ушел на уроках? Может, напомнить ему: притормози, пусть остальные хоть немного тебя догонят?

В детском саду он всегда здоровался со всеми, держа меня за руку. А меня охватывало важное и взрослое чувство: рядом со мной кому-то спокойнее. Он доверял мне полностью, всем сердцем. А я понимала, что так и должно быть. Ему нужен кто-то, чтобы за ним приглядывать. Я очень дорожила его доверием, словно оберегала маленькое и хрупкое яйцо.

Больше мы не держимся за руки. В лагере он – один из самых рослых парней. И подтянутых тоже. С его мозгами и странностями по-другому нельзя – иначе он был бы идеальной мишенью для школьной травли. И вдобавок он осложняет положение, наотрез отказываясь вступать в школьные спортивные команды. Он выполняет самый минимум обязательной программы и бегает на длинные дистанции. Его вполне устраивают одиночные занятия в тренажерном зале, но он ненавидит принципы, действующие в элитных частных школах в отношении спорта, особенно спортивные стипендии – иными словами, покупку спортсменов, выигрывающих всякие призы, которые так красиво выглядят в рекламных материалах школы.

А я? Я вообще не удостаиваю спорт ни единой лишней мыслью. Я не люблю его, и моя нелюбовь взаимна, поэтому мы просто стараемся друг друга не трогать. Я занимаюсь по минимальной программе, где не требуется скорость, чувство мяча (или еще чего) или дух соперничества. До приезда сюда нам предлагали в качестве одной из программ йогу – вот это как раз моя тема. Помедитировать для меня все равно что подремать.

Майкл смотрит на меня, и на его лице отражается душевная борьба – он решает, сказать что-то или промолчать.

– Выкладывай.

– Теперь для тебя все будет по-другому.

– Из-за рекламного щита?

Он с озабоченным видом кивает.

– Вследствие щита.

Помню, когда мы начали учиться, я спросила у мамы, что не так с Майклом, потому что уже сама к тому времени поняла, что он не такой, как остальные. Она объяснила, что он очень умный и немного паникер. С годами я уточнила этот диагноз: настоящий гений с патологической, порой изнурительной тревожностью. Но это всегда казалось логичным: тот, кто так много понимает, и тревожиться должен пропорционально своему пониманию. Может, взгляд и упрощенный, но вот так обстоит дело с моей точки зрения.

17

воскресенье, 14 октября

Я продержалась в лагере «Кромешный ад» почти неделю.

Мне предстоит восстановить отношения…

С людьми в целом.

Итак, люди в моем корпусе. О, да, к ним я испытываю прямо-таки теплые товарищеские чувства.

Сибилла. Красивое имя. Первая Сибилла в моей жизни. Почти все ее зовут Сиб. Она вроде не против. Улыбается. Может, и я когда-нибудь улыбнусь в ответ. Шумиха вокруг нее, которую я заметила в первый день, – из-за ее фото на гигантском рекламном щите. Видела я его. Это реклама парфюма, и из-за прически, макияжа или какой-то хитроумной компьютерной графики кажется, будто она опутана плющом. Кожа у нее очень белая – и на фото, и в реале. А мечтательный и немного не от мира сего взгляд в рекламе очень похож на тот, который довольно часто появляется у нее в жизни.

По-моему, она из тех, кто любит бывать наедине с собой, а здесь такой роскоши негусто.

Видимо, она не модель. Просто один раз снялась для рекламы.

Она очень высокая и гибкая. И я, честное слово, так и не могу понять, красотка она или уродка. Может, и то и другое? Определенно очень интересная внешность, пожалуй, даже прекрасный образец французской jolie laide[9] – потрясающее понятие.

Холли, которая живет в нашем корпусе, считается лучшей подругой Сибиллы.

Она шумная, любит покомандовать, у нее есть свое мнение обо всем, что должны делать и как выглядеть другие, а в случае Сибиллы она, похоже, толкает ее к ранним отношениям с каким-то Беном. Зачем? Кто он такой, пока не знаю.

Меня, новенькую, Холли воспринимает в штыки, все ждет, когда я сделаю неверный шаг (долго ждать не придется), и всем видом дает понять «хочешь мне понравиться – постарайся». Она ждет, что я захочу ее одобрения, буду бояться, жаждать признания и добиваться ее дружбы, но ничего подобного не будет. Если бы она знала, насколько я не заинтересована в том, чтобы вписаться в ее компанию, то поберегла бы силы.

Вечно она лезет со своим честным мнением. Честным до откровенного хамства. «А кто еще тебе скажет правду, если не я?» Хоть бы объяснил ей кто-нибудь, что далеко не все стоит говорить вслух. Иногда могла бы и заткнуться.

Если бы меня хоть сколько-нибудь интересовало общение с этой компанией, я бы сама ей так вчера и сказала. Она остановила какую-то девчонку возле учебного корпуса и во весь голос, совершенно не думая о том, кто может ее услышать, спросила, не пора ли ей заняться эпиляцией. «Чем?» – растерялась та девчонка.

Холли расхохоталась. Сделала вид, что собирается отойти, потом обернулась и крикнула: «Усами своими, говорю, займись! Хоть бы при свете на себя в зеркало посмотрела, что ли».

А другой девочке, которую угораздило сесть на то место, которое облюбовала для себя Холли, она сказала: «Ну-ка, подвинься – как тебя там, Ван? Ту? Фри?» Это она так с Ван Уок обошлась, лучшей в моем классе по математике. Она в десять раз умнее Холли, но тихая и застенчивая. Само собой, Ван Уок сразу же пересела.

Крепкую и рослую Энни по виду можно принять за деревенскую девчонку. Вот только она не из деревни, а из города, живет к югу от реки, как и все остальные здесь, кроме меня. Похоже, любит насекомых. Выглядит чуть полноватой, говорит слишком громко. И постоянно угощает нас шоколадом, предлагает свой шампунь или еще что-нибудь. Требует внимания. Или я слишком цинична? Может, просто ведет себя по-дружески.

Элайза вроде бы ничего. Вот только, кажется, сдвинута на фитнесе. Всегда не прочь лишний раз выйти на пробежку. А еще постоянно чавкает жвачкой, и за это я когда-нибудь все-таки вгоню ей в сердце кол.

Есть еще Пиппа. Судя по ее вещам, она избалована донельзя, но, в сущности, девочка она милая. Несмотря на часы от «Картье», носки из кашемира, тщательно уложенные локоны, французские фразы и поклонение памяти Александра Маккуина, она счастлива и всем довольна, и по-моему, это состояние не имеет ничего общего с облачком роскоши, на котором она парит. Сюда, в лагерь, до нее приезжали уже две ее сестры, так что она знает тут все.

Холли не спускает с нее глаз, завидует ее шмоткам. Пиппа в блаженном неведении ничего не замечает.

18

Нам с Холли надо посплетничать вдали от чужих ушей, поэтому мы нарушили правила и уединились в прачечной, она же сушилка. Корпус «Беннетт» стоит к ней ближе остальных, и мы ухитрились к вечеру оставить засов на двери сушилки открытым и улизнуть от всего мира через легко отвинчивающуюся вентиляционную панель за бойлером в тесном сушильном шкафу нашего корпуса. Мой перочинный нож уже оправдал потраченные на него деньги. Наш план побега, прямо как из шпионского кино, был проработан во всех деталях; соседки должны были прикрывать нас, делая вид, что мы спим, если кто-нибудь из учителей сунется с проверкой, мы убедились, что снаружи нет никого, совершили стремительный рывок до дверей сушилки и взорвались сдавленным хохотом, едва очутившись внутри. Ради такого блаженства, как уединение, стоило рискнуть суровым наказанием в случае провала.

Пока я разворачиваю наши контрабандные и совсем чуть-чуть подмокшие припасы – хлеб с помидорами и сыром, припрятанные с обеда, – Холли переходит прямиком к своей излюбленной теме: к Бену.

– Тебе обязательно надо увидеться с ним с глазу на глаз.

– А по-моему, незачем. Даже представить себе не могу, как будет неловко.

– Ну, если ты только не облажалась по полной, он наверняка захочет снова тебя поцеловать.

– Да он меня, что-то мне подсказывает, вообще не узнает, – я не шучу. На уроках я самой себе кажусь невидимкой – для Бена. Значит, во время первого поцелуя я все-таки облажалась.

– Брехня! Он на тебя глазеет. Я сама раза три видела.

Я невольно улыбаюсь. Потому что Майкл был прав: Холли держит Бена под пристальным наблюдением. И поскольку никакой драмы тут нет и не предвидится, подруга сама ее состряпает буквально из ничего. Я вот о чем: Бен три раза посмотрел на меня? Всего-навсего?

Я поднимаю крышку тостера и сую под нее бутеры. Мэдди, наш друг, провела здесь предыдущий семестр и припрятала тостер специально для нас.

– Сегодня за ужином я к «карбонаре» даже не притронулась, – Холли многозначительно закатывает глаза.

– Это еще почему?

– А ты подумай, – взгляд посвященного.

– Не знаю.

– Из-за соуса… такой склизкий… как сопли… или еще похлеще… кстати, прошел слух: Брайан…

– Да уж прямо. Зачем ему что-то делать с едой. Это же чудовищно. И глупо. А кто так говорит, сам извращенец.

– Ну, как знаешь, а я к нему больше не прикоснусь.

– Да с какой стати? Кому такое вообще могло прийти в голову?

Холли меряет меня взглядом «наивная!».

– Моя тетя в Квинсленде однажды подрабатывала на каникулах на заводе, где делали ананасовый сок. Так вот, парни там часто мочились в него.

– В сок? Ты уверена?

– Ага. Как услышала об этом, с тех пор в рот его не беру.

– Но разве в то время качество пищевых продуктов не проверяли? Неужели нет?

Вид у Холли становится скептическим. Бутеры подрумянились и превратились в нечто волшебное под шкворчащей сырной корочкой. Райское удовольствие!

– Угощайся, – приглашает она с мрачным кивком, пока я вынимаю их. – Может, нам вообще придется только ими одними и питаться.

Холли с чего-то взяла, что повар Присцилла, раньше работавшая в тюрьме (это правда), хотя сама она называет ее «оборудованным по последнему слову техники исправительным заведением для преступников из числа «белых воротничков», вместе со своим дружком Брайаном мухлюют с продуктами, скармливают нам некачественные, а разницу в цене кладут себе в карман. Брайан водит наш лагерный микроавтобус, он бывший заключенный (может, это и неправда, но с виду очень похож).

Мы зовем их Силли и Брейн – Глупышка и Башковитый. И строим догадки насчет их половой жизни. Вот как мы деградировали в отсутствие телевидения и Фейсбука. Брейна мы доставали вчера всю дорогу до Хартсфилда – хлопали в ладоши и орали песни, когда он отказался включить молодежное радио «Трипл-Джей». И звали его Брейном, а он орал, что он Брайан. БРАЙАН! Мы сделали вид, будто бы притихли, пока кто-то не сказал: «Извини, Брейн».

– Как думаешь, Бен жалеет, что так вышло? Или просто не вспоминает? – спрашиваю я.

– Вспоминает. Тебе просто надо остаться с ним наедине.

На следующий день после ужина Холли подсаживается за столик Бена поболтать. В руках у нее посудное полотенце – знак, что она на дежурстве, и это весь ее вклад в вахту «Камбуз» на сегодня. Я поглядываю на них, стараясь делать это незаметно, и соображаю, годятся ли бумажные салфетки для компоста. Кажется, об этом что-то говорили…

Майкл приносит тарелку и поворачивается следом за мной, выясняя, куда я смотрю.

– Она говорит с ним обо мне, – поясняю я, забирая у него тарелку.

– Никогда не слышал, чтобы она говорила хоть о ком-нибудь, кроме самой себя.

– До цинизма ты еще не дорос.

Вернувшись в корпус, Холли отчитывается: Бену я нравлюсь. Она так и пышет волнением. А мне все равно не верится.

– Что ты ему наговорила, чтобы вытянуть из него такое?

– Просто сказала: он тебе нравится.

– Но ведь это значит, что ты буквально вынудила его на ответные чувства.

– Вынудила – Бена Капальди? Ты серьезно?

– Я тебе вообще-то не разрешала. Я сама еще не знаю, нравится он мне или нет, – я чищу зубы и от возмущения пачкаю пеной пижамную кофту.

– Конечно, нравится, – у Холли довольный вид, но тут она замечает, что на нас обратила внимание Лу, до недавнего времени что-то писавшая на кровати. – Чего уставилась?

– На тебя смотрю.

– Даже не мечтай.

– Ты тоже, – говорит Лу. Вид у нее скучающий, а не испуганный и не смущенный.

– Не обращай внимания, – говорю я ей. – Просто она вот такая.

Холли третирует всех новеньких, для них у нее действует презумпция неприязни. Пусть сначала докажут, что их есть за что любить. Попрыгают через невидимые обручи.

– Да, я заметила, – отзывается Лу. Она невозмутимо опускает голову и продолжает писать.

– Кто что выбрал для сочинения по мифам? – спрашивает Энни.

– Без понятия, – бубнит Холли.

– Икара, – это я.

– Персефону, – это Лу.

– А я собиралась писать про Минотавра, а потом вспомнила динозавра, и не могу решить, которого из них взять, – объявляет Энни и грызет зеленую резиновую вставку карандаша.

На минуту становится очень тихо: мы не верим своим ушам. Холли подводит итог ухмылочкой.

– Вот только они не из мифов, – говорит Лу.

– Ну ладно, из мифологии, – соглашается Энни с таким видом, будто Лу придирается или вдается в тонкости. – Без разницы.

– Она считает, что они были на самом деле, дебилка, – вмешивается Холли.

– Очень смешно, – фыркает Энни.

– Ты что, не помнишь – эволюция, и все такое? – спрашиваю я.

– Так то обезьяны, глупая!

– А как же экскурсии в музей, все эти кости? – возражает Элайза. – Нет, ну ты вспомни.

– Так это воссозданные мифические существа, – с преувеличенным терпением втолковывает Энни. – А вы что думали, дурочки? Что «Парк юрского периода» был на самом деле? Очнитесь и посмотрите правде в глаза.

Она так возмущена, что все взрываются. Мы буквально заходимся от хохота. Даже Лу улыбается, хоть и еле-еле.

Энни продолжает негодовать:

– Ну что? Что тут смешного? Говорят, башню срывает только на четвертой неделе… ну чего вы? – И тут ее тоже разбирает смех. – Что такое? И у меня крыша поехала?

Каждый раз, когда мы умолкаем, смех снова прорывается наружу, и мы опять ржем.

Нет ничего лучше здорового смеха, когда надо на время отвлечься от догадок насчет Бена.

19

понедельник, 15 октября

Моя первая почта – письма от Дэна, Эстель и Джейни. Бесценно. Я пообещала Джейни, что сниму здесь фильм, который ее рассмешит. Рехнулась? Но я уже решила, о чем он будет, этот фильм. Выбрала тему. Убью одним выстрелом двух зайцев. Только снимать придется долго, так что надо начать пораньше.

Холли заметила на моих письмах французские марки, и в ней взыграло любопытство. Но я ей ничего не скажу, не дождется.

Судя по письму Дэна, у него все в порядке. Вдобавок Эстель не спускает с него глаз ради меня (и ради самой себя), и сообщает, что во французской семье, в которой живет Дэн, есть не только Анри, но и трое его младших братьев и сестер, так что Дэн попал в самую гущу семейных дел – как раз то, что надо. Мать Анри он поразил тем, что разбирается в еде и немного умеет готовить. А Анри устраивает себе пробежки, как Дэн. В общем, вздыхаю с облегчением и успокаиваюсь.

Он спрашивает, как обычно проходит здесь день, и я пишу в ответ.

Дорогой Дэн,

вот типичный день из жизни мятежных узников:

7:00 Пробуждение, стон, душ, одежда.

7:30 Завтрак.

8:30 Проверка корпуса. Унижения. Замечания, напоминания, предупреждения.

9:00 Первый урок. В напоминание о том, что это уникальный семестр школьной жизни (и о том, что учителей здесь не то чтобы очень много), предметы преподают в странном виде: например, как «Мифы, язык, перспективы» – это что-то вроде истории-драмы-английского. Это называется ИУМ – интегрированные учебные модули.

11:00 «Одиннадцатка» – то есть легкий второй завтрак: кексы, пирожки, фрукты. Без балды. (Название вымышленное – как и «семерка», а это уже форма наказания, лишняя работа, которую приходится делать – ну да, правильно, в семь утра).

11:15 Второй урок.

12:30 Обед.

13:45 Третий урок.

15:00 Четвертый урок.

16:15 Пробежки/работа.

18:00 Ужин.

19:00 Подготовка к урокам под надзором (домашка).

20:15 Обратно в корпус. «Блокировка» – это когда наши электронные карточки-пропуска благополучно вставлены в прорезь справа от входной двери. Перепалки, перекусы, музыка, пение, жалобы, остатки домашки, чтение.

21:30 Отбой, гасим свет. Все, больше никаких разговоров.

Наши выходные – по вторникам и средам – отведены для мероприятий на свежем воздухе: групповых турпоходов с ночевкой, одиночных пеших походов, длинных пробежек, работы пчелками – иначе говоря, снова каторжного труда, и времени (краткого) для занятий живописью и музыкой.

Скучаю по вас безумно.

С любовью, Лу.

20

Хоть нам и не полагается оставаться наедине, это запросто можно устроить, и проще всего это сделать – когда наступает официальное время пробежки после уроков (перед ужином). Бегать можно по двое, а заниматься ходьбой – по трое. Потому что ходьба предполагает, что уходишь ты дальше от лагеря. Логика на случай худшего сценария из возможных такова: один получает травму, второй остается с ним, третий бежит за подмогой. Но все это понадобится, только если случилось еще одно самое худшее – потерялся или сломался спутниковый телефон.

Для того чтобы побыть наедине, нужны напарники, готовые ненадолго исчезнуть. Со мной Холли, она крепко хлопает меня по спине между лопатками. На нынешней стадии моих отношений она взяла на себя роль мамаши. Решительная – это еще мягко сказано, и она наверняка потом потребует подробностей.

* * *

Холли назначила время и место, и точно: он здесь, ждет меня.

Шагая к нему, я чувствую себя глупо и неловко, и все еще несу на себе свое симпатичное «я», как рубашку, которая не подходит мне по размеру. Нет, скорее просто не существует. Вот именно: так что самой себе я кажусь голой и беззащитной. Мы пробыли здесь уже целую неделю, а он что-то не горел желанием увидеться со мной наедине. А он – само спокойствие. Протягивает руку и с ходу целует меня в щеку. Явный признак – чего? Чувств? Близких отношений?

– Не знаю, что наговорила Холли…

– Кучу всякого-разного, – перебивает он. – Но я запомнил только важное – время и место.

– Потому что… надеюсь, ты понимаешь… я не хотела, чтобы она все это устроила.

Я так старательно готовилась, а теперь, хоть убей, не помню, что хотела сказать. И звучит все так фальшиво, напыщенно, как будто старушка говорит или училка. Ну кто так выражается – «надеюсь, ты понимаешь»?

– Но… ты же здесь, – Бен улыбается: подловил. – Только затем, чтобы сказать, что я тебе не нравлюсь?

– Нет, – произношу я.

– Значит, нравлюсь?

– Вообще-то я не настолько хорошо тебя знаю… – а вот это ложь во спасение, цель которой – выглядеть нормальным человеком, а не чокнутой сталкершей, потому что на самом деле я знаю его так хорошо, как только можно знать человека, чтобы он об этом не подозревал.

Он пожимает плечами.

– А я тебя знаю – хотя бы по урокам. И слышал твое мнение о… всяких вещах.

– Понятно.

Спорим, он ни одной из них не вспомнит?

– И ты слышала мое.

А вот я могу цитировать его практически дословно. И моя одержимость Беном тут почти ни при чем: просто я хорошо помню, что говорят другие.

Но знать, какого он был мнения о «Ромео и Джульетте» в прошлом году, или об изменении климата, или о том, как талантливо он выкручивается, опаздывая на урок после тренировки по гребле, еще не означает «знать» его самого.

– А еще я знаю, что тебя как минимум половину времени где-то носит, – продолжает он. По-моему, рановато для оскорблений, даже будь между нами реальные отношения, – мог бы хоть для приличия подождать до завтра.

– Неправда.

– Я же видел, как ты читаешь: открыла книгу – и все, привет… пропала, – объясняет он. – Даже если рядом подружки, ты как будто исчезаешь.

Может быть – ну ладно, это правда, но при мысли о том, что Бен или еще кто-нибудь следит за мной, когда я об этом не подозреваю, меня коробит.

И я понятия не имею, что еще сказать. Но я точно знаю: ни в коем случае не то, что я сейчас думаю, а думаю я, ни с того ни с сего, «смотришь-смотришь, как медведь…» Не только потому, что он сейчас признался, как глазел на меня, но и потому, что сейчас я тоже на него глазею. Отворачиваюсь в надежде, что выгляжу задумчивой или просто оглядывающейся по сторонам, а не просто тупой. Ужасно странная штука – разговоры парня с девушкой. Пытаюсь придумать, что сказать, желательно, что-нибудь легкое и остроумное, а меня как заклинило.

В голове всплывает мысль о Холли – беспечной и расслабленной, всегда готовой сострить или отшутиться. Ну почему я не такая? Почему я совсем растерялась и понятия не имею, как теперь быть? Может, спросить Бена, нюхал ли он землю? Нет уж, лучше не надо.

– Почему я?

Вопрос вырывается сам собой.

Хорошо еще, он хотя бы не притворяется, что не понимает меня.

– А не какая-нибудь… тусовщица?

Нам обоим известно, кто ему идеальная пара – какая-нибудь цыпочка, всеми признанная красотка. Блондинка. Девчонка в лейблах, умеющая ходить на шпильках. Вроде Пиппы, Лоры, Тифф, Габи и – да, и Холли, если уж на то пошло.

– Ага.

– Потому…

– Скажи, что дурацкий рекламный щит тут ни при чем.

– Ни при чем, – лицо у него открытое, как небо, и я ему верю. Он пожимает плечами. – Может, в том все и дело, что ты не такая, как они. Или в том, что когда ты, ну, отключаешься – не знаю, как сказать, – мне вроде как любопытно узнать, где ты витаешь, – он наклоняется, чтобы лучше видеть мое лицо. – Хочешь узнать другие причины? – Он в пределах досягаемости для поцелуя. Стараюсь не забывать дышать и качаю головой. – Так вот, когда Холли заявила, что мне надо встретиться с тобой здесь… – продолжает он.

– Я не говорила, что хочу…

– Ага. Уже проехали. Я подумал, что тебя бросает в крайности – ты же меня в полный игнор поставила с тех пор, как мы сюда приехали. Может, подведем итог? – Он берет меня за руку. Голова кружится, и это как-то не согласуется с… эээ… бухгалтерской терминологией? В общем, мало обнадеживает. Но дышать легче. – Так что, думаешь, стоит попробовать – пока мы вместе? Если нас застукают, нам влетит по полной. И потом, здесь же вообще некуда выйти.

Что он несет? «Выйти» можно куда угодно. А вот «зайти» некуда. Или я понимаю все «тупо буквально», как иногда говорит папа, когда сердится? Или такой у парней шифр, который фиг разгадаешь, – может, риторическое отрицание или просто намек, чтобы я сказала «нет»? Дать ему сорваться с крючка и без обид расстаться друзьями? И официально завершить то, что толком даже не начиналось?

Его взгляд меня смущает – в нем чувствуется издевка.

– Так что, будем играть по правилам или развлечемся?

И он только что заявлял, что знает меня, пусть даже немного? Чего я терпеть не могу, так это когда меня вынуждают принимать решения. Я из тех, кто плывет по течению. И старается не раскачивать лодку без крайней необходимости. И уж, конечно, не из тех, кто нарушает правила. Или любит развлекаться. Или рисковать. Просто слишком уж осторожна по натуре. Строго говоря, пессимистка. В вечном поиске одобрения окружающих. И вдобавок жуткая трусиха.

Смотрю на свои ноги. На что я надеюсь – что пальцы ног знаками подскажут мне ответ? И вообще, кто я такая? Модель с рекламного щита; неуклюжая прыщавая страшилка, закопавшаяся в книги; потенциальная феминистка в вечной ссоре с лучшей подругой; зубрилка; недовольная, но любящая дочь; девчонка, которой хочется целоваться с мальчиками? Неужели правда то, что сказала Холли, – теперь у меня есть право выбора?.. Вряд ли, это было бы слишком просто. Наверное, я веду себя так, будто у меня избирательная немота, но, по крайней мере, ему приходится продолжать самому.

– Короче, – говорит он, – для меня плюсы очевидны… – Как-то у него слишком гладко получается, даже не верится, или это его врожденное обаяние? – А ты как думаешь?

«Ты как думаешь?» Ха! «Сомневаешься – не рискуй». Он смотрит на меня в упор.

– Я что хочу сказать: тебе правда не нравится классный парень, единогласно избранный лидер класса, капитан гребной команды? Весь мир у твоих ног, разве мы чем-то рискуем?

И он широко улыбается.

Упс, если вспомнить, как развивалась его школьная карьера, ясно, что меня ему прямо-таки поднесли на блюдечке! Я деловито подвожу итог, чтобы немного отрезвить его:

– Вот и я о том же – похоже, ты кое-чем рискуешь. Так что логично будет, если решение примешь ты.

– А что, давай, – его улыбка сияет удовольствием, осознанием власти и наглостью.

– Тогда ладно.

«Ладно» – ну и кто я после этого? Тряпка.

– Ладно, – повторяет он за мной. – Знаешь, ты когда улыбаешься, сама на себя не похожа.

А то! Скорее похожа на девчонку, которой хочется целоваться.

– Мне на каникулах сняли брекеты.

– Я не об этом.

– Да, наверное, я не совсем в себе, – я прислоняюсь спиной к дереву. – Как сама не своя с тех пор, как мы сюда приехали.

Он наклоняется и целует меня. Перед глазами мелькают кадры старой кинохроники: девчонки-битломанки в истерике. Мои мозги вопят «а-а-а-а-ах!», а губы Бена Капальди перемещаются от моего рта до мочки уха, подбородка и шеи, отчего меня передергивает.

– Замерзла?

Он смотрит на меня так, будто действительно заметил это и ему не все равно. Глаза у него ореховые с очень белыми белками. Кожа оливковая, волосы темные, такие длинные, как только разрешают носить в школе, свисают свободными завитками, которые он закладывает за уши. Такой симпатичный, аж смех разбирает. Может, надеется, что я протащу его в модельный бизнес? Ну нет, не настолько же он пустоголовый. Ого, я демонстрирую чудеса многозадачности: одновременно целуюсь, обвиняю и защищаю – и держу его под тайным наблюдением настолько долго, что понимаю: своей внешности он не стесняется.

– Нет, просто… нет, не замерзла.

Мне страшно. Потому что ты (не кто-нибудь, а Бен Капальди!) целуешь меня, и я как будто отдала тебе ключи от моего тела, не успев даже проверить, есть ли у тебя водительские права. С другой стороны, сейчас, на нашем втором выезде, мне уже совершенно ясно, что твои ученические права – давняя история, а я свои только-только получила. И, кстати говоря, я не замерзла – совсем наоборот: горю и плавлюсь.

– Наверное, лучше никому про это не рассказывать, – говорит он и теперь уже целует запястье. Я всем весом опираюсь на дерево, надеюсь, что оно выдержит и что на нем нет ни муравьев, ни клейкого сока.

Моя мама – доктор Сексперт (так мы ее прозвали), потому я и насмотрелась, и начиталась материалов про все, что связано с сексуальностью, – чудовищно наглядных учебников, нудных отчетов, пособий, которых полным-полно у нас дома. Но я ни разу не видела схемы, на которой была бы показана прямая связь между шеей, запястьями и клитором, и эффекта, который вызывает ощущение, будто твои колени растворяются и возникает сильная одышка. А я, между прочим, – живое доказательство тому, что такая связь существует. Я – ходячее наглядное пособие по биологии. Находка для экспериментатора.

– Кроме Холли? Она ведь уже знает, – напоминаю я, стараясь выровнять дыхание.

– Ага, кроме нее.

Мы никому не рассказываем? Скрытность. Он не хочет, чтобы кто-нибудь узнал? Стесняется? Отпирается? Я не гожусь в официальные подружки? Стоп! Хватить параноить. Мы ведь уже выяснили, что это будет секретная спецоперация с учетом школьных правил общения парней и девушек здесь, в лагере.

Вдох. Выдох. И еще раз.

21

вторник, 16 октября

Еще один комбо – предмет из числа тех самых ИУМов, который нам преподает мисс Ладислав, – гибрид физкультуры, спортивного ориентирования, курсов первой помощи, уроков географии и биологии, и называется он «Теория и практика окружающего мира». Сама по себе мисс Ладислав ничего, но страдает острым носогубным тиком. Она постоянно, подчеркиваю: постоянно трогает свое лицо вокруг носа. Шмыгает, почесывает, быстро вытирает тыльной стороной ладони, поковыривает, а потом снова почесывает, вытирает и оглядывает костяшки пальцев. Однажды я попыталась вести счет ее тикам, но сбилась, дойдя до пятидесяти двух примерно за десять минут. Высморкаться, вытереть, шмыгнуть, вытереть, почесать, вытереть, осмотреть костяшки – весь этот процесс может занимать считаные секунды.

Но свое дело она знает. Она неглупая, подтянутая и преподает здесь уже лет десять, так что уважать ее начали еще до первого урока – по рассказам старших братьев и сестер. А еще она печально известна карательными мерами в виде физической нагрузки для тех, кто нарушает правила. По этой причине, а также потому, что ее предмет необходим всем, кто планирует выжить в этом аду, с ней стараются ладить.

Так что мы теперь умеем читать карту, ставить компас как полагается (на север), растапливать переносную плитку (нашу верную «Трангию») и укладывать в гигантские рюкзаки столько еды, сколько требуется на несколько дней похода. Мы знаем, на что смотреть на ночном небе и как расценивать положение солнца. И даже если солнца нет, а мы разбили или потеряли компас, можно ориентироваться, так сказать, невооруженным глазом, обращая внимание на то, с какой стороны камни или стволы сильнее обросли мхом – тенистая сторона, а значит, юг. А если знаешь, где юг, найти север и так далее – раз плюнуть.

Жаль только, что нет никакой пользы от карт. Например, куда ведет моя прошлогодняя карта – карта моего сердца или мозга? Хоть куда-нибудь, где не было бы больно? Только бесконечными кругами по горам.

22

– По этому маршруту мы будем идти примерно час, – объявляю я и тычу пальцем в карту, разложенную на столе, надеясь, что не промахнусь. – Или не по этому?.. Точно не знаю.

– А нельзя нам самим выбрать маршрут? – спрашивает Холли. – Какой полегче?

– Выбрать надо сейчас и сообщить остальным, чтобы они знали, с какого скального карниза мы свалились, если не вернемся, – говорю я.

– Сначала выкладывай, что сказал Бен.

– Я же тебе все выдала вчера вечером.

– Постарайся вспомнить, как именно он это сказал. Слова «девушка» или «парень» произносил?

– Нет.

– По-моему, это плюс, – вмешивается Лу. – Может, теперь вернемся к карте?

– А тебя кто спрашивал? – поворачивается к ней Холли.

– Я говорю что хочу и когда считаю нужным, – отвечает она. – Так что не трудись спрашивать.

* * *

Я постепенно проникаюсь симпатией к Лу. Не знаю, в чем прелесть флегматичности, но мне нравится, что шпильки Холли на нее, похоже, не действуют. А они больно ранят даже меня, ее лучшую подругу.

– Мы, кажется, будем «встречаться». Я почти уверена. Этого достаточно?

– Абсолютно, – кивает Холли. – А какой день ты выберешь как годовщину – вчерашний или день первого поцелуя?

Лу смотрит на Холли в упор.

– Ты что, серьезно?

– Памятные даты – это очень важно, – объясняет та.

– Ты наняла ее как менеджера по отношениям? – спрашивает меня Лу.

– Она оказывает помощь безвозмездно.

Даже не знаю, кто вызывает у Лу меньше восторга – я или Холли.

– А Бен в эти выходные идет в поход? – интересуется подруга.

– Не знаю.

Холли тяжко вздыхает.

– Придется тебе научиться подстраивать ваши графики, а то ничего не выйдет.

Лу тяжко вздыхает.

– Может, все-таки выберем маршрут?

Целых десять секунд мы глазеем на карту.

– А где тут верх? То есть мы вот здесь, а… – Холли медленно поворачивает карту и хмурится. – Как вот это соотносится с тем? – Она кивает в сторону реального мира.

– Ты что, не ходила на занятия по выживанию? – спрашивает Лу.

– Ага, – кивает Холли.

– Вот там Ладислав все и объясняла, – говорю я. – На интенсиве на прошлой неделе. Как выжить, компасы и все такое.

– Без разницы. Вы-то двое слушали? – Мы с Лу киваем. – Хоть что-то, – подытоживает Холли.

– Надеюсь, ты хотя бы готовить умеешь, – отзывается Лу.

Слегка отвернувшись от нее, Холли кривится.

– Я все вижу, – объявляет Лу. Она настоящая мадам Выдержка. Ни злости, ни улыбки.

Следующее дело в списке подготовки к походу – забрать наши пайки. Мы с Холли и Лу плетемся в столовую, где их выдают.

Там уже сидит Майкл с Хэмишем и Дугом. Они тоже собираются в двухдневный поход. Значит, Бен никуда не идет. В поход отпускают только по одной группе из корпуса.

– Есть что-нибудь приличное? – спрашиваю я Майкла.

Он недоволен.

– Почти все консервированное, в вакуумной упаковке, сушеное или вяленое, и вся еда не похожа сама на себя.

– Есть свежие фрукты, бекон, стейк и сыр на первый день, – это уже мисс Ладислав отзывается. – И «горные хлебцы». Только не забудьте пробить дырки в консервных банках перед тем, как греть их на огне, а то взорвутся. Что будет? – Она приставляет одну ладонь к уху, а тыльной стороной другой руки проводит под носом – может, у нее сенная лихорадка?

– А то взорвутся, – повторяем мы вслед за ней, как благовоспитанные зомби.

– Все упаковки макарон рассчитаны на одну порцию – просто добавьте воды и разогрейте на «Трангии». Если проблему представляет вес рюкзаков, советую вам взять для еды вот эти упаковки. Соберите все необходимое и возвращайтесь, проверим рюкзаки вместе. Исходите из количества приемов пищи и перекусов, добавьте еще один на случай, если вам придется задержаться в пути из-за непогоды или травмы. В пеших походах мы сжигаем много калорий, так что не забудьте про углеводы и «походную смесь» – сухофрукты и орехи, – заканчивает она. – Да, и какие-нибудь столовые приборы захватите.

– Сколько плиток шоколада нам полагается на экстренный случай? – спрашивает Хэмиш.

– По одной на каждого, – говорит мисс Ладислав. – А еще – смесь какао с сухим молоком и сахаром, так что не придется добавлять ни то, ни другое. Настоятельно советую захватить его: ночи в горах холодные, а какао с поджаренным маршмеллоу делают любую обстановку более сносной – это научно доказанный факт.

Лу переговаривается с Майклом, собирая провизию в корзину, которую нам выдали. Они вместе ходят на математику по усложненной программе.

– Зубрилка и ботан, – замечает Холли.

Каково будет мне, если Майкл решит с кем-нибудь встречаться? Раньше казалось, что это вообще немыслимо. Но с Лу у него, кажется, нашлось что-то общее. Она неглупая, старательная, очень сдержанная и спокойная, так что Майкла не отпугнет. Хоть я и не думаю о Майкле в романтическом смысле, я привыкла к тому, что я нравлюсь ему так, как больше не нравится никто. Эта мысль – постоянный ориентир на моем ландшафте.

Возвращается Холли со своей продуктовой корзинкой.

– Видела открытые образцы? Все до единого похожи на сушеную блевоту.

– Зато не тяжелые, – возражаю я.

У себя в корпусе мы ошарашенно смотрим на огромные раздувшиеся рюкзаки.

– Спасибо, что согласились пойти первыми, – говорит Пиппа. – Свободное место здесь не помешает.

– Ну-ну. Вообще-то мы намерены вернуться, – напоминает Холли.

– Не рассчитывай. От тех, кто ходил в поход на прошлой неделе, я слышала, что там вас ждут змеи, опасные каменные карнизы, голод и истощение от мерзкой кормежки.

– Но все они вернулись, – возражает Лу.

– А они ли? – вмешивается Энни. – Может, в них кто-нибудь вселился и теперь бродит среди нас и ждет подходящего случая, чтобы…

– А ты на какой день записалась, Пиппа? – торопливо спрашиваю я.

– Ни на какой. По тому же принципу я всегда встаю в конец очереди, когда на физкультуре прыгают через козла. И каждый раз эта стратегия срабатывает.

– Поймают тебя, вот увидишь, – говорит Элайза.

– Может, и поймают. Но к тому времени я успею пропустить парочку жутких экскурсий, – Пиппа вытаскивает из кружки пакетик травяного чая «Хаск», бросает в раковину, чтобы кто-нибудь потом брезгливо выкинул его в мусорное ведро, и с безмятежной улыбкой вновь углубляется в очередной глянцевый журнал толщиной с телефонный справочник.

23

По идее, мы должны были к началу похода успеть разносить туристские ботинки. Так значилось в нашей памятке по подготовке к физической активности «За два месяца». Лу, кажется, успела. А Холли нет. Кому могло прийти в голову таскаться по улицам в этих здоровенных тяжелых штуковинах? Влезли в них раз или два – и хватит. А пластырь с подушечками из аптечки обеспечит нашим потенциальным мозолям мягкую, как шерсть ягненка, защиту. Ладно, поживем – увидим.

Удивительно, как быстро лагерь нахватался походного жаргона. «До Зубца допилите часа за четыре. Если налетит зюйд, лучше дать кругаля у Гребня. Не забудьте совок, дела свои закапывать». Бе-е.

Рюкзаки весят тонну: палатки, спальные мешки, карематы[10], еда, вода, всякая мелочовка. Все равно что тащить на спине восьмилетнего ребенка. Скорее бы первый обеденный привал, чтобы съесть часть груза! Дождь начинается, стоит нам только покинуть территорию лагеря. Несмотря на непромокаемую одежду, вода ровной струйкой стекает по моей шее и смешивается с потом на спине. Ноги горят, лямки рюкзака натирают плечи.

– Когда там полагается сделать привал? – спрашивает Холли.

Лу насмешливо оглядывается на нее.

– Наверное, надо сначала попробовать дойти до подножия горы Парадизо, – говорю я.

Подруга стонет.

– Скучища гребаная, а больно-то как!

– А ты язык распускай почаще – глядишь, и полегчает.

– Откуда они вообще взялись, эти красивые названия – Парадизо, Фэрвезер, Мерривейл[11]?

– Может, их так назвали с иронией. Или от избытка оптимизма, – предполагаю я.

– Или от недостатка фантазии, – подсказывает Лу.

Холли молча уходит вперед.

* * *

Мы топаем дальше. Как под гипнозом. Дождь, боль, один тяжелый шаг за другим, лямки на плечах, дождь, боль… Птица кричит, будто подстегивает себя криком. Птица – колокольчик? Как птицы ухитряются остаться сухими в дождь, если в гнездах нет крыши? Может, они непромокаемые? Небо такое низкое, все сплошь в тучах и огромное, а обычно по краям его съедают высокие здания. Здесь я кажусь самой себе гораздо меньше, чем в городе.

Примерно через два самых некомфортных часа моей жизни мы останавливаемся передохнуть, глотнуть воды, свериться с картой, и приходим к выводу, что вроде бы с пути пока не сбились. Я съедаю горсть «походной смеси» и лезу в рюкзак за яблоком.

Холли смотрит на меня и вдруг фыркает, еле сдерживая смех.

– Что тут смешного? – спрашиваю я.

– Ты. Я как раз думала о том рекламном щите.

– А что со щитом?

Мы же вроде бы исчерпали эту тему, уже тысячу раз ее обсуждали.

– Как ты вышла на нем такой фотогеничной.

– Ну спасибо.

– Ты там вообще на себя не похожа. Видела бы ты себя сейчас! Вот он, настоящий свекольный румянец.

– И комплимент сделала, и подковырнула – супер, – замечает Лу.

– А тебя не спрашивали, – огрызается Холли.

Я не обижаюсь.

– Она права. Меня не узнал бы никто.

– Я узнала, – говорит Лу.

– Ну ты и подлиза, – хмыкает Холли. – Там же вообще как будто не она. Не хочешь попробовать еще раз? Найти агента, и так далее?

– Не хочу, – смущаюсь я.

– Рост у тебя нормальный. Только вес надо скинуть, чтобы была не просто худая, а тощая.

– Это глупо, – замечает Лу.

– А вот и нет, если она хочет быть моделью.

– Но я не хочу!

– Не зарекайся. Кстати, слышали? В корпусе «Фолкнер» больны булимией, – объявляет Холли.

– Нет, – этого я не слышала, и мне не верится.

– Я-то знаю. Но они, похоже, считают, что иначе семестр «одиннадцаток» не пережить. Слишком рискованно, можно растолстеть… – говорит Холли.

– Если не будут как следует питаться, не смогут ходить в походы и на пробежки, – отзывается Лу.

– А они поднимают уровень энергии крепким кофе. Поставили себе цель: десять фунтов за пять недель.

– Вот дуры, – заключает Лу.

– Ты их вообще не знаешь, а судишь, – возражает Холли.

– Для них состояние, от которого люди умирают, – что-то вроде приза. Так что я знаю достаточно, – отвечает она. – А нам надо прибавить шагу.

Может, Лу так завелась, потому что и у нее булимия? Но мы же пользуемся общей ванной и туалетом, неужели я бы не заметила? И потом, она такая рассудительная. Может, у нее есть подруга с расстройством пищевого поведения? Интересно, у Лу и Холли такая же жгучая боль в щиколотках? И отчетливое ощущение вспухающих мозолей? И почему я не удосужилась разносить ботинки как следует?

Что я вообще здесь делаю? Я, городская девчонка? Девяносто процентов моей жизни проходит на одной-единственной улице, хоть и довольно оживленной. Надо было линять из этой школы давным-давно, как только на горизонте замаячила перспектива семестра в горах. Но я думала, что до этого далеко, – и напрасно. Так я и попалась в тиски здорового образа жизни.

К нему так просто не привыкнешь, целая вечность пройдет. А там и уезжать пора. Так что все это напрасная потеря времени в чистом виде. Мои гигантские ботинки чавкают, как облепленные грязью копыта, на каждом шагу я рискую потерять равновесие, которое и без того трудно удерживать на скользкой раскисшей тропе из-за громоздкого рюкзака. Мокрые от пота и дождя волосы облепили лоб.

Оказывается, до сих пор я жила в крепких объятиях большого города, и даже не замечала этого, а теперь он меня как будто отпустил. Все здесь кажется слишком большим, чересчур открытым. Как будто страховочные тросы лопаются один за другим – пиу, пиу, пиу – и я вываливаюсь в тишину. Я падаю. Набираю полные легкие воздуха чужой планеты. Это абсолютно противоестественно.

Спустя бесконечно долгое время под непрекращающееся нытье Холли мы добредаем до подножия горы Парадизо и решаем подняться до первой поросшей травой седловины. Потом заводим спор о том, где ставить палатку. Устраиваться под деревьями не полагается, потому что они иногда падают, особенно в сырую погоду, а зима выдалась рекордно дождливой. Но всем нам страшновато ставить палатку прямо на открытой местности. Наконец мы решаем пойти на компромисс и поставить ее задней стенкой к выходу скальных пород – будет хоть какая-то иллюзия прикрытия.

Представить себе не могу, как бы я чувствовала себя здесь в полном одиночестве. Даже в компании двух людей ощущения какие-то неприятные, как в начале ужастика, а уж в одиночку было бы вообще немыслимо. Я решительно отказываюсь оставаться одна. И заявляю о своих правах стадного животного.

Мой план уклонения от одиночного похода прост: я впишу свою фамилию в график одиночных походов на последнюю неделю (уже вписала), а к тому времени притворюсь больной. Этим все и кончится. Возможная альтернатива – помешательство с перепугу или сердечный приступ. Когда моим подругам приходит в голову помучить меня, они знают, что достаточно только пересказать мне сюжет какого-нибудь ужастика. Я всегда наотрез отказываюсь смотреть их. Ужасов, почерпнутых из моего воображения и случайно увиденных трейлеров, мне с избытком хватает.

Мы обнаружили выложенные кольцом камни, между которыми наши предшественники разводили огонь, так что одним делом меньше. А вот найти сухое дерево – та еще задачка, после того как весь день шел дождь, но мы кое-как наскребли столько, что хватило на костер. Теперь объединяем три наших упаковки макарон, чтобы сварить ужин. Высыпаем сухое содержимое упаковок в кастрюльку, заливаем водой и ставим кипеть.

Наконец пробуем, а распробовав, недоверчиво переглядываемся.

– «Это песто, Джим, но не то, каким мы его знаем», – говорю я.

– Потрясно, – без улыбки оценивает Лу мою цитату из «Звездного пути» и морщится от отстойной еды. (С чего вдруг меня прорвало? Может, есть такая штука, как вакуум, для заполнения которого даже здесь, в глуши, нужны шутки, которые давным-давно обросли бородой?)

Лу смотрит на огонь и жует на автопилоте. У нее темные волосы и стрижка «боб» с длинной челкой. Она сама ее подравнивает. Оправа очков массивная и черная, классический ботанский шик. А посередине на носу впадинка, слишком миленькая, хотя сама Лу, скорее, антимилашка. Она из тех девчонок, которые наденут тяжелые ботинки даже с симпатичным платьицем, только чтобы показать, что им никто не указ.

– Самая дерьмовая еда, какую я только пробовала, – брюзжит Холли. – И наверняка сплошь углеводы.

– Так и было задумано, – Лу ворошит костер длинной палкой, которая заменяет нам кочергу. Древесина потрескивает, от нее исходит уютное тепло. – Чтобы нам хватило сил до конца похода.

Я делюсь своим открытием:

– Если не дышать носом, вкус уже не такой противный.

Мы с Лу доедаем наши порции пасты, несмотря на диковинные вкус и текстуру (первый – соленый и химозный, вторая – губчатая и слизистая), а Холли в конце концов осиливает половину своей.

Искры выстреливают вверх стремительными красными нитками, как маленькие сигналы SOS к вселенной: забери меня отсюда. Позволь мне вернуться, цивилизация. Дай мне настоящей еды.

– Как насчет интересных историй у костра? – предлагает Холли, и ее злорадная улыбка кажется кровавым оскалом.

– Нет! Я ужасно боюсь страшилок. Извини.

– Мне тоже не очень интересно. Пожалуй, я спать.

– Погоди! – останавливает ее Холли. – А что, какао варить не будем?

* * *

Холод стоит такой, что мы заливаем кипятком сухофрукты как горячий «десерт», варим какао и жарим маршмеллоу.

– Расскажи про себя, Лу, – просит Холли.

– Да нечего рассказывать.

– Ты ведь перешла сюда из государственной школы?

– Да.

– Ну и как оно? Это только чтобы закончить учебу, или как? Последние два с небольшим года в частной школе лучше, чем ничего?

– Холли!.. Не обращай на нее внимания – она просто не понимает, что это грубость, – уверяю я.

– Знаешь, что на самом деле грубость? Сидеть пнем и даже не пытаться поддержать разговор, – возражает Холли. – Ну же, попробуй. Ты встречаешься с кем-нибудь? Спортом занимаешься? Живешь в Мельбурне? А где именно? Почему выбрала нашу школу?

Лу отвечает ей долгим взглядом. Неужели думает, кинуться в драку или нет? Ой, Лу, нет, лучше не надо – она кусается. И потом, мне ужасно не хочется оказаться между двух огней.

– Я спать. Спокойной ночи, – объявляет она.

Но уходит не сразу.

– Я ни с кем не встречаюсь. Живу в Фицрое. Я перешла сюда из школы, в которой все было в порядке, только потому, что моя мама здесь училась, и дедушка тоже приезжал сюда. А вообще это не твое дело.

* * *

Мы с Холли спускаемся к ручью за водой для умывания, хотя стоило бы сделать это, пока было еще светло. Оставлять объедки и следы пищи на ночь не полагается, чтобы их запах не привлек внимание какой-нибудь жуткой живности вроде лесных крыс (фу!) и поссумов. Я цепляюсь за руку Холли: любая, даже самая жалкая защита лучше, чем никакой – от убийц-маньяков с топорами, выслеживающих школьниц в лесу, пьяных охотников, потрясающих ружьями, и мумифицированной злобной нежити разных эпох, только и поджидающей нас в чернильно-черной темноте за границами круга, очерченного лучом фонарика.

А Холли ни капельки не боится. Мама часто повторяет, что отсутствие страха – признак неразвитого воображения, особенно когда меня дразнят за то, что я порчу остальным вечеринки с ночевками, наотрез отказываясь смотреть ужастики. Но это просто она хочет меня утешить. На самом деле я нисколько не сомневаюсь, что у Холли хорошо развито воображение. Просто ей даже в голову не приходит, что с ней может случиться что-нибудь плохое.

Мы набираем воды в складной таз и идем обратно.

– Зачем ты цепляешься к Лу?

Я завожу разговор, только чтобы немного отвлечься и успокоиться.

– Она даже не пытается вписаться в компанию, – отвечает Холли звенящим от возмущения голосом – таким хорошо петь «На медведя мы идем». А мне в темноте хочется говорить шепотом, на случай, если кто-нибудь нас слышит, но подруге на это начихать. – Пусть скажет спасибо, что сюда попала. На этот семестр вообще не пробиться. Мою подругу Пенни из Сент-Кэт не взяли, а ее отец тоже ездил сюда. И на самом деле Лу с кем-то встречается. У нее в книге закладка – полоска с фотками из будки, а на них она и какой-то лузер, и оба в одинаковых очках. Она часто на нее смотрит.

– Это не наше дело.

– Нет, наше, если она живет с нами.

Фонарик выхватывает из темноты пару блестящих глаз, и я визжу. Холли тоже. Остаток пути мы бежим, проливая почти всю воду. Добравшись до палатки, мы хохочем, причем я – не столько от того, что мне смешно, сколько от истерического ужаса.

– Какая же ты трусиха, Сиб!

Мы заражаемся друг от друга смехом, как бывало раньше тысячу раз, и смеемся, пока не наворачиваются слезы.

– Тише вы! – кричит Лу из палатки.

Несмотря на то что здесь, наверное, нет живности размером больше птиц, мелких сумчатых, крупных поссумов и, может, одного-двух кенгуру валлаби, костер кажется настолько необходимой защитой от диких зверей, что я лишь скрепя сердце даю ему прогореть до углей.

Зарываюсь в пуховый спальник, все мышцы и сухожилия, какие только у меня есть, ноют, а нос мерзнет. Не припомню, чтобы мне когда-нибудь требовалось вытянуться и выспаться больше, чем прямо сейчас. Но я так привыкла перед сном слышать вертолеты, уличный транспорт, звон бьющегося стекла, басы с вечеринки за пару кварталов от нас, хлопанье автомобильных дверец, пьяные ссоры и громкие прощания, что новый репертуар звуков на сон грядущий озадачивает. Хрустят сучки, шуршат листья, скрипят деревья, грохочут камни, воинственно орут поссумы, топают какие-то ночные хищники, ухают совы. В общем, жуть.

24

среда, 17 октября

Тащусь обратно с мыслью: один есть, осталось два… один есть, осталось два. В смысле, похода с ночевкой. И клянусь себе, что больше ни за что не стану связываться с Холли.

Никак не могу решить, то ли Сибилла настолько привыкла к тому, что подруга постоянно подкалывает ее, и просто не обращает внимания, то ли суперспособность Холли – умение сдобрить вредность ровно такой дозой юмора, что ей все сходит с рук.

Если топать и топать часами, тупо переставляя одну ногу за другой, поневоле попадешь в ритм. А к ритмичным движениям, видимо, прилагаются правильные мысли, и мои мозги выбрали свою любимую, хорошо утоптанную тропу.

Если бы мы с Дэном и Эстель не разговорились о pain au chocolat[12], Фред не пытался бы удержать и руль, и два бумажных пакета из «Ле Бон Матан».

Если бы ему не назначили дополнительное занятие по кларнету после уроков, потому что экзамен был уже на носу и ему требовалось порепетировать вместе с аккомпаниатором, он бы не опаздывал.

Если бы мы не договорились встретиться у меня.

Если бы он не поехал по Брансуик-стрит.

Если бы водитель грузовика не свернул за кофе в неподходящий момент.

Если бы удар пришелся в лоб, а не в висок.

Если бы его ремешок шлема был затянут потуже.

Если бы как раз в том месте не оказалось паркомата.

Если бы Дэн не перешел в мою школу.

Если бы Фред не понравился мне с первой же встречи.

Если бы ему не понравилась я.

Если бы я так и не встретилась с Фредом.

Если бы он так и не встретился со мной.

Если бы мы никогда не…

Эстер называет такое мышление «непродуктивным». Мой разум в силу собственных причин предпочитает игнорировать это здравое замечание. (Наверняка мать и отец Фреда, а также его мачеха думают так же: если бы он не поехал к Лу в тот день и в то время…)

Если довести цепочку этих мыслей до логичного заключения, то и вылезать из постели не стоит – это если послушать Эстер.

А по мне, как раз то, что надо.

Побыть мертвой тоже было бы то, что мне надо, но…

Но как сказал Дэн, мы – единственные, у кого остались достоверные воспоминания о Фреде.

Хранители…

25

Когда мы возвращаемся, вокруг только и разговоров что о розыгрышах. За время нашего отсутствия уже была предпринята пара попыток – правда, слабеньких.

Розыгрыши и троллинг – признак того, что люди освоились в новой обстановке. Оттаяли. С годами, наверное, они стали символизировать что-то вроде «принятия» опыта жизни в лагере, потому что учителя, похоже, ждут этих розыгрышей, и смотрят на них сквозь пальцы.

Мы лидируем в войне корпус на корпус. Вот только в выборе цели сглупили, как выяснилось. В корпусе «Иллаворра» больше злопамятных изгоев, чем где бы то ни было, но расстояние – решающий фактор, а они оказались нашими ближайшими соседями.

Мы выбрали классику. Замаскированную мучную бомбу. Элегантно, просто и эффективно.

Мы подкараулим их в четверг утром, когда корпуса меняются вахтами, и придет их очередь заступать на вахту «Камбуз» – оттирать помои и рисковать заразиться всеми существующими видами гепатитов от А до Я.

Элайза и Холли вместе со мной вооружаются мукой.

Энни стоит на шухере. Пиппа дежурит в корпусе. Лу не участвует. «Это мне неинтересно от слова “совсем”», – заявляет она. А жаль. Я думала, даже она после нашего похода немного оттает. Но, видимо, нет. Сейчас она угрюмая, как никогда прежде.

Как только наши объекты уходят накрывать на столы к завтраку, мы выдвигаемся. Хоть Пиппа вроде бы и не принимает активного участия в процессе, но именно благодаря ей – а точнее, ее старшим сестрам, – нам известно, что и как надо делать.

Холли ставит стремянку с тремя ступеньками, которую мы свистнули из сушилки, прямо под потолочный вентилятор в кухне. И забирается на нее. Я подаю ей муку, которой мы сумели запастись во время недельной вахты «Камбуз», – таскали ее по паре горстей в день, в пакетиках для замораживания. Холли аккуратно насыпает ложкой горки муки по всей длине каждой лопасти вентилятора и спускается.

Десять минут нашей работы – и не меньше двух часов уборки, если все пойдет по плану.

* * *

Результатов приходится ждать до тех пор, пока не кончатся уроки. К счастью, день теплый, и вскоре после того, как наши жертвы возвращаются к себе в корпус, кто-то включает вентилятор.

Мы не видим, что там у них творится, но знаем, что случилось, по оглушительному визгу.

Можно было, конечно, притвориться, что мы тут ни при чем, но мы не устояли перед искушением запечатлеть плоды своих трудов.

Мы с Холли сидим снаружи и ведем обратный отсчет до их выхода. Пять секунд с тех пор, как прозвучал первый визг.

Четыре.

Три.

Две.

Одна.

– Улыбочку! – командует Холли и фотографирует их, вывалившихся из двери корпуса – чихающих, вопящих, перепачканных мукой. И страшно злых. Как раз то, что надо для клевых фоток.

Без улыбочки.

26

четверг, 18 октября

Когда я вижу, как девушка с затаенной тоской смотрит на симпатичного парня…

Когда я читаю «Отелло»…

То думаю, как мало пьес Шекспира ты успел прочитать и как любил те из них, которые изу-чал и видел на сцене. И мне приходится изо всех сил закусывать щеки изнутри. Чтобы прервать маленькой болью большую. Не помогает. Но нам хотя бы удалось посмотреть ту потрясающую постановку «Гамлета» вместе, помнишь? (Ну ясное дело, что не помнишь. Ты уже не в том состоянии, чтобы помнить хоть что-нибудь. А я здраво напоминаю себе, что это односторонний диалог.)

Но видел бы ты эти чучела, Фред, этих белорожих идиоток, по сравнению с которыми «Отел-ло» отдыхает! Я ведь даже не люблю эту пьесу. Для Дездемоны все плохо кончилось. Хоть она ни в чем не виновата. Ничем не заслужила это. Ничем не спровоцировала. Ничто не предвещало. Еще одна никчемная смерть. Так что я в этом смысле. Только погибла она не по вине водилы, а от рук дико ревнивого мужа.

Я вот о чем: Шекспиру надо отдать должное, он все разложил по полочкам – это к слову о странных и несчастных финалах. Но в «Ромео и Джульетте» он выглядел несколько странно, да? И глуповато. Перебор с совпадениями и случайностями. Слишком много чего случилось не вовремя и некстати.

Но у нас, глупых, и вправду слишком много чего случилось не вовремя и некстати.

Если бы ты выехал хоть немного пораньше.

Если бы ты выехал хоть чуть-чуть попозже.

Прекрати. Кусай сильней. Кончай кусать!!!

* * *

Они далеко не дуры.

Сибилла, к примеру, неглупа, но сейчас расклеилась. Все из-за того рекламного щита.

Холли повесила большую фотку прежней Сибиллы в ванной нашего корпуса. На зеркало. Без прикрас. На ней у Сибиллы прыщи, кожа сухая и красная (наверное, прыщи выводила), и выглядит она так, будто снималась с набитым ртом. Неприятно. Сибилла тоже смеялась, само собой. Это важно – уметь поддержать компанию, не показать, что тебя задели за живое. А что еще остается? Особенно если смеется не кто-нибудь, а твоя лучшая подруга.

Сегодня перед уроком какие-то неотесанные грубые парни… назовем их качками, ага? Потому что они и есть качки. В общем, ребята запели музыку из заставки к «Будущей австралийской топ-модели» – то ли в честь Сибиллы, то ли чтобы позлить ее. Поначалу она не замечала. А когда заметила, то посмотрела, как мне показалось, просительно на Бена, с которым только что вроде бы начала встречаться, как будто хотела сказать: ты не можешь попросить своих приятелей-качков заткнуться? Но Бен ведь у нас мистер Душа компании, мистер Всеобщий-любимчик и Друг-всем-и-каждому, поэтому он сделал вид, что не заметил ее мольбы, а может, ему было просто все равно. Учительница еще не явилась, качки голосили все громче и назойливее. Сибилла страшно раскраснелась и с недовольным видом сделала перед ними неуклюжий книксен – по-моему, думала, что получится насмешливо. Но не получилось. Зато они наконец заткнулись. Они жаждали внимания, и она утолила эту жажду. А может, они услышали, что идет учительница, – та и вправду скоро вошла со словами: «Ок, доброе утро, итак, все прочитали «Отелло», понравилось?» Слушать дружный ответный стон было тоскливо.

Сибилла, сидящая с натянутой улыбкой, успокоилась не сразу, слишком много нежелательного внимания ей перепало. А Холли упивалась заслуженной славой. Она ничего не имела против дискомфорта подруги. В классе до сих пор время от времени прорывались свист и смешки.

Майкл, с которым я вместе хожу на математику, внимательно наблюдал за Сибиллой; он был встревожен и не знал, чем может и должен ли вообще помочь.

Но наконец о Сибилле забыли: учительница, мисс Макинерни, спросила о наших первых впечатлениях о пьесе. Майкл в ответ послал ей крученый мяч. Он предположил, что Яго проявил себя как импотент в отношениях с Эмилией и сублимировал гомосексуальные чувства к Отелло. И заявил, что лишь безумная страсть могла побудить Яго манипулировать Отелло так, чтобы он и вправду убил Дездемону.

И все загалдели. Мисс Макинерни еще не знала никого из нас, поэтому никак не могла решить, то ли Майкл настроен серьезно, то ли нарочно заговаривает ей зубы. Она еще молодая, необстрелянная, потому лишь кивала своим аккуратным белобрысым каре с удивленным видом человека, который думал, что он уже в свободном полете, а оказалось, что и тут есть свои правила. Энни завопила: «Ну спасибочки, и на кой мне теперь это читать, если я уже знаю, что она умрет?»

Те из качков, что попротивнее, наезжали на Майкла, прицепившись к «гомосексуальным чувствам»: сам ты гомик, Кэссиди, а то бы тебе в голову не пришло, что Яго голубой. Сибилла, похоже, встревожилась за друга, а мне казалось, что всю эту гипотезу он состряпал экспромтом, лишь бы отвлечь внимание от нее. Майкл доказывал свою позицию, приводя прямые цитаты из текста, в итоге над ним ржали еще больше. Мисс Макинерни еле держалась на плаву, пытаясь утихомирить остальных и образумить ученика, не обидев его.

В конце концов она пригрозила лишить нас всех на неделю полагающегося нам «Майло»[13]. Все сразу умолкли: «Майло» – местная валюта, самый ходовой товар. В полной тишине мисс Макинерни объяснила Майклу, что для начала мы будем придерживаться более традиционного прочтения текста. Ее версия такова: Яго ожесточился потому, что чин лейтенанта получил не он, а Кассио, вот и решил подстроить ловушку, чтобы отомстить своему командиру Отелло.

И добавила, что будет просто счастлива по мере изучения нами пьесы выслушать дальнейшие интерпретации и версии.

На заметку: Майкл убеждается, что с Сибиллой все в порядке. Значит, отвлекал от нее внимание нарочно.

На заметку: Бен так и не заступился за Си-биллу.

На заметку: Холли постоянно, почти безотчетно демонстрирует потребность во внимании окружающих.

Да, я невольно заинтересовалась людьми. Фред, что это – первые симптомы тестирования новой реальности? Я знаю, ты бы не стал тревожиться по этому поводу. Но мне видится в этом что-то неправильное. Как будто я тебе изменяю.

27

В корпусе «Беннетт» загадочно попахивает. Как будто кто-то не ходит в душ. Но как такое может быть? Все по очереди занимают ванную. Или кто-то просто открывает воду и стоит рядом, продолжая вонять? Или корпус «Иллаворра» научился разливать по бутылкам запах немытого тела, а потом распылять его у нас в отместку за мучную бомбу?

Запахи здесь постоянно на повестке дня.

Приятные запахи: от лимонных и душистых эвкалиптов, которыми облагородили территорию и придали ей сходство с «естественным» ландшафтом.

Воздух в целом – во время походов и пробежек – кристально чист. Только благодаря ему я поняла, как довольна была, когда дышала токсичным воздухом большого города. Не могу дождаться, когда вернусь домой. К городу я приспособлена. Это моя естественная среда обитания. Немного отдохнуть на свежем воздухе, конечно, приятно. Но жить здесь постоянно я бы не хотела.

Самый мерзкий запах из всех здешних – дезодорант, которым пользуются мальчишки: почему-то он многократно усиливается. Может, потому, что между душем и уроками проходит меньше времени? И парни приносят зловоние из своих корпусов? И все-таки почему во все мужские дезодоранты добавляют какую-то вонючую дрянь? Это негуманно по отношению к тем, кому приходится ими пользоваться, но гораздо хуже для тех, кто вынужден сидеть в одном классе вместе с ними.

Обманчиво приятный, а на самом деле коварный запах – это сладкий перекус, «одиннадцатка», когда из булочной Хартсфилда привозят свежие кексы, чтобы раздать нам (ровно в одиннадцать), как будто и не было плотного завтрака всего несколько часов назад. Свежая выпечка аппетитно пахнет, но после нее чувствуешь себя сонным и под завязку нагрузившимся жирами и сахаром.

Характерный запах брожения – от компостной кучи. В нем есть секретный ингредиент: боязнь увидеть крыс, мышей и змей.

Острый и противный запах – это когда смердит костно-кровяной мукой из огорода, тогда всем нам хочется только одного: спасаться бегством и блевать.

Странновато-приятный, но какой-то какашечный запах – из курятника. У нас тут свои яйца от кур, которых держат на свободном выгуле, не хухры-мухры. Но на ночь курочек загоняют в большие клетки, чтобы на них не напали лисы.

Парфюм девчонок. Оказывается, хорошего тоже бывает слишком много. В нашем корпусе смешались все благовония Аравии. Вместе с тем противным загадочным телесным запашком. Раньше я обожала диоровский «Жадор», но Пиппа пшикается им так самозабвенно, что теперь я терпеть его не могу.

Давно пора провести собрание корпуса по поводу запахов.

Запах прачечной и сушилки – пальчики оближешь: здесь пахнет чистыми и сухими простынями и полотенцами. И горячими бутерами.

– Чем отдаришься? – спрашивает Холли, пока мы вынимаем из тостера поджаренные бутеры с швейцарским сыром и ветчиной.

И поясняет – в ответ на мой недоуменный взгляд:

– Он же тебе цветы на подушку кладет!

Бен как-то исхитрился пробраться в наш корпус и положил на мою подушку горсть цветов банксии – вместе с муравьями, но я не в претензии.

– Может, ничем?

– Рехнулась? Ты хоть соображаешь, что у тебя – не у кого-нибудь, а у тебя! – самый симпатичный парень на ближайшие десять тысяч квадратных километров? И тебе жалко осыпать его знаками внимания? Чтобы весь мир знал, что тебе не все равно?

Лично я бы предпочла, чтобы весь мир ничего не заметил, а про лавину из знаков внимания так и вообще не думала.

– Ну, я могу поблагодарить его открыткой.

– Ты же не в детском саду, Сиб.

– Тогда не знаю.

Холли извлекает откуда-то пакет шоколадных драже «Клинкерс» с разноцветной хрустящей начинкой.

– Та-дам! Я тут случайно узнала, что это его любимая вкусняшка. Не считая тебя, конечно.

– Правда? И никакая я не его…

– Ну ты что, неужели не можешь просто стать его девушкой, а не рассуждать? Расспроси его. Узнай получше.

– По-моему, быстрее будет расспросить тебя, – выпаливаю я первую пошлятину, какая только пришла в голову, надеясь, что и так сойдет. Холли отдает мне конфеты.

– Пусть твой двинутый дружок проведет тебя к ним в корпус. На этой неделе у них вахта «Тех-обслуживание». Завтра же утром и сходишь, после завтрака.

– Значит… думаешь, надо положить их ему на подушку? – Я разглядываю пластиковую упаковку: на миленький символ любви она не тянет.

– Да нет же, глупая, придумай что-нибудь прикольное – спрячь их ему в наволочку, в ботинок, в плавки… включи фантазию!

– А если он подумает, что это глупо?

– Да уж прямо.

– Я бы лучше не рисковала… – Я вдруг с облегчением вспоминаю: – Мы же договорились, что ничего не будем афишировать!

Холли слегка смущается.

– Могла бы и предупредить.

– А я и предупреждала! Ты что, уже кому-то рассказала?

– Только одному человеку… или двум, – подумав, она добавляет: – Самое большее – трем-четырем.

– Супер, значит, весь лагерь в курсе.

– Тебе радоваться надо. Лови волну, пока можешь, детка.

– Нам здесь не положено заводить «отношения».

– Спросит кто-нибудь из учителей – скажешь, что у тебя их нет. Господи, делов-то!

Я задумчиво смотрю на пакет драже.

– А вдруг я ненароком обижу его? Вдруг он сочтет мою реакцию несерьезной и ничем не мотивированной?

Холли фыркает.

– До такого способна додуматься только твоя долбанутая семейка.

Что бы я делала, если бы не Холли – эксперт по кодексу подросткового поведения?

– Хочешь еще бутер?

– Нет.

– Точно?

Я-то не против. Только не хочу показаться обжорой.

– Точно. Если буду пихать в себя что попало, отращу здоровенную задницу.

– На то нас и нарядили в спортивные штаны, чтобы любая задница влезла – разве нет?

– Знаешь, Горгона бы сказала: «Не распускайтесь, девочки. Для вас это удобная возможность не разожраться, а подкачаться».

Мы обе смеемся: именно так она бы и сказала.

– Ну и ладно, а я повторю, – и я кладу между двумя кусками хлеба ветчину и сыр.

Горгона – это мать Холли. Эффектная, тоненькая, загорелая и ехидная. Обычно мамы или морят голодом, или закармливают детей, так вот она из тех, кто морит голодом: «Может, вам еще брызнуть лимонного сока в зеленый салат, девочки?» А моя мама закармливает (и слава богу!): «Подложить вам еще ньокки, девочки?»

Может, поэтому нас и отпустили в эту глушь: родительские наставления уже въелись в нас до мозга костей, а значит, мы не пропадем.

28

пятница, 19 октября

Ты сказал бы, что это чушь, и я тоже так считаю, но до меня только что дошло: у нас ведь не было ни единого Дня святого Валентина.

До 14 февраля еще далеко, а я почему-то забеспокоилась. Время остановилось (для тебя) и летит (для меня) так, как ему вздумается.

Так что вот тебе от меня маленькая стрела, направленная прямо в твое неподвижное сердце. Потому что ты до сих пор прямо в моем подвижном сердце, ясно? Кощунство? Ты бы оценил.

Сибилла о чем-то спрашивает Майкла украдкой, отведя его в сторонку. Поначалу вид у него радостный… ему доверяют? А потом грустный… или нет, скорее безропотно смирившийся.

А, еще: тебе понравилось бы наблюдать, как Холли кое-как вымучивает из себя улыбку, услышав от Сибиллы, что к тому плакату на щите прилагается еще и рекламная кампания в журнале.

Люблю-целую.

29

суббота, 20 октября

Кристина Россетти

«Когда меня не станет»

Когда меня не станет,

Не трать ни слов, ни слез.

Пускай трава могильный холм

Укроет вместо роз.

И ни к чему, любимый,

Мне верности обет:

Ты, если хочешь, помни,

А если нет – так нет.

Там, где не потревожит

Меня ни дождь, ни зной,

Не тронет песня соловья

Отчаянной мольбой,

Где не наступит полночь

И не придет рассвет, –

Я, может, буду помнить,

А может быть, и нет[14].

Эти слова – ближе всех, какие мне только удалось найти, к тем, которые ты, наверное, мог бы сказать мне. Если судить по тому, что мне хотелось бы сказать тебе.

Хорошо бы, чтобы ты понял: это не вполне память и не вполне забвение, это освобождение и покой.

Не могу сказать, что это хоть чем-нибудь похоже на тестирование новой реальности, но эти стихи я прочитала примерно тысячу раз.

30

Под навесом веток кружевная тень. Я жую, как вдруг меня пронзает ужасная мысль.

– А эти, случаем, не из твоего ботинка?

– Не-а, их я съел первыми, – говорит Бен.

– Бе-е!

– Тебе же вроде бы должно нравиться во мне все, разве нет?

– Только не пот на твоих ногах!

– А что такого? Мне твой нравится.

– Ты же не знаешь, потеют у меня ноги или нет.

Это я зря. Он хватает меня за ногу, развязывает шнурок на ботинке, стаскивает и ботинок, и носок, прежде чем я успеваю хотя бы выпалить «нет!».

– На твоем месте я бы воздержалась…

Этим я только подстрекаю его к действиям. Он улыбается и проводит языком по моей подошве от пятки до пальцев. Может, в других обстоятельствах получилось бы эротично, но только не сейчас, потому что мне ужасно щекотно. Прямо невтерпеж.

От приступа смеха я обессилела и задохнулась, но как-то ухитрилась схватить его за волосы, и он замер, зажав в зубах большой палец моей ноги.

– Отпусти!

Он отпускает палец с усмешкой, незаметным движением снимая с языка катышек шерсти из моего носка.

– Объедение.

– Брехня!

Он оценивает вкус.

– Как соленый арахис, только не хрустит, – он подползает поближе, чтобы поцеловать меня…

– Может, еще драже «Клинкерс», а уж потом – поцелуй со вкусом потных ног?

Когда мы с ним вдвоем, отвлечь его проще простого – как щенка.

– А ты знаешь, что я могу по запаху угадать, какого цвета начинка в «Клинкерсе»?

– Не сможешь!

– А ты проверь.

Я подаю ему драже. Он принюхивается.

– Розовая, – он раскусывает конфету в шоколадной глазури. Начинка в ней желтая.

– Вот видишь!

– Желтые – самые близкие к розовым по вкусу! Так что будем считать, что я наполовину угадал.

– Ага, и всего на сто процентов ошибся.

Он берет еще одно драже. Принюхивается.

– Зеленая.

Так и есть.

– Ха! Я – «Клинкерс»-экстрасенс.

– У тебя был один шанс из трех, что ты угадаешь, и ты один раз ошибся, а другой нет. Это еще не значит, что ты экстрасенс. Может, у тебя просто «Клинкерс»-психоз и нюхательные галлюцинации.

– Как скажешь, а теперь я тебя поцелую, ладно?

Я сажусь поудобнее и блаженно вздыхаю.

– Ладно.

Ко мне спешат желтые, розовые и зеленые поцелуи.

31

воскресенье, 21 октября

Я выгляжу далеко не самой помешанной на пробежках: есть и те, у кого крыша от бега съехала куда круче.

Написала «выгляжу» потому, что ты ведь понимаешь: на самом деле бегом я не увлекаюсь.

А бегаю для того, чтобы побыть одна. Обычно я стартую с книгой и Элайзой, нашей королевой фитнеса, и направляюсь к своей пещере. В прямом смысле слова. У меня есть свой уголок. Что-то вроде похожего на пещерку навеса, перед которым разросся утесник (опять-таки не знаю, утесник это или нет, но в книгах Энид Блайтон все вечно прячутся сами или прячут что-нибудь в утеснике, вот я и окрестила эти кустистые заросли утесником). Там у меня есть одеяло с подушкой. Оттуда до школы чуть больше мили, так что хоть какая-то физическая нагрузка. Элайзе ужасно нравится бегать вместе со мной, потому что я на самом деле не бегаю, так что никто не мешает ее «бешеной супертреньке» или как там она называется. Мы прикрываем друг друга в случае чего. Я знаю ее маршрут, она – где находится мое убежище. Мы не задаем вопросов и не врем. Она считает, что я люблю одиночество и запойное чтение. И это правда.

А еще здесь можно выреветься в одиночку. К счастью. В корпусе – никаких слез. Это не девочки установили такое правило, это я сама так решила. Они-то охотно полакомились бы моей драмой и горем. Ты себе представить не можешь, какому скрупулезному анализу в нашем корпусе подвергаются все подробности личной жизни.

Школьного психолога зовут Мерилл. Мама договорилась, чтобы я ходила к ней дважды в неделю. У меня только что закончился четвертый сеанс, если считать вместе с нашим знакомством в первый день; я жульничаю по полной. Она считает, что у меня все налаживается. А у меня все идет так, как я и ожидала, то есть не очень. Скучаю по тебе. Люблю тебя.

Моя пещера неприметна, но находится у главной тропы, ведущей к территории школы с севера, так что я в курсе многих событий.

Бен бегает как заведенный. Как маньяк или машина. На пробежках он даже выглядит иначе. Сбрасывает маску. Он всецело поглощен своим занятием, сосредоточен на нем, совершенно не похож на того раскованного и беззаботного парня, каким его видят обычно. Лагерные сплетники доказывают, что их с Сибиллой тайна уже известна всем и каждому. Странная парочка, очень странная.

Но больше Майкла все равно не бегает никто. Светлая голова. Молчаливый защитник Сибиллы. В классе или на территории лагеря он всегда кажется встревоженным или растерянным, а на пробежках он свободен. Каким-то образом ухитряется убежать от самого себя. Вообще-то нам разрешается бегать только по двое, но одиночные пробежки здесь – обычное дело. Видимо, все делают так же, как мы с Элайзой: записываются бегать вдвоем, а потом расходятся каждый в свою сторону.

Пару дней назад мне пришлось… эм-м… вроде как спасти Майкла. Он уже возвращался. Обливался потом, старался на совесть. Недалеко от пещеры он остановился, и его начало выворачивать наизнанку. Не просто тошнить, а рвать от переутомления. Как будто после самой трудной марафонской дистанции, какую только можно себе представить. Выглядел он неважно.

У меня в пещере есть кое-какие припасы: печенье, вода, глюкоза в таблетках, бумажные салфетки. Как будто это самый обычный дом, только маленький и вдали от всех. Сама не знаю, зачем я вышла из укрытия. Он умирать не собирался, но я вынесла ему воды и таблетки глюкозы. Мое появление стало проблемой. Прежде всего потому, что он испугался. И, наверное, застыдился, что его застали, пока он блевал и отплевывался, потому что первым делом он извинился. Отвратительное зрелище, сказал он. Мне очень жаль, что ты вынуждена видеть все это.

Я ответила, что напрасно он беспокоится, и предложила ему то, что принесла. Он схрумкал таблетки, запил водой и спросил: я тут, случайно, не полевой госпиталь развернула? А я – забавное совпадение, как раз собираюсь после школы в медицинский. И вообще не из брезгливых. Потом добавила, что прихожу сюда почитать. Он бежал всю дорогу от ущелья Молнии, это целых десять миль. Запасы воды у него кончились на обратном пути, а он слишком разогнался для такой длинной дистанции. Своим экспертным мнением делиться с ним я не стала.

Здесь пробежки – это очень-очень важно. Длинные пробежки, которые мы называем кроссами, совсем не похожи на городские кроссы: тут мы и вправду бегаем по пересеченной местности – поднимаемся по склонам, спускаемся в долины, перебираемся через ручьи. Наша цель – за весь семестр пробежать расстояние отсюда до Мельбурна. А для тех, кто всерьез занимается бегом, – вдвое больше. В фойе столовой, она же зал для собраний, висит большой график, на котором отмечают достижения каждого.

Ты представляешь, народ даже привез с собой родительские зачетки по кроссам и теперь пытается побить рекорд старшего поколения. Ха, раз плюнуть. Интересно почему? Кроссовки стали лучше? У меня есть мамина зачетка – еще с тех времен, когда она побывала здесь. И сачковала вовсю. (А я вся в нее – яблочко от яблони.) Ее зачетку я никому не показываю, потому что не участвую во всей этой суете, но между остальными соперничество накаляется. И потом, какой-то омерзительный снобизм чувствуется в том, что ты уже не первое, а второе или третье поколение своей семьи, приезжающее сюда. Так что состоять в этом клубе я не хочу. Самую большую и почти одинаковую дистанцию успели пробежать Бен и Майкл. Наши с Элайзой результаты тоже ничего. Собственная ложь меня не смущает, Фред, потому что я намерена аннулировать все приписки, чтобы не войти в лучшую девчоночью десятку. Не хочу подкладывать свинью тем, кто тренируется добросовестно.

От Майкла я узнала, что пробежки ему нравятся всем, кроме вконец раздолбанных ногтей на пальцах ног (так получается, когда бежишь под горку), которые, наверное, скоро вообще отвалятся. Хорошо еще, только на больших пальцах. И он показал их мне. Лиловые, мертвецкого вида. Ужас.

Он поблагодарил за помощь и спросил, как меня зовут. Я ответила: ты же знаешь, мы на двух предметах сидим в одном классе. Нет, я про твое настоящее имя, объяснил он. И я сказала ему – Луиза. А он – спасибо тебе, Луиза.

Заурядным человеком его не назовешь, и по-моему, из здешних ребят он понравился бы тебе больше всех.

32

Огонь.

Мое сердце в огне.

Я плавлюсь.

Жжение.

Она зажигает.

Искра.

Взлетающие искры.

Знойная внешность.

Он пылкий.

Кровь бросилась в голову.

Как фейерверк.

Пылает мое сердце.

Дымится.

Поджаривается.

Объятый пламенем.

Языки пламени.

Взметнулось пламя.

Обжигающая страсть.

Всепоглощающая страсть.

Выжженный кислород.

Жар.

Воспламенение.

Идеальная пара.

Моя пылкая страсть.

Давний пожар.

Шары пламени.

Некоторые любят погорячее.

Еще чуть-чуть огня любви.

Самопроизвольное возгорание.

М-да, не самый интересный из всех урок английского. Мы, как прокомментировал Майкл, «не загорелись».

А мисс Макинерни, скрипя почти исписанным маркером по белой доске, вообще клевала носом.

Нам было предложено вымучивать аналогии и метафоры об огне.

Только вот никто не упомянул о том, что конечный результат, логическое завершение цепочки «огонь-страсть-любовь» – уничтожение. Огонь выжигает. Он пожирает. Низводит все на своем пути до состояния золы.

Не надо далеко ходить за примерами, чтобы понять, какой он губительный.

Но это же классическая связка образов – «любовь-страсть». Уж лучше бы «любовь-романтика», со всякими сердечками, цветочками и прочей милотой. И неизбежно затаившимися поблизости коварными котятами.

Казалось бы, представишь себе всю эту историю с огнем, и уже не тянет влезать в нее, особенно если задуматься о том, что остается на месте пламени. Но не тут-то было. Приходится делать над собой усилие, чтобы не таращиться на Бена. Поразительно, как долго могут тянуться пять минут. Невероятно, на какое чудовищное жульничество я способна. С моего места видно его длинное бедро, выдающееся за край стула, его спину, и время от времени – его лицо в четверть оборота, прямой нос, промелькнувшие очертания высокой скулы.

Весь урок Роб Маршалл и Энди Стоун рисовали, как палочные человечки занимаются сексом в разных позах, и ржали так, будто им, вместе взятым, самое большее лет двенадцать. Не знаю, как их терпят учителя. Видимо, благодаря избирательной слепоте.

33

Опять одиннадцать часов одиннадцать минут, а я постоянно думаю о сексе.

Раздражает то, что именно об этом моя мама-всезнайка «предостерегала» меня – точнее, ставила в известность. Речь не про сам секс. Мама ни в коем случае не против секса. Он ведь как-никак дает ей хлеб с маслом (не в прямом смысле). Нет, скорее она указывала на то, какая мощная штука половое влечение. По ее представлениям, в идеале это то, что должно произойти не с кем попало и не когда попало. Для нее – хоть она и ни за что не признается, – это означает «с полностью укомплектованным всевозможными достоинствами свеженьким сыном-девственником одной из ее подруг после того, как мы с ним защитим диссертации». Но пусть даже не мечтает: все это происходит уже сейчас. По крайней мере, у меня в голове. Мое разнузданное воображение перенаселено тысячами образов Бена – красота Бена, запах Бена, вкус Бена, прикосновения Бена – и они, как реалистичные фотографии, постоянно подгружаются, а удалить прежние некому.

Мне нужен отдых.

И, кстати, отдых от розыгрышей тоже не повредил бы. Они меня достали.

Месть «Иллаворры» получилась чудовищно несоразмерной. Удар они нанесли, когда все мы были заняты прополкой сорняков на беговой дорожке – на вахте «Территория». (Почему бы не сказать прямо, как есть, – «каторжный труд, за который ваши родители заплатили баснословно дорого»?)

Нас измазали. Медом.

Это было омерзительно.

Мед размазался повсюду. По мебели, полу, каждой поверхности, каждому стакану, каждой вилке и ножу, каждой миске и прочей кухонной утвари, и все их пришлось отмывать. Как и стеллажи. Полы мы драили трижды, но они все равно остались липкими. Вся наша обувь липкая до сих пор. Злыдни ухитрились испоганить даже две кровати, пока их не вспугнули. В том числе постель Холли.

Мы, конечно, сделали все, что могли, чтобы убрать эту гадость, но было очень тяжко.

Им тоже влетело, потому что нам понадобилась помощь со стиркой белья и ночным массовым нашествием муравьев: «О, все сюда, гуляем!» Еще блевотнее.

Холли так психанула, что снова пробралась в «Иллаворру» и подсыпала земли в их банку с «Майло». Каждый корпус еженедельно получает его сухим пайком, а потом ест и пьет всеми мыслимыми способами: посыпает им тосты с маслом, макает в него бананы, лопает ложками, замешивает горячий или холодный хрустящий напиток. От него прямо зависимость развивается, и если кто-нибудь догадался бы, что натворила Холли, еще до наступления ночи ей пришла бы крышка.

Лу высказывается редко, но на этот раз подала голос. «Вы первые начали», – напомнила она, пока Холли, возмущаясь, рассказывала нам про «Майло» и сдирала со своей кровати липкие простыни. От слов Лу губы у нее сжались в тонкую прямую линию.

– И вообще, чего вы ждали? Что смешаете их с дерьмом, а они будут терпеть?

– Мед гораздо хуже мучной бомбы.

– Ну и нечего ныть. А от земли в «Майло» кого-нибудь может стошнить.

– Так им и надо, – заявила Холли. – Заслужили. Все они мрази.

На этот раз я была на стороне Лу. Мне стало неловко за подругу. Живот свело, как в нашем с ней детстве, когда ее «веселье» заходило слишком далеко, а мне приходилось поддерживать ее, иначе меня обвиняли в занудстве и говорили, что я вечно порчу все удовольствие.

Но за чужие спины прятаться легче, поэтому Холли, вместо того чтобы вскипеть, одарила всех ослепительной улыбкой.

– Да ладно, народ, будем избавляться от них по одному, как у Агаты Кристи, – она рассмеялась, и нам как будто дали команду «вольно».

А я вспомнила, сколько раз мама заводила разговор о моей дружбе с Холли. И замечала, что подруга выглядит чем-то «недовольной». Я хорошо знаю маму, чтобы понять: на профессиональном жаргоне медиков это означает, что Холли «проблемная». Мама часто советует мне обзавестись более широким кругом друзей. Но со всеми своими друзьями я познакомилась благодаря Холли. Кроме Майкла, конечно. Ну и, само собой, мама почти регулярно напоминает, что выслуживаться перед ней не стоит: «Ты не обязана всегда поступать так, как хочет Холли».

И когда я говорю, что ничего подобного я и не делаю, это не совсем вранье. Потому что подруге часто хочется того же, что и мне. А ее недовольство значит только то, что она на самом деле иногда бывает недовольной и вовсе не означает, что она вредная.

Когда Холли меня бесит – а такое случается, можете мне поверить, – я вспоминаю, с каким лицом она пытается парировать ехидные шпильки Горгоны во время их словесных поединков, и тогда могу простить ей почти что угодно. От притворного безразличия у нее на лице сердце разрывается (у меня, потому что этого больше никто не замечает). Такое же выражение лица у нее было в шестом классе, когда зачитали вслух список школьных капитанов[15] и оказалось, что ее среди них нет. Даже меня выбрали библиотечным капитаном. Ту же маску она надела в восьмом классе, когда Тифф Симпсон собирала компанию, чтобы провести выходные в Сорренто[16], и Холли не прошла отбор. А я не попала даже в длинный список.

34

понедельник, 22 октября

Вот и еще один сеанс с Мерилл благополучно завершился и канул в Лету. Ура.

Мне очень трудно удержаться, чтобы не вскочить и не завизжать, когда она разглагольствует о кончине его бренной души.

Жизнь Фреда не была обычной, хочется заорать мне. Он был умницей. Гораздо умнее вас, Мерилл. Он был блестящим учеником, лучшим из лучших.

Плюс ко всему он терпеть не мог, прямо ненавидел любые слащавые эвфемизмы, особенно те из них, которые относятся к важным вещам, таким как смерть.

Скажите прямо: он умер. Он мертв.

Меня убивает его смерть, а не идиотская кончина.

Справедливости ради, если бы я объяснила ей это, она, наверное, стала бы говорить «смерть». Возможно, она просто старается действовать мягко. Обращается со мной так, будто я хрустальная ваза. А я всего лишь не хочу говорить о Фреде. Или его смерти.

Поэтому я рассказываю всякие мелочи про жизнь в лагере. Да, знакомлюсь с девочками из моего корпуса. Девочки замечательные. Нет, я не хочу рассказывать им про мое прошлое. Да, меня, постороннюю, они приняли хорошо. Нет! Посторонней я себя не считаю, просто так выразилась. Надо было сказать «хорошо приняли новенькую». Да, уроки мне нравятся. Учителя превосходные. Нет, не возникло никаких проблем с учебной программой в прежней школе и программой этого года в новой. И с дистанционным обучением в течение последних трех семестров тоже все нормально – да, правильно. В темпе, который мне подходит. Именно. Многое успела. Да, абсолютно; было немного одиноко, но как раз то, что мне требовалось. Нет, активнее участвовать во внеклассных занятиях я пока не готова, но наверняка смогу присоединиться к празднованию по случаю окончания семестра. Нет, дополнительное время на телефонные разговоры с родителями мне не требуется. Мне совсем не трудно соблюдать правила, действующие в лагере для всех. Да, родителям пишу. Да, письма от друзей получила. Да, иногда все еще принимаю снотворное. Да, и бета-блокаторы от тахикардии. О, доза очень низкая. Да, медитация постепенно становится для меня альтернативным способом достичь релаксации.

О нас с тобой я обычно не рассказываю, но могла бы выложить всю подноготную, просветить, что творится здесь, в лагере «Кошмарный кошмар».

Взять хотя бы Сибиллу и Холли. Эти подружки меня заинтриговали. Холли до сих пор ставит себе в заслугу то, что Сибилла встречается с Беном, и держится очень по-дружески с ним и его приятелями, в то время как Сибилла, похоже, не интересуется другими людьми или вообще их не замечает.

Сибилле нравится Бен. Это ясно. Как я догадалась? По ее нежеланию говорить о нем. По мечтательной рассеянности все время. По тому, как бе-зуспешно она старается не глазеть на него во время уроков. По редким отлучкам в лес, откуда она возвращается раскрасневшаяся и смущенная. Все это мне знакомо. Людям с очень светлой кожей трудно скрыть сердечные волнения – как и красноту на исколотом жесткой щетиной лице и шее.

Но она, похоже, вовсе не стремится предъявлять права на Бена в присутствии других. А он не выказывает в этом никакой потребности. Видимо, поведение Сибиллы объясняется почти старомодной скромностью, а вот каковы мотивы Бена? Выпендриться он всегда не прочь. Разумеется, в пределах допустимого, не в ущерб репутации «славного малого».

Он неглуп, но старается не умничать, чтобы не отталкивать от себя людей, – по крайней мере, на уроках.

Впервые вижу настолько ярко выраженного лидера – расчетливого человека, умеющего скрывать свою расчетливость. При любой заминке все взгляды обращаются к Бену – узнать, каким должен быть следующий шаг, а у него, как у шахматиста, действия всегда продуманы на несколько ходов вперед.

Но что бы там ни происходило у Бена с Сибиллой, Холли, похоже, всегда мало, и она продолжает подстрекать, понукать и подгонять их. Как личный тренер по отношениям. Кажется, где-то у нее припрятана доска с заметками, потому что она вечно напоминает Сибилле о каком-нибудь важном моменте, событии или годовщине.

Этим утром трения возникли из-за очередного юбилея – прошло две недели со дня первой встречи. Сибилла об этом забыла.

Я отбыла ровно пятнадцать дней своего срока. Признаюсь честно: сама того не замечая, я заинтересовалась моими товарищами по несчастью.

35

Сидеть рядом с Беном – все равно что с какой-нибудь знаменитостью. Все сразу тебя та-а-а-ак любят!

Я взяла яичницу, из свежеприготовленной партии, и шпинат, который вроде бы выглядел ничего, а сейчас из него сочится зеленая жижа, и вид стал совсем не аппетитный. У Бена первое блюдо – большая миска овсянки с ягодным джемом. Потом он сходит еще за чем-нибудь, где побольше белков. А если не наестся, возьмет пару порций тостов из цельнозернового хлеба с арахисовой пастой. С собой из столовой он прихватывает яблоки и крутые яйца. Надо же продержаться аж до одиннадцатичасового перекуса.

Я даже не пытаюсь сделать вид, что мы болтаем. Весь разговор сводится к обрывкам фраз вроде «слышь, чувак, а кто этот рэпер из Нью-Йорка, с этим, как его там… ну че, нашел, с кем сегодня бегаешь?.. Бен, а на пробежку позже?.. Хлюп… Хлюп… А твой одиночный когда?.. Хлюп… Старик, Бисо дурь надыбал, так что только скажи… Идешь в поход в выходные?.. Побегаем потом?.. Слушай, я тут график глядел – круто ты набегал, ты хоть спишь вообще или как?»

Я стараюсь отделаться от ощущения, будто я группис, которой посчастливилось сидеть за одним столом с кумиром.

Принюхиваюсь к нему. По утрам он пахнет мылом. Вонючие дезодоранты – это не для Бена Капальди. Он сам мне рассказал, что его мать запретила пользоваться ими в своем доме. Моется он мылом с маслом чайного дерева, я улавливаю его запах. К полудню он начинает пахнуть самим собой; не знаю, как это назвать – «эссенция Бена»? Размышляю о запахах, не похожих на все остальные, и о том, как вообще описать их тому, кто их никогда не нюхал, потому что описания запаха и вкуса всецело основаны на сравнениях с похожими запахами и вкусами (почему, к примеру, абсолютные вкусовые свойства – например, кислый, соленый, сладкий, – кажутся гораздо более ограниченными, чем абсолютные визуальные свойства: ракурсы, текстуры, цвета? Так, описать внешний вид здания намного легче, чем вкус карри, не прибегая к сравнениям), когда Холли, проскользив по скамье, устраивается по другую сторону от Бена.

Завтракает она, как обычно, «сытно»: свежим воздухом и каким-нибудь фруктом. Хорошо еще, этим утром она прихватила баночку йогурта. Ее мама систематически лишает ее способности есть то, что хочется. Так что ее желудку постоянно приходится жить в режиме ожидания, пока Холли что-нибудь выслушивает и честно старается испытать ощущение «сытости» после четырех съеденных клубничек.

– С юбилеем вас обоих! – объявляет Холли.

– Спасибо, – бубнит Бен.

Я теряюсь:

– А?

Они обмениваются мимолетными взглядами и улыбками.

– Я же тебе говорил, – торжествует он.

– Да помню я, но все равно ушам не верю, – откликается она.

– Вы о чем? – желаю узнать я.

– Да я с Беном поспорила, что ты помнишь о вашей годовщине, а он уверял, что нет.

– Ну спасибочки, – говорю я Бену. Какую еще годовщину?

– Видишь, я был прав, – заявляет он.

Ну, а что, логично.

Я смотрю на них. Этих двоих, которые, похоже, знают все, что им требуется. А я почему не знаю то, что мне полагается знать, то есть явно важные даты?

– Уже две недели прошло после вечеринки у Лоры? – Я пытаюсь сообразить, когда же она была, эта дата, и откровенно не врубаюсь.

– День в день, точнее, на следующий день, – замечает Холли. – Поскольку поцелуй был после полуночи.

– Значит, в самую рань, в понедельник, или вскоре после полуночи, ровно две недели назад?

Жаль, что на самом деле докапываться до этой истины меня не тянет.

– Ага, – хором отвечают они.

– Ладно. В следующий раз не забуду.

– Ты чего? – спрашивает Холли, с трудом сдерживая улыбку и глядя на мое напряженно застывшее лицо. – Еще какую-нибудь дату вспоминаешь?

– Какое число было на следующий день после вечеринки у Лоры.

– Ну и какое?

Вопрос на засыпку. Здесь, в дикой глуши, трудно вспомнить даже, какой сегодня день недели, все они сливаются воедино, не говоря уже про важные даты.

– Кажется, седьмое? – гадаю я.

Снова обмен взглядами, будто они снисходительные родители, а я – милый, но туповатый ребенок.

– Восьмое. Октября.

– Ясно.

– Бисо добыл травку, если хочешь, приходи, мы будем на плато Белых эвкалиптов, – говорит Холли и встает, собираясь уходить.

– Слышал, – Бен непринужденно улыбается.

– Придешь? – выведывает у него Холли.

– А ты? – интересуюсь у подруги я.

– Может быть. А вы двое? – Но спрашивает она об этом Бена, как будто он решает и за меня, так что я отвечаю первая:

– Я – нет, мне надо в студию.

– Не знаю, я в любом случае на пробежку, – он встает. – Надо еще подзаправиться.

Длинные ноги, плавная походка. Гладкая кожа. И говорит гладко.

– Знаешь, памятные даты – это на самом деле важно, – выпаливает Холли. – Не устраивай игнор.

– А я и не собиралась. Но ты бы могла преду-предить заранее насчет даты.

– Не хотела лезть не в свое дело.

С каких это пор?

– Я, наверное, просто не гожусь в чьи-нибудь девушки, – я отодвигаю в сторону тарелку. Вдоль ее бортика натекли зеленые лужицы. – Хочешь шпинатного сока?

Раздраженно взглянув на меня, Холли отходит. Она всегда выглядит такой аккуратной и собранной. Рядом с ней я чувствую себя огромным клубком всякой хрени с торчащими отовсюду хвостами.

Бен возвращается и плюхается на свое место. На тарелке у него горой навалена яичница, ломтиков восемь бекона, помидоры, фасоль, две сосиски и три здоровенных треугольных картофельных оладьи.

– Извини, что я забыла.

После ледяной паузы он улыбается.

– Забудь, – говорит он. – А, да, ты ведь уже забыла.

Может, это он дает понять, что пора загладить вину, умаслить его, извиниться еще раз, но быть такой подружкой мне не хочется. И потом, в глубине души я считаю, что отмечать две недели со дня первой встречи глупо и неоптимистично – мы что, не надеемся продержаться вместе хотя бы месяц?

– Чем от меня пахнет? – спрашиваю я.

– Стручковой ванилью и перечной мятой, – не задумываясь, отвечает он. – А когда брызгаешься теми духами, то розами.

Ваниль – это, наверное, от мыла, дезодоранта и увлажняющего крем-геля, а перечная мята – из шампуня.

– А от меня?

Я вспыхиваю при мысли о том, сколько раз за – неужели всего за две недели? – задавалась тем же вопросом. У него сложный запах, теплый и насыщенный, не похожий на запахи ни одного из других мальчишек, с которыми мне случалось очутиться настолько близко, чтобы принюхаться. Этот запах настолько приятный, что аж страшно становится; ясно же, что это какая-то биологическая ловушка, манящая меня переспать с ним. Хорошо еще, люди не умеют читать мысли. «Ну, не знаю… «твой гель»? Сразу и не выговоришь – «твой гель». А если слишком быстро, получится «твольгель». Как родничок журчит – твой-ой-ой-гель-ель-ель… твой-ой-ой-гель-ель-ель…»

Он снова улыбается и смотрит на меня точно так же, как в тот раз, когда я отвернулась от него на вечеринке у Лоры. Я уже определила, что этот взгляд означает что-то вроде «а ты не такая, как другие». Или проще – «странная ты».

По-моему, все уже достали его с обожанием. Не присоединиться к общему хору ужасно трудно, но я пока держусь.

– Знаешь, «годовщина» – от слова «год». Кстати, «биеннале» – «раз в два года», тоже от «год», но на латинском – «annus». Зачем мы вообще учим латынь, если никогда ею не пользуемся? – говорю я.

Мимо нас проходит Майкл, сосредоточенно следит, чтобы яйца вкрутую не скатились с тарелки. Я киваю в его сторону:

– Вот человек, который ни за что не назвал бы годовщиной то, что случилось всего две недели назад.

– Вот человек, который не будет встречаться с тобой, – отзывается Бен.

По моей улыбке сразу ясно, насколько он нравится мне, поэтому я даю ему полюбоваться ею секунду, перестаю улыбаться и ухожу. После такого начала дня на работе не сосредоточишься. Скорее только и будешь думать, что о Бене. Нет, ни за что.

Вернувшись в корпус, я обвожу восьмое ноября кружочком в календаре. И на всякий случай подписываю: «Первая месячина». Или надо было отметить пятое, которое будет через четыре недели, а не календарный месяц? Спрошу на всякий случай Холли.

36

В первом классе Холли подбила меня снять трусы в школе. Рядом стояли две наших в то время самых близких подружки, Сюзи Бартон и Сюзи Нгуен, и они, все трое, таращились на меня.

– Я же говорила, – сказала Холли остальным. – Ты цыпленок-трусишка, – добавила она, глядя на меня. И насмешливо закудахтала.

Знала я, как она обычно берет на слабо: «Куда тебе! А вот я – смотри!» Я и глазом моргнуть не успела, как она стащила свои трусы с «Хеллоу Китти», повертела их над головой и снова надела, и все трое опять уставились на меня. И дружно закудахтали. Сюзи Бартон улыбалась. Я знала, она радуется, что подруга прицепилась не к ней, а ко мне, и почти сочувствовала ей, хоть мне и было ужасно неловко.

– Я же вам говорила – не снимет она, – заключила Холли. – Пойдем искать новую подружку, у которой сильный характер.

– У меня тоже сильный, – заявила я, спустила трусы до колен и снова надела их.

– Ты их даже не снимала до конца, – возразила она. – Так нечестно. Ты обманщица. Ну, давай, теперь покажи попу.

Откуда она вообще брала эти запутанные правила, одно сложней другого?

«Попа» меня добила. Я знала, что она только моя. Я в ответе за свою попу, и никто другой не имеет права дотрагиваться до нее или говорить, что мне с ней делать. Но как раз на прошлой неделе мы рисовали схемы «Чужие и опасные», и я поместила Холли в свой «внутренний круг доверия». А теперь никак не могла вспомнить, можно или нельзя показывать попу человеку, который входит в твой круг доверия.

– Ладно, идем, – скомандовала Холли и сделала шаг в сторону. – Она нюня.

Стремясь сохранить подруг, я стащила трусы, повернулась к ним задом и быстро подняла платье.

Холли торжествующе улыбнулась и поступила в полном соответствии со своим сценарием, заданиями, испытаниями и оценками, которым я даже следовать не могла, и уж тем более предвидеть дальнейший ход событий.

Она бросилась на игровую площадку с криком:

– Мисс Мензис, мисс Мензис, а Сибилла Куинн под перечным деревом показала нам троим голую попу!

Вот и сегодня, вдобавок ко всем публичным унижениям, Холли вышагивает по двору, размахивая моими трусами. Наверное, вывалились из моего пакета с бельем, пока я несла его из прачечной. Трусы великоваты. Честно говоря, они прямо гигантские. С низкой посадкой на ляжках и высокой на талии. Мне нравится надевать эти панталоны, когда у меня месячные, особенно на ночь, а тем более в лагере, потому что здесь случайно протекший тампон означает позорный внеочередной поход в прачечную. Вот я и надеваю большущие трусы для подстраховки. Но это вообще-то строго личное. Не то, чем я хотела бы трясти у всех на виду.

Холли решила иначе. И теперь размахивает трусами с видом танцовщицы из бурлеска. И привлекает к себе внимание, чего она и добивалась.

– Что за хрень? – спрашивает – только этого не хватало! – Билли Гардинер.

– Собственность Сибиллы: труселя-макси – чистый хлопок, море комфорта, ноль соблазна!

Я пытаюсь выхватить у нее трусы, натужно улыбаясь. Она отдергивает руку и, еще разок крутанув их на пальце, эффектным жестом сбрасывает мне на голову.

– Гы-ы, в эти шаровары только вдвоем влезать, – шутит Билли.

Я изображаю веселый смех, пытаюсь убить Холли свирепым взглядом и, лишенная остатков достоинства, поднимаюсь на крыльцо корпуса «Беннетт», мысленно давая себе клятву впредь не спускать глаз со своего белья.

37

понедельник, 22 октября (позже)

В Париже есть широкий пешеходный мост, который называется Passerelle des Arts – Мост Искусств. Он переброшен через Сену от Института Франции на левом берегу до квадратного двора музея Лувр на правом.

Деревянные планки его настила плавно поднимаются от одной стороны к середине моста и полого сбегают к противоположной. Упасть с моста пешеходам не дают панели с крестообразным узором прутьев, протянувшиеся между старинными серовато-зелеными фонарными столбами.

И словно металлической чешуей или лепестками, ромбы из этих прутьев по всему мосту сплошь усеяны тысячами висячих замков – «замков любви».

Каждый замок – история любви, обещание, дань уважения, память…

Распечатать письмо из Франции (ура!) я смогла лишь после того, как все уснули.

Лу, я повесил замок от каждого из нас и от Ф. Я знаю, что ты не против. Я ведь тоже любил его. Но ты и так это знаешь.

Я держусь, занимаюсь школьными делами, сражаюсь с французским, и, наверное, тебе некогда скучать там, в холодных горах, так как ты занята выживанием. Всем известно: закрытая школа – последний рубеж в глуши. Как только все вокруг начнут мазать лица грязью – беги.

Вот пара снимков замка. Может, когда-нибудь ты приедешь навестить меня. Видишь, какой замок прочный с виду? Он переживет всех нас, Лу. Я заказал гравировку на нем низенькому часовщику в пятом аррондисмане[17] – меня туда свозил Анри; выглядел этот малый точь-в-точь как Румпельштильцхен. Я решил, что надписи должны быть выгравированы, а не накаляканы каким-нибудь фломастером или лаком для ногтей, как на других замках. Мой рядом с твоим. Годы будут идти, а замки – составлять друг другу компанию.

Смотрю на снимки: с виду очень прочный медный замок среднего размера, уютно угнездившийся среди других замков множества форм и размеров. Гравировка гласит «фредлюбитмлулюбит» – все строчными буквами по замкнутому кругу, без пробелов, так что беглым взглядом слова не различить. Мне очень нравится. Интимно. Идеально.

Рядом – замок Дэна. На нем написано «мой друг», инициалы Фреда (ФБФ – Фредерик Браймер Фицпатрик) и цифры – дата его рождения. Дата его смерти вытатуирована у Дэна на левом ахилле. Об этом мало кто знает, даже мать Дэна не в курсе. Его друг Оливер уговорил подождать шесть месяцев, а потом отвез в знакомое место за две недели до отъезда Дэна в Париж, чтобы сделать татуировку.

Прилагаю ключ от твоего замка, Лу, – я подумал, может, ты захочешь бросить его с вершины какой-нибудь горы, спрятать в расщелину или утопить в бездонном озере… или просто сохранить.

Я много думаю о тебе. Эстель и Джейни передают привет и скоро напишут. Они ходили со мной на тот мост, Джейни фотографировала, потому что у меня тряслись руки. Она сделала вид, что не заметила этого, и сказала только, что фотограф из меня никудышный и что ты заслуживаешь лучшего. Скоро напишу еще.

Целую,

Дэн.

Я держу ключ, зажав его в ладонях, пока он не нагревается до температуры тела, а у меня на коже не появляются два глубоких отпечатка. Не хочу его отпускать.

Спасибо тебе, Дэн. Ты тоже мой друг. И хранитель.

Скорее бы встретиться с ним, когда он вернется домой и меня отпустят. Мы будем сидеть и молчать. Или поговорим. Но не для того, чтобы убедить кого-нибудь, кто не понимает, что мы чувствуем, в том, что у нас все в порядке.

Не помню точно, когда Фред начал звать меня «м’Лу» из детской песенки. «Лу, Лу, скачу к м’Лу…» – то есть к «моей Лу». Надо было записывать такие вещи.

Где пропадал этот чертов дневник, когда он был так нужен?

38

Организовать обед в компании мистера Популярность не так-то легко, как может показаться. Прежде всего потому, что я по натуре не липучка. Само собой, раньше этот факт оставался скрытым, так как у меня не было парня и липнуть было просто не к кому. Вся эта история с отношениями до сих пор смущает. Здесь, в лагере, «встречаться» – значит выставлять свои отношения напоказ. И место рядом с Беном это мне и гарантирует. Но Холли чужда моя щепетильность, и она, похоже, считает, что отныне мы обе автоматически приняты в его компанию.

Бен может сидеть с кем угодно. Даже сам по себе, а люди будут собираться вокруг него, как будто он мессия. Но даже если и не соберутся, ему все равно. Он ни на минуту не озаботится своим одиночеством. Как будто он находится внутри собственного силового поля, куда любой только рад попасть.

Холли вечно раздражает то, что я забываю годовщины и вообще недостаточно внимательна ко всем этим отношениям. Но даже я заметила, что кое-кто из друзей Бена не в восторге от того, что я попала в их компанию.

Пропуск для свободного доступа в закрытую зону Бенландии. У меня он есть. А он нужен им.

Компания Бена – большая и разветвленная. Мощная социальная сеть. Готова поспорить на всю сумму из моего фонда путешествий, что Бен никогда не являлся на обед с гнетущим чувством, что придется обойти кружок по столовой, а потом, притворяясь равнодушным, удалиться в библиотеку, потому что его немногочисленных друзей сегодня нет в школе или у них нашлись неотложные дела, которых у него нет. Спорт. Театральная студия. Дебаты. Из-за этих якобы безобидных вещей я зачастую лишалась друзей в обеденное время. Без друзей я оставалась в тех случаях, когда Холли без предупреждения меняла компании и давала мне понять, что на меня эти перемены не распространяются. В восьмом классе ее целью стала Тифф Симпсон, но все закончилось слезами, и вскоре Холли уже снова сидела со мной и остальными низкоранговыми особями из нашего круга.

А теперь мы все тусуемся вместе. Красота.

К примеру, Тифф без колебаний поднимает голову, улыбается и двигается, освобождая место, когда я подхожу. Своим новым статусом и благожелательным приемом я обязана Бену и рекламному щиту: их соотношение в кругу девчонок – примерно пятьдесят на пятьдесят, в кругу парней – может, семьдесят на тридцать. Ведь все-таки Бен – их божество. Еще месяц назад для Тифф я была невидимкой – разве что удостаивалась редких озадаченных взглядов «кому могло прийти в голову явиться на люди в таком виде?»

Первые пару раз, когда все они двигались, чтобы освободить мне место, я оглядывалась через плечо, потому что все это просто не могло быть для меня. И они действительно старались не ради меня. А ради воображаемой конструкции, которую они выстроили из новой Сибиллы Куинн, не имеющей ко мне никакого отношения. Они улыбаются девушке с рекламного щита. Девушке Бена. А настоящая я сижу в сторонке, скептически наблюдаю и вспоминаю, как раньше меня не принимали, порой осаживали, и с каким горделивым превосходством эта компания относилась к среднестатистическим ученикам. Новая я сижу и думаю: ведь они же такие славные ребята, когда узнаешь их поближе. Как здорово быть вместе с ними, одной из них. Но ведь не может быть так, чтобы настоящая я и новая я были правы. Обе. Или может? Какая из версий уцелеет, если мы сольемся и станем одним целым?

Холли ведет себя так, словно все идет, как и полагается. А на самом деле – ничего подобного. Это просто каприз природы, случайная социальная мутация, которую отчасти вызвало наличие у меня не какой-нибудь, а совершенно особенной феи-крестной. И все может измениться в худшую сторону так же быстро, как в предыдущий раз. Интересно, почему я никак не могу почувствовать себя свободно среди этих людей?

Вот почему я решила садиться за обедом вместе с Майклом, чтобы он на время откладывал книгу и вел себя, как полагается человеку, хотя мне неловко думать о том, что я могла бы уделять ему и побольше внимания. Майклу в голову бы не пришло прятаться в библиотеке, хотя он часто сидит один. У него всегда, именно всегда с собой книга, компания которой его полностью устраивает. И, несмотря на то что он прекрасно сознает, что ведет себя как лузер, одиночка и ботан, ему абсолютно все равно. Благодаря чему он и попадает в другую категорию: да, он одиночка, но настолько самодостаточный, что просто не может выглядеть лузером.

В этот весенний день, в этот обеденный час, когда воздух кажется терпким, как незрелая слива, нас потянуло на солнышко. Мы летим к нему, как пылинки, сморгнув воспоминания об утренних уроках. В пятнистой тени листьев на прочных скамейках в рустикальном стиле расселись симпатичные подростки, небрежно одетые в форменные спортивные брюки, достаточно разные, чтобы мы чувствовали себя как индивидуальности, достаточно одинаковые, чтобы мы ощущали себя командой. Небольшие вкрапления учеников из других стран: мы гордимся своим мультикультурализмом. Смотримся мы как дурацкий экзерсис пиар-отдела на тему «как чудесно в этой школе». Да, так и есть. И нет. Точно так же, как каждая вторая школа, наша не совсем то, чем кажется.

Я прохожу мимо собравшегося фан-клуба Бена – прошло три дня после нашей годовщины, так что, думаю, я не нарушаю никаких правил, действующих в мире парочек, – и направляюсь туда, где Майкл нашел солнечное местечко, чтобы уничтожить тщательно выбранную еду, которая похожа сама на себя. Как Бен и Элайза, он поглощает калории в огромных количествах. Бегуны, что поделаешь. Его обед – четверть жареной курицы. Два крутых яйца. Две цельнозерновых булочки. Яблоко. Танжело. Большая миска салата. Два ломтя фруктового пирога. На поднос все это еле помещается. А я соорудила себе рулет с курятиной, салатом и двумя видами чатни, прихватила яблоко и ломтик шоколадного кекса. Оса имеет виды на мой чатни, лениво зудит и летает кругами рядом.

Когда я прохожу мимо компании Бена, кто-то произносит: «Старик, твоя телка… куда это она?» Бен расплывается в улыбке и вскидывает голову, словно кивает мне наоборот. Даже сейчас в это верится с трудом, но я знаю, что могу подойти к ним, и Черное море расступится, освободит мне местечко рядом с Беном, но я уже направляюсь в сторону Майкла и сворачивать не собираюсь.

Лу является одновременно со мной.

– С чего они взяли, что называть кого-нибудь «телкой» – это нормально?

Бен улыбался? Слышал «старика»? А «телку»? Ему все равно, что так отзываются обо мне – или еще о ком-нибудь?

Я запихиваю все ингредиенты рулета поглубже, чтобы как следует завернуть его и откусить.

– Без понятия. Рэп виноват.

Я пытаюсь перевести разговор в шутку, но на самом деле злюсь, потому что терпеть не могу все эти намеки на сутенеров и проституток. Особенно когда они исходят от белых мальчишек из среднего класса.

– Причем ни с того ни с сего, – продолжает Лу. – Почему они считают, что могут швыряться такими словами?

Майкл смотрит на меня.

– Ты почему промолчала?

Почему промолчал Бен?

– А стоило ли связываться?

Я подбираю ошметки салата и тертой морковки, переместившиеся из рулета на мои же колени и отправляю их в рот, изображая равнодушие.

Лу вздыхает.

– Беда в том, что если ты молчишь, значит, по сути дела, ничего не имеешь против.

– Правильно, – поддерживает Майкл.

– Я много лет старалась не молчать. И ничего не изменилось.

– А может, если бы ты всегда молчала, было бы гораздо хуже, – возражает Лу.

Майкл улыбается. Ему нравится Лу. Не помню, когда в последний раз он добавлял кого-нибудь в свой список «нравится».

Делая важное лицо, к нам подбегает Холли.

– Вы что, поссорились?

– Мы с Беном?

– А кто же еще?

– Нет.

– Тогда что ты тут делаешь? – спрашивает она.

– Обедаю.

Холли смотрит на Майкла и Лу так, словно никак не может понять, что за чушь я несу.

– Что ж, значит, тебе не светит делать вместе с Беном задание по «Отелло». Он выбрал меня и Тифф.

– Не очень-то и хотелось.

Но на самом деле сердце у меня сжимается: он даже не попытался уговорить на это меня.

– Сделаешь его вместе с нами, – предлагает Лу.

Майкл кивает.

– Поработаем втроем.

– Ты что, совсем не злишься, что теперь мы с Беном партнеры? – уточняет Холли.

– Если вас трое, вы уже не партнеры, – возражает Лу.

– Партнерство подразумевает двоих, – одновременно с ней сообщает Майкл. У педантов мысли сходятся. Но им обоим это без разницы.

– Да ради бога, лишь бы всех устраивало, – отмахивается Холли, бросая в меня взгляд, отчетливо говорящий: «Ох уж этот твой чокнутый дружок!»

А вот теперь я чувствую себя брошенной трижды. Мой парень, моя лучшая подруга и мой самый давний друг нашли себе пару для задания, и никому из них даже в голову не пришло сначала спросить меня.

Я выбита из колеи внезапно накатившей тоской по дому. Обида настолько несущественная, из тех, которыми я могу поделиться только с мамой, прибежав к ней выплакаться после школы, и она не осуждает меня, а выслушивает, обнимает, наливает чаю, и мне становится легче, как когда я была маленькая. Если бы я оказалась дома, то устроила бы уютную норку из своих же подушек и одеяла и уселась бы в ней дуться. Мне так осточертело делать вид, будто все досадные мелочи ничего не значат. И даже в конце дня нельзя взять и отделаться от всего плохого разом. День переходит в ночь, а она – в следующий день. И так раз за разом, и я уже больше не могу. Я переполнилась раздражительностью, которая только нарастает вдали от дома, моей зоны декомпрессии. Может, поэтому все здесь носятся по горам, как заведенные. Чтобы хоть как-нибудь облегчить душу. Может, и мне побегать? Хоть это и тревожный признак.

39

вторник, 23 октября

Я сказала.

Я сказала Майклу.

Я сидела в пещере, а он пришел искать меня. Произнес «тук-тук» – ха-ха, а двери-то нет.

– Я тут подумал… может, хочешь поговорить о ревности, манипуляциях, предательстве и убийстве? Это для письменной работы по «Отелло».

А я сказала, что по счастливой случайности, ревность, манипуляции, предательство и убийства – мои излюбленные темы для беседы.

Мое убежище теплое и сухое, как и полагается всем приличным пещерам, но, увы, таких раз-два – и обчелся. И места для гостей здесь хватает с избытком.

Он сказал:

– Мне нравится, как ты тут все устроила.

Рядом со мной лежал «Большой Мольн»[18], Майкл заметил его.

– Я прочитал его с большим удовольствием. А тебе он нравится?

Я успела прочитать примерно половину, но сказала:

– Да, мне посоветовал ее друг, и мне очень нравится.

В книге лежала закладка, которую сделал ты, и он спросил – смущенно, потому что совсем не назойливый:

– Этот твой друг?

Я кивнула. Он посмотрел на наш снимок, потом на меня.

– А я как раз думал, где эта часть тебя. Мне казалось, что она должна где-то быть. – И он криво и виновато улыбнулся, показывая, что он давно привык к тому, что люди слишком часто осуждают то, что он говорит.

Но я не отвела взгляд, и он снова спросил:

– Этого человека больше нет рядом?

Я покачала головой. Говорить я не могла. Но все было в моих глазах. Их переполнило сознание, что тебя нет. Переполнили слезы. Переполнила невозможность выговорить эти слова. И у меня задрожали губы от напрасных стараний не расплакаться.

Майкл сказал:

– Ох, Луиза, мне жаль. Мне так жаль.

Он не отвернулся, Фред. Он смог выдержать. Он взял меня за руку, сжал ее в теплых ладонях. И сидел со мной, держа мою руку и мою боль. Я чувствовала себя, как на процедуре переливания сочувствия, а я изголодалась по нему. Я даже не представляла, насколько остро мне требовалось открыться кому-нибудь.

40

Еще и трех недель не прошло, меньше трети семестра, а мы уже намозолили друг другу глаза до состояния травмы мозга.

Открытая война между Энни и Элайзой находится в состоянии эскалации, ее причина – бить или не бить жуков-пауков. Энни решила завербовать нас всех в вегетарианцы, просвещает нас насчет самых жутких подробностей мясоедения и требует спасения каждого паука или насекомого, попавшего в корпус. Элайза остервенело уничтожает их и беззастенчиво лопает мясо.

Несмотря на всю защиту и спасение муравьев, Энни боится, что кто-нибудь из них ночью заползет ей в ухо и проберется оттуда в мозг. Убедить ее, что между слуховым проходом и мозгом связи нет, невозможно.

Энни в своем репертуаре – даже когда ей предъявляют в доказательство медицинские схемы, она заявляет: «Вы что, совсем лузеры, и даже «Ремонт в доме» не смотрели? Стены можно снести. Или прогрызть».

Наши менструальные циклы постепенно синхронизируются. Шесть ПМСов в одном помещении, начинающихся вразнобой и совпадающих по времени частично, выдержать непросто. Но не дай бог, если у всех ПМСы будут наступать одновременно. Тогда нас ждет резкая смена жанра: вместо «драмы взросления» – «второсортный ужастик». Лучше заранее прячьте ножи. Так и вижу место преступления, обнесенное сигнальной лентой.

Всех нас достало, что Пиппа ничего не делает по дому. Приветливость не в счет, когда уже в тысячный раз оставляешь на столе разделочную доску, чтобы кто-нибудь другой вымыл ее, вытер и убрал на место. Или когда твой вклад в любое общее дело исчерпывается тем, что просто сидишь поблизости, выполняя чисто декоративные функции.

А между тем кто-то продолжает попахивать. Несильно, но постоянно, в воздухе появляется тот противный запах, явно телесный. А от кого, не определить, потому что все мы после походов, пробежек, мероприятий возвращаемся мокрые, вонючие и грязные. Но чей запах оказывается настолько стойким? Или кто-то копит грязное белье? На последнем собрании корпуса Холли прорвало, и к длинному списку правил: самостоятельно вытаскивать волосы из стока в душевой, закрывать сетку на двери, не разбрасывать использованные салфетки и ватные шарики, убирать за собой в кухне, прибавилось еще одно – КТО ВОНЯЕТ, СДЕЛАЙТЕ ОДОЛЖЕНИЕ, ПРИМИТЕ ДУШ И ВОСПОЛЬЗУЙТЕСЬ ДЕЗОДОРАНТОМ! Кем бы она ни была, эта вонючка, до нее должно дойти хотя бы на этот раз.

Но среди всех неприязней самая острая – постоянно нарастающее недовольство Холли, направленное на Лу. Подруга терпеть не может людей, которые настолько неуязвимы и ничуть не стремятся заслужить ее одобрение. Ей нравится мучить их. А еще она не любит, когда люди настолько скрытны, что про них совершенно нечего сказать за глаза.

Несколько дней назад она подкалывала Лу, а когда так и не добилась никакой реакции, кроме молчания и односложного ответа, заявила:

– А, поняла: ты зомби.

На что Лу ровным тоном отозвалась:

– Да, я действительно зомби. Какая ты проницательная.

И рассмешила Пиппу, отчего Холли совсем обозлилась.

Вскочив, та уселась рядом с Лу за стол. Вот это была уже откровенная агрессия и наезд.

– Что за дерьмо? – Холли схватила одну из толстых гусениц, слепленных из голубой замазки, которых вечно вертит в руках Лу.

– Замазка.

– Зачем?

– Для проекта, над которым я работаю.

– Какого еще проекта?

– Для проекта «А это не твое дело», – Лу сосредоточилась и продолжала читать. Холли упрямо сидела рядом.

Тогда она перестала читать, вложила в книгу закладку и спросила:

– Чего тебе?

Холли схватила за конец ее закладки и вытянула ее из книги.

– Ах, жалость-то какая! Теперь не найдешь, где остановилась.

Лу смотрела на нее с совершенно непроницаемым выражением лица. Холли с улыбочкой перелистала книгу.

– Ну-ка, что тут у нас? «Большой Мольн». Сразу видно, что чушь собачья.

– Книга-то отличная. Но вряд ли тебе понравится, – ответила Лу.

Холли встала, все еще держа в руках закладку. Лу потянулась, чтобы забрать ее, и Холли почуяла болевую точку. Она отскочила и затанцевала так, чтобы Лу не дотянулась до нее. Та покраснела.

Я сказала, чтобы Холли отдала закладку, но она не собиралась оставлять в покое единственное уязвимое место, обнаруженное в броне Лу. Долгое время она разглядывала закладку.

– Миленько, да? – спросила она, показывая ее нам с Пиппой – это была заламинированная полоска снимков из фотобудки.

– Клевые фотки, – сказала Пиппа. – Это твой парень?

– Был им, – ответила Лу, не сводя глаз с Холли.

– Ой, как же так? Бросил тебя, да? – подруга сделала вид, что присматривается. – Да нет, такого урода ты наверняка бросила сама.

Лу продолжала смотреть на нее молча.

– Ну, выкладывай! Прошла любовь? Но как же так – при вашей-то совместимости, ведь у вас даже очки и прыщи одинаковые!

– Нечего выкладывать. Отдай, – ответила Лу.

– Отдай, – поддержала ее Пиппа.

Я подошла, забрала у Холли закладку и отдала владельцу, мимоходом бросив взгляд на снимки. И была потрясена. Совсем другая Лу, такой я ее никогда не видела: глаза, полные счастья. И парень рядом с ней выглядел точно таким же счастливым. У обоих были длинные темные челки, широкие темные оправы очков в стиле «ботанский шик» и – да, и прыщи. Но кому какое дело, если им нравится хохотать друг с другом в фотобудке, забыв обо всем на свете?

– Он выглядит славным, – заметила я.

– Когда отпустят из лагеря в выходные, увидишься с ним? – спросила Холли. – Может, тогда и помиритесь.

Несколько секунд Лу смотрела на нее, потом произнесла: «Вряд ли ты на самом деле считаешь, что мне интересно общаться с тобой», забрала свою книгу и вышла.

До сих пор я считала, что Лу просто скромная и молчаливая. И скрытная. Но увидев, как она выглядит на снимках, по сравнению с тем, какая она сейчас, я понимаю: все непросто. Что-то произошло. А ведь она спит всего в двух шагах от меня. Может, ее сердце разбито и до сих пор истекает кровью. Может, она каждую ночь беззвучно плачет в подушку. А я ничего об этом не знаю.

41

Надо было сразу догадаться: с той самой минуты, как Холли услышала о «вечеринке» Бисо на плато Белых эвкалиптов у реки, она задалась целью явиться туда и притащить меня с собой.

А для этого надо сделать вид, что мы по правде идем в двухдневный поход, и уговорить кого-нибудь пойти с нами в качестве третьего.

Вся эта затея показалась мне тошнотной. Хипповский рай в компании качков? Да какое там, это же столкновение миров, и ничего хорошего оно не обещает. Но сопротивление бесполезно.

На все мои возражения у Холли был один ответ: «А я все равно пойду».

Я сдалась.

– Ладно. Только помни: не пей, если куришь, а то тебя вырвет. И держись подальше от быстрых рек и края пропасти.

– Ну и что ты из себя строишь?! – взорвалась Холли.

– Ничего я не строю. Просто даю совет. Эти парни – придурки. Ты же видела их на вечеринках. Кто еще из девчонок пойдет?

– Тифф, Лора и еще несколько.

– Все еще бегаешь за Тифф?

– Не будь такой стервой.

– Я просто пытаюсь спасти тебя от неприятностей. Плато Белых эвкалиптов – всего в нескольких часах ходьбы отсюда. Туда может забрести кто-нибудь из учителей.

– А я все равно пойду. И Бен пойдет, – заявила Холли.

– Не пойдет, – я и правда надеялась на это.

– На этот счет у тебя устаревшая информация.

Решимости у нее хоть отбавляй. Она может сделать что захочет, сказать что угодно, заставить меня поступить так, как пожелает она. Как будто и вправду слышит «может быть» или «попробуй еще разок», когда я отчетливо говорю «нет».

Когда я была маленькая, мама даже устраивала мне практические занятия, чтобы я потренировалась говорить «нет». Приводила конкретные примеры, что может предложить Холли, а я должна была придумать вежливый, но решительный отказ.

Подруга такая упертая. Просто убедить меня сделать что-нибудь значит для нее намного больше, чем для меня – мое желание этого не делать.

Так что я, наверное, жалкое беспозвоночное. Но иногда мне честно все равно. Я на самом деле сговорчивая. Покладистая. Согласная на все. Тряпка.

Так и в этом случае я просто устала препираться и сдалась. И теперь прикидываю, что эту вылазку зачтут нам как обязательный поход с ночевкой, если мы не попадемся, конечно, так что я смогу вычеркнуть из списка дел этот поход, хоть его на самом деле и не будет. Поблажка. Во всяком случае, мне есть чем оправдать свою уступку.

Мы получаем разрешение на поход и уговариваем Элайзу сопровождать нас. Она только рада поставить поход в заслугу, игнорировать всю эту затею с вечеринкой и лишний раз потренироваться.

42

среда, 24 октября

Майкл тоже кое-что рассказал мне.

Мне нравится, как он к этому отнесся. Никаких тебе «давай узнаем друг друга получше», никаких стадий сближения, социальных тонкостей, беспокойства по поводу «а я ей нравлюсь? Мы теперь друзья?». Скорее так: 1. доверие, 2. полная открытость.

Он любит Сибиллу. Это не просто подростковая влюбленность. Он любит ее как родственную душу. Считает своей судьбой. Просто про судьбу она пока не понимает. Во всяком случае, он считает именно так.

Сибилла не любит Майкла. Он ей нравится. Она понимает его. Даже ценит, но не любит. Мне кажется, его ждут разочарование и боль, но он смотрит в будущее. И верит, что когда-нибудь они будут вместе. Просто не может вообразить себе мир, в котором этого не произойдет. Похоже, даже в его железной логике есть провалы.

Он такой милый. Совсем не ревнует Сибиллу к Бену. Но тревожится. Потому что считает, что тот Сибилле не пара. Он недостаточно хорош для нее.

Сибилла без ума от Бена. Его она тоже понимает. И потому осторожничает. Ее осторожность означает, что она что-то скрывает. И Бен до сих пор заинтригован этим, но здесь столько девчонок, которым и в голову не придет что-нибудь скрывать, что остается лишь гадать, надолго ли хватит его заинтригованности.

Майкл и Сибилла знают друг друга с детского сада. В то время он изобрел «Сибиллины таблетки». Блестящие, волшебные: навитый на палец и скрученный в крошечный комочек волос Сибиллы, который надо проглотить, когда тебе тревожно или грустно. И сразу станет легче.

Бред, да? Но это и вправду помогало. Майкл говорит, что так он и уверовал в эффект плацебо.

А теперь ему тревожно потому, что он понимает, насколько поглощен мыслями о Сибилле. Такое с ним уже случалось.

Ему повезло, что его новым другом оказалась я. Я советую ему рассказать обо всем в письме к Сибилле – в письме, которое он никогда не отправит. Всему виной моя терапия: подобные советы выскакивают из меня сами собой. У меня заготовлен список стратегий длиной с мою руку, он намного превосходит пределы моего терпения.

Майкл собирается попробовать. И беспокоится только об одном: достаточно ли будет единственного письма? По его мнению, оно получится многотомным.

43

Мы с Холли и Элайзой прибываем позже всех, потому что Холли забыла собрать в мешок скошенную траву во время вахты «Территория», поэтому нас отругали на ужине и в наказание припахали полоть сорняки.

Лучше бы я доверилась своей интуиции. Оглядываюсь: вокруг собрались сливки общества – наименее приятные мне люди. Кроме Бена, которого что-то не видно.

Настроение у всех тусовочное. Холли сразу же начинает рыскать в поисках дури, чтобы догнать остальных. Элайза переодевается в спортивный костюм и кроссовки в первую же минуту после прибытия, ей не терпится начать пробежку.

К сожалению, Бен (а говорил: «мое тело – храм») практически в том же состоянии, что и все остальные. Он томно поднимает руку, завидев меня, но мне что-то не хочется пополнять армию поклонниц, окружающих его.

«Плато» в названии этого места – просто-напросто заросшая травой поляна у реки.

Решаю поиграть в заботливую маму и ставлю палатку. У нас с Холли двухместная палатка, а Элайза взяла свою одноместную, потому что все время, пока мы в походе, она будет носиться по округе, как заведенная. Как и я, она решительно против любых наркотиков, и собирается рано ложиться и рано вставать. Она такая самодостаточная. Сегодня утром, пока мы дергали сорняки, я спросила, нравится ли ей кто-нибудь из мальчишек. Она ответила: «Мальчишки кретины. Я сначала дождусь, когда они станут мужчинами, а там будет видно».

Река в этом месте глубокая, медленная и темная. В воде купаются тени гор. Дальше вниз по течению русло становится каменистым и мелким, а речушка – стремительной и журчащей. Старые эвкалипты подступают к самому берегу. Возможно, всего лишь возможно, что в разгар лета, на десятый кряду день жары, в этой речке кому-нибудь и захочется искупаться. Даже тогда температура воды здесь будет примерно, как у подтаявшего кубика льда.

Гладкая галька всех оттенков серого, от почти белого до почти черного, а также желтого и розового цветов смотрится сквозь воду приглушенной радугой. Когда истертый камень превращается в чистый и крупный речной песок, оттенком он напоминает коричневый сахар. Если стоять на берегу и смотреть вниз, трудно различить, где именно начинается вода.

Футах в шестидесяти дальше по течению расплываются по воде тонкие и витые красные нитки. Кучка рыбьих потрохов, которые никто не удосужился убрать.

Беру лопатку и начинаю копать. Вижу, что ни у кого другого до этого не дойдут руки, а вся эта форелья требуха к утру наверняка протухнет и завоняет.

Появляется Холли с самым миниатюрным косяком, какой я когда-либо видела, ведет себя так, будто она уже обкурилась, и предлагает мне обслюнявленный окурок, который я не беру.

– Может, хотя бы денек отдохнешь и перестанешь быть паинькой? – спрашивает она, хотя на самом деле ее это ничуть не интересует.

– Просто считай, что я за рулем.

– А чего туда не идешь? – продолжает она, кивая в сторону Бена.

– Он, кажется, занят.

Вообще-то мне не по душе то, как Лора и Джорджи липнут к Бену, но это его дело, ему и решать.

– Вот и тебе не мешало бы подсуетиться, дорогуша.

– А это здесь вообще ни при чем, – говорю я. – Подражать им я не стану и тебе не советую.

– Да шучу я!

Во мне вскипает новая волна непрекращающегося возмущения. Рэп – как же я ненавижу этот сексистский язык, сексистские клипы, и, по-моему, Лупе с его Bitch Bad был наполовину прав.

Но Холли лишь тупо таращится на меня. Она не понимает, какое мне до этого дело; ей гораздо интереснее дружки Бена, Винсент и Хьюго, которые появляются неподалеку, как раз когда до меня доходит, что надо бы отойти подальше от воды. Края вырытой ямки оплывают.

– Это еще что такое? Неужто Сибилла, модель, жалуется на сексизм? – восклицает Хьюго. И оба гогочут. В их нынешнем состоянии рассмешить их – пара пустяков. Головы обоих повязаны кухонными полотенцами в голубую клетку. На долю секунды я поражаюсь тому, что им вообще известно слово «сексизм».

– Но… разррразилась тррррагедия, – подхватывает Винсент, глядя на рыбьи потроха. – Ее мозги вывалились в ухо!

Опять гогот. Наверное, в общении с такими парнями в эти странные дни я сдвинулась с мертвой точки. И я решаю воспользоваться случаем – вместо того чтобы прикидываться хорошей, не мешать им молоть чепуху, которую они считают смешной, и отвечать на нее только улыбкой в надежде, что она получится иронической.

– Болтать чушь – еще не значит быть прикольным.

– Болтаться на рекламном щите – еще не значит быть красоткой, – парирует Винсент.

Я замечаю стремительно промелькнувшее злорадство в глазах Холли.

– Ну ты даешь, – фыркает Хьюго. Кажется, он опасается, не переборщил ли его дружок.

– Ты же знаешь, я не выношу только одно: когда говорят, что я не прикольный, – оправдывается Винсент за грубость, которая вогнала меня в краску. Вот тебе и «сдвинулась с мертвой точки».

Холли делает выбор между жаждой популярности и женской солидарностью в пользу последней:

– Не бери в голову, Сиб.

И уходит вслед за парнями, а мы остаемся вдвоем: я и рыбьи потроха.

Костер гораздо больше, чем нам полагается разводить. Цель пребывания здесь – оставить как можно меньше «следов присутствия человека». А ребята истолковали ее слишком вольно: «человека» – читай «йети». От этого мне тревожно. Почему мне и больше никому? Холли права: слишком уж я паинька. Надо просто не брать в голову.

Здесь с нами Кевин Чынг. Его отец – знаменитый повар с телевидения, и парень тоже здорово готовит. Нам разрешено понемногу готовить еду у себя в корпусах, поэтому все мальчишки в нашем классе надеялись, что Кевина поселят с ними. Он обустроил яму с горячими углями и теперь колдует над филе форели. Пахнет лимонным сорго и имбирем.

После ужина все рассаживаются вокруг костра. Народ начинает выкрикивать личные номера, как на инструктаже по безопасности, и от этого всех пробивает на безудержный хохот.

Хочу спать. Я надеялась побыть хоть немного с Беном, но он по-прежнему окружен поклонницами, обкурен и не подает никаких признаков стремления спастись бегством. Я мерзну, и он либо принимает телепатический сигнал, либо, что более вероятно, замечает, что я сижу в обнимку со своими коленями. Размотав свой шарф, он накидывает его мне на шею под дружное и восхищенное «о-о-о!» всех, кто находится поблизости и видит этот шикарный жест.

Музыка врывается в ночь, разгоняя апатию. За последние недели мне так опротивело таскать на себе рюкзак, не говоря уже о лишнем грузе в нем, что я представить не могу, кому пришло в голову приволочь сюда колонки для айпода. Все вскакивают. В танцах вокруг костра есть что-то первобытное. Луна почти полная, костер яркий, и между холодом и жаром я, хоть и не притронулась к косячкам, вскоре срываюсь с цепи так же, как все остальные. Мы, похожие на фриз изломанных теней, разогреваемся и начинаем сбрасывать с себя лишнюю одежду, а между тем ритм не ослабевает и танец живет собственной жизнью. Я закрываю глаза, бесшабашная и счастливая.

Мы танцуем, пока не валимся с ног, Бен увлекает меня за собой, и мы падаем вместе у костра. Я привстаю, вижу со всех сторон обжимающиеся парочки и ложусь снова. А что такого?

Черное небо густо усыпано сверкающими звездами, такого изобилия в условиях городской засветки мы не видим никогда. Мы целуемся до состояния полной непристойности: уже нет ни Бена, ни меня, – один только задыхающийся клубок желания. Надо остановиться или найти уединенное место. Серьезных разговоров на этот счет мы пока не вели.

Толпа у костра поредела, а я даже не заметила когда. Кто-то включает музыку предков, Кросби, Стилза, Нэша и Янга, и меня прямо-таки плющит. На глаза наворачиваются слезы, и я не уверена, от радости они, от грусти или просто от избытка чувств.

– Эй, смотри-ка, вон там сковородка, – тихонько говорит Бен, глядя в небо.

– Может, ковшик?

– Не, сковородка – гляди, а вот там электрочайник.

Я всматриваюсь, пока не начинаю видеть среди звезд отчетливые картинки.

– И единорог на трех ногах, – замечаю я.

Бен смотрит туда же, куда и я, и видит то, что я вижу.

– Ага, или единорог, или гигантская «бз».

– Буква Б? Как в «баррамунди»[19]? – Я и правда вижу петельки, похожие на волны, образующие что-то вроде буквы Б.

– Бз – как жужжит пчела: бзз-бззз – и жалит. – Он кусает меня за руку.

– Ой! – Я еле слышно смеюсь, мне снова холодно, когда он разжимает объятия, а от влечения меня бьет дрожь. – Пора в постель, – объявляю я, и жалость, желание и усталость во мне сливаются воедино, усиливаются и призывают как следует выплакаться. Ну почему мы не там, где тепло и больше никого нет?

Он перекатывается на бок, поднимается на локте и притворяется, будто похабно шутит:

– К тебе или ко мне?

– Спокойной ночи.

Он пытается удержать меня за руку, но я ее отдергиваю. В моих фантазиях другая я уволакивает Бена к себе в палатку и велит Холли выметаться. Эта я вообще не думает о последствиях вроде беременности, – то есть это анти-я.

А настоящая я вспоминает жуткую училку по сексуальному воспитанию, которая приходила в школу в прошлом году, чтобы растолковать нам, каким полноценным может быть «секс без проникновения», и знает, что я пока готова дойти только до этого предела, но ни в коем случае не дальше. Интересно, сколько людей переходят сразу к «проникновению» – только потому, что им можно заняться моментально, даже с нулевым опытом, а «без проникновения» приходится вести потенциально постыдные разговоры, объяснять, показывать – может, даже указкой, или вообще рисовать графики и схемы.

– С тобой все хорошо? Выглядишь так, будто что-то болит.

– Просто… вспоминаю одну печальную вещь.

И вправду печально, как одна-единственная училка способна начисто лишить привлекательности любую идею одним только выражением – «секс без проникновения».

Представьте, если бы я ответила: «Просто вспоминаю, по какому сценарию должен развиваться «секс без проникновения», – смешно звучит, правда?» Ох уж эти мне термины! Да кто вообще в состоянии произнести это вслух? Без стеснения?

Холли выбирает именно этот момент, чтобы возникнуть перед нами, заявить о своей потребности в пище и достать откуда-то большой пакет маршмеллоу. А я думала, их все давным-давно съели.

– Идешь спать, Сибби? – язык у нее заплетается. – Как жалко! Ну и ладно, нам с Бенджо больше достанется.

Неловко получилось: я так и не нашла причин передумать, сказать, что я на самом деле не устала и спать не пойду, поэтому ухожу и оставляю друзей искать ветку подлиннее, чтобы поджарить маршмеллоу.

Оглядываюсь по сторонам: кое-кто уже перетащил свои спальные мешки поближе к огню. Остальные разбрелись по палаткам, собственным или чужим.

Удивительно, что со всеми этими танцами, прыжками, шатанием и хохотом никто не свалился в огонь. Я с тревогой представляю, как это могло случиться – боль, жжение, волдыри на коже, вопль, паника, – и как трудно было бы вывозить пострадавшего отсюда воздушным транспортом или донести до лагеря сквозь темный туннель ночи.

Наверное, вид у меня встревоженный, потому что Кевин встречается со мной взглядом и улыбается.

– Все в порядке, я послежу за огнем. Я вообще не устал.

И я отхожу, забираюсь в палатку и от холода решаю не раздеваться. Я укутана, как бабуля, – термобелье, одежда, спальный мешок, палатка. Меня сбивает с ног усталость после обилия свежего холодного воздуха, после долгой ходьбы с тяжелым рюкзаком, после танцев, после желания, которое нарастает, нарастает, но не находит выхода. С последним я справляюсь быстро – хорошо, что я здесь одна, – несколькими жадными движениями ловких пальцев, я кончаю, слыша, как меня уже зовут в объятия сны. Засыпаю я еще до того, как успеваю осознать, что забралась в спальник.

44

среда, 24 октября (ночь)

Милый Фред.

Меня расстроило сегодняшнее письмо от Дэна. Он продолжает общаться с французской семьей, в которой живет. И она ему по-настоящему нравится. Он рассказал Анри о тебе, не зная, что его слушает и младший брат парня, так что и он тоже все узнал. И это очень плохо, потому что Клоду всего восемь лет. Он так расстроился, узнав, что друг Дэна, то есть ты, умер. Он думал, что умирают только старые люди. Поэтому все в доме принялись уверять, что обычно так не бывает, такое случается очень редко… Нетрудно представить себе: целый поток полуправдивых утешений, лишь бы к бедному малышу вернулась прежняя вера, что все в мире устроено правильно и разумно.

Слава богу, в которого я не верю, что когда я прочитала письмо, я была у себя в пещере. Я плакала навзрыд, Фред. Потому что лишь теперь поняла: ведь и я считала, что умирают только старики.

Где-то в глубине моего глупого сердца именно так я и думала.

45

Когда я просыпаюсь, в палатке никого, спальник Холли тоже исчез. Я разгоряченная, потная и липкая. Сейчас бы в душ! Один из множества недостатков пеших походов – отсутствие привычных удобств. Разматываю шарф Бена, который по-прежнему у меня на шее, сажусь и тянусь за ботинками.

Отхожу подальше от лагеря ради утреннего туалета, потом иду к берегу, чтобы умыться с наименьшим количеством мыла из всех возможных: нас замуштровали насмерть, приучая сводить к минимуму загрязнение природных источников воды. Процедура умывания до боли освежающая, поэтому в палатку я возвращаюсь в гиперактивном состоянии, достаю из рюкзака сухой завтрак и направляюсь к костру, чтобы выяснить, нельзя ли там разжиться молоком.

С удивлением, которое я скрываю так ловко, что за актерское мастерство мне полагается «Оскар», я вижу Холли и Бена, спящих бок о бок возле пылающего костра. Высветленные пряди смешались с темными кудрями.

– С такими друзьями, как она… верно? – злорадствует Хьюго, заметив меня.

Я забираю у него молоко, спокойно добавляю его в хлопья, возвращаю пакет, подхожу к спальникам и толкаю Холли мыском ботинка, чтобы разбудить.

– Ох… – говорит она. – Ой! – Она вскакивает, как ужаленная. – На самом деле все не так, как это выглядит.

– А как это выглядит? – интересуюсь я.

– Мы просто заболтались. И, наверное, за-снули.

– Вот так это и выглядит. – Я медленно ем хлопья, стараясь не перекусить ложку пополам. Ревновать я решительно отказываюсь: просто Холли есть Холли. – За спальником ты приходила так тихо, что я вообще ничего не слышала. Спасибо, что не стала будить.

Бен стонет, просыпается и расцветает улыбкой. В отличие от Холли, никакой неловкости он не испытывает. Он ведь Бен. Принц в своем праве на любую фигню.

– А, Сибс, – говорит он. – Хлопьями поделишься?

– Нет, – отвечаю я, изо всех сил стараясь не раздражаться. И сажусь рядом с ним, но достаточно далеко, чтобы он не выхватил миску.

– Я принесу нам обоим, – обещает Холли. – О-о, моя голова! Кто меня напоил?

– Я. – Винсент помогает ей встать.

– Вредина, – радостно заявляет она.

Холли добивается только одного – популярности, решаясь на минимум жертв. Схематично это можно нарисовать так: плохая девочка-ромашка – ровно столько риска, чтобы считаться «прикольной», но не слишком много, чтобы ненароком не прослыть потаскушкой.

Утро мы тратим на дремоту, еду, подделку записей в дневниках похода и составление графика ступенчатого возвращения в школу. В разное время и с разных сторон, чтобы никто не догадался, что разнополая группа из восемнадцати человек провела выходные на расстоянии трех часов ходьбы от школы, тусуясь, хотя считалось, что в это же время шесть однополых групп по три человека осваивают новые территории и пешком идут по многомильным маршрутам.

Поддаваться стрессу не стоило. Но в итоге я без каких-либо веских причин надулась на Холли и Бена. Правда, подруга удивила меня, решила немного поработать и сложить палатку, – я увидела это, когда вернулась с прогулки вдоль реки вместе с – да, – по-прежнему самым красивым парнем в мире.

Элайза оттянулась по полной: нашла очередную идеальную трассу для пробежек и планирует в ближайшем времени вернуться туда. Она с довольным видом щебечет о сокращающихся волокнах в мышцах и о разнице требований в ее спортивном режиме, направленных на наращивание скорости, выносливости и мышечной массы, а также о том, какие именно протеины ей надо потреблять до и после тренировок. Холли то и дело перебивает ее, излагая диковинные «факты» из кодекса правильного питания Горгоны, который кишит такими нелепостями, как «никаких углеводов после семи вечера», а также разными прочими пикантными и бескалорийными подробностями, выуженными из диет всевозможных знаменитостей.

Они уходят вперед, а я слушаю вполуха и размышляю о том, как и почему мы с Холли все еще дружим. С тех самых пор, как мы с ней начали общаться, стало ясно, что она главнее. Она принимает решения, я им подчиняюсь. Я обязана ставить ее на первое место, а она с полным правом может отодвинуть меня на второе. Я должна быть в ее распоряжении всегда, когда ей понадобится, и вместе с тем быть готовой к тому, что меня бросят, если подвернется что-нибудь получше. Мне могло попасть и зачастую попадало исключительно по ее прихоти и по самым разным поводам. С другой стороны, я не получала автоматического права сердиться на нее. Впрочем, даже Холли понимала, что, постоянно третируя или пренебрегая мной, можно довести меня до предела, когда я не выдержу и сломаюсь. И тогда она принималась успокаивать меня, уверять, что мы лучшие подруги, и рано или поздно я снова начинала верить ей.

Я всегда смутно сознавала, что в нашей расстановке сил есть какой-то перекос. Но и меня, и Холли это устраивало.

Может, это тревожный признак – что я всегда довольствовалась пассивной ролью? И на самом деле диким выглядит то, что я вовсе не возражала, видя, как меня то отталкивают, то подманивают?

Нет, мне ясно, что я была и, наверное, до сих пор остаюсь мазохисткой в этих отношениях. Но ведь это продолжается так долго. И опасения, и разочарования Холли известны мне так же хорошо, как ее видимая уверенность в себе и заносчивость. Наши отношения не назовешь идеально устойчивой конструкцией, но у нее есть свой центр тяжести.

Я слабее. И вместе с тем умнее. Холли не возражает, поскольку «ум» стоит далеко не на первом месте в ее списке желательных достоинств, вот он и достался мне. Это тоже играет свою роль. Даже если тобой играют, это ничего, – главное, что ты понимаешь, что происходит.

Зато она симпатичнее. Безусловно, из нас двоих красотка – по-прежнему она, несмотря на рекламный щит. И она до сих пор решает, что мне идет, а что нет, и как мне причесываться, и так далее, и рассчитывает, что я признаю ее авторитет.

Но теперь, пока я считаюсь типа знаменитостью, я приобрела что-то вроде сияния гламура, и я вижу, что людям нравится быть рядом со мной. Не то чтобы они вдруг полюбили меня, но это ведь так приятно – взять и сказать: а я дружу с моделью с рекламного щита, видите девушку вон там? Она моя подруга, она встречается с моим знакомым, учится в моей школе, мы тусуемся вместе. А Холли это и нравится, и нет. Нравится быть в той зоне, где перепадают всякие ништяки. И не нравится все, что представляет угрозу для ее превосходства.

Она привыкла, что при сравнении наших достоинств последнее слово всегда остается за ней. Но теперь мнение высказывают и другие люди, и оно не всегда совпадает с ее собственным. Придется опекать ее. Ей понадобится дополнительная поддержка. Но дело того стоит, ведь она срывается именно тогда, когда теряет уверенность в себе.

Так что нас, конечно, мотает вверх-вниз, как на качелях, – бум-бах, бум-бах, – но в моменты равновесия все у нас здорово. Она смешит меня, как никто другой. И уже помогла мне одолеть тучу социальных препятствий. И вообще, кто сказал, что дружба всегда логична?

46

пятница, 26 октября

Не вполне понимаю, что происходит.

Атмосфера в корпусе «Беннетт» чу-уточку напряженная.

Ты не поверишь, но Холли, кажется, настаивает, чтобы Сибилла занялась сексом. С Беном. Поначалу Сибилла реагировала, как ей свойственно (ИМХО, но я права), – слишком пассивно и чересчур добродушно. Но Холли не унималась. Опять-таки, разве это ее дело? И еще раз нет. Когда же наконец Сибилла проявит характер? Молчать мне становится все труднее. Почему бы Холли не подыскать себе кого-нибудь из симпатичных ребят и не заняться сексом самой с собственным парнем?

Или ей взбрело в голову чужими руками заграбастать Бена и сделатьего своим парнем?

Только вот загвоздка: Бену нравится Сибилла. На его особенный, эмоционально-дефицитный, недоступный лад она ему нравится.

Он, пожалуй, социопат – мне так кажется. Или еще какой-нибудь «пат». Может, психопат. Легко представить его себе в роли генерального директора или премьер-министра – словом, на любой работе, где не обойтись без ледяного сердца.

Я говорила о нем с Майклом, который знает, в какой обстановке живет Бен дома, и оказалось, что все сходится. Отец Бена – видный, известный во всем мире гуру рекламы; внешний вид там ценится превыше всего. У матери Бена проблемы со здоровьем, с самого его детства она то и дело ложится в больницу, лечиться от депрессии. Двое младших детей в доме смотрят на Бена, как на божество, тем больше у него причин уподобляться ему.

И он действительно живет как божество. У него все под контролем.

Насчет привлекательности Сибиллы: по-моему, она – полная противоположность человеку, способному впасть в депрессию. Она самодостаточна до мозга костей.

Самоуверенности в ней нет, она даже не представляет толком, кто она такая, но от нее исходит ощутимая аура безопасности. Или комфорта. Или надежности, или дома. Не могу дать ей точное определение, но вижу ее.

Для Майкла она как лекарство.

Сомневаюсь, что Бен сможет хранить верность этому надежному «месту»: слишком много есть других мест, куда его тянут, и он не прочь изведать каждое из них.

Если Холли намерена завладеть Беном чужими руками, то как она собирается в итоге сделать его своим? Само собой, не здесь, где за каждым ее шагом следят во все глаза. Но с чего она взяла, что будет следующей в списке Бена? Или что вообще есть такой список?

Испускаю стон. Пора к Мерилл. Опять. Сама не ожидала, но сейчас поняла, что меня вырвали из состояния, близкого к удовлетворению. Отсюда, с этой койки под потолком с еле заметными очертаниями наклеек – звезд, которые сорвали после окончания прошлого семестра, – меня отвлекли от окна, эвкалиптов, чистого голубого и немыслимо глубокого неба. Проверяю свой ящик (заперт) – не хватало еще, чтобы Холли сунула свой любопытный нос в мои письма.

(позже)

– Привет, Лу.

– Привет, Мерилл.

Взгляд в сторону.

– Ну и как ты жила все то время, которое прошло с нашего последнего свидания, – «свидание» сопровождается мягким и дружеским подмигиванием.

– Неплохо.

– Если хочешь поговорить о чем угодно – чувствах, мыслях, происшествиях… – Задумчивая пауза. – На случай, если что-нибудь само сорвется с языка.

– Нет, не было ничего особенного.

Покладистый кивок. Она не напориста.

– Удается справляться с негативными мы-слями?

– Скажем так: они, кажется, вполне под контролем, но, само собой, время от времени…

Мерилл кивает, соглашаясь и поощряя мою откровенность.

Но на самом деле я вспоминаю о другом: я все еще часто думаю о том самом моменте – удар, шок, боль. Думаю о том, какой прекрасный мозг был смят внутри прекрасного черепа. О том, что рот любимого человека больше не произнесет умных слов, ласковых слов, живых слов, смешных слов, не поцелует нежно или страстно. Уже нет. Больше никогда. Ни за что. Как такое может быть?

– А мероприятия? Ты участвуешь в них?

Говорю: – Да, понемногу и со временем все более активно, сосредотачиваюсь на настоящем и на опыте жизни в новой школе.

Не говорю: мое я, которое меня определяет, мое существо смотрит на часы, стоит на улице, сидит в больнице, обнимает друзей, глотает соленые слезы (мои и моих друзей, которых даже нет сейчас в этой стране), ждет каждого их письма, думает, что здесь нет ничего от меня. Ни единой частицы. Но только что я сидела на кровати и смотрела на эвкалипт. И был миг, всего один краткий миг, когда я позволила этому миру существовать.

– А подруги – ты познакомилась поближе с кем-нибудь из девочек в «Беннетте»?

Говорю: – Все мы становимся ближе с каждой неделей.

Не говорю: Сибилла замечательная, Холли стерва, Элайза удобна, Энни дура, Пиппа безобидна.

– С успеваемостью у тебя дела идут прекрасно, не вижу в этом отношении никаких проблем, – и заговорщицкая улыбка.

Говорю: – Мне очень нравится, к новым учителям я пока привыкаю, но математика по усложненной программе – это здорово.

Не говорю: это мой новокаин, я действую механически, как зомби. А вообще мне нравится один из товарищей-чудаков на математике. Майкл…

– Хочешь чем-нибудь поделиться?

Сделай так, говорю я себе: закрой глаза, придай себе задумчивый вид, словно копаешься в душе, заглядывая в каждый закоулок, где наверняка застрянут ошметки ненависти к себе и горя, если не вычищать их регулярно зубной нитью.

Ни в коем случае не делай: не вставай и не уходи вон.

Говорю: – Я по-прежнему скучаю по нему. (Ну надо же хоть изредка бросить ей кость.)

Не говорю: эта пропасть бездонна, или: я медленно вращаюсь в пустоте, войдя в крутое пике, или: я не хочу из него выходить, и уж, конечно, ни в коем случае не: я не заслуживаю выхода.

– Это понятно, и тебе, наверное, всегда будет недоставать его, но (с маленькой отважной улыбкой – почему она храбрится?) со временем эти чувства притупятся. Немного утратит значимость не твоя дружба с Фредом, а место в твоих повседневных мыслях, которое занимают воспоминания о нем.

Говорю: – Ничего. – Молча киваю.

Не говорю: выпустите меня отсюда, пока я не придушила вас за тяжкое преступление – вашу неуместность в моей жизни, за то, что посмели произнести его имя, и за то, что вас угораздило назвать его моим другом.

Пауза. Смотрю в пол. Не хватало еще, чтобы она увидела, как мои глаза наливаются кровью.

– Лу, скажи мне, как ты к этому относишься, и я с полным пониманием приму, если ты пожелаешь и впредь встречаться со мной дважды в неделю. Однако мне кажется, что ты делаешь большие успехи, прекрасно сознаешь, что с тобой происходит, поэтому мы могли бы сократить сеансы до одного в неделю. Но только если ты не против…

Говорю: – Пожалуй, я могла бы справиться со своими проблемами даже в случае одного сеанса в неделю. – Улыбаюсь. Сдержанно. Чуть-чуть.

Не говорю: аллилуйя, мать твою, ну наконец-то, и не отплясывай чечетку, выбегая за дверь.

47

Мистер Оксли орет во все горло, чтобы мы слышали его сквозь шум воды. Кто же знал, что вода может так шуметь? Активный отдых на свежем воздухе никогда не устает удивлять нас жуткими открытиями. Вот теперь нас восьмерых понесло в четырех каноэ туда, где оглушительно шумит вода.

– Неужели не можешь хотя бы сделать бедняжке минет? – кричит мне в ухо Холли.

– Я не собираюсь начинать так мои первые сексуальные отношения, – говорю я.

– Ты что, не въезжаешь? Я не про секс говорю, а про минет… – она вопит так громко, что мистер Оксли умолкает.

– Вы не поделитесь с нами своими замечаниями, Холли? Если вы считаете их более важными, чем информация, которую излагаю я и которая потенциально способна спасти вам жизнь? – Мистер Оксли скользкий тип, он наверняка был бы только рад послушать наш разговор. Холли сверлит его взглядом, но молчит, предоставляя выпутываться мне.

– Она просто напомнила, как однажды в прошлом году мы видели арку, промытую волнами в скалах возле пляжа, – объясняю я, хмуро поглядывая на подругу. – Там тоже было шумно. Как здесь.

От грохота падающей воды я нервничаю так же сильно, как от неуместности советов Холли отсосать парню. Хорошо бы найти кнопку отключения у них обоих.

– И вообще, минет – это и есть секс, спроси хоть у Билла Клинтона, – кричу я, когда Оксли принимается бубнить что-то про каноэ.

– Какого еще Билла?

– Тебе обязательно надо хотя бы изредка интересоваться политикой, – сообщаю я.

– Чтобы на всех нагонять скучищу смертную разговорами, как делаешь ты? Нет уж, спасибо.

А вот это уже грубо. Вчера я объясняла приятелям Бена, почему считаю цели нынешней кампании «зеленых» верными, а их стратегию – ошибочной. Боже, а ведь если вдуматься, меня и вправду слушали с остекленевшими от скуки глазами. Но не Бен. Я почти уверена…

– Тифф дает тебе еще максимум две недели, если ты и дальше будешь трахать ему мозги, а не трахаться с ним, – ухмыляется Холли.

– С каких это пор вы с Тифф обсуждаете мои отношения?

– «Твои»? Они, между прочим, и его отношения тоже. А у тебя их вообще не было бы, если бы я вас двоих буквально не столкнула вместе!

Ну конечно, опять она назначила себя на главную роль.

– Кто бы сомневался, – отзываюсь я. Зря.

– То есть?

– Кто бы сомневался, что ты влезешь в дела, которые тебя не касаются.

Еще раз зря, но уже слишком поздно. Дело сделано. Во мне просыпается дерзость и бесшабашность: а почему бы и нет? Я же все равно рискую сломать себе шею, сплавляясь по бурным водам среди острых камней. Ну, камни вообще-то гладкие. Но твердые.

Я вижу знакомое выражение на лице Холли. Оно говорит: ну все, ты попала. Застегиваю ремешок шлема. Кстати, к разговору об уместности метафор – впереди кремнистый (или тернистый?) путь. В следующих сериях: уговоры, извинения, задабривания, умасливания, заглаживания вины. Давно знаю, заучила наизусть. Это я уже проходила – точнее, мы проходили, – и раньше, причем много раз.

Впервые я увидела это выражение в наш первый же совместный год. Я понятия не имела, что сделала не так, – Холли не объясняла. На все мои просьбы она упрямо отвечала: сама додумайся. Это было ужасно. Непривычный груз обреченности лег на мои хилые плечи. По-моему, тогда я в первый раз встревожилась по-настоящему. А может, даже вообще узнала, что такое тревога.

Дома в тот вечер я вела себя тихо, но маме сказала, что все в порядке. Признаться по правде, я не понимала, что не так; казалось, это со мной вдруг стало что-то не так, с самим фактом моего существования.

На следующий день Холли собрала вокруг себя стайку девочек, которым все рассказала, а мне по-прежнему ответила отказом. «Сама додумайся», – говорила она так важно, что меня начало подташнивать. Но не оттого, что она презирала меня, – просто от моей собственной глупости.

К обеду я так разнервничалась, что не смогла есть. Наша учительница мисс Йейтс, доверительно приблизив ко мне лицо, спросила, что случилось.

– Не знаю, – я разрыдалась. – Я не знаю, Холли не говорит мне!

В отчаянии я думала, что сделаю что угодно, сразу же исправлюсь, лишь бы только подруга объяснила мне, что не так.

Холли выглядела пай-девочкой с гладкой блестящей челкой.

– Не понимаю, о чем говорит Сибилла. – Ее чистый тонкий голосок хлестнул меня, как пощечина. – Хочешь, я отведу тебя в туалет умыться? – добавила она. И я кивнула, слишком несчастная, чтобы выговорить хотя бы слово.

Стыдясь своего красного зареванного лица и хлюпающего носа, боясь выдуть пузырь и чувствуя, как все уставились на меня, я не отрывала взгляда от крапинок коврового покрытия на полу класса.

– Дать тебе платок? – спросила Холли. Я кивнула – теперь я готова была во всем соглашаться с ней, – а мисс Йейтс улыбнулась, увидев, как ребенок предлагает мне бумажный платочек из аккуратной пачки, лежащей в пенале.

– Ну, а теперь иди с Холли. Постарайся успокоиться, и мы ждем, что вы обе скоренько вернетесь.

– Я скажу тебе, но только потому, что ты ревешь, как противный толстый младенец, и чуть не наябедничала на меня, – сказала Холли, как только мы вышли в коридор с красным кафельным полом. – А сделала ты вот что: ты никому не предложила коробку с изюмом, и многие считают, что это было очень невежливо.

Я растерялась. Да кому он нужен, этот изюм? Это же не чипсы и не кексы. Холли одарила меня чинной улыбкой.

В туалете она предупредила:

– Ну давай, умывайся, и если в следующий раз не забудешь, что надо вести себя вежливо, все будет хорошо.

– Прости меня, – промямлила я.

Она вручила мне бумажное полотенце.

– Прощаю.

На этот раз просить прощения я не собираюсь. Дуйся сколько влезет, в эти игры я больше не играю. Мне и без того забот хватает.

Холли замечает беглый одобрительно-любопытный взгляд Лу и ожесточается пуще прежнего. Ясно, значит, и оттаивать будет дольше. Ничего, сколько уже раз такое бывало, переживу и теперь.

В этой картине отчетливо чувствуется мамино присутствие: неужели, Сиб? Ты правда считаешь, что это и есть дружба? И я, как обычно, отвечаю: ты ничего не понимаешь, тебя это не касается, ты никогда не любила Холли, – и при этом думаю, что иногда, да, иногда именно так и выглядит дружба.

48

суббота, 27 октября

Шел дождь, поэтому ученики обедали под крышей. Мы с Майклом очутились по соседству с Сибиллой, Холли и Беном.

Бен набрал два гамбургера, две булочки, четыре ломтика сыра и гору салата.

Майкл к булочкам для гамбургера взял курицу-гриль. Ему трудно примириться с мыслью, что измельченное нечто – это еда.

Холли ограничилась гамбургером без булки и горкой салата. И съела салат и почти четверть гамбургера.

Сибилла сидела перед бургером, булочкой и приправами. Она взяла кетчуп, соус с маринованными помидорами, персиковый чатни, хумус, горчицу с цельными зернами, плюс обычную дижонскую горчицу, маринованные огурцы, маринованный лук и свекольную подливку. И салат. Но он был уже лишним.

Я смотрела во все глаза. Майкл вел себя как ни в чем не бывало. Такое он уже видел.

Сибилла вывалила все приправы слоями на нижнюю часть булочки, накрыла верхней и принялась за еду.

Не удержавшись, я спросила, нравится ли ей бургер с таким множеством приправ.

Майкл ответил: – Она больше всего любит приправы.

Бен парировал: – И что, не… противно?

Мы наблюдали, как приправы ровной струйкой стекают на тарелку Сибиллы. Ее рот был набит блюдом ее собственного приготовления. Ответить она не могла.

– Для Сибиллы приправы для гамбургера – то же самое, что и глазурь для торта.

Бен не мог позволить себе выказать раздражение или несогласие – это выдало бы слишком многое. Но он ограничился тем, что я сочла его эквивалентом досады, – нейтральной полуулыбкой. Ему не нравится осведомленность Майкла о пристрастиях Сибиллы.

Майкл съел еще кусок и добавил:

– Это важно. То, ради чего стоит есть гамбургер.

– Я так и понял. Спасибо.

– Извини, сразу и не скажешь, Бенджамин.

(о как!)

Холли внимательно наблюдала за ними. Точно так же, как Бен не может позволить себе раздражаться (слишком очевидно), так она не может выдать заинтересованности (слишком некруто).

Но я знаю, насколько она заинтересована: ее выдает кровожадный блеск в глазах. Едва учуяв конфликт, она бежит занимать место в первом ряду зрительного зала.

– Почему ты вечно зовешь всех полными именами? – Он все еще старался не показать, что раздражен.

Майкл пожал плечами, ничем не выказывая удовольствия оттого, что вызвал раздражение у Бена:

– Да никакой причины нет. Просто предпочтение у меня такое.

Будь мы на самом деле в дикой глуши, эти двое давно бы кинулись в драку.

49

Все мы проводим много времени вместе. И Бен и Холли постоянно вместе. Они хорошо ладят, приятно, когда твоя лучшая подруга и твой парень – друзья. Если бы они не нашли общий язык, серьезные проблемы были бы неизбежны. Так во всех журналах пишут.

Деревянные планки жалюзи будто нарезают их ломтями: ломти парня, ломти девушки. Бен, мой парень, смеется. Моя лучшая подруга Холли смешит его.

Я поворачиваю планки жалюзи, и оба исчезают. Открываю. Они опять нарезаны ломтями. Поворачиваю планки – снова исчезли.

Открываю.

Холли льнет к нему. Трогает Бена за плечо. Ей нравится трогать его.

Ревность.

Стыд. Это стыд. Мне стыдно.

Да, между нами с Шарлоттой время от времени вспыхивает ненависть, но насколько мне известно, ревность – это не про нашу семью; мои родители доверяют друг другу. Они как друзья.

Хотя, если вдуматься, откуда мне знать?

Для меня они родители, а не партнеры.

И великодушия в них навалом – я же знаю, как искренне они радуются удачам своих друзей.

А у Холли все не так. Горгона соперничает во всем и со всеми. И настойчиво выясняет, что есть у других людей, и сравнивает с тем, что есть у нее. Тоньше ли она, богаче, симпатичнее? Лучше ли у нее машина, личный тренер, парикмахер, дом на пляже, поездки на лыжные курорты? А если нет, то что делать?

Вот почему наши родители не дружат, хотя мы с Холли подруги. Раньше я часто спрашивала родителей, нельзя ли позвать семью подруги на ужин. У нас часто встречаются знакомые семьи. Так почему не родители Холли? Мама оправдывалась: мы не настолько хорошо их знаем, и эта отговорка со временем, когда я стала старше, трансформировалась в «у нас не так много общего». К тому времени, как я узнала, что это означает, я уже перестала считать свою идею насчет ужина удачной. Горгона хороша в малых дозах.

Но с Холли мы остались друзьями.

Я вот о чем: ведь мы и наши родители – не одно и то же, так?

50

воскресенье, 28 октября

Энни примчалась с воплем: – Глядите, вот вам, фомы неверующие, – «знаменательное астрологическое событие». Видите, теперь это даже в школах преподают. А мы учим. Все официально. Ну и кто в итоге оказался прав? Я. А теперь живо в очередь, целовать мой стрельцовский зад.

Она потрясала какой-то бумагой, которую притащила с урока: предстоит важное астрономическое событие (кажется, лунное затмение), за которым мы будем наблюдать, и Энни считает, что ее звездный час настал и на десятом году школы в учебную программу включили астрологию.

– Астрономия – настоящая наука, бестолочь. Там про знаки Зодиака ни слова нет, – объяснила ей Холли. Само собой, ведь никто не ликует больше, чем она, когда представляется шанс уязвить чужое самолюбие.

– А, точно, – разочарованно сказала Энни. – Но это ведь все равно про звезды, да? Про созвездия и все такое?

– Ага. Вы откроете в себе новые глубины тупости, о которых даже не подозревали, – в стиле гороскопов провозгласила Холли.

Энни засмеялась, но было видно, что она немного обижена. И вдобавок искренне расстроена из-за того, что изучать гороскопы мы не будем.

Телепортируй меня к себе, Фред, в любое время, когда захочешь.

Я забралась к себе наверх, немного почитать перед ужином, и обнаружила, что кто-то копался на моей полке. Сердце дрогнуло. Ящик заперт. Ладно. Но книги стоят по-другому, не так, как я их оставила. Беру «Парфюмера», которого почти дочитала. Она испортила мою закладку. Это она. Точно! Кроме Холли, больше некому. Мое и твое лица, Фред, щедро разукрашены противными красными пятнышками, нанесенными маркером поверх наших прыщей.

Спустилась, сделала вдох и подошла к ней.

– Зачем ты это сделала? – спросила я. Она даже не пыталась отпираться. Просто пробубнила: – Ты что, шуток не понимаешь?

– Смешные – понимаю, – ответила я. Но гадости и вандализм – это не шутки.

Я отвернулась, с ужасом понимая, что я на грани срыва и вот-вот расплачусь, когда ко мне подошла Сибилла. Она взяла у меня закладку.

– Зачем ты это сделала? – спросила она у Холли. Судя по виду, ей все осточертело, ответа она и не ждала.

Холли подчеркнуто беспечно пожала плечами.

К тому времени они уже успели высказать всевозможные догадки насчет парня на фотографиях. В лагере мало что происходит, чтобы пренебрегать таким важным поводом для обсуждений. Кажется, сошлись на том, что я все еще страдаю после разрыва с бывшим. Сойдет.

Пиппа тоже подошла взглянуть на подлое дело рук соседки по комнате.

– Слушай, иногда ты бываешь такой дрянью, причем безо всякой причины, – сказала она. (Разве есть веские причины быть дрянью?)

– Ой, да ну забейте вы на хрен, народ, – пробормотала Холли и направилась к двери как ни в чем не бывало.

– Мне жаль, что так получилось с твоей закладкой, – посочувствовала Сибилла.

– Мне тоже.

Глядя на закладку, я гадала, почему не сделала с нее тысячу копий, не оклеила ими комнату вместо обоев, не заперлась в ней и не отказалась уезжать в забытую богом дикую глушь вместе с этими надоедливыми людьми.

Сибилла снова забрала у меня закладку и предположила:

– По-моему, от этих точек можно избавиться.

Я села. Наверное, я не только ощущала тошноту, но и выглядела так, словно меня сейчас стошнит, потому что Элайза принесла мне стакан воды. Я взяла его и машинально выпила.

Сибилла достала какой-то флакончик и ватный шарик.

– Это мое густое апельсиновое масло. Им мы оттираем всякую липучую дрянь от… всего, к чему она прилипла.

Я кивнула. Она смочила вату и принялась осторожно оттирать закладку. У нее получилось. Она болтала не переставая, чтобы подбодрить меня, сделать этот скверный день обычным. И это у нее тоже получилось.

После обработки маслом всей поверхности закладки от красного маркера Холли остались лишь еле заметные розоватые следы и запах апельсина.

Это уже терпимо.

Сибилла улыбнулась и объявила:

– В студии есть отличный сканер, не хочешь сделать копии?

Мне требовались все остатки сил, чтобы дышать и сдерживать дрожь, но я сумела выговорить:

– Почему бы и нет?

51

Всего за двадцать минут, оставшихся до ужина, мы сделали целую кучу копий снимков Лу. Несмотря на то, что она мне нравится, не могу сказать, что мы с ней сблизились. На расстоянии вытянутой руки ее окружает стена – настолько прочная, что я даже не рискнула спросить про парня на фотографиях.

Выйдя из студии, мы обнаружили, что вокруг творится какая-то суматоха, и только потом, поскольку сирены не было слышно, заметили «Скорую» возле столовой.

Кого-то вынесли на носилках из корпуса «Фолкнер».

– Господи… – вырвалось у Лу.

Мы поспешили туда. У Пиппы наготове сенсационное известие. Кэсси, одна из клуба девчонок «булимия ради забавы», отключилась после двадцати порций крепкого кофе подряд, выпитых также «ради забавы».

– Ее реанимировали, – объяснила она. – Но с трудом.

Скрестив руки на груди, Пиппа поделилась знаниями, почерпнутыми у старших сестер:

– «Скорым» строго запрещено включать сирену: когда сюда приезжала Стеф, они ее включили, и начался массовый психоз. И они растерялись, не знали, кому из девчонок оказывать помощь.

Лу переглянулась со мной.

– А я-то боялась змей.

Мы возвратились в «Беннетт».

52

воскресенье (позже)

Ненавижу Холли.

Ненавижу Холли.

Ненавижу Холли.

Только долбаный психолог утверждает, что я честна, по крайней мере с собой.

Она ничего не знает про Фреда.

Ничего не знает о том, что у меня на душе.

Эта палка о двух концах.

Я не могу ожидать, что к моим чувствам отнесутся с уважением, если я не поделилась ими.

Вот цена, которую приходится платить за скрытность, за то, что у меня есть секреты. Цена – это когда Холли говорит все, что ей в голову взбредет, а я молчу.

Я уже достаточно знаю о своих соседках по корпусу, чтобы понять: если бы я не стала скрывать правду, если бы объяснила, если бы рассказала про Фреда, они вступились бы за меня.

Сибилла и Пиппа встали на мою сторону, даже не зная, каково это для меня – видеть, как кто-то изуродовал фотографию Фреда.

Я даже не уверена, что Холли поступила бы так подло, если бы все знала.

Может, то, что я на самом деле ненавижу, – это моя жизнь с тех пор, как ты умер. А вовсе не Холли.

Определенно не Холли.

Нет, не она…

Холли слишком мало для меня значит, чтобы ненавидеть ее.

53

Сегодня случилось сразу три необычных события. Во-первых, после того как все направились к ненавистному микроавтобусу ужасов, я вернулась, чтобы поторопить Лу – уже собравшуюся и готовую к выходу, – и обнаружила, что она фотографирует большую гусеницу, слепленную из грязноватой голубой замазки, посадив ее на спинку одного из кухонных стульев.

– Просто развлекаюсь, как могу, – она сверкнула улыбкой ровно так, как требовал случай, убрала фотоаппарат и вышла вместе со мной.

Второе событие произошло после нашего возвращения. Я видела, как Холли выскользнула из «Кливленда» – корпуса, где живут Бен и Майкл. На лице у нее застыло почти такое же выражение, как на лице Лу сегодня утром – старательное, очень правильное, – хотя и чуть более довольное, как у кошки, тайком полакомившейся сливками. Что она там делала? Рисковала, чтобы нанести визит Винсенту? Между ними что-то назревало с самой вечеринки на плато Белых эвкалиптов, но со мной она новостями не делилась, ведь я была наказанной.

И третье необычное событие: в моих отношениях с Беном случился прорыв. Не то чтобы однозначно к лучшему. На краткое время гормональный туман рассеялся, и теперь я опять вся в сомнениях насчет нашей возможности «встречаться» здесь, в лагере.

После завтрака и перед началом подготовки к дюльферному спуску – «ломать кости – это так увлекательно, ребята!» – мы с Беном ухитрились на несколько минут уединиться в художественной студии.

О, эти минуты – чтобы вдыхать его запах, смотреть ему в глаза, обнимать его, класть ладонь на его теплую кожу, туго натянувшуюся на мышцах, словно вырезанных из твердого дерева, чувствовать ровный ритм его натренированного сердца, заставлять его биться быстрее! Все это так поэтично. И вместе с тем страшно раздражает; сейчас в происходящем есть элемент рутины: последнее время мы подозрительно быстро переходим от зрительного контакта на расстоянии десяти шагов к сбивчивому дыханию.

Пришло время поговорить, но разговор складывался не совсем так, как я рассчитывала. В моем сценарии значились упоминания о чувствах, которых мы ранее не испытывали и вряд ли когда-либо испытаем с кем-нибудь другим. И о желании – и стремлении – оказаться там, где нет ни пространства, ни времени, где мы сможем сделать все, что подскажут нам наши тела. Где долго-долго не будет никого, кроме нас. Ни родителей, ни учителей, ни друзей.

И вдруг – ой! Пока я воображала наш (тропический) рай – минимум одежды, секс нон-стоп, превосходная еда, – Бен укусил меня за шею так жадно, что наверняка на ней остался след. Я оттолкнула его.

– Ты же не на роль в вампирском фильме пробуешься!

– А разве не пора?

– Если только поговорить…

– Поговорить? Я думал, мы от слов переходим к делу, – заявил он, продолжая настойчиво целовать меня после каждого слова.

– Вау, прямо крышу сносит, – сказала я.

– Признайся, ты ведь чувствуешь то же самое.

– А ты? (Он в восторге.)

– Вроде как подзадолбало, что мы только дойдем досюда – и все, опять стоп.

– Пожалуй… – значит, не стану заводить разговор о несуществующем рае с бирюзовой водой, широченной кроватью с пологом на четырех столбиках и парусящими на легком ветру шелковыми шторами, где мы будем совсем одни. Глубокий вздох. Неужели отважусь? – Всегда можно обойтись… без проникновения, – напомнила я.

Он посмотрел на меня как на чокнутую или извращенку.

– Или… можно купить презики на следующей неделе, когда поедем на общественные работы в Хартсфилд.

– Сразу перейдем к презикам?

– А разве это проблема?

«Это»? Смотря что оно значит – «это». Сколько же их, этих каверзных словечек – «это», «оно»…

– У меня это в первый раз, – начала я.

– Ага, – пробубнил он. Ну конечно, он знает. В классе каждый может нарисовать общую схему отношений – кто с кем встречался, и так далее. Такие подробности не утаишь. Я – хорошая, «честная» девчонка. Ничего предосудительного. Никаких парней. Никаких шалостей на вечеринках. Пока не появился Бен.

– Ну, просто обстановка далеко не идеальная для того, чтобы начинать такие отношения.

Он закатывает глаза.

– Верни глаза на место, – сказала я. – Мне пора на скалолазание. Если хочешь обсудить секс без проникновения – дай мне знать, – произнося эти слова, я испытала почти извращенное удовольствие – настолько неправильно, непростительно тупо они звучат. Мне нравится воображать, как произносил их какой-нибудь американский сексолог в 1960 году.

– Постскриптум: об оральном сексе речь не идет. Только работа руками. Ну и, может быть, немного… ногами. Или локтями?

– Супер, – он снова закатил глаза.

Ага, как же. Неужели все остальные доходят до стадии запускания рук в трусы и сбивчивого дыхания, не поговорив? На одних только инстинктах и, может, примитивных навыках? И плывут себе по течению? Или только я одна во всем мире попала под аномально мощное влияние полученных в раннем возрасте наставлений: «Скажи словами»?

* * *

Занятия спортом на свежем воздухе – неисчерпаемый источник метафор. Мы готовились к дюльферному спуску, а я все отчетливее понимала, что кое-какой опыт в этом деле у меня уже есть. Мысленно я карабкалась по неровной отвесной скале, соскальзывала, искала опору для ног и боялась даже думать о том, что будет дальше. Где же они, мои зацепки, надежные маленькие тросики, создающие хотя бы видимость связи между моими чувствами и тем, что чувствует Бен?

– Ну что, все обсудили? – спросила Холли.

– Мы же с тобой почти не разговариваем – откуда ты знаешь про нас с Беном? – огрызаюсь я.

– Да ладно, он же и мой друг, и вообще, давно пора понять, что здесь все в курсе того, что происходит. Или не происходит.

Вот он, пример момента, когда я не отказалась бы посидеть в звуконепроницаемой камере и от души наораться.

54

Целых четыре недели я – вопреки своей воле, но с неожиданно нарастающей терпимостью, – занимаюсь скалолазанием, греблей на каноэ, ездой на маунтинбайке и дважды в неделю – бегом на длинные дистанции. Сходила в один самый настоящий двухдневный поход и один жульнический. Почти все это время мы, обитатели корпуса «Беннетт», относились друг к другу, как полагается цивилизованным людям. У меня состоялось несколько головокружительно близких контактов с Беном. И одна ссора с Холли.

Разговоры с Майклом и Лу об «Отелло» – лучшее развлечение, какое у меня только было за последнее время (не считая Бена). А еще меня пригласили в пещеру к Лу. Это большая честь. Может, мы все-таки подружимся?

Мы пишем работу о несчастной Дездемоне – классическом образце невинной жертвы. От темы веет безнадегой: награда за невиновность – смерть. Очередная жестокость по отношению к персонажу женского пола, да еще после дерзкого начала с вызовом, брошенным отцу.

Как безжалостно Яго использует Дездемону – только вдумайтесь, настолько это бессердечный персонаж. «Так я в порок вменю ей добродетель, и незапятнанность ее души погубит всех». Но Яго – лучшее, что есть в этой пьесе. Эталон злодейства. Прирожденный манипулятор, «сомненья сеет и зовет их правдой»[20].

С чего бы ни начинался наш разговор об «Отелло», он всегда сводится к Яго. Почему нам доставляет странное удовольствие тратить время, вглядываясь в глубины его безумного, порочного мира?

– Мы любим этого замечательного негодяя, потому что заинтригованы темными сторонами собственных «я», греховностью, которая скрыта в сердце каждого из нас, – рассуждает Лу, медленно грызет длинную сливочную ириску и дышит химозным малиновым запахом.

– А жизнь, настоящая жизнь, – она настолько серая, неоднозначная и полная нюансов, что мораль пьесы, «добро против зла», вызывает ощущение спокойствия, несмотря на ее крайности; совсем как в детском саду – не то чтобы лично мне удавалось расслабиться в детском саду, мне он казался постоянным и зачастую скучным источником стресса, – но обычно принято считать детсадовский возраст периодом невинности и отсутствия сложностей, – вносит свою лепту Майкл.

Шекспир дает себе карт-бланш на бешеные виражи и самый трагический финал всех времен, заставляя Отелло «так ревновать, что он сойдет с ума»…

И вообще, почему бы нам не изваляться в свое удовольствие в явном, неподдельном горе, если все мы опутаны сетью неумолимой школьной любезности? Привет… О, привет, ну как ты?.. Как дела?… Супер!

Все мы друзья? Да. Мы – сообщество? Да. Мы ладим друг с другом? Да. Способны ли мы задушить друг друга в мгновение ока? Черт, да. А задушим? Нет, скорее всего, нет. Приве-е-ет. Муа, чмоки.

Мы более-менее определились с тем, что скажем на презентации, пятнадцатиминутном докладе, переходящем в обсуждение с участием всего класса. И теперь играем в «звучит – не звучит».

В этой игре нет кульминации, по сути дела, нет даже игры как таковой. В ней нет цели, нет победителей и проигравших, хотя время от времени вспыхивают жаркие споры.

К примеру, «лучезарный» – камень преткновения у нас с Майклом. Для него это слово «звучит» – яркое, блестящее, ясное, а для меня – определенно «не звучит»: по-моему, оно означает приглушенный, тусклый сумеречный или лунный свет.

Дело не в ономатопее, хотя и в ней, конечно, тоже, но главным образом все-таки в ощущениях.

Я начинаю первая:

– «Лиминальный» – потому что звучит как плавный или постепенный переход из одного состояния в следующее, и в нем повторяются мягкие гласные и певучие согласные.

Майкл счастлив. (Обожаю слово «лиминальный», и ему необязательно означать что-то связанное со светом, ландшафтом или метафорическими переходами. Не хочешь бокальчик «Лиминала», моего солено-сладко-кислого напитка?)

Теперь очередь Майкла.

– «Безрассудство» – мне кажется, это слово ощетиненное, с задранным вверх хвостом; в нем чувствуется дерзость.

– «Шепот», – говорит Лу. – Оно мягкое. И обещает тайны.

Я говорю:

– «Сочный» – что-то большое, влажное, хочется лизнуть его и набить полный рот.

– «Предательство», – предлагает Майкл. – Звучит как веревочная петля или порыв ветра, как дребезжание ржавых прутьев.

Но прежде чем мы переходим к «не звучит», Лу что-то вспоминает.

– А, то самое, – говорит она Майклу.

Он кивает.

– Само собой. Сибилла, мы с Луизой решили, что нам настоятельно требуется нарушить закон. И приглашаем тебя присоединиться.

Майкл роется в рюкзаке и достает толстый маркер «Шарпи». Лу прокашливается.

– Пожалуй, это что-то вроде семейной традиции. Знаешь, моя мама ведь тоже училась в этой школе. И рассказывала, что ни на одном указателе не было апострофа там, где ему полагалось быть. И мама приписывала апострофы сама, но с тех пор все указатели заменили новыми.

– Вот мы и решили носить с собой «оружие». Мы твердо намерены доставить радость грамматики скитальцам в этой горной местности.

Лу показывает мне на телефоне снимки «до» и «после»: было Byrons Trail – стало Byron’s Trail[21].

– Ты с нами? – спрашивает Майкл, показывая мне еще два фото, с указателем «Тропа Дилана» – с апострофом и без.

– Это неофициальный проект о жизни в горах, – добавляет Лу.

– Без него не выходи из дома, – Майкл вручает мне маркер.

Я беру его, смотрю на обоих, и оттого, что они вместе вынашивают какие-то планы, мне опять больно, как будто меня не приняли в игру. В моих отношениях с Майклом что-то рвется. А во мне просыпается мелочная обида на Лу – за то, что она выбрала не меня, а парня. Но покладистая я послушно глотаю все и улыбаюсь. Как же можно не хотеть участвовать в самом ботанском из здешних видов деятельности?

Лу остается, чтобы почитать, а мы с Майклом возвращаемся в лагерь.

И застаем Холли выдергивающей сорняки на дорожке.

– Где это вы двое были? – с явным намеком спрашивает она.

– Мы были в стране разума, – говорит Майкл. Ответ нарочно бестолковый, чтобы с гарантией вызвать раздражение.

– Задрот ты, ясно?

Майкл смотрит на нее молча и идет переодеваться для пробежки.

55

вторник, 30 октября

Два письма.

Одно, неотправленное, пропало: заваривается нешуточная каша.

Майкл написал письмо к Сибилле. Письмо любви в духе «у меня легкая степень одержимости, мне надо выговориться». И пропустил самый важный этап – не уничтожил письмо. Теперь не может его найти. Он вложил его в конверт и запечатал. Кажется…

Он периодически живет в стране грез, так что мог просто забыть, куда положил письмо. Еще он беспокоится, что мог перепутать и отправить его родителям. Эта мысль ему совсем не нравится, но это чуть лучше, чем думать, что кто-нибудь здесь нашел и прочитал его.

Слегка выбитый из колеи, он уделяет пробежкам еще больше времени, чем обычно.

Он уже набегал невообразимую дистанцию и получил выговор за слишком поздние вылазки, в лиминальное время, когда свет уже слишком тусклый и можно легко сломать ногу. Он понимает, что это зависимость, но говорит, что такая зависимость безопасна. Ему не привыкать вести борьбу со своими одержимостями.

Второе письмо.

Ты же знаешь, Фред, обычно я не сую нос в чужие дела. Просто не хочу, и все. Но от природы я немного любопытна, и когда Холли послушно выбежала из корпуса, стоило только Винсенту щелкнуть пальцами, я просто направилась к тому месту за кухонным столом, где сидела она, и заглянула в ее (кхм…) письмо.

Оно начиналось с обращения «дорогая Руби», значит, было предназначено для подруги, а не для родителей.

Ты ведь знаешь, я быстро читаю, так что я даже не успела продумать доводы «за» и «против». Глазами я пробежала страницу так стремительно, что они на милю опередили мои хорошие манеры.

Больше всего здесь было причитаний о том, какое все-таки совпадение, что дорогая Руби знакома с (тоже дорогим) Беном. Оказывается, они вместе учились в начальной школе. Я заскучала было, но вдруг заинтересовалась, прочитав, что Бен – лучший друг Холли. Они все время тусуются вместе, он тако-о-ой прикольный, и сказать по правде, она впервые встречается с человеком, с которым они так быстро нашли общий язык, он постоянно смешит ее, и вообще суперский парень, который ее понимает, и так далее. Жеманное сердечко (вздох) – рядом с суперским парнем. Определенно на грани намека на романтическую натуру их отношений. И ни единого упоминания о человеке, который считается ее лучшей подругой, – о Сибилле. И ни слова о том, что Сибилла почти все время тусуется с Беном. Слегка однобокий отчет.

Я отвернулась. Скорее опасалась реакции вернувшейся хозяйки письма, чем уколов совести; да, этим вряд ли стоит гордиться. А жаль. К тому времени, как та вернулась, я уже сидела на своей койке.

Следом за ней вошла Сибилла с яблоком в руках, которое Холли тут же выхватила и откусила с вопросом: напополам?

Ты не поверишь, но со стороны Холли это была попытка примирения после недавних ссор. Именно так Сибилла и восприняла ее предложение, любезно смирившись с похищением яблока.

56

Иногда дни проходят довольно мирно. Почти без событий.

Эта неделя у нас проходит на вахте «Огород», которая, как ни странно, доставляет мне удовольствие. Наш огород здесь такой красивый. Одно поколение учеников назад кто-то из матерей-эстеток решил, что у нас должен быть огород, как у Санди Рид[22] в Хейде. Благодаря куче денег, самому модному на то время ландшафтному дизайнеру и профессиональному садовнику, работающему на полную ставку, у нас есть возможность поиграть в серьезных людей на обильно сдобренных компостом грядках, прикрыв головы шляпами от солнца и вооружившись секаторами в тени хорошо укоренившихся плодовых деревьев.

Огород обнесен забором, его заслоняет от ветра живая изгородь из высоких бугенвиллей. Ветер здесь дует через горы в основном с юга; без защиты деревья согнутся в том же направлении.

Разбитые грядки – двенадцать симметричных прямоугольников, между ними проходит центральная дорожка, а в самом центре сада располагается большой пруд продолговатой формы, с водяными лилиями. Грядки усыпаны легкой и летучей соломой от горошка, которую курравонги таскают в гнезда. Мы уже закончили подрезать живую изгородь, собирать свежую зелень для Присциллы, обрывать стручки фасоли с живописных плетеных подпорок в рустикальном стиле и объедать сахарный горошек. Солнце припекает, попытка продегустировать слегка порозовевшую клубнику была признана неудачной – это все Энни виновата, – и мы стараемся не смотреть на сливы и нектарины, которые уже лиловые и красные, соответственно, но еще твердые как камень.

У нас в запасе еще двадцать минут, возвращаться пока слишком рано, иначе нас обвинят в том, что мы работали недостаточно старательно, и мы укладываемся у живой изгороди под полуденным солнцем, на траве, слегка затененной раскидистыми ветками шелковицы. Мы срываем белые у корня стебельки травы, жуем их, находим калужницы, выкусываем пунктирные дорожки на их лимонно-кисленьких стеблях, ищем «пудинг с изюмом» – мелкие семенные коробочки одной из горных трав, похожие на миниатюрные и сладковатые зеленые орешки. Плетем венки из похожих на ромашки цветов с желтыми лепестками и черными серединками, пачкаемся их пыльцой и липким соком стеблей.

Пиппа доплетает венок и надевает его мне на голову.

– Сиб, красотка Сибби, единственная из нас, удостоенная чести попасть на рекламный щит за свою красоту, королева фан-клуба Бена, ум-нейшая!

Глаза Холли прикрыты, лицо кажется невозмутимым; может, она уже переросла эту глупую ревность. В последнее время она выглядит почти счастливой. Наверное, у нее с Винсентом что-то было.

Жужжат пчелы, вьются вокруг ромашек; я закрываю глаза, и их жужжание убаюкивает меня, погружает в мечтательный полусон.

Пиппа говорит:

– Если вдуматься, нам повезло.

– О да, – отзывается Холли, – если батрачить в буше – это везение. Если считать везением тюремную жрачку от Силли. Если везение – это терпеть, что нами командует Кинг-Конг в миниатюре и жить в тесноте. Да, тогда нам крупно повезло.

Все смеются.

– Нет, – объясняет Пиппа, – нам повезло, что к нам пока не являлись призраки.

Холодок прокрадывается в мою сонную умиротворенность.

– Расскажи про призраков, – просит Холли. Мне даже не надо открывать глаза, чтобы понять: она слушает с удовольствием главным образом потому, что прекрасно знает – я еле сдерживаюсь, чтобы не удрать.

– Даже не знаю, – говорит Пиппа, – с чего начать. Вы себе не представляете, сколько раз девчонок здесь терроризировали незваные гости.

Лу подает голос. Очень нетипично для нее.

– Мама рассказывала мне про Серого человека.

– Присоединяйся к разговору, Лу, добро пожаловать. – Пиппа довольна, что ее паства пополнилась еще одной прихожанкой. – Значит, так: Серый человек. В лохмотьях, с красными глазами. Он ищет, всегда ищет свою дочь. Ту самую, которая умерла страшной смертью – сгорела во время пожара в буше, потому что ее отца не было дома.

– А где он был? – спрашивает Энни.

– Пил в лагере лесорубов. Он часто уходил и запирал ее в доме, чтобы ночью она не забрела в буш. Вот она и оказалась в ловушке, когда ветер переменился, огонь начал распространяться вверх по склону и не остановился, пока не дошел до Лонг-Рич. Все, что осталось от его сгоревшей дотла хижины, по-прежнему находилось здесь, когда школа купила этот участок в 1910 году, – сейчас на этом самом месте зал собраний.

– Первый признак его приближения – приглушенное хриплое дыхание, – добавляет Лу.

Судорожно сглатываю.

– А что Мейзи? – интересуется Лу. – Она все еще здесь?

Пиппа – сама серьезность.

– Мейзи с годами становится только сильнее и злее. Когда моя старшая сестра приезжала сюда, девочка казалась всего лишь слабым свечением, но к моменту приезда Хэлен ее уже было отчетливо видно. И злится она пуще прежнего. С виду ей лет одиннадцать. Она в детском передничке и с топором, идет к тебе и улыбается, а когда подходит ближе, ее лицо вдруг меняется, она мгновенно стареет, орет благим матом. Я покрываюсь мурашками.

– Не надо дальше!

Я открываю глаза, рывком сажусь и чуть не теряю сознание от солнца, резкой смены позы и невыносимого ужаса.

Холли смеется.

– На всякий случай запомните все: Сиб прямо слышать не может таких вещей.

– Но это же прикольно, – возражает Пиппа. – И потом, надо быть готовыми, если они явятся к нам. «Беннетт» – тот самый корпус, где на кровати есть имя Мейзи. Она обязательно придет. Когда-нибудь среди ночи.

– Я же говорю – хорошо тем, кто спит наверху, – с горечью подытоживает Энни.

Пиппа обводит нас взглядом.

– Вы не поверите: она левитирует.

Мы с Энни визжим.

– Заткнитесь! Сейчас придут и увидят, что мы бездельничаем, – говорит Холли.

– Вы не бездельничаете, – возражаю я. – Вы пугаете меня до смерти.

– Если придет призрак, ему надо кричать в ответ. И повторять: «Его здесь больше нет, Мейзи».

– А если придет Серый человек, что надо делать? – спрашивает Элайза. Она поднимается на носки у терракотовой дренажной канавки у края живой изгороди.

– Бежать, – говорит Лу. – И надеяться, что пожара не будет. Когда приходит Серый человек, все двери и окна сразу заклинивает.

– Ни за что не поверю в эту чушь, – говорю я, но кровь стынет в жилах при мысли о ночных визитах, когда спать будут все, кроме меня. – А призраков-детей вообще терпеть не могу, они самые страшные.

– Да, еще у нее есть кукла. У Мейзи, – спохватывается Пиппа, наслаждаясь выражением наших перепуганных лиц. – Эта кукла говорит «мама, мама» – это первый признак того, что Мейзи близко.

– Ненавижу кукол в страшилках, – признаюсь я. – Особенно если они улыбаются.

Пиппа кивает.

– Не ты одна, – мрачно сообщает она. – Одной девчонке из класса моей сестры Алекс пришлось уехать домой, потому что она каждую ночь слышала тихое «мама, мама», когда гасили свет. Оказалось, она и вправду это слышала. Ее соседки просто решили подшутить над ней. И у них получилось. У нее совсем крыша съехала. Вернулась в последнюю неделю, сама на себя не похожая.

Несмотря на панику, я чувствую, что рядом сохранился маленький сгусток счастья. Это Лу. Почему-то она выглядит почти безмятежной, как будто среди нас она теперь своя.

57

среда, 31 октября

Нашей миссией были апострофы, а закончилась она убийством.

Мы шагали по тропе, по которой реже всего ходят из долины, направлялись на северо-восток, и мили через три вышли к Выгону Фицуильяма. Может, когда-то здесь и был выгон, но теперь он зарос, и мы исправили указатель, пририсовав апостроф. И вдруг услышали хриплое, срывающееся дыхание и скулеж.

Я не из пугливых, но после разговоров о призраках было неприятно услышать такие звуки, особенно в тех местах, которые мы считали совершенно необитаемыми.

– Эй, – крикнул Майкл. Ему не ответили. Но кто-то снова заскулил.

Я тоже крикнула:

– Есть здесь кто-нибудь?

Мы переглянулись, без слов поняли друг друга и двинулись через буш к источнику шума.

Запах мы уловили раньше, чем увидели рыжего валлаби. Кал, моча, рвота и уже начинающая гнить плоть. Бедняга был еще жив.

Мухи роились вокруг рваной кровавой раны на его шее. Глаза закатились. Но он все еще слабо пытался встать. Хотя ему удавалось только приподнять голову на пару сантиметров над землей. Что он и делал раз за разом. Было невыносимо смотреть на это тщетное, рефлекторное стремление выжить. Остальное тело вообще не шевелилось.

Все это мы охватили одним взглядом.

– В него стреляли, – сказала я, и у меня вырвался всхлип.

– Его парализовало. Наверное, перебили позвоночник, – предположил Майкл.

Он увидел нас, и его паника и мучения усилились. Из глубины горла рвалось хриплое дыхание.

– Камень, – выговорил Майкл.

Мы огляделись и быстро нашли тяжелый обломок гранита.

– Если бы ты осталась здесь, – сказал Майкл, я подошел бы к нему сзади, чтобы лишний раз не пугать.

Майкл был совершенно белый, кровь отхлынула даже от его губ, но мы понимали: так надо.

– Если хочешь, я сама?.. Мне хотелось на всякий случай дать ему шанс передумать, если понадобится.

Он покачал головой.

– Лучше я, нужна сила, так что…

Я кивнула.

Потом шагнула ближе, но постаралась не встречаться взглядом с несчастным существом. И запела. Я просто не знала, что еще предпринять. Моей задачей было отвлекать внимание.

Майкл расставил ноги для устойчивости, издал краткий, страшный вскрик человека, знающего, что он наносит смертельный удар, и с силой обрушил камень. Валлаби заверещал в панике и агонии. Я услышала, как глухо чавкнул камень, ударившись о кости, и как долго и судорожно выворачивался желудок Майкла.

Мое разгоряченное лицо было мокрым от слез и соплей, я не оглядывалась, но уносила в памяти последний отчаянный крик умирающего животного. Продираясь через колючие кусты, я слышала, как мое сердце колотится от страха и жалости к нему, и спешила уйти, чтобы и Майкл мог выплакаться в одиночестве.

58

вторник, 6 ноября

Я вызвалась идти в одиночный поход одной из первых по нескольким причинам. Одна из них заключается в том, что эта глушь энтузиазма не вызывает. Никакого.

Но прежде всего мне хочется отдохнуть от разыгравшихся у всего корпуса «Беннетт» гормонов в целом и от Холли в частности, и вдобавок я хочу выжить. Звучит как в мелодраме. Но мне это необходимо. Вырваться из пузыря. Умертвить плоть. Да, Фред, знаю: перебор с религиозными образами, тем более у неверующего человека.

Если бы я занималась бегом, я бегала бы, пока не свалюсь от усталости; если бы могла кричать (не рискуя увеличить количество еженедельных сеансов с Мерилл), то орала бы, пока не охрипну. Я в поисках крайностей, а одиночный поход – все, что есть в здешнем меню.

Я готовлюсь. Постараюсь сделать это так честно, как только смогу.

Некоторых ребят пугает сама мысль об изоляции. Они выбирают места как можно ближе к базе, чтобы их крики услышали, если вдруг что-нибудь случится.

По-моему, это означает полностью избегать испытаний. Зачем тогда вообще стараться?

Я собираюсь уйти так далеко, как нам только разрешат, и провести в походе две ночи. Если уходишь в поход на две ночи, то пропускаешь уроки, так как возвращаешься лишь на третье утро. Я попросила не присылать ко мне никого из учителей с провизией, поэтому нести все необходимое придется самой. Я уже знаю, куда направлюсь. И у меня есть главная задача. Я напишу своим родителям – это не обсуждается. Напишу тебе. Брошу куда-нибудь глубоко и далеко тот самый ключ. В пруд или в расщелину.

Возможностей для таких испытаний представляется не так-то много. Исторически это скорее для парней. Проверь свою силу, убей медведя, выживи в глуши, докажи свою смелость.

Так что я рада, что я – маленькая неженка из среднего класса, которой дали шанс приобрести такой опыт, как будто мы уже в будущем и я нахожусь в виртуальном геодоме, полном аутентичных симулякров из старого мира.

И в каком-то смысле это действительно так. Это определенно будущее. Тик-так. И у меня, пожалуй, лучше разграничены прошлое и настоящее, чем у большинства моих ровесников. Мое прошлое – это ты.

Ты – моя утрата невинности. У нас было то же, что и у взрослых: секс и смерть.

Так что я собрала рюкзак. Уложила палатку. Погода все еще слишком непредсказуема, чтобы рассчитывать на бивак, легкое укрытие, хотя оно прибавило бы девчонке опыта дикой жизни в глуши. Каремат. Никакой смены одежды. Буду ходить грязная. Блокнот, ручки, карандаши – на случай, если вдруг при исследовании глубин собственной души на меня нападет жажда творчества.

Еда. Роскошная еда – одиночный поход означает разные изыски и поблажки. Печенье, батончики мюсли, готовые обеды в вакуумной упаковке, сок. Сухие завтраки. Свежие фрукты. Тяжесть.

Мы выезжаем через полчаса, в восемь утра. Меня довезут до Зубцовой тропы, затем я пойду вверх до гребня, вдоль Ящеричного хребта, а оттуда наперерез – к горе Отчаяния.

(позже)

Лямки рюкзака врезаются в плечи, квадрицепсы горят. В голове только одно: ну же, давай.

Два часа ходьбы по размеченной тропе – и я почти достигаю точки, откуда начинается последний отрезок маршрута вверх по горе Отчаяния.

Сюда уже давным-давно никто не ходил. Отсюда еще примерно четыре часа ходьбы, и останавливаться я не намерена. У меня в каждом кармане по пакету «походной смеси», а в рюкзаке – вода.

Тропа местами заросла папоротником, и я обрадовалась, что взяла с собой палки для ходьбы, чтобы шевелить папоротник перед собой и тем самым подавать змеям знак: прочь с дороги. Приятно сознавать, что на всякий случай на мне тяжелые ботинки и гетры; скорее всего, я буду первым человеческим существом, с которым повстречаются эти скользкие твари, так что им вряд ли известно, что лучше поскорее свалить с тропы.

И наконец, после самого трудного участка подъема по каменистой тропе, через пояс кряжистых белых эвкалиптов, я вышла на заросшую травой поляну недалеко от вершины, с видом на склон горы Фэрвезер по другую сторону долины. Я ушла так далеко, как только могла, и теперь слышу журчание воды. На моей карте обозначены родники, а если повезет, то поблизости будет и пруд.

Сбросив рюкзак, я свалилась рядом с ним и постаралась отдышаться. Никогда еще не чувствовала такой физической усталости. Сердце колотилось, как сумасшедшее, кровь шумела в ушах.

Было тихо, если не считать мое хриплое дыхание и шум, поднятый стайкой попугаев, яркими пятнышками кружащихся на фоне ясного неба. Я поднялась на дрожащих ногах и огляделась. Пруд здесь был, полный пресной воды после дождей. В наше время выпас скота тут запрещен, значит, вероятность содержания испражнений животных в воде минимальна, что всегда утешает, хотя мы все равно кипятим воду или добавляем в нее очищающие таблетки. Я уже собиралась раздеться и плюхнуться в воду, когда увидела красивую гладкую тигровую змею, греющуюся на камнях. Я подняла шум, и тварь благоразумно уползла прочь. Наверняка поблизости были и другие змеи, но я задыхалась от жары, мои стертые ноги горели, поэтому я не устояла перед искушением содрать с себя гетры, носки, ботинки и рубашку и забрести в ледяную воду. Каким блаженством было наклониться, поплескать водой в лицо и на голову, почувствовать, как она тонкими струйками стекает по спине и груди, пропитывает майку и превращает ее в своеобразную систему охлаждения всякий раз, когда мокрой ткани коснется ветерок. Это было чудесно. Черные солнечные пятна вспыхивали алым цветом под моими закрытыми веками, когда я моргала. Я наполнила свою шляпу водой и снова надела ее.

Ставить палатку – теперь проще простого, особенно когда за плечами уже пара походов. Я даже знаю, как выбрать лучшее место – лицом на восток, поближе к молодой рощице. Разыскав небольшую заросшую яму от старого костра, я выгребла из нее палочкой шарики помета валлаби.

Я вытянулась на траве, широко раскинув руки, расслабила благодарные плечи, засмотрелась в бездонное небо и поняла, что проголодалась. Так что здесь и сейчас я наедине с моим инфернальным дневником и очень поздним обедом: почти не помявшимся в рюкзаке рулетом с зеленым салатом, огромным печеньем с шоколадной крошкой, яблоком и пакетом крекеров с соусом.

Я собрала большую кучу сухого хвороста. Разыгралась домовитость. Нам полагается соблюдать правило МСБ – минимальных следов, оставленных в буше, и обычно мы его соблюдаем, но костер – порой необходимое утешение.

Наконец я села и засмотрелась вдаль. Значит, вот чего мне так остро недоставало. Полного одиночества. Даже Мерилл согласна с тем, что я готова к испытаниям. Прошел примерно час, и я почувствовала себя отдохнувшей лучше, чем после самого длинного сна.

А потом мне стало скучно.

Я нарочно не взяла с собой книгу, потому что хотела встретиться лицом к лицу с собой, а не спасаться от себя бегством, как обычно делала. Пришлось искать развлечений на месте.

Я представила себя в роли изобретательной, уже повзрослевшей Пебблс Флинтстоун. Соорудила мишень из сломанных веток. Набрала снарядов (камней), встала на значительном расстоянии от мишени и принялась бросать в нее камнями.

Чувствовала я себя немного глупо. Чем заполнял время среднестатистический подросток из каменного века? Хм. Без сомнения, нежелательными беременностями. Но все равно день кажется длинным, когда нет ни уроков, ни книги под рукой, ни людей, общения с которыми можно находчиво избегать. Я еще немного побросала камни в очерченный ветками круг. Полезное для здоровья и бесцельное занятие, как любой спорт.

Стоило бы растереть собранные семена диких растений, получить грубую муку и испечь на подходящем плоском камне пресную лепешку. Но, само собой, никаких чертовых семян я не собирала. Хвала небесам, мне незачем самой делать муку. И этим я обязана исключительно счастливой случайности, поскольку родилась в стране первого мира.

Мне вспомнилась девочка, которую мы опекаем в рамках христианской программы «Всемирное видение». Вот ей, наверное, действительно приходится самой молоть муку. Я знаю, что у нее есть колодец, значит, и ходить за водой тоже. Господи. Да-да, понимаю: опять религиозные элементы. Но если уж говорить начистоту, порой она считает себя обделенной. Надеюсь, она все-таки станет медсестрой, как пишет в информационном листе, и сумеет вырваться к чертям оттуда. Ох, ну и дура я, а может, она захочет остаться и помочь своему народу.

У игры «забрось камень» есть естественное ограничение – приходится закругляться, когда начинают ныть руки.

Скоро наступит время написать Фреду, но не теперь.

Ночью.

Когда солнце село и температура воздуха снизилась, пришлось задуматься о еде. У меня был припасен специальный паек для одиночных походов – вакуумная упаковка с равиоли в соусе болоньезе. А еще – пакет с салатом и карамельный пудинг на сладкое.

Нет, я не боюсь темноты. Я рационально мыслящий человек. Но есть что-то иное в темноте, где ты остаешься совсем один. Эта темнота глубже, она тише и вместе с тем громче.

Все звуки имеют разумное объяснение и источник. Серого человека не существует. Или уже не существует. Нет никакой Мейзи. Но есть некоторая вероятность неудачной встречи с группой враждебно настроенных туристов. Допустим, кто-то поблизости охотится. И выпивает. На кого они могут охотиться? На оленей? Кенгуру? Кроликов?

На крайний случай у меня с собой спутниковый телефон. Но ближайший учитель находится на расстоянии пяти часов ходьбы: если что-нибудь случится, на помощь он сумеет прийти нескоро.

Так что мне необходимо верить, что ничего плохого не случится. С этой установкой по умолчанию жить гораздо проще, пока не случилось какое-нибудь действительно большое несчастье. Смерть Фреда приблизила все худшие сценарии из возможных. Но, как ни странно, произошло и обратное: с тех пор как худшее, что только можно себе вообразить, случилось, как будто получаешь право перестать беспокоиться.

Так что не мешайте мне, тревоги, в этот наверняка безопасный вечер, ради встречи с которым я проделала такой долгий путь.

Звезды.

Мое я.

Дайте мне выжить здесь. Не просто выжить: дайте мне испытать от этого радость.

Писать уже слишком поздно, ничего не видно, и я объелась.

Я сбросила с себя верхний слой одежды, чувствуя, как болезненно ойкает каждая мышца, и забралась в тесную палатку и мягкий спальник. Потом разрешила себе слушать ночные звуки, не пытаясь установить их происхождение и не пугаясь, и этого оказалось достаточно. Я заснула. Усталое тело прекрасно справляется с такими задачами.

59

среда, 7 ноября

Солнце разбудило меня рано утром.

Не слишком ли примитивна эта мысль, чтобы выражать ее словами? Приятно, что сон случается, когда темно, а проснулась я, когда солнце объя-вило, что день настал. Но от меня не требовалось ничего особенного, что само по себе удивительная роскошь, и я разрешила себе задремать.

И вновь проснулась, когда проголодалась и была готова позавтракать. Я поджарила бекон на маленькой сковородке, поставленной на «Трангию», и съела его с гигантским бутербродом из питы, вместе с нарезанным помидором и основательно выжатой дорожной упаковкой соуса барбекю.

Наручные часы я сняла. Я собиралась провести день, не следя за временем и ориентируясь только по солнцу.

Я решила описать окружающую местность. Это даже приветствуется.

Дикая природа: в воздухе полным-полно мелюзги, которой я никогда не видела в городе. Какая-то летающая букашка с ярко-желтым брюшком, черными ажурными крылышками, черными лапками и головой. Черные жуки с длинным туловищем и ярко-красными лапками – ох, у них секс прямо на моей гетре, ведь не разгуливают же они всегда, сцепившись парами.

Жучок с лакированной спинкой, коричневой с лиловым отливом, глянцевой и блестящей, как крошечный наманикюренный ноготок. Пчелы. Редкий вид? Наверное. Они кружились над кустиком бессмертников. Стайка малюсеньких розовато-сиреневых бабочек. Черные жуки с шипами на спинах, в желто-красных пятнах. Красиво. Я прошла немного в обратном направлении по тропе, по которой добралась сюда, и в тени под деревьями разворошила палкой подстилку из листьев.

Там я нашла мокрицу, но не серую или коричневую, или серовато-коричневую, или коричневато-серую, словом, в обычной мокричной цветовой гамме. Эта мокрица была ярко-красная, как пожарная машина. Если бы она высунула голову из кучи листьев, то для птицы стала бы подобием неоновой вывески. Я взяла ее в руки, восхищаясь эксцентричной красотой. Ну вот, пожалуйста, думала я. Неожиданно ранняя слава. Луизия. Мокрица Луизы. Как бы мне задокументировать это важное научное открытие? Я слегка воодушевилась.

Размечтавшись, первым (вообще-то вторым – после мыслей о том, как я прославлюсь), о чем я подумала, был ты, Фред. Тебе она понравилась бы. Очень понравилась. Если бы ты был здесь. Ты – такая острая боль в сердце.

Для моей алой подружки я соорудила из листьев парк аттракционов в пластиковой коробке для образцов. Мы носим их с собой повсюду на случай, если найдем что-нибудь интересное, – чтобы принести это на урок окружающего мира.

Я взяла альбом для набросков, зарисовала насекомое и описала его особенности. Как же мне надоело, что тебя здесь нет, Фред. Так надоело хотеть показать тебе что-нибудь. Надоело заново укладывать в голове, что тебя больше нет. Это как изголодаться по еде и вспоминать, что ее не существует.

Пожалуй, я покажу эту мокрицу Майклу. Ну конечно. А почему бы и нет? Ему понравится. Но это не заменит возможность показать ее тебе. Достаточно ясно?

Отчасти дело в том, что я не хочу отпускать тебя. Я люблю тебя. Если я не думаю о тебе каждый раз, когда происходит что-нибудь важное, разве это не означает тогда, что для меня ты уже не важен? Как же я могу допустить такое?

Отчасти проблема в том, что ты незаменим. Это непреложный факт моей жизни. Какой бы долгой она ни была.

Общаться с тобой – все равно что касаться чего-нибудь «на удачу». Теперь вместо этого – больное место, свежая ссадина и тоска по тебе. Как же я могу забыть и отпустить тебя? Зачем мне такое исцеление?

Ключ у меня в кармане. Этот ключ замыкает и соединяет нас вместе где-то на другом краю света.

Наши, а теперь уже мои снимки соединяют нас.

Наши, а теперь уже мои строки снова соединяют нас.

Но мой лучший «замок» – это память. И если я не буду держать тебя в голове постоянно, разве память не улетучится? Или не ослабеет? Разве воспоминаниям не нужна поддержка?

Беда в том, что пока я поддерживаю в них жизнь, отдавая этому занятию всю свою энергию, волю и решимость, я сама не живу.

Я не дура, мне не нужно, чтобы все эти Эстер и Мерилл втолковывали мне, что для шестнадцатилетней девушки такая жизнь – далеко не предел мечтаний.

Я знаю, что бы ты сказал.

Ты сказал бы: действуй, Лу, м’Лу.

Есть уйма занятий получше, чем думать обо мне.

Не зацикливайся на том, чего больше нет.

Не живи утраченным прошлым.

Перечитай стихи Кристины Россетти, ради всего святого и как дань уважения к Холдену Колфилду. Никто из тех, кого я знаю, так больше не делает.

Я написала тебе сотню неотправленных писем.

Может, если я буду и дальше запечатывать их в конверты, они преспокойно полежат где-нибудь. Наша история продолжается как односторонняя переписка. Я могу позволить ей быть таковой. Могу прикрыть ее… могу просто иногда обращаться к ней… просто могу знать, что она там, и не беспокоиться; там мы.

Я не написала ни одного письма о том времени, когда ты говорил, что любишь меня.

Ты не собирался заговаривать об этом. Но слова вырвались сами, и тебя уже было не остановить.

Помнишь, как мы решили, что сможем приготовить расчудесный пудинг в микроволновке? Все тогда как помешались на готовке, каждый после уроков запекал какую-нибудь ерунду. «План Б» была на работе, Газель – на какой-то конференции. Мы совершили набег на кладовку. И рассудили так: если смешаем все, что нужно для кекса, с самыми вкусными кусочками шоколада в кружке, а потом разогреем эту смесь, то сразу же получится не пудинг, а райское наслаждение.

Что там было – яйца, самоподнимающаяся мука, M&M’s, «Майло»? «Нутелла»? И мелко нарезанный «Сникерс»?

Мы решили назвать кекс в честь создателей, то есть нас: «Фред и Лу», как мороженое «Бен и Джерри», только не холодное. В микроволновке мы подогревали его по одной минуте зараз.

После четырех таких раз мы решили, что пахнет восхитительно.

Я запихнула в рот целую ложку с горкой.

Вкус был суперомерзительный, кекс все еще отдавал сырыми яйцами, клейкими от муки. Нас как-то угораздило позабыть про сахар – жизненно важный ингредиент, если речь идет о кексах и пудингах. И сливочное масло мы тоже не положили, хотя стоило бы.

Неужели сработало выражение моего лица, когда я попробовала это месиво? Ты не выдержал. Уставился на меня и расхохотался.

А я прошепелявила с набитым ртом: ну чего ты? И ты сказал: я тебя люблю.

Мы оба были в полном шоке. Потому что, конечно, это прозвучало слишком рано.

Ты повторил те же слова, будто пробовал их на вкус и признал его идеальным. Ты еще раз тихо произнес: я люблю тебя, и смотрел при этом прямо в мое сердце. Потом еще раз – почти закричал. Ты смеялся, и, хотя выглядел счастливым, ты словно не мог поверить, что кто-то доставил тебе такую радость.

Отчасти дело было в этом, а отчасти – в том, что ты считал свое признание преждевременным, хотя парни в твоем возрасте чаще сталкиваются с преждевременной эякуляцией. Как и с полной неспособностью обсуждать проблемы девушек, не расстегивая пуговицы на их одежде.

Самым лучшим было, когда ты произнес: ты тоже любишь меня. И все, что мне осталось, – кивнуть. Потому что это была правда. Потому что я почти не могла говорить, потому что рот по-прежнему был залеплен отвратной, чудовищной массой, которую мы сварганили в микроволновке.

Господи, когда я вспоминаю этот день, у меня все болит так, будто это я попала в аварию, словно меня разнесло в клочки снаружи и внутри, и какие-то кусочки меня пропали бесследно, а другие сложились обратно не так, как прежде.

Вот.

Но большинство парней твоего возраста рано или поздно повзрослеют…

Я тоже люблю тебя, и я недостаточно часто говорила об этом.

Лу.

Люблю-целую.

60

Астрономы уже вовсю готовятся к затмению. Проводят кучу вычислений специально для того, чтобы узнать, где, когда и насколько быстро по небу пронесутся разные светила – в общем, все эти звездные карты и расчеты фаз луны хороши для тех, у кого математический склад ума.

А для нас, всех остальных, затмения есть «огромные туманные символы высшей романтики», это если выразить их притягательность обобщенно и литературно. Видимо, это модно – высматривать необычную красоту в тенях и текстурах планет и звезд, но лично я не чувствую в себе воодушевления, которое мне полагалось бы испытывать.

В нашем распоряжении – суперсовременный мощный телескоп марки «Мид», которым разрешается пользоваться только под надзором. Мистер Эпстайн предупредил: тот, кто толкнет его – от этого может сбиться точная настройка, – в наказание будет выпалывать сорняки на всей спортплощадке в одиночку. Пинцетом.

Нас предупредили, что в горах снова появились охотники. Это незаконно, но некоторых людей это не останавливает. Иногда слышатся тревожные далекие выстрелы.

Мы с Беном замышляем побег и планируем провести вместе целый день на следующей неделе – так, чтобы не попасть под выстрел.

Майкл слишком усердствует с пробежками, занятиями в тренажерном зале и за роялем, но я ему не заботливая мамочка. И Лу тоже. Она рассказала, что к тому времени, как она укладывала рюкзак для одиночного похода, он уже истоптал одну пару кроссовок и… ногти на пальцах ног. Они снова отрастают (ногти, не кроссовки), а я помню, что травмирует ноги не только Бен, и надеюсь, что мне не придется связываться с его матерью и объяснять ей, что он, кажется, немного перестарался.

В нашем корпусе очень недостает Лу.

61

четверг, 8 ноября

Обратный путь с горы – как полет, гравитация на моей стороне. Я съела большую часть содержимого рюкзака, теперь он весит не тридцать фунтов, а около пятнадцати, и палки мне очень пригодились на скользких тропинках, чтобы не спикировать носом вниз по каменистой осыпи.

Громкий топот я услышала еще издалека, он быстро приближался. Судя по всему, этот человек (или зверь) был один, и я стояла неподвижно, пока не увидела, кто это.

Майкл. И это была не случайность. Он выбежал встречать меня.

– Как думаешь, какие на вкус голубые змеи? – спросил он.

– Вопрос по существу, но самое близкое, с чем я сталкивалась, – это голубой краситель, а может, стоит увязать цвет с какой-нибудь едой, – с голубикой? Или лучше с чем-нибудь другим трудно-определимым, но не вкусом, а голубым небом? Но будем откровенны: наверняка у змей вкус химикатов и красителей.

Он согласно кивнул, его дыхание постепенно выравнивалось, а я вдруг поняла, в какую идеальную машину он превратил себя, потому что еще секунду назад он бежал вверх по склону горы, обливаясь потом, но не успел сделать несколько глубоких вдохов, как отдышался.

– Ты – супермашина. У тебя идеальная спортивная форма.

– По-моему, я пробежал большее расстояние, чем Бен.

– Только не говори об этом никому, кроме меня, ладно? Потому что, понимаешь, при этом ты будешь выглядеть немного уязвимым или зацикленным на Сибилле, – объяснила я.

– Может, это просто чисто мужское соперничество.

– Но это не так, и всем, кто знает тебя, известно, что тебе плевать на всю эту ерунду.

– Сегодня вечером концерт, – предупредил он.

О нет. Они все-таки навязали нам еще одно внеплановое развлечение. Мы просыпаемся и видим приглашения, подсунутые под двери нашего корпуса. От нас ждут эпизодического участия. Иногда – каких-нибудь развлекательных номеров, подготовленных всем корпусом, иногда – индивидуально.

Я спрашиваю:

– Сегодня индивидуальный или по корпусам?

– Индивидуальный.

– Ясно. Надо будет поучаствовать, чтобы не привлекать внимания Мерилл.

– В отношениях с ней ты выступаешь как заправский манипулятор, – замечает Майкл.

– Не манипулятор – просто держу ее на расстоянии вытянутой руки так долго, как только это возможно в моих обстоятельствах. Хочу, чтобы она поверила, что я делаю успехи, какие мне полагается делать.

– А ключ ты выбросила?

– Вообще-то нет, – призналась я. И подумала, что вряд ли когда-нибудь смогу.

Майкл спросил:

– Чем собираешься развлекать новых друзей?

– Думаю, моим новым друзьям понравится слушать, как я пою. Поначалу они будут надеяться, что им удастся позлорадствовать на мой счет, посмеяться над человеком, который сел в лужу у всех на виду, но я исполню что-нибудь простое, причем чисто. Я знала, что этот момент наступит, так что просто сделаю это, как призывают нас в рекламе кроссовок.

– А ты прагматична, Луиза.

– Что еще происходило в очаге цивилизации, пока я охотилась на медведей?

Майкл сосредоточенно смотрит перед собой.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Я занимался музыкой и бегом. Почти не видел, чем заняты остальные. Холли, кажется, встречается с одним из друзей Бена, а именно с Винсентом, по-моему, почти как Сибилла встречается с Беном, он в конце концов предложил ей это.

– Значит, она довольна?

– Кто?

– Холли. Довольна?

– Похоже, она получила то, чего добивалась: слегка приблизилась в иерархии к тем, с кем проводит почти все время.

– Как у нее с Сиб?

Майкл снова задумывается:

– Извини, я пас.

– Как выглядит Сиб? – Легкий вопрос. Его любимая тема.

– Старается как можно чаще быть самой собой; она устала от общения с окружающими.

– О, кстати: это лучшее в одиночном походе – такое облегчение, настоятельно советую.

– Могу себе представить.

– Когда твой поход?

– Через две недели.

– Извини, что от меня пахнет.

– Могло быть гораздо хуже. А так – ничего.

– Но все-таки пахнет?

– Пахнет.

(позже)

Новое истинное наслаждение.

Душ, когда он тебе по-настоящему нужен. Когда ты весь в пыли, засохших поту и грязи, в тысячах мелких укусов и царапин, долгий горячий душ с цитрусовым мылом и шампунем – блаженство.

Я умею петь. Но после Фреда мне этого совсем не хотелось. Когда поешь, лучше, если тебе радостно. Впрочем, бывает и наоборот – пение вызывает радость. Я считала, что не заслуживаю радости и не хочу ее.

Так что мой голос жутко «заржавел».

После душа я ушла подальше от лагеря, чтобы распеться.

Привет, голос! Ты меня не бросил. Только звучишь немного слабовато.

Я заглянула на кухню, поклянчить у Присциллы несколько клубничин. Объяснила, что они помогают певцам, действуют на связки, и она отдала мне полмиски. Денег не спросила, но от нашей сделки веяло черным рынком.

Я просмотрела слова песни, чтобы освежить их в памяти. Песня совсем короткая.

Я готова. Так, как только возможно. Так, как требуется, чтобы выглядело, будто я участвую в общих занятиях. И, кстати, я в них и участвую. Делай вид, пока вид не сделается правдой. Подумаешь, всего-то одна песня, чтобы усыпить бдительность психолога и убедить ее, что со мной все в порядке.

Со мной все в порядке, на нижней границе нормы. Нижняя граница нормы – это здорово с учетом обстоятельств.

Моя песня – Blackbird[23].

62

Ух ты! Лу сразила весь корпус. У нее изумительный голос. Ну кто же знал? Она ведь даже в душе не поет.

Она начала петь Blackbird без аккомпанемента.

Поначалу в зале шумели и ерзали, но она спокойно продолжала петь. Ее спокойствие живет далеко в стране «а мне начхать». Голос ее идеально чистый и звучный.

К концу песни в зале царила мертвая тишина. А потом все закричали хором: еще, еще, еще! И она спела еще раз с самого начала.

В третий раз уже подпевали все мы. Только не так чисто.

Песня удивительно красивая. Одна из тех, которые откуда-то знают все.

Сразу ясно, что для преимущественно шестнадцатилетних слушателей это беспроигрышный вариант – он берет за живое, создает ощущение, что все мы только и ждем свободы. Или еще чего-нибудь. Обычно окончания уроков. Или когда кто-нибудь поймет, что мы – центр их вселенной, или типа того.

Когда Лу умолкает, все поднимают крик, ухают и свистят. И Холли (не кто-нибудь, а она – с другой стороны, это же ее шанс очутиться в самой гуще событий) встает и начинает скандировать: «Беннетт», «Беннетт», «Беннетт»! И все мы, жители корпуса «Беннетт», вскакиваем и пускаемся в пляс. Обычно мы пляшем у себя в корпусе, где нас никто не видит, – когда удается переделать всю работу, когда кто-нибудь получает долгожданное письмо или контрабандой проносит в лагерь посылку с едой, когда все уроки сделаны или когда кто-то просто громко пукнул – угу, противно, но мы же в глуши! В танце мы указываем друг на друга и на небо, киваем, вертим бедрами, хлопаем себя по заду, хватаем воображаемые звезды и изображаем что-то вроде «пальцы вместе, руки врозь» – сочетать и повторять по мере надобности, под воображаемый ритм фанки.

На сцену вышел Майкл – к счастью, он будет играть на фоно. С ним никогда не угадаешь заранее: то ли он решит читать стихи, то ли исполнять грегорианский хорал, то ли выкинет еще какой-нибудь номер и в итоге станет идеальной мишенью для насмешек. Не то чтобы его это волновало, но мне-то не все равно.

Он играет что-то малоизвестное, грандиозное, со странными паузами. Рахманинов? Честь ему и хвала, я нисколько не сомневаюсь, что это супер. Но как знать. Половина зала пользуется случаем, чтобы поболтать. Хотя Майкл не обращает на них внимания. А я обращаю. Лу сидит рядом с Ван Уок и внимательно слушает выступление, несмотря на множество желающих сказать ей, как здорово она поет.

Кажется, она этого еще не заметила, но все вокруг изо всех сил стараются подружиться с ней – впервые за весь семестр, насколько я успела отметить. Из незаметной новенькой, тихони и ботанки, она превратилась в то, что знакомо всем, – инди-певицу. До сих пор – с редкими исключениями, – она старалась держать остальных на расстоянии и ничем не давала понять, что хочет с кем-нибудь дружить, если не считать Майкла и, наверное, в меньшей степени меня, поскольку он мой друг. Вдобавок Лу ухитряется демонстрировать солидарность с каждым, кого третирует Холли. М-м… может, потому она и приветлива со мной, а вовсе не из-за моей дружбы с Майклом? Наверное, стоило бы объяснить ей, что Холли злится вовсе не потому, что она вредина: просто – она такая. К ней нужно привыкнуть. Пытаюсь представить себе, как бы восприняла Холли сейчас, если бы раньше никогда не сталкивалась с ней. Мне приходится признать, что привыкнуть к такому невозможно.

По-моему, у Лу с Майклом есть кое-что общее: обоим безразлично одобрение других людей.

Вечер опять холодный, но начальство слишком прижимисто, чтобы оборудовать зал собраний системой отопления. Бен и Холли болтают. Я шикаю на них, оба смотрят на меня.

Бен шепчет:

– Мой шарф все еще у тебя?

Его шарф? Он был на мне во время тусовки у Бисо, но с тех пор я его не видела.

– Извини… могу отдать тебе мой.

– Да нет, не беспокойся.

Вспоминаю, как проснулась утром разгоряченная, все еще в шарфе, и сразу размотала его. А вот куда дела потом?..

– Упс, он у меня, – говорит Холли.

Выгляжу я, наверное, как тупая.

– Ты бросила его на плато Белых эвкалиптов. А я сложила в рюкзак и принесла обратно.

– Спасибо, Хол, – благодарит Бен.

Бен целует меня – очень рискованно (сейчас вспыхнет свет, взвоют сирены, на нас с потолка свалится сеть, обоих отчислят, вдобавок я все еще пытаюсь слушать Майкла), – я отстраняюсь, а он говорит:

– Да расслабься ты. Миру некогда следить за тобой каждую минуту.

– Не в этом дело. Это не только ради меня, но и ради тебя.

– А может, я все-таки сам буду решать, чего хочу?

Всего несколько дней прошло после нашей разнесчастной «месячины», и вот, пожалуйста: мы уже ссоримся.

Вмешивается Холли:

– Народ, ну не надо, что за гром в раю? Вы же мне как предки здесь, в лагере, – состроив жалкую мордашку, она скашивает глаза к носу.

Бен улыбается. Как и я. Для человека, который то и дело мутит воду, Холли здорово умеет сглаживать острые углы и поднимать окружающим настроение – когда это ей выгодно. У нее многолетний опыт – натренировалась с вечно недовольной, завистливой и раздражительной Горгоной.

Последними выступают Хьюго и Винсент: в костюмах и при галстуках, они декламируют текст композиции Changes Дэвида Боуи серьезными и настойчивыми голосами теледикторов, в унисон, как роботы. Оба изучают сценическое мастерство, так что у них получается на удивление здорово.

Пара корпусов как раз сейчас переживают период повального увлечения Дэвидом Боуи. Они «открыли его для себя». Им кажется, что его гендерфлекс выглядит круто. Они обожают его голос. Обожают его образы. Его разноцветные глаза. Его искусство. Обожают фильм, который снял его сын, – «Луна 2112». Изо всех сил стараются перещеголять друг друга, ударяясь в ретро, и вгрызаются заодно в группы Smiths, Ramones и Go-Betweens. Такое облегчение – после ме́тала и дерьмового рэпа.

Напрямую Холли об этом не говорила, но ясно же, что между ней и Винсентом что-то происходит, поэтому я жду, что она будет купаться в лучах его славы, но она как будто ни при чем.

– Придурок он, – заявляет Бен.

Холли пожимает плечами.

– Да пусть что хочет, то и делает.

Я недоуменно смотрю на Бена, он шепчет: «Позже».

Оказывается, у Винсента в Мельбурне есть девушка, а он еще не решил окончательно, расстается с ней или нет, и Холли, понятное дело, в расстройстве.

Я-то думала, у нас с ней снова все хорошо, а меня, видимо, по-прежнему игнорируют.

63

суббота, 10 ноября

Подслушивать я не собиралась, но и говорить, что я здесь, мне тоже не хотелось.

Нам всем полагалось находиться на противопожарных учениях, но у меня разболелась голова, и я лежала, уютно отгородившись от мира одеялом, когда Холли забежала в комнату за своим телефоном. Поразительно: почти все ученики в лагере нарушили правило «не брать с собой мобильник», и теперь пользуются ими в открытую, в основном как камерами, потому что зоны приема здесь все равно нет, так что я не понимаю, зачем мобильники вообще понадобилось запрещать. Может, просто начальство решило избавить нас от кнопочной зависимости?

Но это так, между прочим, а совсем «не между прочим» – разговор Холли и Тифф, который я услышала. Они говорили о Бене. Холли всем видом давала понять, что они с ним нереально сблизились, стали прямо как родные и неразлей вода.

– Раньше мы с ним тоже были неразлейвода, а потом все заглохло, и, как говорится, в одну реку дважды не войдешь.

– Но тогда при чем тут Сибилла? Вот чего я не могу понять. Ну да, из-за этого щита она приобрела кое-какую ценность, но, на минуточку, на что вообще способна бестолковая целка? Или я не права?

Я ждала, что Холли встанет на защиту лучшей подружки, скажет, что та милая, забавная и умная, и вообще, какое Тифф дело до того, на что способна или не способна Сибилла, сексуально активна она или нет, и почему бы Бену (или кому-нибудь еще) не встречаться с ней. Но ничего подобного Холли не сказала.

И глазом не моргнув, она отозвалась:

– Уж я-то знаю! А откуда что возьмется? По всем приметам, она и дальше будет ломаться, пока мы здесь, это как пить дать. Бедный парень. На монастырь он не подписывался.

(Вообще-то подписался – по крайней мере, это сделали за него родители. Насколько я понимаю, поездка сюда означала полное отсутствие половой жизни, что бы там ни думали и ни говорили некоторые на этот счет.)

– Ага, – согласилась Холли.

– Она вообще соображает или нет? Я бы в секунду на него запрыгнула, если бы у нас этого еще не было.

– Как и любой нормальный человек. Мать у нее с приветом, задурила ей голову насчет секса.

– Странная она. А у тебя что с Беном? Может, стоило бы самой.

– Не хочу портить хорошую дружбу, – пробормотала Холли.

– Твою с Сибиллой?

– Мою с Беном.

– И правильно делаешь.

Они засмеялись.

Холли спросила:

– Я, наверное, выгляжу законченной стервой? Просто Сибилла иногда меня невозможно бесит.

(Еще какая стерва!!!)

– Да ладно тебе, – успокоила ее Тифф. – Я почти всех своих подруг на дух не переношу.

Снова смех. (Ага, обхохочешься.)

– В любом случае, продолжала она, – твои отношения с Винсентом – вопрос решенный на все сто. Я слышала, он собирается порвать с этой, как ее там, как только поедет домой на выходные.

– Посмотрим, – отозвалась Холли.

Сибилла не дура, она знает, какова Холли, но вместе с тем верит в особую дружбу между ними. Иными словами, она доверяет змее.

Холли довольно хорошо общается с Сибиллой, когда они вместе. Настолько, что все считают, будто бы они по-прежнему лучшие подруги, но на самом деле Холли, похоже, дезертировала с этого корабля.

Благодаря Сибилле она получила бесплатный билет в вожделенный круг самых популярных учеников и сумела протолкаться поближе к Бену, – по крайней мере, такой вывод я сделала из услышанного. Но поскольку Холли уже благополучно приземлилась, где хотела, осмотрелась и отряхнулась, она готова забыть, как именно и с чьей помощью там очутилась.

Так что теперь я располагаю информацией, которая мне не нужна. И никак не могу решить, стоит ли сказать Сибилле: «Твоя подруга не просто кажется злобной дрянью – она и есть дрянь», или молчать и ждать, когда все всплывет само собой. Как грязная пена.

64

воскресенье, 11 ноября

Час колдовства.

Призраков я не боюсь. Одного я даже жду с нетерпением.

Сибилла ненавидит все, что хотя бы слегка попахивает паранормальными явлениями. Холли цинична и недоверчива; ее просто так ни в чем не убедишь. Элайза легко переключается и на глупостях не зацикливается. Энни способна поверить во что угодно. И когда угодно. А Пиппа любит драматизировать.

Итак, взрыв просто не может не произойти. Завтра ровно пять недель, как мы прибыли сюда. Все уже утряслось. Мы притерлись друг к другу и научились избегать большинства ссор. Почти все стали более подтянутыми.

Наступило время весенней генуборки и инспекции корпусов. Кухонные шкафы опустошали и отмывали дочиста, матрасы переворачивали, и, как назло, именно Энни нашла слово «Мейзи», написанное на одной из планок ее кровати выцветшими чернилами, очень правдоподобным с виду каллиграфическим почерком. И завизжала так, словно увидела зверски умерщвленного таракана.

Мы все изучили находку. Видимо, надпись появилась еще до нашего приезда.

– Я ее не видела, – твердила Энни.

Пиппа воскликнула:

– Это меченая кровать!

– Меченая?

– Тот, кто спит на этой кровати в корпусе «Беннетт», связан с Мейзи особыми узами.

Энни заволновалась:

– Не нужны мне никакие узы! Давайте поменяемся.

Холли могла бы успокоить ее, решительно заявить, что все это чушь и бред, но я же вижу: она настроена на маленький и злой розыгрыш.

– Меня беспокоит не столько Мейзи, сколько ее кукла, – заявила она.

– Не надо, – взмолилась перепуганная Энни. – Как я могла не заметить надпись? Почему мне досталась эта койка?

– Ты же не знала эту историю, когда мы только приехали сюда, – ответила Холли с притворным сочувствием. – Не знала, какая тебе уготована участь: стать избранной.

Непогода разбушевалась. Порывистый, завывающий ветер и яростные ливни нагрянули с юга, обрушив на лагерь потоки воды за считаные секунды. Пришлось надевать дождевики, собираясь в столовую. Нас кормили карри, а это наименьшее из зол, и ягодным пирогом, поэтому все вернулись в хорошем настроении.

Я писала письма, остальные делали уроки, что здесь обычно называют «подготовкой» и напоминанием: здесь особенная школа. Когда работа уже была в разгаре, вдруг погас свет. Мы видели, что и в других корпусах темно, значит, проблема не только у нас, но и на всей территории лагеря. Вскоре глаза привыкли к темноте, мы стали различать очертания друг друга, хотя из-за грозы было темнее, чем обычно. Холли воспользовалась тем, что свет отключили, и поинтересовалась вслух:

– Может, это знак?

– Какой еще знак? – с беспокойством спросила Сибилла.

– Что Мейзи придет сегодня в поисках убежища, – объяснила она не похожим на свой голосом – монотонным, как в трансе.

– Ой, не надо! Ведь темно же, – взмолилась Сибилла.

– Да это все из-за генератора, – вмешалась Элайза, – а мне еще сочинение дописывать. Надеюсь, они его скоро починят. – Она пристроила фонарик на банку джема и пыталась продолжать писать.

Пиппа заговорила:

– Такое случалось и раньше, перебои с электричеством всегда служили сигналом перед появлением Мейзи. Как будто она меняет электрический заряд вокруг.

– Ненавижу вас всех, – выпалила Энни. Сейчас же прекратите эти разговоры, или я на самом деле умру от страха.

Ветер менял направление. Потоки дождя мстительно хлестали по крыше. Деревья низко гнулись, ветки потрескивали, некоторые ломались. Атмосфера была тревожной как внутри корпуса, так и за его пределами.

Свет дали примерно через полчаса, и больше он не гас до самого отбоя, а в половине десятого мы легли спать и погасили лампы.

Примерно в полночь Энни во весь голос спросила:

– Что это? Люди, вы слышали? – Она явно собиралась разбудить всех, чтобы заручиться поддержкой, если призрак все-таки нагрянет с визитом.

– Я слышала шум – вибрировала труба, как бывало, когда открывали один из кранов в ванной.

Энни снова заговорила:

– А теперь слышали?

– Заткнись, – простонала Пиппа, раздраженная тем, что ее разбудили.

– Ничего, это ветер, – отозвалась Сиб, кажется, не веря самой себе.

К тому времени все мы уже не спали и отчетливо услышали шорох, потом в ванной открылся и снова закрылся кран.

Энни огляделась:

– К-кто это… мы же все здесь. – Она метнулась к выключателю, чтобы зажечь лампочку. Но генератор опять барахлил.

Пиппа прошептала:

– Мейзи? – Даже ее голос звучал испуганно.

– Может, это снаружи, – предположила Сибилла.

– Она у нас в ванной, – торопливо залепетала Холли. – Иди проверь, Энни, это же ты ей нужна!

– …она в ванной?

– Кто же еще, – спросила Холли. – Все остальные в постели.

Энни сидела на кровати, вглядываясь в темноту.

– Ой, нет, – потрясенно прошептала она.

Сибилла зарылась под одеяло.

В темноте дверь ванной медленно открылась, и Энни завизжала: из темноты возникла невысокая фигурка, которая что-то несла в руке.

От пронзительного визга заложило уши. Сибилла тоже завопила. Элайза заметалась в ужасе:

– ЧТО? Что такое?

Лампочка над кроватью Энни вспыхнула.

На пороге ванной стояла Элайза, вцепившись в грелку.

При виде ее Энни расхохоталась и одновременно заплакала.

– Дайте ей по башке, – посоветовала Холли.

Мне захотелось отвесить пощечину ей самой.

Белая и перепуганная Сибилла вынырнула из-под одеяла. Видимо, уснуть сегодня она не надеялась. Она спросила:

– Значит, это не призрак?

К этому времени уже все смеялись, плакали или и то, и другое, – кроме меня.

– Ох и кретинка, – заговорила Элайза, – мало мне паршивых месячных со спазмами, так еще приходится жить в долбаном сумасшедшем доме. Скорее бы уж выходные! Вырваться отсюда. Может, все-таки заткнетесь и дадите мне хоть немного поспать? Мне завтра на пробежку.

В комнате вспыхнул верхний свет, к нам ворвалась мисс Макинерни (ее безупречная стрижка «боб» выглядела шикарно даже среди ночи) и назначила нам всем «семерку» на следующее утро – за «эгоистичное, инфантильное и асоциальное поведение». Мы что, дети малые и не понимаем, что все окружающие днем заняты делом, а ночью им хочется выспаться? – ее основная мысль.

Как только все мы затихли, Пиппа прошептала «мама, мама», и скоро все вновь фыркали и давились смехом.

– Ненавижу вас всех! Я не шучу, – заныла Энни.

65

Когда мне было тринадцать лет, мама входила в какой-то комитет, который разрабатывал или утверждал программы полового воспитания, и едва я узнала, чем она занимается, сразу же взяла с нее клятву, что она никогда и ни за что не придет в мою школу с лекцией «Интересные факты для подростков» – я знала, что в нее входит излюбленная мамина классика:

– оральный секс – это СЕКС, ребята (далее – перечень заразных болезней), а не просто поцелуи в зоне бикини,

– внешний вид женских гениталий так же разнообразен, как и мужских, а порнография не имеет никакого отношения к правде (голой правде, ха-ха) жизни,

– не стоит спешить делать бразильскую эпиляцию, потому что: а) к чему эта инфантилизация женщин, б) когда мода на пышную растительность вернется, вы будете чувствовать себя лысыми и неприлично голыми, и придется покупать меркин – кстати, выясните, что это такое, и в) есть физиологические причины для наличия волос в этом месте, только я не помню какие, – то есть это я не помню, а не мама,

– никогда не была и не будет считаться удачной такая затея, как делать, или посылать, или разрешать кому-нибудь делать или посылать снимки, на которых ты, твои друзья или твои враги раздеты, пьяны, находятся под действием наркотиков или занимаются сексом,

– какими бы средствами предохранения ни пользовались другие, всегда – всегда! – пользуйся презервативами, потому что у тебя есть лишь один шанс позаботиться о себе, своем репродуктивном здоровье, и хотя без лишних слов ясно, что меньше всего прямо сейчас тебе нужна беременность, когда-нибудь ты ее можешь захотеть, и лучше бы тогда не выяснилось, что у тебя внутри все в рубцах, потому что ты не стала, не захотела или забыла воспользоваться презервативом и в итоге заработала воспалительные заболевания органов малого таза,

– быть натуралом – нормально, геем – нормально, лесбиянкой – нормально, бисексуалом – нормально, трансгендером – нормально, но если тебя что-то беспокоит, поговори с кем-нибудь, зай-ди на соответствующие сайты, вот тебе номер линии помощи, и тому подобное.

– если ты парень, убеди родителей разрешить тебе сделать прививку от вируса папилломы человека, потому что это важно не только для девушек,

– «нет» значит «нет», «выпил» значит «нет», «пьян в стельку» значит «нет», «я не знаю»/«не уверена» значит «нет»,

– подхватить ЗППП проще простого, поэтому чувствовать себя в безопасности можно лишь в том случае, если на твоем партнере полный рыбацкий комбинезон и резиновые сапоги, а его пенис надежно упакован в презерватив (если у твоего партнера есть пенис)…

А еще – ни в коем случае не забывайте этого, ребята! – секс доставляет радость, это неотъемлемое проявление человеческой натуры. Это здорово!

Ага, все это я уже знаю наизусть. Но в мамину защиту скажу: я не представляю себе, чтобы она одобрила выражение «секс без проникновения» или «половой орган». И она никогда и ни за что не образовала бы глагол от термина «самообслуживание».

66

понедельник, 12 ноября

Брайан психует, потому что мы хотим слушать «Трипл-Джей», а его приемник, как обычно, настроен на станцию, по которой крутят привязчивое кантри.

Автобус разом превращается в зону военных действий: мы против Брайана. Иногда он срывается, потому что пассажиры поют слишком громко. Иногда – потому что они являются в пункт отправления с опозданием. Бывает, что кто-нибудь орет, высунувшись в окно, и Брайан боится, что за это ему влетит.

Когда мы перегибаем палку и доводим его (это «мы» условное: я обычно просто сижу и читаю), он всякий раз заявляет: твою мать, я на такое не подписывался. И тогда все (точнее, почти все) отзываются: так-так, ругаемся плохими словами, значит, и он отвечает: а я уйду в несознанку, так что не надейтесь, и тогда мы спрашиваем: а на что вы тогда подписывались? Он объясняет: я обещал, что буду водить этот гребаный автобус. И точка. А все остальное – полюбовно. Тогда все повторяют: и точка, а все остальное – полюбовно. Он говорит, что мы не уважаем старших. Но это не совсем так, просто он не понимает, что лично против него мы ничего не имеем.

Все вокруг только и делают, что ищут повод, чтобы выплеснуть раздражение. Они будут жаловаться, какая бы музыка ни играла по радио, и кто бы ни сидел за рулем автобуса. Они ставят условия и выдвигают требования исключительно ради разминки. И передразнивают каждое слово того, кому не повезло отвозить их в страну мнимой свободы и привозить обратно.

Для начала у нас было десять свободных минут. Условное время шопинга. Наш шанс потратить карманные деньги, покупая ненужную нам ерунду.

Девчонки покупают тампоны и образцы трех косметических брендов, представленных в местной аптеке. Мы пролистываем максимум и покупаем минимум журналов в киоске с прессой. Нам разрешено купить даже немного сладостей, но нельзя привозить их обратно с собой.

Сегодня Бен и Холли направились к аптеке, Элайза и Габи поплелись следом. Пиппа и Сибилла зависли у газетного киоска.

Я потащила Майкла в молочный бар, где он купил большую плитку «Кит-Ката» и темный шоколад. Мне требовалось пополнить запасы сливочно-малиновых ирисок. Сначала я купила одну и попробовала, чтобы решить, покупать еще, и побольше, или нет. Уф, она сломалась. Кому нужны длинные ириски, которые гнутся? От них никакого толку. Хороши те, которые хрустят и ломаются.

Мы сидели на скамье под платаном, на заросшей травой разделительной полосе шоссе, похожей на маленький парк, когда я завела разговор о пропавшем письме к Сибилле. Он его так и не нашел. Но и к родителям не отправил, это уже ясно, и он убежден, что наверняка оставил его лежать без присмотра, и даже если оно могло безобидно исчезнуть во время генуборки корпуса, с такой же вероятностью оно могло попасть в чужие руки. В углу его левого глаза был заметен небольшой тик; когда Майкл уставал, я и прежде замечала его.

Мы с Майклом, Сибиллой и Пиппой записались на вторую поездку в дом престарелых. Остальные разошлись кто куда: в детский сад – помогать «пасти» детей и рисовать гуашью, в библиотеку – путать полки, расставляя книги, или в Исторический клуб – мучительно-медленно реставрировать заскорузлые кузнечные мехи и седла под нервным руководством мистера Рэттла.

Никто особо не возражал, потому что куда бы ни попал в конце концов, это хоть какое-то разнообразие после нашего цирка: гибрида буколической идиллии, гладиаторских тренировок на свежем воздухе и привычной школьной учебы.

Дом престарелых называется «Интернат Дороти и Рэндола Хейс». Он размещается в огромной, особо уродливой коробке из кремового кирпича, с белыми крашеными оконными рамами, возведенной в шестидесятых годах и окруженной бетонными дорожками и клумбами с розовой геранью. Здание построили специально для стариков, внутри его легко моющийся блестящий линолеум на полу, пандусы, ламинированные столешницы. Там, где есть ковровое покрытие, оно довольно толстое и колючее, состоящее из квадратов, которые можно быстро заменить в случае порчи.

Обитатели дома, сплошь не от мира сего, расположились в продавленных креслах-шезлонгах с виниловой обивкой, стоящих полукругом возле телевизора, передачи которого давным-давно утратили для них смысл. Здесь повсюду пахнет немощью и слабоумием. Капустой, мочой и сосновым освежителем для воздуха. Но если дышать ртом, не пахнет вообще ничем.

На этот раз Пиппа захватила с собой косметику, выполняя обещание накрасить Долли. Они болтали, как давние подружки, Пиппа узнала секрет чудесной кожи в восемьдесят лет (никаких солнечных лучей и крем «Пондс»).

У подопечного Майкла, Линдсея, прогрессирующая деменция, и он не придумал ничего лучше, чем почитать ему вслух. Линдсей то и дело перебивал его вопросом, когда придет Рой. Майкл вежливо отвечал: наверное, завтра, на что Линдсей говорил: «ах да, завтра», будто и вправду вспомнил, с довольным видом усаживался поудобнее, подсасывал вставные челюсти и выслушивал еще пару прочитанных строк.

Мы с Сибиллой проводили время с Бетти и Морин – двумя престарелыми фуриями, которые без зазрения совести жульничают, играя в боулинг на ковре. Морин между делом теряет несколько стеклянных шариков, а когда ей не удается выиграть, она страшно злится и капризничает, поэтому наша задача – сделать все возможное, чтобы она выигрывала каждую вторую партию. Во время прошлого визита ее пришлось увести в комнату, чтобы она немного успокоилась в одиночестве, и мы не хотим, чтобы и на этот раз она так же опозорилась.

Нам приносят еду, но мы в один голос заявляем, что уже поели. Местное меню вгоняет в депрессию: все в нем отварное, чуть теплое, водянистое и воняет полуфабрикатами. И десерт, и основное блюдо – все на одном подносе. Сегодня на сладкое запеченный заварной крем, посыпанный мускатным орехом, с виду резиновый и прыгучий, как мяч. При виде его мне становится совестно за все наши жалобы на «лагерную» кормежку: по сравнению с домом престарелых, наша столовая выглядит раем для гурманов.

Линдсея надо покормить, и Майкл отважно берется за эту работу, когда сотрудник дома престарелых предлагает ему поучаствовать. К своим обязанностям Майкл относится со всей серьезностью. А почти все остальные стараются отвертеться и сделать самый минимум.

У Линдсея кожа туго натянута на лице, она бугристая и вся в пигментных пятнах. Он открывает рот, как птенец, но не всегда вспоминает, что надо еще закрыть его, пережевать пищу и проглотить, поэтому кое-что утекает из разинутого рта. Сестра повязала ему на шею кухонное полотенце – видимо, оно справляется с задачей чуть получше обычного нагрудника. Взгляд Линдсея застывший, в глазах отражается нечто среднее между пустотой и испугом. И неудивительно: все его близкие мертвы, и он вряд ли намного переживет их.

Заканчивая кормить Линдсея, Майкл выглядит серьезным, каким я еще никогда его не видела, а он вообще не из улыбчивых.

Когда мы закончили и покинули дом, Пиппа, которая на всем протяжении визита была воплощением доброжелательности и улыбалась не переставая, попросила:

– Слушайте, если я когда-нибудь настолько состарюсь, пожалуйста, пристрелите меня, и контрольный в голову не забудьте, и я, между прочим, не шучу. – И направилась к автобусу одна.

Майкл коротко пожал мою руку выше локтя, признавая, что мне становится тяжело даже от случайных упоминаний о смерти. Но на самом деле это не так. Тревожит то, что смерть значится на повестке дня, даже когда о ней не упоминают.

Майклу понадобился журнал («Молодой ученый»), поэтому до отхода автобуса он еще раз решил сходить к киоску, а я отстала и поравнялась с Сибиллой.

– Трудно ему, – сказала она. – Все мы, остальные, думаем, как плохо там пахнет, когда мы наконец уедем отсюда, и как бы не забыть дружески улыбаться, но я-то знаю, что Майкл сидел там с грузом осознания бренности жизни на плечах и все сильнее беспокоился о том, что когда-нибудь и он потеряет свой разум.

Она была права. Я спросила:

– А он с кем-нибудь встречался?

– Нет, но ты ему нравишься, – ответила она.

– Я не в счет, и если уж говорить начистоту, ему нравишься ты.

– Да, но только теоретически.

Нам обеим известно, с каким энтузиазмом он воспринимает теории.

Ей хватило честности признать это.

67

Глазеть в окно автобуса, смотреть, как деревья проносятся мимо, а небо остается неподвижным, – пожалуй, мой самый любимый способ проводить время, хоть и возвращаемся мы в школу. Я сижу рядом с Лу, которая, как обычно, читает. Бен прямо передо мной, рядом с Бисо: они убеждают друг друга послушать какие-то никому не известные записи рэпа.

Лу остается загадкой. Даже в условиях корпуса – инкубатора для эмоций, где нервные срывы периодически случаются у каждой из нас, даже после ее выступления, даже несмотря на то, что я наблюдаю за ней вблизи ежедневно. Ясно, что для нее Майкл и романтика вообще никак не связаны, но почему бы и нет? Может, дело в том парне с фотографий на закладке? Встречаются ли они до сих пор? Может, это он шлет ей письма из Франции?

С тех пор, как она выступила на концерте, у нее появилась толпа поклонников, фанатов инди. Ее, похоже, это вообще не волнует, но я знаю, что ее обхаживала «Миро» – самая крутая группа в нашей параллели.

Она проводит много времени за чтением, подолгу возится с фотоаппаратом, голубой замазкой, всякими пушинками, волокнами и веточками. Может, собирает образцы «уникальных» элементов «новых медийных технологий» для своего портфолио. Так преподаватель живописи, мисс Боттрелл, обычно называет все концептуальное или абстрактное.

Когда я спрашиваю об этом Лу, она делает довольный вид (на свой лад), то есть сдержанно и суховато улыбается.

«Всему свое время», – загадочно говорит она.

68

вторник, 13 ноября

В числе всего прочего, что Майкл читал в доме престарелых, были стихи Уилфреда Оуэна. Майкл рассудил, что Линдсей, скорее всего, имел отношение ко Второй мировой войне и что у него наверняка были друзья и родные, ушедшие на нее по своей воле или вынужденно.

Он читал стихотворение «Тщетность» о погибшем солдате, которое начиналось со слов «на солнце вынеси его, что некогда будило нежно…», и пока он произносил это, я поняла, что ему незачем заглядывать в текст – он знал стихи наизусть.

Он все продумал заранее, позаботился о потерявшем разум старике, догадался, что может быть важно для него.

Если Сибилла станет встречаться с Майклом, ей достанется второй из самых внимательных и предусмотрительных парней во всем мире.

На обратном пути он все еще тревожился из-за письма; похоже, со временем его тревога только нарастала. Ему уже казалось, что окружающие ухмыляются и многозначительно поглядывают на него, как будто что-то знают. Но никаких открытых заявлений не прозвучало, и он пришел к выводу, что всему виной его паранойя.

Не удержавшись, я принялась расспрашивать его про «Сибиллины таблетки». Неужели ему было не страшно глотать волос, скатанный в шарик? А если бы его стошнило им, как кошку?

Вряд ли. Он принимал их в умеренных количествах, выдерживая интервалы между приемами. Не более одной в неделю. Во избежание передозировки. Хорошего понемножку. Потому что в них особенная магия. Он виновато улыбнулся; если бы он начал принимать их слишком часто, они могли бы утратить свою чудодейственную силу.

Как он вообще до этого додумался? Просто вертел в руках волос, пока случайно не скатал из него крошечный шарик? Он читал, что по волосу можно определить ДНК, вот и подумал, что было бы неплохо ввести частичку того, что он считал силой Сибиллы, в собственный организм. Он знал про ДНК в возрасте… сколько ему тогда было?

Четыре года…

Ясно. Все логично. Я задумалась бы о том же, если бы в свои четыре года знала такие вещи и хотела воспользоваться как лекарством могущественной ДНК своего друга.

69

Мы с Беном ушли в однодневный поход каждый со своей группой. Погода идеальная, тихо и свежо. Насекомые жужжат в воздухе, полупрозрачные гряды облаков протянулись по утреннему небу.

Мы встречаемся на назначенном месте, у трехмильной метки на маршруте. Как и было задумано, мы с Беном отделяемся от групп и идем дальше одни. Бен впереди: во время одной из пробежек он нашел место, которое хочет показать мне. Мы шагаем по тропе вдоль ручья Макмахона в сторону оврага Мертвой лошади. Мысленно напоминаю себе про маркер и про то, что на обратном пути надо не забыть поставить апостроф.

На нас обоих ботинки, шорты и гетры. Бен в футболке, я – в легкой рубашке с длинными рукавами и широкополой шляпе, и каждый сантиметр кожи, видной из-под одежды, намазан солнцезащитным кремом. Я всегда в режиме профилактики ожогов, и неудивительно – с моей кожей «белее белого», такой неуместной в нашем климате.

Насколько все было бы по-другому, если бы мы начали встречаться в обычном месте? В городе. А не здесь, в аквариуме. Что мы бы уже успели к этому времени? Наверное, побывали бы друг у друга в гостях. Болтались бы без дела по улицам. Сходили на вечеринку-другую. Его же всюду приглашают. Посмотрели бы пару фильмов. Познакомились с родителями друг друга?

Мне не дает покоя многословное напутствие Холли. Она считает, что у нас есть шанс оторваться. Что в переводе значит «сделать это самое». Почему мы, говоря о сексе, выбираем самые прозаические и непривлекательные выражения?

Мы идем больше часа, и когда я уже начинаю гадать, известно ли Бену, куда мы вообще направляемся, впереди появляется поляна. Здесь, в глухомани, еще сохранилась часть полуразрушенной каменной стены, сплошь оплетенной банксиями на длинных, как стволы деревьев, ветках. Я обхожу вокруг стены. Время поглотило остальные следы дома, но я нахожу почти заросшую травой и вымощенную камнями дорожку, которая ведет к ручью. Тут и перистые листья дикого фенхеля, и мята, а подальше, у самого берега, – старый сучковатый абрикос. Заброшенный, бывший сад.

– Ну что, нравится?

– Красота, – я срываю желтую розу и вдеваю в петлю рубашки.

Бен доволен.

– Я знал, что это место прямо для тебя.

Я отпиваю немного воды и начинаю распаковывать еду.

– Ты что принес? – спрашиваю я.

– Забудь про еду, – отвечает он и наклоняется, чтобы поцеловать меня. И вот мы снова здесь, на спорной территории желания и отказа.

Я воспринимаю Бена не просто красивым – я начала нащупывать нечто более важное. Мне надо умерить свои восторги, повернуть телескоп другой стороной и посмотреть на него снова, пока я еще способна устоять против такого мощного отвлекающего фактора, как его красота. Он не желает довольствоваться только одним уголком у меня в голове – он вторгается и занимает все мое сознание. Пожалуй, мне не остается ничего другого, кроме как перейти к действиям.

Мое поведение выглядит менее ответственным и, уж конечно, менее рациональным, чем следовало бы; я не могу даже сказать, что это было – как будто щелкнули выключателем. С одного головокружительного взгляда мы оба без слов поняли, что на этот раз удовлетворим все свои потребности. Мысленно я вижу кадры из мультфильма, на которых людей выбрасывает в гиперпространство. Я в режиме пуска. Все наконец происходит. Никаких мыслей о том, чтобы пойти на попятный. Я просто согласна.

И ни один из нас не упоминает слово из четырех букв, которое раньше часто всплывало в моих мечтах.

* * *

Потом мне кажется, что я в легком шоке, меня пошатывает. Я выбираюсь из-под обломков старого мира, чтобы выяснить, какой он, новый мир.

Хм, а ведь самостоятельно достичь оргазма гораздо проще. Кто бы мог подумать! Как люди вообще умудряются сосредоточиться, когда столько отвлекающих… то есть когда происходит секс?

Неужели мы и вправду сделали это? Мне хочется спрятать лицо. Хочу сначала посмотреть на себя в зеркало так, чтобы этого никто не видел, проверить, действительно ли я все еще я. Камень вдавился в мою левую ягодицу, под тяжестью Бена заныла грудь. Я ерзаю, он опускает голову, целует меня в ключицу, поднимает голову выше и встречается со мной взглядом. В его привычной улыбке появляется новый оттенок смущения.

Кто этот парень с тремя ямочками на идеальном подбородке Хитклиффа? На подбородке, на котором еще не показалась тень щетины? Этот момент наверняка должен был сигнализировать: пора почувствовать себя старше, но ничего не вышло. Никогда еще я не ощущала себя такой юной. Я же ребенок с домашними заданиями, походами и детской комнатой, а тут этот… роман? Отношения? Ошибка? Последние несколько минут просто преподнесли мне мою неопытность на блюдечке.

Молодые побеги папоротника-орляка, пробивающиеся сквозь землю, похожи на головки эмбрионов инопланетян. Что? Я? Наделала?!

У меня был секс раньше, чем у Холли! Наконец-то я довольна после того, как столько раз оказывалась на втором месте, – но я никому не собираюсь рассказывать о том, что случилось. Надеюсь, и Бен не скажет.

Передергиваюсь от озноба, а вокруг нас краски становятся яркими, насыщенными: дневной свет тускнеет. Я закрываю глаза и кладу только что увиденную картину в воображаемый альбом «Особенные моменты».

Мы поднимаемся с мягких и пыльных, искрошенных в порошок сухих листьев. На одной моей руке по-прежнему надеты рубашка и лифчик, так что я сбрасываю их на сухой с виду пятачок земли вместе с остальной нашей одеждой и направляюсь к ручью.

– Не смотри, – говорю я.

Бен со смехом догоняет меня.

– Не смотреть?

Он прав, поздновато стесняться, но я все-таки старательно прикрываюсь обеими руками, пока иду к воде. День теплый, а температура воды близка к нулю. Делаю глубокий вдох, окунаюсь и выскакиваю из воды, задохнувшись от холода. Бен зачерпывает воду ладонями и смывает грязь с моего плеча.

– Извини, – произносит он, – подольше не получилось, – он берет меня за руку и притягивает к себе. Я передергиваюсь от прикосновения его горячего рта к моей холодной груди и шее.

– Все нормально? – спрашивает он.

– Ага, хорошо.

– Не очень больно было?

– Нет. Нисколько. Это ужасно, что от секса должно быть больно, так что…

Поспешно затыкаюсь: я слишком мало знаю Бена, чтобы признаться, что еще год назад, до того как на моем горизонте замаячила хотя бы отдаленная перспектива секса, я вводила несколько пальцев в вагину, лежа в теплой ванне, – на всякий случай, чтобы не было ни боли, ни крови, когда у меня наконец будет секс, если он вообще будет, а в то время вероятность этого казалась близкой к нулю. Я почти твердо верила в то, что умру девственницей. Не помню точно, с чего я это взяла… нет парня. И никогда не было. Но даже если такое маловероятное событие, как секс, в моей жизни все-таки случится, мне не хотелось, чтобы он был связан с болью и дискомфортом… и вот теперь секс наконец случился, тем лучше… Хм, что же это было – неестественное стремление перестраховаться или старый добрый здравый смысл под скаутским девизом «будь готов»? Вообще-то я даже скаутом никогда не была.

– Сиб? Так что?..

– А, так что хорошо, что было не больно, – я прижимаю ладонь к его щеке. – Ты был нежным, – говорю я и целую холодными губами его холодные губы. – Все было быстро.

– Хочешь, попробуем повторить?

Я ничего не хочу так, как увезти его куда-нибудь в удобное место и заниматься с ним сексом, пока мы оба не умрем от счастья и истощения, но я смотрю на туго скрученные головки папоротников-эмбрионов, и думаю о микроскопических сперматозоидах, которые плавают, вихляя хвостиками.

– Как думаешь, с резинкой все в порядке?

– Да, наверное.

Вспоминаю уроки с бананом. Надели мы его определенно правильно. А извлекли вовремя? Думаю, да. По крайней мере, надеюсь.

– Хорошо, что она у тебя нашлась, – не хочу показаться грубой и циничной, но не будь презерватива, не было бы и секса.

– Я же тебе говорил, что достану все в Харт-сфилде.

– Только не говори, что покупал их при Холли.

– В ее присутствии.

Меньше всего на свете я готова поверить, будто она обрадуется мысли, что Бен и я… а потом подруга наверняка приписала бы это себе как заслугу.

– Я никому не собираюсь рассказывать об этом. В том числе ей, – я строго смотрю на него. – Никому. Я не шучу.

– Да расслабься ты, – говорит он.

– А я и не напрягаюсь, просто не хочу, чтобы кто-нибудь разбирал по косточкам нашу личную жизнь. Мне не нравится, когда все про все знают. Кого это вообще касается, кроме нас? Никого, верно? Я права?

Он целует меня. Если бывают поцелуи «кончай болтать», то этот из таких. Раздражает. И в то же время поцелуй суперский. В самый разгар этого поцелуя я вспоминаю: в кустах послышался треск, словно поблизости пробежал зверь, пока мы стелили себе ложе и укладывались на него.

70

четверг, 15 ноября

Затмения. Солнечное затмение возникает, когда молодая Луна оказывается между Землей и Солнцем, преграждает путь солнечным лучам и отбрасывает свою тень на Землю. А лунное затмение – когда Земля между Солнцем и Луной в полнолуние отбрасывает свою тень на Луну.

В первом случае мы видим объект, заслоняющий Солнце.

Во втором – мы и есть объект, заслоняющий Солнце.

Через две недели мы будем наблюдать лунное затмение. У нас есть несколько хороших телескопов, много биноклей и участок неба вдали от городской засветки.

Не то чтобы это историческое событие, какое бывает раз или два в жизни, да и то, если повезет, – например, как прохождение Венеры по диску Солнца. Лунные затмения случаются несколько раз в год, но я еще никогда их не видела.

Свет будет приглушенным, но даже при полном затмении Луна мягко подсвечена красным, тем солнечным светом, лучи которого смогут отклониться и рассеяться в земной атмосфере.

Так что на уроках у нас только и слышно что «Луна-Луна-Луна».

Наверное, на самом деле мне хочется на нее посмотреть. Просто энтузиазма не хватает.

Кажется, я должна была это знать, но забыла, а теперь с удовольствием выслушала, что сила гравитации Луны воздействует на Землю и делает ее овальной, а океаны притягиваются сильнее, ведь они жидкость, в итоге образуются приливные горбы с обеих сторон этого овала, и мы воспринимаем их как прилив и отлив.

Огромная серебристая Луна, распускающиеся и закрывающиеся хрупкие анемоны, уровень воды поднимается и снова снижается…

Неудивительно, что время и прилив не ждут человека: они заняты танцем с Луной.

Когда я вижу Луну во время затмения…

Вчера Майкл вернулся с пробежки такой дерганый, каким я его еще никогда не видела. И сказал, что беспокоится из-за охотников.

Меня никакими силами не заманишь туда, где шляются вооруженные психи.

Ну что ж, привет, незнакомка, – довольно сильная жажда жизни.

71

О нет. Ну и ну. Похоже, решение моего мозга не вступать в сексуальные отношения здесь, в школьном лагере, в отличие от решения моего тела вступить в них, было и остается верным.

Не то чтобы мне не хотелось… обожемой. Обожемой! – и тому подобное.

Но место совершенно не то. И время не то. У меня такое чувство, будто я перескочила через этап встреч с парнем сразу к сексу, – не говоря уже о том, что пропустила этап дружбы.

Как будто отношения хромали. Или словно мы попытались бежать еще до того, как научились ползать. Можно выбрать и другое какое-нибудь сравнение с нарушением координации движений. А Бен, похоже, ничего не замечает. С его точки зрения, все идеально – прыгает и скачет.

Еще бесит, что все считают, будто бы мы сделали это. Само собой, а что еще им остается? Неужели я круглая дура? Если взяла и ушла из группы прямо в разгар похода? Сочетание с новостью о том, что Бен купил презервативы, которую раструбила налево и направо Холли, оказалось достаточным, чтобы по всему лагерю задымили сигнальные костры догадок. Но ведь об этом не должен был знать никто, кроме меня и Бена.

Во мне неожиданно пробудился дух Джейн Остин – женщины гордой, с прямой спиной, туго затянутой в корсет. По-моему, даже моя девственная плева восстановилась сама собой – в знак протеста против неуместных домыслов.

Мне так надоели злорадные допросы Холли, начинающиеся словами: «Я же знаю, у вас было, так что давай выкладывай. Колись. А будешь отпираться – я нажалуюсь на тебя за травлю…» Она даже прибегла к уговорам – ну прошу-у-у, ну пожа-а-алуйста, Сибби, лапочка, расскажи, мне так интересно! И к подкупу. Раздобыла у Присциллы корнишонов для наших горячих бутеров с сыром и помидорами, и мучила меня, искушала их пикантным запахом и видом. Но я не проболталась.

Я продержалась весь четверг, а в пятницу мы разъехались на выходные по домам, и я наконец улизнула от пристрастных допросов Холли.

Я вошла в родной дом не девственницей, и никто даже не заметил.

Мама рентгеновским взглядом изучает историю семестра, но видит только, что физически я здорова.

Некая часть меня хочет рассказать ей всю правду, но другая часть, благоразумная, выезжает вперед, как Арагорн. Эта благоразумная Сибилла вскидывает меч, носится галопом туда-сюда перед целым войском хнычущих Сибилл, и громовым голосом возвещает: у тебя еще будет время рассказать матери о своем первом сексуальном опыте. Придет день, и ты ей доверишься. Ты еще успеешь задать ей каверзные вопросы вроде «ты не против, если Бен переночует у нас?». Но только не сегодня!

За длинные выходные нам все равно не хватит времени ни на что, кроме нескончаемых разговоров о контрацепции и эмоциональной ответственности, а мне нужны только еда, отдых, бескорыстная любовь и чуточку телевидения. Ведь я же прошу совсем немного, так?

Всего один день без неотступного присутствия Холли, но я уже скучаю по ней. Ну что ты будешь делать. И я пишу ей эсэмэску: спрашиваю, не хочет ли она прийти на марафонский просмотр «Отбросов»[24], но она не отвечает. Я обиделась бы, если бы несколько дней не подавала ей совершенно отчетливые сигналы «отстань». Последние пару недель между нами были трения, так что отдых друг от друга – наверное, именно то, что доктор прописал.

И все-таки: о-о, как же приятно снова очутиться дома! Дома с моим песиком, с милыми домашними запахами, моей собственной большой кроваткой, в моей маленькой комнатке. Личное пространство. Вкусная еда. Люди, которые любят меня больше всех на свете, люди, на которых можно рассердиться и сорваться, но они все равно будут любить меня, несмотря ни на что. Я праздную возвращение в лоно семьи, перечитывая «В поисках Алибранди»[25], и засыпаю после нежной, десятислойной лазаньи и лимонного пирога, погрузившись в транс полного довольства.

72

пятница, 16 ноября

Мама приехала к школе, встретила меня у автобуса и повезла домой. У Бифф по графику длительная операция, так что до ужина она вряд ли вернется. Мы едем в местный японский ресторанчик, где бываем каждую пятницу, когда все дома и больше нет никаких планов, и я всегда жду этих походов с нетерпением. Гёдза и острые роллы с тунцом, привет, давно не виделись.

– Итак, психолог довольна… – Мама выдержала паузу. Собеседник она потрясающий, начинает с неоднозначного замечания.

От меня ожидалась подача, но я пока молчала.

– Само собой, подробностей она нам не сообщала, – чуть более настойчиво добавила мама.

– Разумеется, – сказала я.

– Хочешь поговорить об этом?

Я покачала головой.

Она взяла меня за руку и устало улыбнулась с видом матери, которой приходится нелегко с ребенком.

– Прошло уже немало времени, пройдет еще больше, – прошептала она, касаясь губами моей головы. – Мне нечего добавить, Луи. Этих слов мало, но только они не выглядят ложью или банальностью.

Я положила голову ей на плечо и вдохнула слабый утешительный запах ее «Шанель Кристаль». Дом. Моя мама. Взаимопонимание.

– Гарриет беременна, – призналась она. И посмотрела на меня оценивающе: расстроюсь ли я еще больше?

Гарриет – мачеха Фреда, то есть была ею. «План Б» – так я ее называю. Она работает на кафедре истории в Мельбурнском университете, там же, где моя мама трудится на кафедре изобразительных искусств.

– А она и Газель раньше пытались?..

– Несколько лет надеялись и как раз начали поговаривать об ЭКО, когда все случилось.

– Бедная мама Фреда, – сказала я. Потому что хоть это и радость, от нее мне стало совсем скверно.

Мама кивнула.

Она поставила чайник, чтобы приготовить нам по чашке чаю, и заранее испекла мой любимый апельсиновый кекс, и вскоре я уже очутилась в бледном подобии прежней домашней зоны комфорта, смешила ее, рассказывая о склонности Энни все понимать буквально, заставляла ее тревожно хмуриться, объясняя, как выглядит Гребень в ветреный день, вызывала уколы зависти, описывая еду, которая намного-намного лучше, чем была в ее время, и расписание, допускающее гораздо больше развлечений, чем в ее время. (Тогда им приходилось самим колоть дрова для нагревательных котлов в лагере, иначе горячей воды не было. Так что им и вправду жилось тяжелее.)

– Ты была права, – сообщила я ей. – Это решение было лучшим. Новое место, новые люди.

73

Опять в школе и в раздумьях.

Полностью облажалась в первом «разговоре» – то есть полноценном, зрелом, нестесненном обсуждении секса с Беном: стоит ли нам или не стоит, все «за» и «против», когда, какие варианты?..

Не обсудила толком даже с самой собой, а вместо этого – ладно, кажется, секс у меня будет прямо сейчас, ага, большое спасибо, то есть теперь я в ужасном и, пожалуй, нелогичном – хотя оно кажется нормальным, – положении, поскольку вроде как должна придерживаться правила пока-больше-никакого-секса-но-скорее-всего-продолжу-в-том-же-духе-как-только-все-между-нами-уладится-так-как-я-надеюсь.

Может, только я путаюсь во всех этих сложностях, которые сама нагородила?

Раздражает то, что этот разговор, похоже, необходим только мне. Бен, по-моему, вообще не считает нужным вести разговоры. Что не так с мальчишками, если они обходятся без об-суждений?

Он считает, что достаточно и того, что он смотрит на меня жадным взглядом. Это отвлекает и возбуждает, и этого в каком-то смысле достаточно, но не помогает приблизиться к сути обсуждения, то есть – вот именно, в чем суть? – к вопросу о том, какого рода отношений мы оба хотим.

И потом, мне очень не нравятся некоторые его друзья, но важно ли это: а) очень, это же камень преткновения, б) конечно, но не очень, или в) забей, нисколько?

– Начинаем тренировки сразу после возвращения, счет пошел на дни, – заявил Билли Гардинер, когда мы относили обеденные подносы.

– Сперва – гребцы-братухи, потом потаскухи, чувак, – добавил Бисо.

– Ага, старик, снова на воду, – кивнул Бен, задвигая поднос на место с таким видом, словно ему нет дела до того, как при нем выражаются.

Я уже столько раз прикусывала язык в таких случаях, что была готова взорваться.

– Какая гадость, – выдавила я.

– Это же шутка.

– Не смешно, – кажется, я почти закричала.

– Да просто игра слов вроде «братва первым делом, а телки потом», – отмахнулся Бен.

– Ты что, правда считаешь, что от такого объя-снения мне легче?

– Остынь, Сибс, – вмешалась Холли и добавила, повернувшись к Бену: – Не обращай внимания, ей лечиться пора.

Значит, теперь они вдвоем смотрят на меня свысока и поучают?

– Я не чокнутая. Если кто здесь и в своем уме, так это я.

Майкл услышал меня, пока относил поднос.

– Если кто-то принимает лекарства, это еще не значит, что он чокнутый, – спокойно сказал он.

– Извини, – прошептала я, – я не тебя имела в виду.

Все уставились на Майкла.

– Ну спасибо, – тихо произнес он и отошел. Время от времени он принимает лекарства. Я не собиралась рассказывать об этом всему свету, но была слишком зла на Бена, чтобы думать о чем-нибудь еще.

С Майклом все будет в порядке. С ним всегда все в порядке – просто потому, что ему все равно, что думают люди. Счастливчик. Вот бы и мне так, а то я ради популярности вечно рою себе яму.

Мы дошли до двери, Бен попытался взять меня за руку, но я отдернула ее.

– Я забыла кое-что в корпусе, – соврала я.

Он пожал плечами и направился в сторону студии вместе с Тифф, которая только покачала головой, и с Холли, напоследок укоризненно взглянувшей на меня с выражением «плохая, негодная подружка».

Она обожает встревать между мной и Беном и делать вид, будто мирит нас, а я бы хотела обходиться без посредников.

– Какого черта ты из себя строишь? – буркнул Бисо, проходя мимо. – Тоже мне, нашлась звезда.

Вопрос в точку – за вычетом незаслуженного оскорбления.

Как же мне надоели люди, которым обязательно надо объяснить всем, что привлекательности во мне ни на грош. Почему-то они считают своим долгом принизить меня только за то, что я попала на дурацкую рекламу. Очевидно, моя неоновая вывеска «самооценка-внешность» до сих пор недвусмысленно мерцает на уровне «ниже среднего». На этом фронте без перемен.

Вопрос: ну и какого черта я из себя строю?

Ответ: понятия не имею.

74

понедельник, 19 ноября

Здравствуй, инфернальный дневничок. Съездить домой на несколько дней было здорово, но, как ни странно, неплохо также вернуться в лагерь «Превозмогание» на последние три недели семестра.

Как будто этого отъезда и возвращения не хватало мне, чтобы оценить здешнюю жизнь. Самый расхожий штамп, относящийся к путешествиям. Недаром он стал расхожим. Чего я никак не ожидала, так это что буду думать о товарищах по лагерю, очутившись вдали от них.

Я гадала, как переживет выходные Сибилла, будет ли она встречаться со своим парнем, или заговор Холли и Тифф означает, что какая-то каша уже заварилась и Сибиллу держат в неведении?

Удастся ли Элайзе поддерживать маниакально-строгий режим физических нагрузок?

Какая у Энни семья, если она выросла такой странной, но замечательной?

Успеет ли Пиппа побывать на всех запланированных салонных процедурах, в промежутках между ними перекусывая чем-нибудь изысканным и низкокалорийным?

Как провел свои три дня мой единственный друг во всем лагере – Майкл? Сумел ли найти время для новой партии в шахматы с достойным противником? Восстановил ли прежний уровень в кроссвордах из девяти букв? Удалось ли ему говорить побольше и так, чтобы его не заставляли? А потакать своей разборчивости и есть только пищу, которая похожа сама на себя, он перестал? И читать за столом, когда все в семье преспокойно делают то же самое?

Вчера замечательно и долго говорила с Дэном по «Скайпу», было так приятно услышать его. В самом конце разговора пришли Эстель и Джейни. Я заверила Джейни, что фильм почти готов, надо только еще немного поработать над монтажом.

Дэн так повзрослел. Как мальчишкам это удается? Ведь всего пара месяцев прошла с тех пор, как мы в прошлый раз говорили по «Скайпу». Даже голос стал басовитым. Он устроил мне виртуальный тур по дому семьи, в которой живет, и я сказала «бонжур» Анри, его родителям и младшему брату.

Мы говорили о Фреде, о том, что скучаем по нему, и никто не пытался подбодрить нас напоминанием, что жизнь продолжается.

Дэн рассказывал о Париже, а я ему – о жизни в горах. И я… счастлива, именно счастлива, когда думаю о том, что через месяц увижусь с друзьями.

Так что в общем и целом мое состояние ближе к нормальному, чем когда-либо с тех пор, как все случилось.

А сегодня утром Майкл сделал для меня удивительную вещь. Каждый день в выходные он уделял время, чтобы выучить наизусть «Оду греческой вазе» Китса и прочитать мне.

Он выучил стихотворение только ради меня.

– Это единственные утешительные стихи об умирающей юности, какие я когда-либо читал, – сказал он в качестве вступления. – Конечно, сходство лишь частичное, – виновато добавил он, когда закончил. – Но чувства, идея остановки во времени, воспоминания о моменте, когда они были совершенно счастливы… чтобы иметь возможность вспоминать его всегда, – пожалуй, это все-таки приносит некоторое утешение. Во всяком случае, я на это надеюсь, Луиза… Извини, что заставил тебя плакать.

Он ушел, чтобы я могла побыть одна. И действительно, я не могла всецело согласиться с ним насчет утешения, потому что мне было мучительно, невероятно горько сознавать, что ты, Фред, навечно застрял в том времени, когда мы были вместе. И оно было счастливым, правда счастливым.

Сердечность его жеста… рискованность, болезненность и радость глубоких мыслей ошеломили меня.

Честно говоря, единственным человеком в мире, способным на столь многогранную доброту, я считала тебя, Фред.

Так что когда я читаю «Оду греческой вазе»...

75

Мы с Холли потихоньку ускользаем из корпуса, чтобы отпраздновать первый вечер возвращения горячими бутерами, и направляемся в прачечную-сушилку. Наша встреча сегодня прошла так себе, а мне хотелось бы, чтобы последние три недели семестра получились веселыми.

Едва я успеваю включить тостер и разложить швейцарский сыр на хлебе, как Холли объявляет:

– Итак, Бен рассказал мне об этом.

– О чем «об этом»?

Я знаю, что Бен держит слово. Мы же договорились не болтать, и он не станет.

– Я применила старую-старую уловку, а он купился, – она улыбается, глаза сияют. – Сказала, что уже знаю все от тебя, так что пусть не боится, ничего нового все равно не расскажет. Кроме того, что вы сделали это дважды. Этого я не знала.

– Ничего ты не знала.

– Зато я быстро соображаю. Я же знаю, что ты сказала бы мне правду, если бы до сих пор считала подругой. Мы ведь раньше рассказывали друг другу все, – ей хватает наглости надуться и притвориться, будто она обижена.

– Да мне раньше и рассказывать было нечего, – говорю я.

Холли – само озорство, словно никогда в жизни так не развлекалась.

– Значит, ты переспала с Беном… ну и как?

По моей спине бегут мурашки – я узнаю выражение ее лица, каким оно было в давние времена куклы Мэгги Макгрегор: в душе Холли сражаются ревность-ненависть и восхищение-зависть.

– Ты правда считаешь, что это нормально – обманом выведывать правду? Теперь он считает, что проболталась я.

– Слушай, ему все равно, кто и что узнает, он тебе просто уступил, у тебя же задницу припекало, ты все причитала, как бы кто не пронюхал.

– Это он так сказал?

– Что-то в этом роде.

– Он мой парень. Почему тебе вечно надо быть в курсе наших дел? Ты как будто добиваешься такой же доли его внимания.

– Ой, да хватит ревновать! Парни этого терпеть не могут. И вообще, мы с ним друзья. Так что я имею право общаться с ним. Господи, ему просто надо было кому-нибудь довериться, ты ведь ему настоящую истерику закатила с перепугу, что он скажет что-нибудь не то.

– Никаких истерик я не закатывала. И я не ревную.

Я вру. На самом деле ревную. Может, как подружка, я и недотепа, но своей ролью девушки Бена делиться с Холли я больше не собираюсь.

Когда мы крадучись возвращались в «Беннетт», я додумалась спросить у Холли, когда именно состоялся ее разговор с Беном. Оказалось, что на выходных, когда мы разъехались по домам. Пока я препиралась с Шарлоттой из-за ужина, который мне хотелось в мой особенный первый вечер дома, и из-за DVD, который мне необходимо было посмотреть с остальными, Холли, Тифф, Винсент, Хьюго, Хэмиш и Лора устроили себе шикарную вечеринку. Они ходили в «Герцог» в Сент-Килде на концерт группы брата Винсента, «Мольер и медведь».

– А позвать меня ты не догадалась? – не удержавшись, спрашиваю я.

– Ты ведь знаешь, что тебе были бы рады, – уверяет Холли. – Но я решила, что звать тебя ни к чему. Твоя мама все равно никуда тебя не отпускает.

– Неправда.

– Только на тухлые домашние вечеринки. И лишь после того, как она созвонится с другими родителями.

Мне становится так обидно, как в начальной школе, когда меня куда-нибудь не приглашали. Но уже ничего не поделаешь, это все равно что вздрагивать в ответ на пощечину, полученную несколько дней назад.

– Зачем ты это делаешь? – свистящим шепотом спрашиваю я, пока мы протискиваемся через отверстие в сдвинутой панели за водонагревателем обратно в «Беннетт».

– Делаю что? – уточняет она с невинным видом.

– Пытаешься влезть между мной и Беном и выставить меня в неприглядном свете.

– Ничего подобного! Или у тебя есть поддельное удостоверение, о котором я не знаю?

– Нет. Но я могу выглядеть на восемнадцать лет.

– Флаг в руки! – Она закатывает глаза. – Ну конечно, я же не какая-нибудь супер-пупер-модель.

– А Бен хотел, чтобы я пошла со всеми?

Фу, ну и тряпка же я. Зачем я спрашиваю у нее?

– Он ничего не говорил, но наверняка захотел бы. У вас же самый настоящий, страстный роман в разгаре, n’est-ce pas? Вот только ты так стараешься, чтобы никто ничего не узнал, что ему, естественно, немного обидно.

– Это он сказал?

– Просто догадалась. И потом, ты же из кожи вон лезешь, прикидываясь независимой женщиной, а не просто чьей-то девушкой.

– Я могу быть и тем, и другим.

– Значит, подаешь противоречивые сигналы, – пожимает плечами Холли.

Хотя я и обижена на нее, Бен не должен был никуда ходить вместе с ними. Я приглашала его к нам в гости на выходных в любое время, а он ответил только, что считает нужным уделить время своим близким. Или, как теперь выяснилось, заниматься всем, что в голову взбредет, и не только не позвать меня с собой, но даже не сообщить мне о концерте.

Я злюсь на Холли, злюсь на Бена, злюсь на себя за то, что мне не все равно, и злюсь на маму за непреклонность в вопросах о том, где мне можно и где нельзя бывать.

– Ты ведь не злишься, да? – Холли знает меня достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: я буквально киплю от возмущения. – Понимаешь, жаль его, беднягу, – он заслужил хотя бы один вечер на свободе.

– Он не привязан.

– А с виду не скажешь.

76

Подозрительно легко возбуждающие поцелуи на свидании с Беном настолько сбивают меня с толку, что я забываю, о чем хотела поговорить с ним.

На заметку: сначала разговоры, потом поцелуи.

В нашем языке тела появилось маленькое различие: я стараюсь держать его на расстоянии вытянутой руки, а он – перевести нас обоих в горизонтальное положение, и это, само собой, напоминает мне о самом насущном вопросе повестки дня – отказе от секса.

Я сажусь, и почему-то первым делом у меня вырывается:

– Как так получилось, что ты не сказал мне, что идешь в «Герцог» на выходных?

Бен стонет.

– Как по заказу!

– Ну и что это значит?

– Холли предупреждала, что ты распсихуешься. Слушай, давай не будем делать из мухи слона, ага? Просто так вышло, само собой.

Мое раздражение разом усиливается. Не только потому, что я даже упоминать о той несчастной вечеринке не собиралась, и все-таки ляпнула, но и потому, что Бен и Холли, похоже, опять обсуждали меня за моей спиной. И еще один повод для раздражения: а почему им нельзя поговорить? Они же друзья. С какой стати я злюсь на них за это?

– Ты же меня знаешь, я люблю свободу.

– А я на твою драгоценную свободу и не посягаю – просто говорю: если мы встречаемся, ставь меня в известность о том, что идешь куда-нибудь.

– Что значит «если мы встречаемся»? Хочешь, чтобы мы перестали?

– Холли и об этом тебе наговорила?

– Она предупреждала: тебе наверняка покажется, что это уже слишком, – похоже, вся моя злость написана у меня на лице, но я умудряюсь промолчать. – А с «Герцогом» просто не срослось. Я думал, тебе скажет Холли, а она думала – что я, и когда мы оказались на месте, выяснилось, что ты все равно не смогла бы пойти с нами, потому что у твоей матери строгие правила, и все такое, вот мы и не стали звонить тебе.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать.

– Если бы ты соизволил прийти ко мне в гости, то познакомился бы с мамой и убедился, что никакая она не строгая.

Ну вот, теперь я защищаю человека, на которого когда-то сама орала за то, что мне не разрешили сделать поддельное удостоверение, – как же это вышло?

– Спасибо, конечно, но мне и своих родаков хватает. Я хотел только прошвырнуться куда-нибудь, выпить и музон послушать.

Его лицо совсем близко, и я вдруг понимаю, что он никогда не рассказывал мне о своих родных.

– Ты как будто злишься на меня, но за что?

– За то, что поднимаешь столько шума из-за ерунды, – говорит он.

– Какая же это ерунда, если я чувствую себя… – мне не хочется говорить «брошенной». От этого сразу кажешься такой унылой неудачницей. – Послушай, я не хочу ссориться. Просто в следующий раз… спроси, есть ли у меня планы, хорошо?

– И что, достанешь документ?

– Да, достану.

Он снова придвигается на расстояние, удобное для поцелуев.

– Может, теперь продолжим?

– А что, все нудные разговоры уже кончены?

Он вздыхает.

– Что-то еще? – нарочито терпеливо спрашивает он.

– Ты ждешь, что мы сейчас займемся сексом – прямо здесь, в глуши, под открытым небом?

– Ну-у… вроде как. А ты нет?

Он расцветает неотразимой улыбкой, целует меня в уголок рта, наклоняется ниже, целует в шею, приоткрыв рот, и окутывает меня всем своим жаром и твердостью мышц. Так нечестно. Нечестно!

– Завтра я иду в одиночный поход, и ты целых два дня меня не увидишь.

Экономя энергию, я на автопилоте даю себе указания: не теряй головы. Не отдавай контроль телу. Время для разговора пришло.

И я пытаюсь объяснить: несмотря на то что меня очень-очень, просто ужасно тянет к нему, мы поспешили, мы разом перескочили все, что мне хотелось попробовать, прежде чем перейти к отношениям в полном смысле слова, то есть начать спать вместе.

– Что, например? – интересуется он.

– Разве мы стали ближе, чем в то время, когда только решили встречаться? Если не считать… ну, ты понял. Мы ведь почти не проводим время вместе. Мы мало разговариваем. Я не знаю даже, какие у тебя политические взгляды. Не знаю, есть ли у тебя какой-нибудь питомец, ломал ли ты в детстве руку, как ты ладишь с родными, куда хочешь пойти учиться после школы, где ты особенно любишь бывать один, и хотя я постоянно вижу, как ты уминаешь целые горы еды, мы ни разу не выпили вместе кофе. Я вообще не знаю, пьешь ли ты кофе. Я – нет. Ну, иногда латте – еще можно, но мне больше по душе травяной чай.

– Так это же все для парочек, я думал, тебя такие вещи не интересуют.

– С чего вдруг?

– Без понятия. Ты же забываешь про годов-щины.

– В том-то все и дело! У меня же никогда не было парня. Я хочу узнать больше, начать с нуля, как полагается, может, даже в течение целого года, чтобы получилась настоящая годовщина, и… ну, я не знаю – проводить вместе время, целоваться в кино, читать книги, говорить обо всем, слушать музыку… А мы как будто перескочили через пролог и слишком рано добрались до самой середины.

– А я не понимаю, почему нельзя делать все сразу. Например, могу спеть тебе, пока мы занимаемся этим самым. Зачем стереотипы? – Он пытается меня рассмешить.

– Коротенькая получится песня.

– Ох.

– И даже секс, если уж мы о нем заговорили: да, я знаю, что для этого нужно время и практика, но откуда они у нас возьмутся?

– Е-мое, Сиб, так можно же начать прямо здесь и прямо сейчас. Думаешь, у других не так? Есть момент – пользуйся.

– Но я так не хочу. Не хочу быть как люди, которые занимаются сексом на вечеринках, и так далее. Как будто напоказ.

– Значит, ты ко мне охладела.

Если бы! Я смотрю на него и борюсь с желанием прыгнуть на него, плюнув на разговор, но мое романтичное «я» требует ухаживаний, прогулок без определенной цели, совместного просмотра скверных телепередач, песен, возможности доверять друг другу и пользоваться доверием.

– Ну скажи, к примеру, кто твой любимый поэт?

Он явно изо всех сил старается проявлять терпение. А мне, хоть я и отталкиваю его, ужасно его жалко.

– Да я как-то не задумывался… ну, может, Уильям Блейк. Ну что, теперь можно?..

– Ты что, не понимаешь? Что я хочу, чтобы события развивались по порядку?

– Вообще-то нет. Разве у нас не век мультизадачности, трех мониторов, параллельных вселенных?

Он смотрит на меня и мрачнеет: до него наконец доходит, что я имею в виду совсем другое.

– Знаешь, все, что ты описала, – не спешить, поговорить, книги… все это очень похоже на то, как было у вас с Майклом. Так, может, ты уже дошла до нужной стадии после… скольких там? Десяти лет?

– Двенадцати.

– И теперь готова трахаться с ним?

– Ого! Это, между прочим, подло. При чем тут Майкл?

– Ага… да насрать, проехали, – он встает. – Ты, главное, дай мне знать, если у тебя чувства переменятся.

Чувства? Да как у него язык повернулся сказать такое?

– Дверь открыта, – добавляет он. – Мое тело – твое, – он разводит руками, поворачивается и уходит.

Я откидываюсь на спину, смотрю, как голубое небо проедает дыры в светлой и темной листве, а слезы скатываются к вискам, горячими струйками пробегают по волосам и капают на землю.

Что ты сейчас чувствуешь, Сибилла? Что мне сказать, чтобы все исправить? Конечно, мы можем поставить секс на паузу. Я сделаю все, что понадобится, соблазню тебя так медленно, как ты захочешь.

Я буду ухаживать за тобой и воспламенять тебя. Буду ждать, пока мы не наверстаем все, что упустили. И разбужу тебя волшебным поцелуем, когда придет время. Я буду петь тебе всю звездную ночь напролет. Буду смаковать тебя, как молодой персик первого лета.

Он возвращается. Я шмыгаю носом и вытираю лицо, но он подходит лишь настолько близко, чтобы я услышала его слова: «У-Тан Клан».

И отворачивается, не замечая – или «не замечая» – слез. А это или бессердечие, или деликатность. Нельзя же, в самом деле, спать с парнем, пока не узнаешь его настолько хорошо, чтобы понять, бессердечный он или деликатный, верно?

Уходя, он говорит:

– Так что вот музыка для начала, ага?

Дождавшись, когда он уйдет, я перечисляю:

– «Лаксмитс», Пэтси Клайн, «Велвет Андерграунд», «Чеарлифт». На этой неделе. Спасибо, что спросил.

Я твержу себе: когда люди встречаются, они ссорятся. Идеальные парни существуют лишь в стране воображения. А мне еще повезло – меня выбрал сам Бен Капальди. Давно пора расслабиться, у всех бывают неудачные дни, и это еще не значит, что мы расстались.

Оказывается, среди всех этих объяснений нет кнопки, надежно выключающей слезы.

77

пятница, 23 ноября

В этот черный день Холли превзошла себя.

Время ужина. Пятница. Пятничная фриттата, что само по себе удручает.

Присцилла кромсает все остатки овощей, какие под руку попадутся, сооружает для них яично-сырное покрытие, которое зажаривает до состояния резины, режет на ломти, а мы пытаемся переварить их.

Письмо у Холли.

Я не сразу поняла, что она задумала и почему затеяла все это именно сейчас. Ведь прошло уже недели две с тех пор, как письмо пропало.

А она – до сих пор не верится, что она способна на такую гнусность, – начала зачитывать отрывки из письма вслух, не говоря, кто это написал и кому.

Все радовались представлению и хохотали, а Холли скармливала слушателям лакомые кусочки яда.

* * *

Ты – моя твердыня, мой центр притяжения.

Ты – мой ориентир на планете, на которой я всегда чувствую себя инопланетянином.

Все вокруг встречали презрительным фырканьем каждую строчку. Я делала вид, будто не слушаю, старалась поскорее доужинать и уйти, когда вдруг оглянулась и увидела Майкла. Он был совершенно белым.

И смотрел, как его лучшая подруга смеется вместе с остальными. Над его письмом.

Сибилла спросила:

– Ну и кто он такой, этот твой таинственный поклонник, Холли?

Я скручиваю нити твоих магических волос и глотаю их невинную силу.

– О, так он волосами питается, – не унималась она. – Это что-то новенькое. Где ты его выкопала? В интернете?

Это было все равно что видеть, как человек вот-вот попадет под машину, и при этом находиться на другой стороне улицы, на расстоянии четырех полос от него, и не иметь возможности предотвратить катастрофу. Холли готовилась нанести решающий удар.

– По-твоему, странное письмо?

– Не просто странное. Дикость какая-то. – Сибилла засмеялась.

– Значит, ты не хотела бы получить такой знак внимания?

– Шутишь, что ли, – удивилась Сибилла. С какой стати мне хотеть, чтобы кто-то ел мои волосы? Нет уж, спасибо.

– Ну что ж, не повезло, – потому что это письмо не для меня, а для тебя. От твоего дружка. – Холли указала на Майкла и протянула Сибилле не меньше десяти исписанных страниц, ехидно добавив: – Правильно ты сказала – дикость.

Все уставились на Майкла.

Он смотрел только на Сибиллу.

В этот момент она могла бы спасти его. Но об этом она даже не задумывалась. На лице у нее были написаны только стыд, ужас и отвращение.

Она отвергала его уже тем, как держала его письмо.

– Это не про меня, – заявила она. – Майкл и я?.. Мы же никогда не встречались. Абсурд какой-то.

Она негодовала и вместе с тем конфузилась, так что можно было подумать, что ей неловко от того, что ее тайну раскрыли.

Майкл абстрагировался от насмешек и острот, которые слышались отовсюду, и ждал только вердикт Сибиллы – ничто другое его не волновало. Потом взглядом показал, что понял ее, и вышел.

– Тот еще придурок, – сказала Холли.

У Бена, который держал Сибиллу за руку под столом, был недовольный вид. Может, он решил, что у Сибиллы и Майкла есть тайна?

Он заставил себя невозмутимо улыбнуться – так, как всегда делал, когда злился. Ну и ну, а он, оказывается, умеет скрывать свои чувства.

Сибилла все еще держала в руке письмо. И смотрела на него так, словно не понимала, что это и почему она сидит здесь. Кто-то попытался выхватить у нее письмо, но она не дала.

– О-о, глядите-ка, Сибилла скрывает свой тайный роман, – протянул кто-то.

– Нет никакого романа. Он мне не парень.

– Очень мило с твоей стороны, что ты так бережешь его письмо, – заявила Холли. – Это же просто умора, мне не было так весело с тех пор, как мы сюда приехали.

А я еще никогда не встречала человека, которого ненавидела сильнее, чем Холли.

Сибилла хочет остаться одна, чтобы прочитать письмо или решить не читать его.

Хочет выйти следом за Майклом.

Хочет быть девушкой Бена.

Хочет быть раскованной и популярной.

Хочет убедиться, что с Майклом все хорошо.

Хочет отнестись к происходящему спокойно и не выглядеть глупо.

Хочет, чтобы Бен не имел никакого отношения к ее смущению.

Хочет, чтобы Бен знал: ему не о чем беспокоиться.

* * *

Она сунула письмо в карман и заявила: прикольно, и все такое, но я такая голодная, что могу съесть даже фриттату от Присциллы.

Холли метнула в Бена взгляд «ну, что я тебе говорила?». В ответ он пожал плечами. Какую бы игру она ни затеяла, попахивает она скверно.

Пора прощаться, мой внутренний дневник. Пора включиться в действие и хоть немного вразумить Сибиллу.

Я перехватываю ее позднее, на обратном пути в корпус.

Спрашиваю:

– Ты виделась с ним?

– Еще нет.

– Как ты могла так поступить с ним, Сибилла?

– Я? Письмо ведь написал он.

– Но не собирался отправлять.

– Откуда ты знаешь? – удивляется она.

– Это я предложила ему написать его.

– Как так?

– Ты же знаешь, как он к тебе относится; это способ излить душу.

– Дурацкий способ, – вырывается у нее.

– Способ нормальный. Обычный прием психотерапии. Все дело в Холли. Она не имела права красть письмо. До сих пор не могу поверить, что она прочитала его вслух, да еще высмеивала его.

– Да. Ты говорила с ним?

– Я его еще не видела.

– Поговорю с ним завтра.

– А письмо прочитаешь?

– Не знаю… а ты прочитала бы?

– Я… наверное, если честно, – признаюсь я.

– Но ты же говоришь, он не собирался его отсылать?..

– Может быть, оно поможет тебе лучше понять его.

– Знаешь, вообще-то досадно слушать, как ты объясняешь мне, что я обидела своего самого давнего друга, – говорит она.

– А кроме меня, больше некому. Тебе вечно не хватает времени для своего самого давнего друга. Ты, похоже, гораздо внимательнее к этим отморозкам, дружкам Бена. С каких это пор они для тебя важнее Майкла?

– Ты ведь знакома со мной меньше семестра. Незачем спрашивать «с каких это пор?». Лучше скажи, что мне делать? Как бы поступила ты?

– Для меня все очевидно: я сделала бы вид, что это шутка, понятная только нам двоим. Будто бы мы с давних пор смешим друг друга дурацкими письмами. Вот и все. Ничего особенного. А потом я перевела бы стрелки на Холли: как к ней попало это письмо? С какой стати она сует нос в чужие дела?

– А ты находчивее, чем я. Мне сначала надо все как следует обдумать, и только потом я решу, как быть. Так что я все еще думаю. Я сейчас на стадии «он ест мои волосы!» – говорит она.

– Может, перестанешь наконец циклиться на себе и подумаешь о Майкле? Ему ведь сейчас паршиво.

– Я подвела его. Замечательно. Но последние двенадцать лет я только и делала, что поддерживала его и заботилась о нем. Неужели мне нельзя отдохнуть хотя бы денек?

– Ему больше не на кого рассчитывать, – напоминаю я ей. – Насколько я успела заметить, у него есть только ты и я. Или уже только я?

В темноте грохочет выстрел, от неожиданности мы обе чуть не подпрыгиваем. Просто шумы кажутся гораздо ближе, когда темно. Еще один выстрел вслепую врезается в ночь.

Сибилла смотрит на меня внимательным и долгим взглядом: стоит ли доверять мне, другу Майкла, тихоне и ботанке, почти незнакомой девчонке, спящей на соседней койке?

Она спрашивает:

– Та девчонка на фото… вы с парнем на фото друзья или это твой бывший?

Я выдаю ей сжатую версию: девчонка с фото умерла, когда умер парень, который на фото рядом с ней.

Ей хочется знать подробности, но я так долго держала ее на расстоянии, что спросить она не решается.

– Сочувствую, – выпаливает она.

Вид у нее такой потерянный, что я сокращаю расстояние между нами.

– Иногда мне кажется, что я вижу тебя настоящую, Сибилла, но потом ты снова становишься размытой – когда беспокоишься только о том, что подумают о тебе окружающие, как тебе вести себя, чего от тебя ждут, кому ты нравишься, кому нет, надо ли говорить то, что ты думаешь, или не стоит, на твоей стороне Холли или нет, считают ли тебя своей, или это только из-за Бена, или из-за рекламного щита… Ты должна быть только одним человеком: самой собой. С тем, как тебя воспринимают окружающие, ты ничего не сможешь поделать. В твоей власти только то, как ты сама относишься к людям.

Я не хотела доводить ее до слез.

– Завтра ты должна показать всем этим кретинам, что ты его друг.

Она продолжала плакать – надеюсь, скорее с облегчением, чем от злости, потому что услышала, как ей говорят правду.

Как ни странно, и мне стало легче, как только я достигла критической точки, где молчание требовало больших затрат энергии, чем откровенность.

И я обняла ее, и почувствовала, будто тугие узлы у меня в груди развязались сами собой.

78

Как бы мне ни хотелось сразу же увидеться с Майклом и попробовать все уладить, попасть в мальчишеский корпус до завтра было невозможно.

И у меня состоялся другой разговор.

В «Беннетте», все еще под впечатлением от горькой правды, услышанной от Лу, я попросила Холли сходить со мной в прачечную-сушилку. До «блокировки» оставалось еще десять минут.

Кажется, целая вечность, а не семь недель прошло с тех пор, как мы в первый раз подогревали здесь бутеры. Тогда я не знала, буду встречаться с Беном или нет. Тогда все еще восторгались дурацким рекламным щитом. Жизнь в лагере и будоражила, и ужасала нас.

А теперь я умею бегать. У меня по-прежнему сильно краснеет лицо, но я стала крепкой и подтянутой. Я узнала, что такое секс, но решила повременить с ним, потому что считала, что так будет правильно. Я все еще не на сто процентов уверена, что я права, но обязана доверять своей интуиции, иначе она вообще перестанет работать.

Все это время я верила, что Холли вернется ко мне и мы снова будем друзьями. А теперь я даже не знаю, оправится ли наша дружба от такого удара, и хочу ли я этого. Лу права: хватит быть настолько бесхребетной.

– Откуда у тебя письмо?

– Он оставил его на своей кровати.

– А ты что там делала?

– Ходила в гости к Винсенту.

– Письмо было в конверте?

– Да.

– С адресом?

– На нем было твое имя и надпись: «не отправлять». Естественно, я его забрала. О тебе забочусь, дорогуша.

По давней привычке я ищу ей оправдание, но мое вечное «Холли есть Холли» уже не срабатывает. Она втянула меня в такую гадость, какую я себе даже представить не могла. Не знаю, как буду завтра смотреть Майклу в глаза.

– Как ты могла?

– Как я могла? Может, лучше спросишь, как он мог написать такой дикий бред? – Она смеется и качает головой, вспоминая письмо. И ей хватает наглости возмутиться: – Я-то думала, ты оценишь! Я не побоялась всем показать, как этот тип к тебе относится. Должен же был кто-то объяснить тебе, что происходит. Ты дочитала письмо?

– По-моему, не стоит. Оно не предназначалось для моих глаз.

– Ой, да ладно, не прикидывайся паинькой! Оно начинается «моя драгоценная Сибилла…» Прямо так и написано. Как будто он на самом деле любит тебя.

– Наверное, любит. – Я знаю, что это правда. – Но только как друг. Это не преступление.

– В письме нет ни слова про дружбу. В нем про любовь.

Письмо до сих пор у меня в кармане.

– Да ладно, для чего еще нужны друзья? Хочешь сказать, не надо было его тебе показывать?

Наша драма доставляет ей море удовольствия. Унизить Майкла? Без проблем. Поставить в неловкое положение Сибиллу? Запросто. Не задумываясь. Прямо сейчас, в эту минуту, я ее ненавижу.

– С Майклом ты перестаралась, – говорю я. Слабовато, тем более что мне хочется придушить ее. Я стараюсь держать в памяти слова Лу и оставаться собой. Но я слишком разнервничалась, чтобы построить связную фразу.

– Это он перестарался. Ты прочитай письмо, прочитай. Он же твои волосы жрал, чтоб его, – по-твоему, это нормально? Думаешь, он не заслуживает, чтобы его разоблачили?

– Я точно знаю, что больше он так не делает, – хм, несомненно, странный поступок… но я не дам меня отвлечь. – Как думаешь, каково Майклу сейчас?

– Сгорает от стыда – так ему и надо. Не будет подбивать клинья к чужой девушке.

– Я не собственность Бена. Ты же знаешь, я такое терпеть не могу.

– Так ты что, пожалела Майкла?

– Не болтай чепухи.

– Вот именно, так в чем проблема? Признай наконец, что он чокнутый и мерзкий тип!

– Он – Майкл. Он прелесть. Не какой-нибудь заурядный парень. Он мой самый давний друг, – к горлу подкатывает тошнота при мысли, что он делает в эту минуту. Вернулся к себе в корпус? Нашел что-нибудь поесть? Кто позаботится о нем? Поднимут ли его на смех соседи по комнате или просто оставят в покое?

– Который думает о тебе всякую жуть, – подхватывает Холли.

– Жуть – понятие растяжимое. Никакой он не мерзкий. До сих пор не верится, что ты до такого докатилась, Хол. Да еще у всех на виду. Это было подло, – у меня наворачиваются слезы.

– Честность – лучшая политика.

– Мне не нравится твой способ проявлять честность.

– А Бен знает, как ты защищаешь Майкла? Ты что, забыла, с кем встречаешься? Где же твоя преданность? Послушать тебя, так сразу и не поймешь. А тебе не приходило в голову, что твой парень начнет ревновать тебя из-за дружбы с Майклом?

– «Я повода ему не подавала».

– Что?

– Ничего.

79

пятница, 23 ноября (позже)

Майкл исчез.

Убежал в ночь. Это худшее, что он мог сделать.

Для человека, настолько глубоко понимающего окружающий мир, он совсем не умеет держать удар. Надо было хотя бы притвориться. Я, Лу, гроссмейстер лицемерия, могла бы научить его в два счета. Но теперь уже слишком поздно.

В «Беннетт» нагрянули в половине двенадцатого.

В учительской начались допросы.

Мы с Сибиллой сказали им: да, он был расстроен, нет, ничего не говорил о своих планах пойти на пробежку, да, на самом деле расстроился, потому что его дразнили, не помним кто, нет, повода тоже не помним, да, когда он уходил из столовой, он казался взволнованным, нет, систематически его не дразнят, не травят и не запугивают.

Нет смысла усугублять положение Майкла, выбалтывая подробности учителям.

Нам даже не понадобилось согласовывать показания. Код общения «ученик – учитель» всем известен. Он входит в набор обязательных базовых знаний.

Кажется, еще полчаса назад ночь была ясная. А теперь сильный ветер свищет над лагерем, дождь льет как из ведра. Скоро полнолуние, луна помогла бы Майклу вернуться, освещая путь, если бы тучи рассеялись.

Где же ты?

80

Перед мысленным взором постоянно встает его лицо. Как он смотрел на меня, ожидая реакции на письмо, каким бледным выглядел. Он испугался. Но не публичного позора. И не подлости Холли. А того, что мне настолько все равно. Я предала его. И он убежал прочь с мыслью, что мне до него совсем нет дела. А на самом деле есть, даже очень. Как меня угораздило так обидеть его? Холодный дождь – ничто по сравнению с моим холодным сердцем. Сидя среди тех, кто смеялся, острил, и сама смеясь вместе с ними, я потеряла себя.

Лу права: зачем я вообще лезу из кожи вон, лишь бы стать своей среди этих людей? Может, это и есть цена встреч с Беном – я разучилась быть собой?

Холли говорила, что выбор за мной. Как она ошибалась. События происходили вокруг меня, а я реагировала не так. Мне просто не хватило сил оставаться собой.

81

(позже)

Мама рассказывала мне, что когда в ее время кто-нибудь из учеников уходил в самоволку – да, такое здесь случается чуть ли не каждый год: всегда находится тот, кто не выдерживает изоляции, давления, тоски по дому, атмосферы «Повелителя мух», – вся школа выходила на поиски, выстраивалась живой цепью и прочесывала окрестности.

В наши времена затяжных судебных процессов так, наверное, не сделают, а тем более теперь, когда по горам бродят охотники с ружьями.

Позвонили в полицию и родителям Майкла, которые сразу поспешили в лагерь. Двое учителей, Хэлен Ладислав и математик Джерри Эпстайн, отправились на поиски, несмотря на уверения директора, доктора Квонг, что они ни в коем случае не обязаны рисковать личной безопасностью и прочее.

«Мы подпишем отказ от претензий», – говорит мистер Эпстайн.

Не представляю себе, как буду смотреть в глаза родителям Майкла и знать, что мы сидели в лагере и даже не попытались поискать его. У мистера Эпстайна тоже есть дети. Вся его семья живет здесь. Я понимаю, что он просто делает то, что хотел бы, чтобы кто-нибудь сделал для его детей. Майкл – его любимый ученик, как и Ван Уок, и, наверное, я.

Я как можно подробнее рассказываю им о маршрутах, по которым особенно любит бегать Майкл. Двое учителей, одетых в ботинки и светоотражающие куртки, вооружившись фонариками, спутниковыми телефонами и оптимизмом, направляются по тропе к Парадизо. Полиция пойдет по тропе Холодного ручья. Бригада спасателей освободится через пару часов и приступит к поискам вдоль тропы на Хартсфилд, начнет от него и будет двигаться к территории лагеря.

Мы с Сибиллой просили разрешить нам помочь, но нам не дали. Сибилла плачет.

Для беспокойства есть все основания. Достаточно пятнадцати минут бега в любом направлении, чтобы начались по-настоящему дикие места – с каменистыми осыпями, утесами, рыхлыми породами и узкими тропами. Под выстрел можно и не попасть, но если удастся избежать в темноте коварных осыпающихся под ногами склонов – считай, тебе повезло. В дождь все вокруг становится скользким, и это наверняка заставит Майкла сбавить темп и немного охладит. Может, это даже к лучшему. Добрый знак.

Под мощный раскат грома, от которого трясутся стекла в окнах, поисковые группы отбывают.

Кажется, проходит несколько часов, но нет: всего лишь второй час ночи. Кто-то приносит нам горячий шоколад. Сибилла все еще плачет, что немного раздражает, и в то же время я ее прекрасно понимаю.

Мне видится Майкл – упавший, искалеченный, одинокий.

Береги себя. Береги себя. Береги себя.

Нам разрешено подождать. Родители Майкла будут здесь через два часа.

82

Зачем Холли так сделала?

И почему я не додумалась отреагировать так, как посоветовала Лу? Все сразу удалось бы обратить в шутку. Почему я вечно торможу или зависаю как раз в те моменты, когда соображать надо молниеносно? Я застыла. В голове крутится одно и то же: как я отвергла его. Я знаю, что увидел Майкл – мою гримасу «фу-у, бе-е». Выражение брезгливости, антипатии, отвращения. Вот какое лицо я показала своему давнему другу. Поэтому он и сбежал весь белый, прямо в холодные пустые объятия мрачной ночи.

В меня просачивается страх. Не умирай. Пожалуйста, вернись живой и невредимый.

Разреши мне извиниться. Пожалуйста, разреши извиниться перед тобой.

Я ненавижу себя, даже сейчас я думаю только о собственном комфорте. Мне и вправду полегчает, если я смогу извиниться. Я тебе не друг, Майкл. Но если мне будет позволено извиниться, я сделаю это искренне, от всего сердца и больше никогда не обижу тебя.

Слезы все льются и льются. Любовь, жалость и презрение к себе, раскаяние, надежда, – все они вытекают из моего полного сожалений сердца.

Я рывком поднимаюсь на диване в кабинете доктора Квонг, который превратили в штаб чрезвычайного происшествия. Молнии, как из фильма ужасов, озаряют вид за окном.

Лу качает головой – нет, ничего нового. С неба доносится раскат грома, и мою сонливость снимает как рукой.

Чем хороша наша учительница рисования, мисс Боттрелл, так это техникой старой школы. Может, концептуальное искусство и не отнесешь к ее сильным сторонам, но в теории цвета она рубит как никто. Такие вещи сейчас не в моде, креативными их не особо считают, но мне нравится их знать.

Она учила нас одному упражнению. Держала апельсин перед большим листом белой бумаги для рисования и приговаривала: «Смотрим, смотрим. Продолжаем смотреть. Смотрим, не отвлекаемся». А через пару минут она убирала апельсин. «Продолжаем смотреть на бумагу. Что мы видим?» Те из нас, кто старательно таращились на апельсин, увидели яркое синее пятно – отсутствие апельсина. Противоположность апельсину. Анти-апельсин.

И вот теперь, когда Холли отошла в сторону, я вижу противоположность подруги, анти-подругу на том самом месте, где она стояла все эти годы. А еще вижу инфантильность в том, как я стеснялась Майкла. Он не тот, с кем общаются, когда больше не с кем, не шизик, за которым время от времени нужен присмотр. Он не просто напоминание о детстве и его пережиток. Он умный. Он знает себя. И меня. Он всегда был мне другом, несмотря на всю неопределенность и непостоянство моего отношения к нему.

Лу тоже там, в блестящем синем пятне. Друг, которому хватает смелости говорить правду, – совсем не то, что «честность» Холли.

83

(позже)

Ночь ничего не приносит.

Сейчас половина четвертого утра, подъезжает машина. Родители Майкла.

Не вполне понимаю, почему Сибилле и мне разрешили остаться здесь. Может, чтобы показать его родителям, что Майкл прекрасно проводил время в лагере «Катастрофа»: вот, пожалуйста, у него даже появились две симпатичные, неравнодушные подружки.

Родители кажутся милыми людьми, они встревожены. Мама обнимает Сибиллу и считает своим долгом сообщить мне, что Майкл рассказал им, какой у меня красивый голос и как он рад, что мы в одном классе на математике. Вижу, ей известно и про Фреда: с девушкой сына она говорила бы иначе.

Приезжает полиция.

Они провели поиски на обширной территории, прошли в обратном направлении по тропе и дальше на север, но продолжать в том же духе бессмысленно, пока хоть немного не рассветет – тогда они будут искать с вертолета, если небо прояснится.

Завывания ветра немного утихают, сменяются стонами, но дождь хлещет по-прежнему. Майкл обожает бегать в такую погоду, но об этом я молчу: вряд ли это воспримут правильно.

Не хочется даже думать, в каком настроении он был, когда вышел на пробежку ночью.

84

Я должна сделать хоть что-нибудь прямо сейчас, прежде чем все продумать, и я хватаю мегафон, с которым нас гоняют на учения по технике безопасности, и выбегаю прямо под дождь, щелкнув кнопкой.

Дождь льет стеной. Прямо водопад какой-то, под ним я промокаю до нитки за считаные секунды.

Я объявляю ночной темноте, школе, непримиримым стихиям и всей вселенной: Майкл, ты мой самый давний, самый лучший друг. Прости меня. Мне так повезло, что ты есть в моей жизни. Больше я никогда не подведу тебя.

85

(позже)

Я держу Сибиллу за руку. Она сидит в полотенце и накинутом капюшоне на мокрые волосы, и не прикасается к кружкам с горячими напитками.

Она страдает. Может, решила, что парень, готовый ради нее на все, выйдет из темноты, если она будет звать его как можно громче.

Он не вышел.

Лицо у нее бледнее, чем обычно. Невыносимо думать о том, насколько хуже ей станет, если Майкл так и не вернется.

86

Я не заслужила такой награды, но все-таки я увидела его первая.

Крошечный белый огонек, дрожащая в воздухе точка, похожая на светлячка.

На нем был налобный фонарик. Значит, он не сбежал, а вышел на пробежку.

Кто-то завизжал: «Живой!» (Это я.)

Хватаю Лу за руку, мы вместе выбегаем наружу, остальные кидаются за нами.

Я кричу, зову его по имени и никак не могу остановиться. Он добегает до конца тропы, выключает фонарик и моментально понимает, что происходит. И начинает объяснять, где был.

ДА КАКАЯ РАЗНИЦА? ОН ВЕРНУЛСЯ!

Я хватаю его за руки, крепко обнимаю, никак не могу отпустить. Я и плачу, и смеюсь.

И благодарю всех богов всех культов, какие когда-либо были изобретены, и все воинство ангелов, и помощников Санты, и вселенную, – всех, кто сегодня решил побыть благосклонным ко мне.

87

суббота, 24 ноября

Майкл, прибежавший в лагерь перед самым рассветом, удивлен и (всего полсекунды спустя) страшно смущен тем, что из-за него поднялся такой переполох. Он бегал шесть часов подряд.

Добежал до пика Уолкотта, объясняет он, снимая налобный фонарик.

Потом принялся извиняться: он не подумал, что его хватятся.

Доктор Квонг оглядывает его с головы до ног, сдерживает вздох облегчения, улыбается, переглядывается с родителями Майкла, качая головой, и обещает известить о возвращении ученика полицию и спасателей.

Сибилле, пожалуй, не помешала бы хорошая оплеуха, но я знаю, что значит ждать друга, поэтому приводить ее таким способом в чувство не собираюсь.

Майкл пытается обнять всех, кому это необходимо; его мать сдерживается из последних сил: теперь, когда выяснилось, что ее мальчик жив и невредим, она не собирается лишний раз конфузить его. Ее бьет дрожь, она скрещивает руки на груди, чтобы скрыть это. У отца вид сдержанный и усталый. Глядя, как он обнимает Майкла и хлопает его по спине, я понимаю: он был как минимум наполовину уверен в том, что Майкл просто совершает пробежку согласно плану. Майкл очень похож на него.

Счастливые вопли Сибиллы кое-кого разбудили: со стороны «Кливленда», корпуса, где живет Майкл, являются Бен и Хэмиш.

– Я сбегал до Уолкотта, – говорит Майкл, уже почти оправившись от смущения.

Я подаю ему стакан воды. Он благодарно улыбается, и я получаю свою дозу объятий. У меня непроизвольно вырывается громкий всхлип – а я и не подозревала, что до сих пор сдерживала его в себе.

Майкл пышет жаром, как печка, он насквозь промокший, потный и живой. Он наклоняется так, что наши глаза оказываются на одном уровне:

– Извини, что заставил тебя волноваться. Мне правда была необходима эта пробежка.

Снаружи приходят еще люди, узнав, что произошло. Бен одним из первых поздравляет Майкла: к объятиям добавляются рукопожатия и похлопывания по плечам.

– Вот это круто, старик, мне такую дистанцию нипочем не одолеть. Надо отдать тебе должное. – Этими словами он официально признает, что приз за наибольшую дистанцию и установленный рекорд этого семестра достается Майклу.

Бену неловко при виде зашкаливающей радости Сибиллы, но он понимает, что момент для ссоры не самый подходящий.

У Сибиллы нет времени ни на кого из нас, кроме Майкла.

– Я в порядке, – уверяет ее Майкл. Маленькая ложь, чтобы она хотя бы чуть-чуть поменьше волновалась.

Учителя, мисс Ладислав и мистер Эпстайн, появляются вдали на тропе; вид у них горестный, пока они не замечают в предрассветных сумерках Майкла.

Мистер Эпстайн подбегает и хлопает ученика по спине.

– Молодчина! Я знал, что ты не дурак. Только в следующий раз бери с собой на пробежку долбаный спутниковый телефон, ладно?

Все понимающе и сочувственно смеются, он извиняется за свои слова. Родители Майкла сердечно благодарят и его, и мисс Ладислав.

Мисс Ладислав уверяет, что чувствовала: с Майклом все хорошо, ведь на следующей неделе лунное затмение, и она даже предлагала коллеге поспорить на сто долларов, что Майкл ни за какие коврижки не пропустит его. Но мистер Эпстайн спорить не стал, потому что был такого же мнения.

Доктор Квонг спрашивает родителей Майкла, не вызвать ли врача. (Нет, отец Майкла сам врач.) Он спрашивает, все ли с мальчиком хорошо, и тот отвечает: с ним полный порядок. Не падал ли он? Головой не стукался? «Нет», и этого ответа его отцу оказывается достаточно.

У Майкла на лице пара царапин – небольших, накладывать швы не требуется. Его отец говорит, что ему, пожалуй, нужны только еда, горячий душ и сон. Они очень сдержанны друг с другом.

Доктор Квонг гонит нас всех поспать до завтрака и объясняет: давайте дадим Майклу и его родителям хоть немного побыть наедине. И все мы уходим.

Когда стало известно, что Майкл исчез между одиннадцатью часами и полуночью, никто не додумался посмотреть на общую таблицу пробежек, в которую он внес новую запись.

88

Провалившись глубоко в сон, я вижу, что старательно складываю мелкие ракушки и пуговицы в коробочку, зная, что должна как следует наполнить ее, замечаю среди содержимого молочные зубы и мелкий жемчуг, задумываюсь, оставить их там, среди пуговиц и ракушек, или вынуть и начать заново, когда резкий голос Холли вырывает меня из сна и странным образом тревожит: «Вы двое что, лесбами заделались? Так я и знала».

Слегка приоткрываю один глаз: Энни и Лу выходят из ванной вместе. Свет мягкий, рассеянный; наверное, солнце взошло час назад.

Волна благодарности: Майкл вернулся невредимым.

Волна раздражения: Холли.

Волна изнеможения: мне бы еще поспать. Кидаю в Холли подушкой, требую, чтобы она заткнулась, но, несмотря на всю сонливость и усталость, с удовольствием слушаю, как огрызается Лу:

– Не то чтобы мне очень хотелось говорить с тобой, но нет, не заделались.

– И вообще это не твое дело, – добавляет угрюмая и усталая Энни.

– И кстати, мои родители – обе женщины, – продолжает Лу.

– Две женщины? – переспрашивает Холли. – У тебя две матери?

– Моя мать – Мэгги, другая мать – Бифф. На самом деле ее имя Элизабет, но ее всегда звали Бифф, потому что так выговаривал длинное имя ее младший брат – «Лиффабифф».

– Фу, гадость. Ты хоть знаешь, кто твой отец?

– Мой дядя Джеймс, брат Бифф. Тот самый, который не мог выговорить ее имя.

– Это же долбаный инцест, – заявляет Холли.

– Ого! А ты не только выглядишь глупо – ты и вправду дура. Моей маме он не родственник. Он был их донором. Это значит, что биологические узы у меня есть не только с Бифф, но и с мамой, вот и все.

– Отстой.

– Нет, черт возьми, а теперь заткнись, – приказываю я.

– Ага, защищаешь их! – отзывается Холли. – Так что вы все-таки делали в ванной вдвоем?

Она не уймется, пока не услышит ответ.

– Вы все так меня запугали, что я одна зайти туда боюсь. Лу меня караулит, – объясняет Энни.

– От кого?

– От Мейзи и Серого человека, конечно. А ты на кого подумала, глупая? – спрашивает Энни, накрывает голову подушкой и зарывается поглубже под одеяло.

Мне надо еще поспать, а потом – решить, как я буду мириться с Майклом.

89

вторник, 27 ноября

Нам разрешили сходить в поход вместе. Только вдвоем. С чего вдруг?

Может, все испытали такое облегчение оттого, что Майкл не убежал из лагеря и не покончил с собой, что решили нарушить правила? Или родители попросили начальство проявить терпимость. А может, кто-то заметил, как у него дергается глаз. Или за нас попросили мои мамы. Или замолвила словечко Мерилл.

Мы направились на плато Белых эвкалиптов – место злополучной тусовки, на которой не было ни одного из нас. Устроим пикник. Никуда не будем спешить.

Мы растянулись между пружинистой травой и бездонностью неба. Трогаем жесткие лепестки бессмертников. Слышим только птиц и пикирующих стрекоз. Здесь лишь мы. Ешь. Дремли.

Читай.

Майкл начинает.

– Знаешь белые эвкалипты?

– Знаю.

– Они выживают в таких суровых условиях, выдерживают такое буйство стихий, что частично погибают. Но у них есть способность наращивать новую древесину вокруг старой, умершей. Так они и приобретают причудливые и прекрасные формы. Они крепче и сложнее устроены, чем, допустим, другие виды эвкалиптов – например, косой или перечный, растущие ниже на склонах гор, там, где их защищает мягкий климат.

– Спасибо. В таком чудесном ключе я об этом никогда не думала, – замечаю я.

Мы переглядываемся.

– Я ведь о себе говорил, – объясняет он. – Я не сломался после того, как Сибилла публично отвергла меня и я стал посмешищем.

На нас нападает смех. Мы смеемся каждый над своей ролью.

– Хочу быть белым эвкалиптом, – говорю я. Нужна возвышенная метафора, чтобы залечить сердечные раны.

– Мое сердце исцелится, я смотрю в перспективу.

Он поднимает что-то с травы. Это мертвая стрекоза.

– Возьмешь ее?

– Охотно, – соглашаюсь я.

Он протягивает стрекозу, я осторожно убираю ее в коробку для образцов, которую достаю из рюкзака. Стрекозы определенно значатся в моем списке десяти самых прекрасных вещей во вселенной.

Я знаю, что буду хранить ее вечно, смотреть на нее и вспоминать этот день. День, когда я ощутила надежду и поняла, что горе отступает. День, когда моя улыбка вспомнила, как работать без лишних указаний. Я буду помнить, что в этот день будущее пробудилось, потянулось и снова раскрыло мне объятия. И оказалось, что вполне возможно покинуть комнату, где живешь, не строя далеко идущих планов.

Мне надо выплакаться, потому что вся эта радость означает, что я делаю еще один шаг прочь от тебя, Фред.

Я могу плакать в присутствии Майкла. Я доверяю ему, как доверял бы и ты.

– Именно такими я представляла себе в детстве крылышки фей и эльфов.

Я говорю о стрекозе, но Майкл понимает, что не она вызвала у меня слезы.

90

Я решила: пусть мое письмо будет как можно больше «присыпано» словами из девяти букв.

Я читаю его.

Дорогой Майкл,

релятивно моей гнусности и жестокости, я неуклонно и терпеливо прошу извинений за мой варваризм как результат моего одиозного и мерзкого проступка, чтобы загладить вину за никчемные отношения с противной и каверзной Холли.

Мое кошмарное слабоумие стало для твоего толкового понимания полнейшим сюрпризом.

Получение отпущения грехов освободит меня, приглушит сердечные страдания, сделается утешением, сможет, как лекарство, успокоить, перепишет махинации и отвергнет все, что наболтали дебилоиды.

Примитивы, отморозки и хулиганье будут вызывающе и отрывисто пресечены как пригоршня ссохшихся скорлупок.

После этого скорбного инцидента мы, может быть, возвратим достойное и свободное отношение, обжитость и континуум, бальзамин на мою душу, прочность подлинных отношений, и ты снова станешь мне бесценным товарищем?

Я воображаю себе дружбу вереницей дней, которые будут соединять нас и служить как прибежище и святилище для разбитой вдребезги, бессонной простушки (меня), и помогут возмужать такому, как бесценный, волшебный, роскошный (я знаю, что это уже перебор, но мне хотелось, чтобы получилось изобильно), идеальный (ты).

Ябыхотела (слитно!), чтобы этот водоворот и гиперболы в нем стали предтечей сердечных возвратов к благодати.

Тоненькую волосинку, которая определит конец моим терзаниям по вине моей же безмерной бестолочи, ты, надеюсь, разрежешь в обеденный час (а то уже невтерпеж).

Милостиво взгляни на мою горестную парадигму, произнеси, что мое глубинное несчастье поправимо, и твой достойный панегирик встретит дружеское одобрение.

Мы будем упиваться в блаженном ликовании, увиливать от абсурдных умолчаний, взлелеяны, бодры, как сангвиник, и больше никогда не знать мытарства.

Феттучини.

Сокровища.

На этом прекращаю свой хронограф.

Твоя в будущем готовая доблестно встречать преградой каждый катаклизм –

Сибилла (чмокичмок)

(Бесспорно, щедрейшие порции вкуснятин, нектарины и тамарилло, будут моим угощением, если ты удостоишь вниманием мое ничтожное обиталище.)

Отваживаюсь поднять взгляд.

Он улыбается.

– Ты меня сразила «бальзамином на душу».

– Я позволила себе несколько раз смошенничать.

Он серьезно кивает.

– Ничего.

Я возвращаю его письмо в заклеенном конверте.

– Я не читала его.

– Можешь прочитать, если хочешь; все это ты уже знаешь, – говорит он. – И уже слышала подредактированные избранные места.

Я качаю головой.

– Нет-нет, только так я могу доказать, что я твой друг.

– Я знаю, что ты мой друг, Сибилла.

От радости я словно взлетаю.

Боль исчезает бесследно.

Вот теперь можно заняться делами, выяснить, как, черт возьми, развиваются мои отношения с Беном, посмотреть, чтобы все было в порядке к концу семестра. Потому что наконец начался обратный отсчет – последние десять дней. Я мечтала об этом с первого дня. Но при этой мысли я почему-то чувствую укол боли, а не прилив радости. Ну вот, только ностальгии мне и не хватало…

91

Энни, кажется, помешалась на грядущем астрономическом событии – лунном затмении.

Кого-то угораздило показать ей «Меланхолию» – отличный фильм, в котором курс, по которому движется планета Меланхолия, может или привести, или не привести к столкновению с планетой Земля. Внимание, спойлер: все-таки это был курс на столкновение, и в последней сцене Меланхолия ударяется об Землю, оглушительный «бум», вспышка, и все, всем спокойной ночи. Мы смотрели его в корпусе «Беннетт», сгрудившись вокруг макбука, и когда все кончилось, некоторое время сидели в потрясенном молчании.

В фильме один из героев делает простой прибор для того, чтобы следить за положением Меланхолии относительно Земли и измерять его: круглая проволочная петля на одном конце палки, если посмотреть сквозь нее, дает возможность определить, становится ли планета меньше (то есть удаляется) или больше (приближается) относительно окружности петли.

Так вот Энни сделала собственный измерительный прибор из проволочной петли и палки и постоянно беспокоится, что Луна столкнется с Землей.

Все мы по очереди в течение дня напоминаем ей, что «Меланхолия» – просто кино. Выдумка. Вообще нет такой планеты – Меланхолия. И Луна не врежется в Землю. И так далее.

Но эта девчонка считала – и наверняка втайне продолжает считать, – динозавров мифическими существами, так что ей не составит труда поверить, будто все мы пудрим ей мозги насчет опасности столкновения с Луной.

– Вот и в кино все верили, что Меланхолия никуда не врежется, а она врезалась! Откуда вам знать, что будет с Луной?

Ну и как вести спор, если в доказательство приводится сюжет художественного фильма?

Вдобавок она до сих пор не знает, что означает слово «буквально», а это не предвещает ничего хорошего для ее будущего – или нынешнего – изу-чения английского. К примеру, вернувшись после выходных с новой стрижкой, она твердила всем, кто соглашался слушать: «Я выгляжу буквально как кусок дерьма». Мы пытались объяснить ей: это означает, что она похожа на такую большую коричневую штуку в форме багета, без глаз, рук и ног. А она смотрела на нас, как на чокнутых, чем доводила всех до истерики и сама раздражалась все сильнее. «Вы что, обкурились? При чем тут вообще багет?»

– Ни при чем, – ответил Винсент. – Они просто не хотят говорить, что это значит, что ты выглядишь как гигантская какашка.

– А ты не суйся. Тебя вообще слушать противно, – заявила Энни. – Домой бы сейчас! От вас меня буквально тошнит.

– Да нет же, – начала объяснять Лу, – на самом деле «тошнит» тебя от нас совсем не буквально – если мы не вызвали у тебя жар или рвоту…

Энни совсем извелась от беспокойства, когда ее проволочная петля, кажется, показала, что Луна действительно приближается к Земле, то есть стала выглядеть больше по сравнению с окружностью проволочной петли.

Во время «одиннадцатки» Майкл отвел ее в сторону, и пока Энни нервно ела два ломтика лимонного пирога, подробно, с наглядными схемами объяснил ей про лунный цикл, – то есть проявил больше заботы и пообщался с ней теснее, чем обычно с малознакомыми людьми.

Он рассказал, что в тот момент, когда Луна выглядит на четырнадцать процентов больше и светит примерно на тридцать процентов ярче, чем обычно, она все равно находится на расстоянии примерно двухсот сорока тысяч миль от Земли.

– С каких это пор ты так внимателен к таким людям, как Энни? – спрашиваю я и в очередной раз втайне вздыхаю с облегчением, думая: как же хорошо, что он здесь. Он невредим. Слава тебе, вселенная.

Он смотрит на меня.

– Хороший вопрос. Строго говоря, это не так. Я объяснил ситуацию с Луной потому, что узнал: Энни беспокойством довела себя до бессонницы, а значит, и Луиза теперь не высыпается, потому что именно с ней Энни делится своими опасениями.

– Лу и Энни подруги?

– Пожалуй, не «подруги», но Луиза… сочувствует ей.

Она такой хороший человек, что находит время выслушать Энни, и замечает, что та в самом деле боится столкновения планет, призраков в ванной и прочего. Раньше я тоже была такой. Но в этом семестре очутилась среди тех, кто разговаривает с Энни только для того, чтобы посмеяться над ней.

92

воскресенье, 2 декабря

Наконец-то лунное затмение.

Мы с Сибиллой выходим последними и останавливаемся, озаренные инопланетным оранжевым светом Луны.

К телескопам очередь – благопристойная вереница увлеченных ботанов. Мое имя тоже есть в списке. Я хочу увидеть, как на поверхности Луны сдвинется тень. Времени у нас навалом.

Народ, далекий от науки, довольствуется тем, что стоит в сторонке, разглядывает Луну невооруженным глазом и передает друг другу несколько биноклей.

Холли так жутко замерзла, что жмется ко всем подряд. Девчоночий бред, который она несет, раздражает меня. Нет, ну в чем проблема? Холодно тебе? Так надень куртку.

Луну медленно закрывает тень Земли, свет тускнеет, мерцание каждой звезды становится ярче.

Пока ночная тьма сгущается, а все вокруг ахают, охают и не сводят с неба восторженных глаз, я успеваю заметить, как Холли поворачивает к Бену запрокинутое лицо.

Во время лунного затмения мы, Земля, заслоняем то, что находится прямо перед нашими глазами, – Луну.

93

Мы с Лу чуть не пропустили все – убирали кухню «Беннетта» после поедания кекса. Не дай бог забыть на кухне корпуса хотя бы одну липкую вилку: здешним муравьям неведом страх. Они как будто начитались рекламных материалов школы, и теперь максимально пользуются всеми возможностями, проявляют инициативу и демонстрируют лидерские качества, действуют сообща и радуются удобствам наших архитектурных сооружений.

Нам с Лу достался один на двоих, но довольно мощный бинокль. Скоро ее очередь смотреть в телескоп «Мид» на спортплощадке, вместе с другими поклонниками науки. Оказалось, затмение и вправду потрясающее, тут нет никаких преувеличений. Луна сияет красно-оранжевым светом, мы как будто стоим на новой планете. На меня нахлынула волна веры и надежды на то, что я все сумею уладить. Я как будто вздохнула свободно впервые за последние две недели. Несмотря на все опасения, я продержалась почти целый семестр в этой дикой глуши и выжила.

Оглядываюсь в поисках Бена и замечаю, что Майклу повезло очутиться у телескопа в самое лучшее время. Они с мистером Эпстайном обсуждают что-то так вдохновенно, будто попали в астрономический рай. Майкл подходит к нам с известием: он видел кратер Коперник и во время затмения Луна выглядит так, будто от нее кто-то отгрыз неровный кусок. Когда тень соскальзывает с поверхности сияющей Луны, становится чуть светлее, и я вижу Бена. Поднимаю руку, чтобы помахать ему, но в толпе он не замечает меня. Он стоит рядом с Холли, наклонив к ней голову.

Ревность больно жалит и вызывает паранойю.

Холли улыбается и смотрит на Бена снизу-вверх. Они просто болтают. Но я все равно чувствую легкий укол разочарования: рядом с ним должна стоять я.

94

За мгновение до того, как я проснулась в два часа ночи, я все поняла. По адреналиновому скачку. И боли в сердце.

Ревность больно жалит и вызывает паранойю.

Холли улыбалась Бену. Они просто болтали. Но когда она отошла от него, она разжала пальцы на его руке.

Оказалось, что эта деталь, которую я уловила периферическим зрением, врезалась мне в память, хоть в то время я и не придала ей значения.

Нет, люди все-таки не боги.

Я перехватила Бена перед самым завтраком. И если хотите, считайте меня дешевкой, но я применила ту же уловку, что и Холли. Нечестно? Само собой, только мне теперь плевать на такую честность.

– Она тебе сказала? – ему хватает совести выглядеть пристыженно, и в то же время он не верит, что Холли проболталась о том, какую игру они затеяли. – Вообще уже не понимаю, что происходит. Как-то все по-дурацки вышло. А как получилось, что она призналась?

– Вы условились ничего не говорить?

– Н-ну… да.

– У вас так много общего – то вы решаете что-то рассказать мне, то ничего не рассказывать, то оцениваете мои недостатки как лучшие подружки…

– Ладно, язви сколько хочешь, но может, на этом все-таки закончим? И пойдем дальше?

– И она поцеловала тебя, верно?

– Однозначно.

– И ты поцеловал ее в ответ, – говорю я твердо и риторически, как будто знаю, что это правда, и жду удара.

– Это она тебе сказала? У-у… знаешь, не ожидал.

– А я – еще меньше.

– Да уж, наверное, – он старается не смотреть мне в глаза, и это даже к лучшему, потому что я ни в коем случае не собираюсь намекать ему, каким подлым приемом воспользовалась.

Если бы в этот момент мне хватило дыхания закричать, звук мигом поглотила бы черная дыра моего разочарования. Я отворачиваюсь.

Он говорит:

– Да это вообще ничего не значит. Ты же понимаешь, одного твоего слова достаточно, Сиб.

И это слово – «прощай».

95

– Что?.. Ничего не было! Кто тебе сказал? – Глаза Холли сверкают. Это мне знакомо. Она в центре внимания. Мы здесь только вдвоем, но ей все равно важно быть главной.

– Кто поведал мне это «ничего»?

– Я хотела… то есть это ничего не значит, просто поцелуйчик во время затмения. Так, лизнуть – и все.

Она еще и шутит? В самом деле?

Поскольку мне уже известно, что это правда, я сама не вполне понимаю, зачем я настаиваю, чтобы она призналась, словно хочу выжечь признание на своем теле. Как клеймо предательства. Доказательство его значимости. И заставляю ее произнести эти слова вслух.

– Ты целовалась с моим парнем?

– А разве не ты сказала ему, что больше его не хочешь? Он ведь, в сущности, свободен, так?

– Он доложил тебе о нашем разговоре, и ты решила, что пора начинать клеиться к нему? И что же было дальше?

Но мне уже ясно, что этого я знать не желаю.

Хватит называть эту девчонку подругой.

– Ты ведь даже не ценишь его по-настоящему, Сиб. Признайся честно.

Признаться? Меня потрясает ее откровенность.

– Ладно. Может, я и не заслужила, но мне нужна подруга получше тебя. А тебя мне жаль.

Я смотрю на нее. Если скажу еще хотя бы слово, обязательно расплачусь.

Пора уходить.

Я отворачиваюсь, мысленно благодаря небеса за то, что у нас день тестов, так что ни у кого не будет времени на пустую болтовню и никто не заметит, что я разгуливаю с рукояткой кинжала, торчащей из спины между лопатками.

96

«Кульминация опыта жизни в лагере «Маунт Фэрвезер» – одиночные походы. Новые навыки выживания, независимость и умение полагаться только на себя дают возможность каждому ученику выдержать это важное индивидуальное испытание. Одиночный поход часто называют самым запоминающимся событием всего семестра».

Я все-таки отважилась. Надеюсь, не пожалею о том, что передумала.

Я выбираю самое близкое место из всех возможных. Если случится что-нибудь ужасное, я добегу до школы за пару часов. Соглашаюсь на доставку продуктов учителем. Беру с собой походную рацию и спутниковый телефон на всякий случай. Я настолько не-одинока, насколько это вообще возможно в одиночном походе. Но я буду одна, вдали от Холли и Бена, и, независимо от моего желания, я должна это сделать. «Теперь я все решаю сама», – говорит притворяющаяся смелой «я», обращаясь ко мне-трусишке.

Я беру с собой кусок свежей семги на ужин. Четыре минуты – с одной стороны, две – с другой. Рыба, не пережаренная Присциллой, – блаженство. Я ем ее с салатом из авокадо, помидоров и красного лука, заедая булочкой с толстым слоем масла.

Еще у меня есть шоколадный пудинг и немного шоколада на потом.

Боязнь очутиться одной в дикой глуши не дает разыграться моим душевным мукам после расставания с парнем и предательства подруги. А еда приятно отвлекает и от того, и от другого.

Я ем, сидя возле палатки и чувствуя себя такой отважной, какой только может быть трусиха с разбитым сердцем. А это значит, что мне очень страшно, потому что все они здесь, знакомые страхи, расселись рядом со мной вокруг костра. Можно идти как угодно быстро и далеко, и в каком хочешь направлении, но они все равно догонят тебя.

Незнакомец или незнакомцы, изнасилование, похищение.

Псих, убийство.

Пьяные охотники, случайная смерть от шальной пули.

Укус змеи, запоздалая помощь.

Рассеянность, падение на ровном месте, если среди ночи вздумалось выйти пописать. Болезненный открытый перелом, зазубренные края кости, торчащие из рваной раны, обморок, спутниковый телефон вне досягаемости. Нападение диких зверей (привлеченных запахом крови) в темноте. Помощь, пришедшая слишком поздно, поэтому не спасшая от ампутации.

Бешеные коровы, топчущие палатку, удар копытом в голову, смерть от черепно-мозговой травмы до прибытия помощи, или, еще хуже, состояние овоща, когда общаться можно единственным способом – моргать. Одним глазом.

Позднее проявление симптомов астмы. (Все когда-нибудь случается впервые.) Смерть от приступа. И никакого ингалятора, само собой, ведь до этого приступов астмы не было ни разу.

Ну что? Все в сборе? Всех перечислили? Ждем еще кого-нибудь? Нет? Я делаю несколько глубоких вдохов, сообщаю собравшимся гостям (страхам), что вероятность каждого из них стремится к нулю и что я не желаю проводить ночь в их компании. Увы, уходить они не собираются, но по крайней мере, я высказалась.

Я разрешаю себе задуматься о Холли и смаргиваю слезы, хлынувшие ручьем.

Ты ведь не всегда была такой…

Летом после шестого класса ты ездила вместе с нами к океану, и там мы поклялись, что всегда будем лучшими подругами.

Мы провели там три чудесных недели. Папа завозил нас на глубокую воду со стороны океана, помогал правильно ловить волну и учил разбираться в ветре. Я уже знала про зыбь и все такое, но тебе это было в новинку.

Мама разрешила нам не мыть голову. Мы заявили, что мы – дикарки с пляжа Санта-Каса, и уже через несколько дней общения с солнцем, морской солью и без мытья мы обзавелись роскошными лохматыми прическами, как у Гермионы Грейнджер.

Мы лепили из песка русалок с распущенными волосами из водорослей и хвостами, украшенными ракушками.

Мы потихоньку посматривали по сторонам в поисках мальчишек, но те, какие нам попадались, нас не впечатлили. И потом, в то лето мы были страстно влюблены в Гарри Поттера, а разве простой мальчишка может тягаться с мальчиком, который выжил? Я всеми силами старалась забыть, что уже вытянулась и переросла Дэниела Рэдклиффа.

Мы стояли на берегу зеленого океана на мягком мокром песке, хихикали и ерзали туда-сюда, пока не погружались по щиколотку или даже по голень.

Ты не помнила себя от счастья, узнав, что на каникулах у нас принято как минимум дважды в неделю заказывать еду навынос и есть всевозможные сухие завтраки, которые в другое время нам запрещали. Всякий раз мы садились за стол зверски голодные. Нам не хотелось домой, обидно было терять два часа блаженства на солнце, но мы жадно вгрызались в рулеты с салатом. А к семи часам у нас уже урчало в животе, и мы с нетерпением ждали ужина. Моих родителей было так легко уговорить свозить нас после ужина в Квинсклифф за рожками мороженого.

Мы делились мечтами и секретами в темноте, уткнувшись теплыми лицами в прохладные хлопковые наволочки, и уже через несколько минут нас затягивало в темный водоворот освежающего сна, такого глубокого, каким он бывает только после дня, проведенного на пляже.

Тебе было весело с нами, мне не приходилось соперничать за твое внимание. Даже Шарлотта, которая всегда мечтала иметь такую сестру, как ты, а не я, гостила в Сиднее у бабушки и дедушки.

Когда снова началась школа и появилась Тифф, половину твоего времени стала отнимать компания, которая быстро собралась вокруг нее. Ребята мне нравились, но я считала их слишком уж крутыми для меня. И даже для тебя – немного, до недавних времен. Прыщи, очки, наивность, отсутствие дизайнерской одежды, нос, который вырос, опережая остальные черты лица, мертвенно-белая кожа, – по-прежнему не в моде, несмотря на вампирские романы, – да еще Майкл в друзьях… ох, думала я, хорошо еще, что ты вообще обращаешь на меня внимание.

Сейчас я смотрю на шестиклассников и думаю: они же совсем еще дети. Но в то время я была уверена, что раз уж мы прожили вместе идеальное лето, это что-то значит, и если мы так близки, по крайней мере, зерно нашей дружбы уцелеет.

Наша дружба представлялась мне невидимой золотой нитью, соединяющей нас. Тебе я об этом никогда не говорила: ты сказала бы, что это «детский сад». И вправду по-детски. Но я смотрела на это сквозь пальцы, как и на многое другое. Не обижалась, когда меня высмеивали и отвергали, потому что твердо верила в нас и знала, что ты вернешься.

И ты всегда возвращалась.

Но как же я ошибалась насчет золотой нити.

Больше нас ничто не связывает.

Просто мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять это.

Для меня то лето было волшебством. Для тебя – лучшим из всего, что на тот момент подвернулось.

Невозможно испытывать больше отвращения, чем чувствую ко всему этому я.

Невозможно сильнее меня бояться темноты и того, что в ней не видно.

Невозможно печалиться сильнее меня из-за того, что я видела.

У меня теперь есть большая крепкая палка – скорее ветка, – чтобы сломать ее о чью-нибудь голову, если мне придется защищаться.

Я даже не собираюсь прикидываться смелой. Просто попробую пересидеть ночь здесь.

Глубоко за полночь я ползком забираюсь в палатку и засыпаю. В свете нового дня мое положение выглядит особенно дерьмовым.

Осталось продержаться еще один день – и домой.

97

Здесь есть традиция «последней ночи». Нам полагается провести всю ночь в зале собраний. Всем вместе, и мальчикам, и девочкам. То, что было строго запрещено весь семестр. Забыто правило «на расстоянии шага». По-моему, тысяча лет прошла с тех пор, как я мечтала провести эту ночь с Беном.

Все приносят с собой одеяла, подушки или спальники. Зал вскоре превращается в гигантскую шевелящуюся массу, все устраиваются по принципу дружеских связей. Возникает и более подозрительная возня, но большинство ограничивается невинными позами в обнимку.

Установили экран, потушили свет. Предстояла церемония награждения призами, кто-то подготовил концертные номера, ожидался показ фильмов, и вдобавок – «наша» песня и слайд-шоу по итогам семестра. Тематическую песню мы выбирали все вместе, голосованием: оказалось, кое для кого это больной вопрос.

Наша песня – Changes[26]. В конце концов Дэвид Боуи просочился повсюду и стал незаменимым. И вдобавок – идеальным компромиссом в непримиримом споре хардкора и мейнстрима. Потому что его фанаты оказались политически подкованными и ухитрились провести эффективную рекламную кампанию.

На снимках все показаны вместе с соседями по корпусам, в спортивных костюмах, в пижамах, в костюмах для постановок, слипшиеся в один живой ком после мучных бомб и перестрелок из водяных пистолетов, на финише заключительной шестимильной пробежки, и Changes служит звуковым фоном для фрагментов и обрывков времени, проведенного здесь.

Пока все смотрят, наши собственные воспоминания, опыт и эмоции вливаются в крошечные щелочки между пикселями, у нас наворачиваются слезы, мы наполняемся сентиментальным умилением к проведенному в лагере и уже истекающему времени. И несмотря на то, что в письмах к родителям мы жаловались абсолютно на все, с чем только довелось столкнуться, большинство из нас вскоре наверняка уверуют, что это был из ряда вон выходящий семестр, время, когда мы взрослели и становились собой. Дышали воздухом вдали от своих семей. Учились независимости.

Поэтому чуть ли не у всех сидящих вокруг увлажняются глаза. Наш опыт разворачивается на экране, раскрываясь в панорамных кадрах, в насыщенных цветах, и снимок, на котором мы с Беном сидим вместе за обедом, вызывает волну вздохов и ахов, плач по тому, чего никто – кроме нас двоих, и то недолго, – не хотел и не поддерживал в то время, по нашим аномальным отношениям, которые нарушили представления окружающих о крутизне и стремности. Пятиминутная петля ностальгии уже сжалась вокруг нас.

Я невольно оглядываюсь в поисках Бена. Он сидит вместе с другими гребцами, а не с Холли – в силу своей осмотрительности (или дипломатичности?). Он смотрит на меня, делает кивок наоборот, вскидывая голову, улыбается и пожимает плечами. Весь его вид говорит: слушай, было прикольно. Но после секса обратно уже не повернешься. Или повторяет: ты только скажи, достаточно одного слова. Как обычно, я без понятия, что он имеет в виду.

Мой ответный взгляд на него выражает нечто среднее между безразличием и да пошел ты – надеюсь, что так. Я сжимаюсь в тысячу складок, чтобы скрыть вытягивающее душу разочарование: ведь какие-то полминуты ты был моим прекрасным принцем.

После окончания презентации, способной растопить родительские сердца, свет прибавляют, на сцену выходит Лу. Еще песня? Нет.

– Я пообещала одной своей подруге, будущему кинорежиссеру, что за этот семестр успею снять фильм, который насмешит ее. Так что это для Джейни, которой сейчас здесь нет.

Свет снова гаснет.

Мы в корпусе «Беннетт». Покадровая анимация: шлепок голубой замазки собирается в шарик, становится колбаской, потом второй шарик, поменьше, следует примеру первого. На заднем плане появляются и исчезают девчонки, освещение меняется с утреннего на дневное и обратно, а решительные колбаски из голубой замазки продвигаются гусеничным ходом пядь за пядью, катятся, извиваются, ползут через пространство кадра из кухни, по столешнице, вниз по ножке стола, по полу нашей спальни. Они просто прелесть, а движутся так, что сразу виден их характер; зрители смотрят не отрываясь. В движении фигурки постепенно собирают на себя пушинки, волоски, волокна, траву, и наконец, порядком потрепанные, грязные, шерстяные взбираются по столбику кровати и по складкам одеяла направляются к спящей… Холли? Потешный у нее вид: рот приоткрыт, губы обвисли и обмякли, на щеке блестит дорожка слюны, сон глубок. Одна гусеница с удобством располагается у нее на переносице, как огромная косматая монобровь. Вот теперь зал дружно хохочет.

Я озираюсь в поисках Холли; она сидит рядом с Тифф, выражение ее лица предвещает грозу, пока она не замечает, что я наблюдаю за ней. Ей приходится реагировать. Она из тех, кому обязательно надо быть автором розыгрыша. А не его жертвой.

Вторая гусеница, поменьше, притворяется усами над верхней губой Холли, лицо которой слегка подрагивает и кривится – даже сквозь сон она чувствует на нем посторонний предмет. Концы усов лихо закручиваются кверху.

Смех перерастает в дикий рев и гогот, я не свожу глаз с бывшей подруги, вынужденной подстраиваться под ситуацию и делать вид, будто ей так же весело, как и остальным. Это ее добивает. Она терпеть не может выглядеть глупо.

Маленький фильм заканчивается.

Лу говорит:

– У меня два комментария: красота не в словах, а в делах. И еще: если планируете снять фильм методом покадровой анимации, имейте в виду, что это занятие отнимает в десять раз больше времени, чем можно предположить. Так что я вас предупредила.

Пока Лу стоит на сцене, кто-то громко просит ее спеть.

Она исполняет грустную песню, что-то о предательстве, и я почти уверена, что поет она ее для меня. Я вижу, как Майкл медленно кивает, глядя на сцену, и понимаю: он уверен, что Лу поет для него. Холли жадно глазеет на Бена, который игнорирует ее: песня подходит и ей.

Так что все мы довольны.

Потом еще несколько человек показывают комедийные сценки, поют, играют музыку, но я уже отключилась.

Завтра в десять утра приедут автобусы, чтобы увезти нас обратно в город, в цивилизацию, а до того мне надо успеть побывать на свидании и встретить рассвет.

98

Мы с Лу и Майклом на цыпочках пробираемся между спальными мешками и храпящими телами и выходим на улицу, в почти наступившее утро последнего дня нашей дикой жизни.

Крыша зала собраний, на которую мы карабкаемся, влажная от росы, но у нее широкий удобный гребень, где мы устраиваемся в объятиях окрестных гор, не испытывая страха перед падением.

Майкл мечтательно улыбается, Лу утирает счастливо-несчастные слезы, а солнце тем временем рассекает ночь.

Я раскидываю руки и обнимаю их обоих.

99

пятница, 7 декабря

Представляешь, на крыше вместе с Сибиллой и Майклом мне стало грустно, что это наше последнее утро в лагере, – несмотря на то что я часто и страстно мечтала, чтобы поскорее закончился этот семестр.

Какая же мы невозможная пара – жив и мертв, два кратких слога, и вместе им не сойтись, и прочее.

Когда я вижу, как солнце отделяет горы от неба в наш последний день… Я вижу это вместе с моими новыми друзьями и вижу это для тебя, Фред.

Больше я ни за что не позволю тебе умереть. Ты всегда будешь частью меня и взгляда, которым я смотрю на мир.

100

Небо светлеет слишком быстро. Скоро придет время съесть завтрак и укладывать вещи. Мы встаем, потягиваемся, готовимся слезать, и мысль о том, что больше мы не будем видеться каждый день, кажется невообразимой.

– Тебе надо встречаться с Лу, – эти слова вырываются у меня сами собой, я так же изумляюсь им, как двое моих слушателей. Да, эта мысль назревала уже давно, но… неужели я произнесла ее вслух?

Майкл, лучше знакомый с моей способностью ляпать все, что придет в голову, оправляется первым.

– Луиза еще очень долго никому не захочет отдать свое сердце.

Подруга мрачно и согласно кивает.

– Я тоже, – произношу я, вспоминаю Бена и, как всегда при мысли о нем, чувствую укол в сердце.

– И я, – Майкл смотрит на меня.

– Так что – здравствуй, лето клуба одиноких сердец! – кричит Лу.

Мы смотрим друг на друга. И решаем, что это как раз то, что надо, – прокричать горам правду, когда солнце уже взошло.

Благодарности

Сердечное спасибо вам – Майкл Браун, Андреа Клаберн, Грир Клеменс, Каз Кук, Клэр Крейг, Кэт Кроули, Роузи Каммингс, Кейтлин Детвейлер, Деби Энкер, Джилл Гринберг, Филиппа Хокер, Ник Хеде, Джулия Хейуорд, Симмони Хауэлл, Пенни Хьюстон, Элизабет Хант, Фаррин Джейкобс, Алекс Кей, Тесса Кей, Джули Ландвогт, Луиза Лаварак, Али Лавау, Вайолет Ленард, Джо Лайонс, Мелина Марчетта, Алекс Маккомб, Оливия Маккомб, Черил Пьентка, Маделин Райан, Том Райан, Саманта Сейнсбери, Джейн Салливан, Пенни Танги, Адель Уолш, Джорджия Вуд, Зоуи Вуд и особенно Джейми Вуд.

Благодарю компанию Arts Victoria

Работа над этой книгой частично совпала по времени с написанием «Шести невероятных вещей», и я еще раз благодарю сообщество Varuna, «Дом писателя» за Элеонор Дарк, Лолу Мэтьюз, «Писателей Виктории» и Национальный трастовый фонд за «Мастерскую писателей Гленферн», а также Читательский фонд.

Примечания

1

Savers (англ.) – магазин с низкими ценами, выручка которого идет на благотворительные цели. – Здесь и далее прим. пер.

2

Молодая свободная женщина (фр.).

3

Babysitter (англ.) – няня.

4

Пер. Е. Александровой.

5

Героиня мультфильма «Дарья», замкнутая и циничная отличница, живущая в типичном американском городке.

6

Героиня одноименного сериала. Четырнадцатилетняя девушка, ведущая двойную жизнь. Днем она обычная американская школьница Майли, но вечером она преображается в Ханну Монтану, знаменитую певицу.

7

Конечно же (фр.).

8

Дэвид Герберт Лоуренс – один из ключевых английских писателей начала XX века.

9

Буквально «очаровательная некрасивость».

10

Он же подстилка, он же пенка.

11

«Рай», «Хорошая погода», «Долина радости».

12

Булочки с шоколадом (фр.).

13

«Майло» – шоколадно-солодовый порошок, из которого делают популярный в Австралии напиток, разводя холодной или горячей водой или молоком.

14

Пер. О. Полей.

15

Капитан – выборная должность в школах Австралии. Школьные капитаны представляют свою школу и выполняют ряд административных и организаторских функций.

16

Сорренто – курортная зона с природным морским парком в приморском районе Перта, Австралия.

17

Аррондисман – городской округ, структурная единица парижского муниципалитета.

18

Роман Анри Алена-Фурнье, 1913 г., – сцены жизни французской провинции и детства писателя.

19

Австралийское название белого морского окуня.

20

Пер. Б.Пастернака.

21

Тропа Байрона (англ.).

22

Санди Рид (1905–1981) – меценатка и собирательница австралийского искусства.

23

Песня The Beatles из «Белого альбома».

24

Misfits (англ.) – британский трагикомедийно-фантастический телесериал.

25

Роман Мелины Марчетты – популярной австралийской писательницы.

26

Изменения (англ.).

Content

Фиона Вуд
Дикая жизнь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Кристина Россетти «Когда меня не станет»

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

Благодарности

Благодарю компанию Arts Victoria

Примечания