Дженнифер Нивен

С чистого листа

Jennifer Niven

HOLDING UP THE UNIVERSE

© Jennifer Niven, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Керри, Луису, Анджело и Эду – вы помогаете мне держаться за мой мир, а также всем моим читателям – вы этот мир олицетворяете

– Аттикус, он же был очень милый…

– Все люди хорошие, Глазастик, когда их в конце концов поймешь.

Харпер Ли. Убить пересмешника

Я не гад, но собираюсь совершить нечто гадкое. И ты меня возненавидишь, и кое-кто еще меня возненавидит, но я все равно это сделаю, чтобы защитить тебя, да и себя тоже.

Это прозвучит как отговорка или самооправдание, но я страдаю тем, что называется «прозопагнозия», то есть не могу узнавать лица людей, даже тех, кого люблю. Даже свою маму. Даже себя самого.

Представь, что заходишь в помещение, где полно незнакомых людей, которые ничего для тебя не значат, потому что ты не знаешь их имен или биографий. А теперь вообрази: ты идешь в школу, на работу или, что хуже всего, к себе домой, где должен всех знать, вот только люди там кажутся тебе чужаками.

Вот так у меня складывается жизнь: захожу в помещение и никого там не знаю. Везде и всегда. Но я нашел выход: я запоминаю человека по походке. По жестам. По голосу. По волосам и по прическе. Запоминаю людей по приметам. Я говорю себе: «У Дасти оттопыренные уши и каштановая прическа «афро». Потом запоминаю эти факты, они и помогают мне найти младшего брата, но в действительности я не могу вызвать в памяти его образ с большими ушами и афро-прической, пока он не оказывается передо мной. Запоминать людей – это вроде некой сверхспособности, которой, похоже, обладают все, кроме меня.

Поставлен ли мне официальный диагноз? Нет. И не только потому, что, как предполагаю, это за пределами возможностей доктора Блюма, нашего городского педиатра. И не только потому, что за последние несколько лет на моих родителей свалилось столько проблем, что никому мало не покажется. И не только потому, что лучше не быть уродом и посмешищем. Но потому, что в глубине души я надеюсь: это все не так. Может быть, мое отклонение пройдет и рассосется само собой. А пока я живу по таким правилам:

Кивай и улыбайся всем.

Будь любезным и дружелюбным.

Будь «в теме».

Будь, черт подери, веселым.

Ходи на вечеринки, отрывайся, но не пей. Не рискуй потерять самоконтроль (это и на трезвую голову часто случается).

Будь внимателен.

Делай все, что от тебя потребуется. Будь хоть повелителем козлов. Кем или чем угодно, лишь бы не жертвой. Всегда лучше быть охотником, чем дичью.

Я говорю тебе все это не для того, чтобы оправдать то, что намереваюсь сделать. Но, возможно, ты запомнишь мои слова. Это единственный способ удержать моих друзей от того, чтобы они не сотворили еще чего похуже, и единственный способ прекратить эту идиотскую игру. Просто знай, что я никому не хочу причинить боль. Не этим и не поэтому. Хотя именно так и случится.

Искренне твой,

Джек.

P. S. Ты – единственный человек, кто знает, что со мной.

ПРОЗОПАГНОЗИЯ: 1. Неспособность узнавать в лицо знакомых людей, обычно как результат травматических или функциональных поражений мозга. 2. Когда все окружающие – незнакомые или чужие.

Восемнадцать часов назад

Либби

Если бы из лампы у моей кровати выпрыгнул джинн, я бы попросила его исполнить три желания: чтобы мама была жива, чтобы никогда больше не случалось ничего плохого или печального и чтобы меня приняли в группу «Девчата» средней школы Мартина Ван Бюрена – лучший спортивно-танцевальный коллектив в штатах Висконсин, Иллинойс и Индиана.

А что, если тебя не примут в группу «Девчата»?

На часах 03.38, и глубокой ночью мысли начинают дико и беспорядочно скакать, как мой кот Джордж, когда он был еще котенком. Внезапно они принимаются карабкаться по занавеске. Вот раскачиваются, уцепившись за книжную полку. Вот они запускают лапу в аквариум, погрузив голову в воду.

А что, если ты снова попадешь в ловушку? Что, если придется выбивать дверь в столовую или ломать стену туалета, чтобы выпустить тебя? Что, если папа женится, а потом умрет и ты останешься с его новой женой и сводными братьями или сестрами? Что, если ты умрешь? Что, если никакого рая не существует и ты никогда больше не увидишь мамочку?

Я велю себе спать.

Закрываю глаза и лежу очень смирно.

Очень смирно.

Минута за минутой, которые тянутся бесконечно.

Я заставляю свои мысли лечь рядом и говорю им: «Спать, спать, спать».

А вдруг ты придешь в школу и поймешь, что там все по-другому и дети совсем другие, ты никогда не сможешь их догнать, как бы ни старалась?

Я открываю глаза.

Меня зовут Либби Страут. Вы, наверное, слышали обо мне. И, наверное, видели видеосюжет о том, как меня вызволяют из моего же дома. По последним данным, это видео посмотрели 6 345 981 человек, так что существует большая вероятность того, что вы – один из них. Три года назад я была Самым Толстым Подростком Америки. В то время я весила 261,2 килограмма, то есть лишний вес составлял 200 кило. Я не всегда была толстухой. Если вкратце изложить мою историю, то у меня умерла мама, и я растолстела, но каким-то образом все же осталась жива. В этом нет ни малейшей вины моего отца.

Через два месяца после моего спасения мы переехали в другой район на другом конце города. Теперь я могу самостоятельно выходить из дома. Я сбросила почти 121 килограмм. Общий вес двух здоровых людей. Мне осталось скинуть еще 76 кило, и меня это вполне устраивает. Я нравлюсь себе такой. Во-первых, теперь я могу бегать. И ездить на машине. И покупать одежду в торговом центре вместо того, чтобы заказывать ее. И я могу кружиться. Кроме того, я перестала бояться, что у меня откажет какой-нибудь внутренний орган, а это, наверное, самое лучшее в моем теперешнем положении.

Завтра у меня первый школьный день аж с пятого класса. Меня станут называть старшеклассницей, что, согласитесь, звучит куда лучше, чем Самый Толстый Подросток Америки. Но трудно испытывать что-либо иное, кроме ВСЕПОГЛОЩАЮЩЕГО УЖАСА.

Я жду, когда начнется приступ паники.

Джек

Кэролайн Лашемп звонит еще до того, как у меня срабатывает будильник, но я перенаправляю ее на голосовую почту. Знаю – что бы там ни было, это не сулит ничего хорошего, и виноват в этом я.

Она звонит три раза, но оставляет всего одно сообщение. Я едва не удаляю его без прослушивания, но вдруг у нее сломалась машина и она попала в беду. Кэролайн все-таки девушка, с которой я периодически встречался последние четыре года. (Да, мы из тех самых парочек. Встречаемся-расстаемся, ссоримся-миримся, а все вокруг полагают, что мы наконец-таки поженимся и умрем в один день.)

Джек, это я. Знаю, сейчас у нас пауза в отношениях или вроде того, но она моя двоюродная сестра. Моя ДВОЮРОДНАЯ СЕСТРА. Я серьезно – моя двоюродная сестра, Джек! Если ты хотел отплатить мне за то, что я с тобой рассталась, то поздравляю, урод, тебе это удалось. Если сегодня увидишь меня на занятиях, в коридоре, в столовой или вообще на планете Земля, не заговаривай со мной. И вообще, сделай одолжение и проваливай к черту.

Через три минуты звонит ее кузина, и сначала мне кажется, что она плачет, но потом на заднем плане слышится голос Кэролайн, и кузина принимается орать, а вслед за ней и Кэролайн. Я удаляю сообщение.

Через две минуты приходит эсэмэска от Дэйва Камински – он предупреждает, что Рид Янг хочет дать мне в морду за то, что я приударил за его подружкой. Набираю в ответ: «Я твой должник». И это не пустые слова. Если уж считаться, то Кам выручал меня гораздо чаще, чем я его.

Весь этот шум вокруг девчонки, которая, если честно, была так похожа на Кэролайн Лашемп, что – по крайней мере сначала – я решил, это она и есть, а значит, происшедшее неким странным образом должно льстить Кэролайн. Это походило на прилюдное признание, что я хочу вернуться к ней, хотя она и бросила меня в первую неделю лета, чтобы встречаться с Заком Хиггинсом.

Я хочу отправить ей это все эсэмэской, но вместо этого выключаю телефон, закрываю глаза и думаю, как бы перенестись обратно в июль. Тогда меня волновало лишь то, не устроиться ли на работу, а также не пошарить ли по местной свалке, не соорудить ли какие-нибудь (умопомрачительные) проекты в своей (чумовой) мастерской и не потусить ли в компании своих братьев. Жизнь сложилась бы куда легче, если бы в ней присутствовали лишь Джек + свалка + чумовая мастерская + умопомрачительные проекты.

Не надо было тебе ходить на эту вечеринку. И не надо было пить. Ты же знаешь, что после выпивки ты шалеешь. Избегай алкоголя. Избегай скопления людей. И людей избегай. Все кончается тем, что ты их злишь.

Либби

На часах 06.33 утра, я давно встала и теперь любуюсь на себя в зеркало. Не так давно, чуть больше четырех лет назад, я не могла и не желала видеть свое отражение. На меня глядело лишь надутое лицо Мозеса Ханта, кричавшего на всю игровую площадку: «Тебя никто никогда не полюбит, потому что ты жирная!» И лица остальных пятиклассников, когда они принимались хохотать. «Ты такая здоровенная, что луну заслоняешь. Мотай домой, толстомясая, домой, к себе в комнату…»

Сегодня я по большей части вижу лишь себя – миленькое темно-синее платье, кроссовки, средней длины каштановые волосы, которые моя добрейшая, но немного сдвинутая бабуля однажды описала как «точь-в-точь масть шотландских коров». А еще я вижу отражение своего огромного кота, похожего на гигантский, чуть грязноватый ватный шар. Четыре года назад у него диагностировали порок сердца и дали ему полгода жизни. Но я достаточно хорошо его изучила, чтобы знать: Джордж сам решит, когда настанет время уходить.

А сейчас, по-моему, он велит мне дышать.

Так что я дышу.

Я довольно-таки хорошо научилась управлять дыханием.

Смотрю на свои руки, и они не дрожат, хотя ногти обкусаны до самого мяса, и, что странно, я чувствую себя довольно спокойной. Я понимаю: приступ паники так и не случился. Это повод для маленького праздника, так что я ставлю один из старых маминых альбомов и танцую. Танцевать я люблю больше всего на свете и именно танцам собираюсь посвятить всю свою жизнь. Я не брала уроков с десяти лет, но танец живет во мне, и никакое отсутствие тренировки не сможет это изменить.

Я говорю себе: «Может, в этом году ты попытаешься попасть в «Девчат».

Мысли упираются в стену и застывают там, трясясь. А что, если этого не случится? А что, если ты умрешь до того, как с тобой произойдет что-нибудь хорошее, удивительное или поразительное? В последние два года единственное, что меня волновало, – как остаться в живых. Целью всех людей в моей жизни, включая меня саму, было: мы должны сделать все, чтобы тебе стало лучше. И вот теперь мне лучше. Неужели я их всех подведу, после того как они потратили на меня столько времени и сил?

Я начинаю танцевать быстрее, чтобы отогнать эти мысли, пока в дверь не стучится папа.

– Знаешь, я сам обожаю начать утро с заводной песенки Пэт Бенатар, но возникает вопрос: а как же соседи?

Я немного убавляю громкость, но продолжаю двигаться. Когда песня заканчивается, нахожу маркер и украшаю кроссовку цитатой. Пока ты живешь, всегда чего-то ждешь, и даже если знаешь, что будет плохо, что же тут можно поделать? Не можешь же ты перестать жить (Трумен Капоте. Хладнокровное убийство). Потом тянусь за помадой, которую бабушка подарила мне на день рождения, наклоняюсь ближе к зеркалу и крашу губы в красный цвет.

Джек

Снизу доносится шум воды в душе и голоса. Накрываю голову подушкой, но слишком поздно – я уже проснулся.

Включаю телефон и посылаю эсэмэску сначала Кэролайн, затем Каму, а потом Риду Янгу. Всем пишу, что был очень пьян (преувеличение), что было очень темно (правда) и что не помню ничего из случившегося, поскольку был не только пьян, но и в голове у меня творилось невесть что. Это все из-за хрени у меня дома, о которой я сейчас не могу говорить, так что, если сможешь понять меня и снизойдешь сердцем до прощения, я навеки останусь у тебя в долгу. Фраза о хрени у меня дома – чистая правда.

В сообщении Кэролайн я добавляю немного комплиментов и покорнейше прошу ее извиниться за меня перед кузиной. Говорю, что не хочу приносить извинения ей лично, поскольку и так много напортачил, и не хочу делать ничего, что бы еще глубже усугубило наш разлад с Кэролайн. И хотя именно Кэролайн бросила меня, и хотя мы теперь в очередной раз поссорились, и хотя я не видел ее с июня, именно я рассыпаюсь в извинениях в своих эсэмэсках.

Плетусь по коридору в ванную. Больше всего на свете мне сейчас нужен продолжительный горячий душ, но вместо него я получаю струйку тепловатой водички, а потом ледяной сход с айсберга. Через шестьдесят секунд – потому что больше не выдерживаю – я вылезаю из душа, вытираюсь и встаю перед зеркалом.

Так значит, это я и есть.

Эта мысль посещает меня всякий раз, когда я вижу свое отражение. Подразумевая не «Вот черт, это же я», а скорее как «Хм, ну ладно. Что тут у нас?». Наклоняюсь ближе, пытаясь сложить воедино части своего лица.

Парень в зеркале вполне ничего себе: высокие скулы, широкий волевой подбородок, один уголок рта слегка приподнят, словно он только что закончил рассказывать анекдот. В общем-то даже почти симпатичный. То, как он откидывает голову назад и смотрит вокруг, полузакрыв глаза, наводит на мысли о том, что он привык глядеть на всех свысока, словно умен, крут и знает об этом. И тут мне в башку ударяет, что на самом деле он выглядит как полный урод. За исключением собственно глаз. Они смотрят слишком серьезно, а под ними – темные круги, как будто он не выспался. На нем та же футболка с Суперменом, которую я носил все лето.

Что означает этот рот (мамин) вместе с этим носом (тоже маминым) и этими глазами (сочетанием маминых и папиных)? Брови у меня темнее волос, но не такие темные, как у папы. Кожа светло-коричневая, не такая темная, как у мамы, и не такая светлая, как у папы.

Еще одно, что тут не совсем вписывается, – это волосы. Они такие пышные, как львиная грива, и, похоже, им дозволено делать все, что заблагорассудится. Если он хоть чем-то похож на меня, то смотрящий из зеркала парень все рассчитывает. Даже если у него такая буйная и необузданная прическа в стиле афро, то носит он ее не без причины. Чтобы найти самого себя.

Что-то в том, как все эти черты складываются воедино, и помогает людям находить друг друга в этом мире. Что-то в этом сочетании заставляет их думать: Вот это Джек Масселин.

– Какая у тебя особая примета? – спрашиваю я у своего отражения, имея в виду настоящую примету, а не прическу в виде львиной гривы. В этот ответственный момент я слышу довольно громкое хихиканье, и за дверью проплывает высокий тощий силуэт. Это явно мой брат Маркус.

– Меня звать Джек, и я такой красавчик, – напевает он, спускаясь по лестнице.

Пять самых неловких моментов моей жизни

(Джек Масселин)

1. Когда мама (сделав новую прическу) забирала меня из детского сада, я в присутствии воспитательницы, других детей и родителей, а также директора обвинил ее в попытке меня похитить.

2. Когда я вступил в любительскую (без ношения формы) футбольную команду в Рейнольдс-парке и пасовал все мячи соперникам, установив рекорд парка в категории «Самый катастрофический и унизительный дебют».

3. Когда я проходил курс лечения у нашего школьного спортивного врача по поводу травмы плеча и, находясь в супермаркете, сказал мужчине, которого принял за нашего тренера по бейсболу: «Я еще разок схожу на массаж», – после чего узнал, что на самом деле это был мистер Темпл, мамин начальник.

4. Когда я подкатил к Джесселли Виллегас, а это оказалась мисс Арбулата, замещавшая кого-то из заболевших учителей.

5. Когда я решил помириться с Кэролайн Лашемп, а это оказалась ее двоюродная сестра.

Либби

У меня нет водительских прав, так что возит меня папа. Одно из очень многих ожиданий, которые я возлагаю на этот учебный год, – пойти на курсы вождения. Я жду, что отец даст мне какой-нибудь мудрый совет или ободряющее напутствие, но вот самое большее, что он может сказать:

– Такие дела, Либбс. Я заеду за тобой, когда окончатся занятия.

И произносит он это каким-то жутким голосом, словно мы начинаем смотреть фильм ужасов. Потом он улыбается, причем такой улыбкой, которой учат в видеокурсе «Воспитание детей». Это нервная улыбка, приклеенная к уголкам губ. Я улыбаюсь в ответ.

А вдруг я застряну за партой? А вдруг мне придется обедать одной и со мной никто не заговорит до окончания учебного года?

Мой папа – высокий, симпатичный мужчина. Соль земли. Умница (он возглавляет отдел информационной безопасности в одной из крупных компьютерных компаний). Золотое сердце. После того как меня извлекли из дома, он очень из-за этого переживал. Как бы ужасно происшедшее ни сказалось на мне, по-моему, он воспринимал это гораздо болезненнее, особенно обвинения в отсутствии заботы и жестоком обращении. Пресса не могла придумать иных причин, почему мне позволили так растолстеть. Репортеры не знали, к скольким врачам папа меня водил и сколько диет мы перепробовали, даже когда он искренне скорбел о смерти жены. Они не знали о еде, которую я прятала под кроватью и в дальних уголках шкафа. Они не знали, что если уж я что задумала, то обязательно добьюсь своего. А я задумала есть.

Сначала я отказывалась разговаривать с репортерами, но в какой-то момент решилась показать всему миру, что у меня все нормально, а мой отец – не такой мерзавец, каким его выставили: закармливающий меня конфетами и тортами в попытке удержать и сделать зависимой от себя, наподобие тех девчонок из фильма «Девственницы-самоубийцы». Так что вопреки желанию отца я дала интервью новостному каналу из Чикаго, и оно облетело весь мир: Европу, Азию, а потом снова вернулось в Америку.

Видите ли, мой мир переменился, когда мне было десять лет. У меня умерла мама, что само по себе было прискорбно, но потом начались унижения и издевательства. Не важно, что я рано развилась и мое тело внезапно сделалось для меня слишком большим. Я не виню своих одноклассников. В конце концов, мы были детьми. Но мне просто хочется, чтобы все поняли: одновременно сработало множество факторов: издевательства сверстников, потеря самого близкого человека, приступы паники, возникавшие всякий раз, когда мне приходилось выходить из дома. И во время всех этих страданий папа оставался единственным, кто поддерживал меня как мог.

Теперь я говорю отцу:

– А ты знаешь, что Полин Поттер, самая полная женщина в мире, сбросила почти сорок килограммов во время секс-марафона?

– Никакого тебе секса до тридцати лет.

«Это мы еще посмотрим», – думаю я. В конце концов чудеса происходят каждый день. Что означает – возможно, те ребята, которые так надо мной издевались на игровой площадке, повзрослели и осознали свои ошибки. Может, на самом деле они не такие уж плохие. Или же еще более жестокие. Каждая прочитанная мною книга и каждый увиденный фильм несут один и тот же посыл: школа – это самое тяжелое испытание в жизни.

А что, если я случайно на кого-нибудь наору и сделаюсь Толстухой-Грубиянкой? А что, если не подразумевающие ничего плохого стройные девчонки примут меня как свою и я стану Лучшей Подругой-Пышкой? А что, если станет ясно, что мое домашнее образование на самом деле дотягивает лишь до восьмого, а не до одиннадцатого класса, потому что я слишком тупая, чтобы понять любую классную работу?

Отец говорит мне:

– От тебя требуется одно: пройти и пережить сегодняшний день. Если ничего не получится, мы можем вернуться к домашнему образованию. Просто дай мне один день. Вообще-то – не мне. А себе самой.

Я говорю себе: «Сегодняшний день». Я говорю себе: «Именно об этом ты мечтала, когда до смерти боялась выйти из дома. Именно об этом ты мечтала, когда полгода лежала в постели. Именно этого ты хотела – быть и жить в мире, как все остальные». Я говорю себе: «Тебе понадобилось два с половиной года тренировочно-реабилитационных лагерей, хождений по консультантам, психологам, врачам, специалистам по коррекции поведения и тренерам, чтобы подготовиться к этому дню. В течение двух с половиной лет ты проходила по десять тысяч шагов в день. И каждый из них вел тебя сюда».

Я не умею водить машину.

Я никогда не была на танцах.

Я полностью пропустила средние классы.

У меня никогда не было бойфренда, хотя я все-таки однажды в лагере целовалась с мальчиком. Его звали Робби, и теперь он остался на второй год где-то в Айове.

Кроме мамы, у меня никогда не было лучшей подруги, если не считать друзей, которых я сама себе выдумала, – трех братьев, живших напротив нашего старого дома. Я назвала их Дином, Сэмом и Кастиэлем, поскольку они ходили в частную школу и настоящих их имен я не знала. Я притворялась, что они мои друзья.

Отец так нервничает и так исполнен надежды, что я хватаю свой рюкзак и выталкиваю его на тротуар, после чего стою напротив школы, а мимо меня идут люди.

А вдруг я стану опаздывать на все уроки, потому что не могу слишком быстро ходить, и меня заставят оставаться после занятий, а там я увижу единственных ребят, которые обратят на меня внимание: наркоманы и малолетние преступники, – потом влюблюсь в одного из них, забеременею, вылечу из школы еще до выпуска и проживу с отцом до конца жизни или по крайней мере до того, как ребенку исполнится восемнадцать?

Я едва не возвращаюсь к машине, но отец по-прежнему сидит там, продолжая обнадеживающе улыбаться.

– Такие дела.

На этот раз он говорит эти слова громче и – клянусь – показывает мне в знак поддержки поднятый вверх большой палец.

Вот почему я сливаюсь с общим потоком, который подхватывает меня и несет до самых дверей, где я жду своей очереди, чтобы открыть рюкзак для осмотра охранником, пройти через металлодетекторы и попасть в длинный коридор, разветвляющийся в разные стороны. Меня толкают руками и локтями. Я думаю: «Где-то в этой школе может быть парень. Один из этих милых молодых людей может оказаться тем, кто в конце концов покорит мое сердце и тело. Я – Полин Поттер из средней школы Мартина Ван Бюрена – намереваюсь сексом сбросить с себя лишний вес». Я гляжу на всех проходящих мимо ребят. Может, это вон тот парень или же вот этот. Вот в чем красота этого мира. Сейчас парень вон там или вот тут ничего для меня не значит, но скоро мы встретимся и изменим мир – мой и его.

– Да шевелись ты, толстозадая, – бросает кто-то. Я чувствую, как эти слова колют меня, словно иголкой, словно мир пытается проколоть меня, как прокалывает пузырь моих мыслей. Я медленно двигаюсь вперед. Моя полнота обладает великим преимуществом – я могу проложить себе дорогу.

Джек

Как и прическа, машина тоже часть имиджа. Это отреставрированный «Ленд Ровер» 1968 года, который мы с Маркусом выкупили у престарелого дяди. Сперва его использовали на полевых работах, потом он просто ржавел сорок с лишним лет, но теперь это частично джип, частично внедорожник, и в нем сто процентов крутизны.

Сидящий на пассажирском месте Маркус дуется.

– Урод, – произносит он вполголоса, отвернувшись. К несчастью для меня, он месяц назад получил водительские права.

– Ты просто душка. Надеюсь, одиннадцатый класс не нанесет вреда твоему мальчишескому очарованию. Будешь рулить в следующем году, когда я стану учиться в колледже.

Если я в колледж поступлю. Если вообще уеду из этого городка.

Он показывает мне средний палец. Сидящий сзади наш младший брат Дасти пинает ногой спинку сиденья.

– Хватит вам цапаться.

– Мы не цапаемся, мелкий.

– Вы прямо как мама с папой. Сделай музыку погромче.

Пару лет назад мои родители вполне между собой ладили. Но потом у папы диагностировали рак. За неделю до подтверждения диагноза я обнаружил, что отец изменяет маме. Он не знает, что мне это известно, и я не уверен, знает ли об этом мама, но иногда теряюсь в догадках. Теперь, кстати, рака у него нет, но все это прошло нелегко, особенно для десятилетнего Дасти.

Я прибавляю звук, из динамиков бухает старый хит Джастина Тимберлейка «Сексибэк», и я чувствую, что снова оказываюсь в своем личном пространстве. У меня есть четыре любимые песни, под которые я бы хотел входить в любое помещение, и это одна из них.

Мы тормозим у ворот школы Дасти, и он выпрыгивает из машины, прежде чем я успеваю его остановить. Бросаюсь за ним, прихватив ключи, чтобы Маркус не смог укатить без меня.

Этим летом Дасти начал ходить с сумкой на тонком ремешке. И никто ничего не сказал – ни мама, ни папа, ни Маркус.

Дасти одолевает половину дорожки, прежде чем я нагоняю его. Из всех нас троих кожа у него самая темная, а волосы – цвета потемневшей медной монеты. Вообще-то говоря, мама наполовину темнокожая, наполовину луизианская креолка, и папа – белый еврей. Дасти такой же темнокожий, как и мама. Маркус, напротив, светлый – светлее и быть не может. А я? Я – просто Джек Масселин, такой, какой есть.

– Не хочу опаздывать, – говорит Дасти.

– Не опоздаешь. Я просто хотел… Ты уверен насчет сумки, мелкий?

– Мне нравится. Я могу туда все запихнуть.

– Мне тоже нравится. Это и вправду классная сумка. Но я не уверен, что остальные заценят ее так же, как и мы. Могут найтись ребята, которые станут тебе завидовать из-за сумки и насмехаться над тобой.

Я вижу примерно десяток таких, шествующих мимо нас.

– Не будут они завидовать. Они подумают, что она чудна́я.

– Я не хочу, чтобы хоть кто-то над тобой насмехался.

– Если мне хочется носить сумку, я буду ее носить. И не перестану ее носить только потому, что она кому-то там не нравится.

И в эту секунду этот тощий парнишка с оттопыренными ушами становится для меня героем. Когда он уходит, я смотрю, как он двигается, прямой, как стрела, с гордо поднятым подбородком. Мне хочется проводить его до школы и убедиться, что с ним ничего не произойдет.

Семь профессий для страдающих прозопагнозией

(Джек Масселин)

1. Пастух (исходя из того, что неспособность распознавать лица не распространяется на собак и овец).

2. Оператор по взиманию дорожных сборов (исходя из того, что никто из тех, кого ты знаешь, не поедет по дороге, где ты работаешь).

3. Рок-звезда, член бой-бенда, баскетболист команды Национальной баскетбольной лиги или нечто в этом роде (где люди считают, что у тебя огромное самомнение, и не удивляются тому, что ты их не помнишь).

4. Писатель (наиболее рекомендуемое поле деятельности для людей с социальными фобиями и расстройствами).

5. Выгульщик собак / дрессировщик (см. п. 1).

6. Бальзамировщик (разве что я могу перепутать тела).

7. Отшельник (самое идеальное, вот только доход мизерный).

Либби

Я прокладываю себе дорогу до класса, где будет первый урок, и сажусь в ближайшем к выходу ряду на тот случай, если мне в какой-то момент придется убежать. Я как раз вписываюсь за стол. Под блузкой у меня вся спина мокрая, а сердце немного колотится. Хотя этого никто не видит. По крайней мере я надеюсь, что никто этого не замечает, потому что нет ничего хуже, чем прослыть потной толстухой. В класс один за другим входят мои одноклассники, некоторые таращатся на меня. Один или два хихикают. В лицах подростков я не узнаю никого из одиннадцатилетних ребят, которых когда-то знала.

Но школа представляет собой именно то, что я ожидала, и в то же время чуть больше. Во-первых, в средней школе Мартина Ван Бюрена учатся около двух тысяч человек, так что там всегда царит суматоха. Во-вторых, школьники не выглядят такими прилизанными и ухоженными, как в теле- и кинофильмах о средней школе. Настоящим подросткам не по двадцать пять лет. У кого-то прыщавые лица плюс сальные волосы, у кого-то чистые лица и хорошие волосы, и все мы разного роста и комплекции. Реальные мы нравятся мне куда больше наших телеверсий, хотя, сидя в классе, чувствую себя так, словно я актриса, играющая какую-то роль. Я – выброшенная на берег рыба, новенькая в школе. Как сложится моя жизнь?

Решаю для себя, что начинаю здесь все с чистого листа. И что бы со мной ни происходило в одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет, теперь не существует. Я изменилась. Они тоже другие, по крайней мере внешне. Возможно, они и не вспомнят, что я та самая девчонка. А напоминать об этом я не собираюсь.

Я смотрю им в глаза и одариваю новой папиной фирменной улыбкой, приклеенной к уголкам губ. Это, кажется, их удивляет. Кое-кто улыбается в ответ. Севший рядом со мной парень протягивает мне руку:

– Мик.

– Либби.

– Я из Копенгагена. Я здесь по программе школьного обмена. – Даже несмотря на волосы цвета воронова крыла, он очень похож на викинга. – А ты из Амоса?

Мне хочется ответить: «Я тут тоже по обмену. Я из Австралии. Я из Франции». Но последние пять лет я разговаривала лишь с мальчишками из тренировочно-реабилитационных лагерей и поэтому ничего не говорю, а лишь киваю.

Он рассказывает мне, как сначала сомневался, ехать ли сюда вообще, но потом решил, что будет очень любопытно и полезно увидеть самое сердце Штатов и «то, как живет большинство американцев». Во всех смыслах.

Я с трудом выдавливаю из себя вопрос:

– Что тебе больше всего нравится в Индиане?

– То, что я однажды соберусь и уеду домой.

Он смеется, и я тоже, и тут в класс входят две девчонки, моментально впиваясь в меня глазами. Одна из них что-то шепчет другой, и они усаживаются перед нами. Что-то в них мне кажется знакомым, но я не могу понять, что именно. Может, я знала их раньше. По коже у меня бегут мурашки, и меня снова одолевает чувство, что вот-вот начнется фильм ужасов. Я смотрю на потолок, словно оттуда на меня сейчас рухнет рояль. Потому что знаю: неприятности откуда-нибудь да нагрянут. Так всегда случается.

Я говорю себе, что дам шанс Мику, дам шанс этим девчонкам, дам шанс сегодняшнему дню, а больше всего – дам шанс себе самой. После того как я потеряла маму, раскормила себя чуть ли не до смерти, как меня буквально вырезали из собственного дома на глазах у всей страны, а затем я перенесла ужасные комплексы упражнений и диеты вкупе с неприязнью соотечественников, получая пышущие ненавистью письма от совершенно незнакомых людей.

Просто отвратительно видеть, как кто-то позволяет себе разъедаться до таких размеров, и не менее отвратительно то, что Ваш отец не принимает против этого никаких мер. Надеюсь, Вы это переживете и облегчите душу перед Богом. Во всем мире столько людей голодают, и просто позорно, что Вы так много едите, в то время как другие недоедают.

И вот я вас спрашиваю: может ли средняя школа сделать то, чего со мной еще не делали?

Джек

У нас в запасе есть минутка, когда мы вкатываемся на парковку на последнее свободное место в ряду машин. Маркус роняет телефон, и когда он снова выпрямляется, передо мной словно совершенно новый человек. Как будто у меня в голове сбрасывается в исходное состояние игрушка «Волшебный экран» и приходится начинать все сначала, соединяя разрозненные части:

Косматые волосы + вытянутый подбородок + длинные жирафьи ноги = Маркус.

Не успевает «Ленд Ровер» остановиться, как он выскакивает на улицу и уже кого-то зовет. Мне хочется сказать: «Подожди меня. Не заставляй идти туда одного». Хочется схватить брата за руку и не отпускать, чтобы не потерять его. Вместо этого я, не мигая, гляжу на него, иначе он исчезнет. Потом он сливается с общим потоком, движущимся к школе, как стадо.

В царстве зверей существует масса определений для групп животных. Упорство зебр. Кровожадность ворон. Суровость воронов. И мое любимое – неуклюжесть панд. А как назвать эту группу? Приводящие в ужас ученики? Вызывающие кошмары подростки? Забавы ради, я всматриваюсь в лица проходящих мимо меня людей, выискивая среди них своего брата. Но это словно пытаться выбрать любимого белого медведя из целого выводка.

Я сижу тридцать секунд, наслаждаясь одиночеством: 30, 29, 28, 27…

Вот и все на целый день, пока я не вернусь домой. За эти тридцать секунд я позволяю себе думать о том, о чем не позволю думать в последующие восемь часов. Песня всегда начинается одинаково.

У меня мозги набекрень…

Либби

Урок идет уже двадцать минут, и на меня никто не таращится. Наша учительница, миссис Белк, что-то нам рассказывает, и пока я понимаю, о чем она ведет речь. Мик шепотом отпускает мне умные комментарии, что делает его или моим новым лучшим другом, или будущим бойфрендом, или, возможно, парнем, с которым я при помощи секса сброшу лишний вес.

Ты вписываешься в здешнюю обстановку так же, как все остальные. Никто не знает, кто ты. Да и кому какое дело. Вот такие дела, подруга. Не прыгай выше головы, но мне кажется, что у тебя все получается.

Тут я смеюсь над очередным комментарием Мика, и что-то вылетает у меня из носа, плюхаясь на его раскрытый учебник.

– Потише, пожалуйста, – произносит миссис Белк и продолжает вести урок.

Я буквально впиваюсь в нее глазами, но по-прежнему вижу Мика периферийным зрением. Я не уверена, что он заметил, чем я в него выстрелила, а посмотреть не решаюсь. Пожалуйста, не замечай этого.

Он продолжает нашептывать, словно ничего не случилось, словно мир не рухнет, но теперь мне хочется лишь закрыть глаза и умереть. Я вовсе не с этого хотела начинать. И совсем не это я себе воображала, лежа без сна прошлой ночью и представляя себе триумфальное возвращение в общество сверстников.

Может, он подумает, что это такая странная американская традиция. Нечто вроде эксцентричного обычая приветствовать приезжающих в нашу страну иностранцев.

Остаток урока я напряженно слежу за тем, что рассказывает миссис Белк, упершись взглядом в стену класса.

* * *

Когда звенит звонок, две показавшиеся знакомыми девчонки оборачиваются и пристально смотрят на меня, и я вижу, что это Кэролайн Лашемп и Кендра Ву, которые мне знакомы с первого класса. После того как меня вызволили из моего дома, репортеры брали у них интервью, описывая обеих как близких подруг попавшей в беду девочки. В последний раз, когда я видела их лично, Кэролайн представляла собой домашнюю одиннадцатилетнюю девчушку, которая постоянно носила шарф с Гарри Поттером, какая бы жара на улице ни стояла. Еще ее отличало от остальных то, что она переехала в Амос из Вашингтона, где ходила в детский сад, а также то, что она ужасно стеснялась своих ног с очень длинными пальцами, загибавшимися вниз, словно когти попугая. О Кендре мне запомнилось то, что она писала фан-прозу о Перси Джексоне у себя на джинсах и каждый день из-за чего-то плакала – из-за мальчиков, домашних заданий, дождя.

Теперь Кэролайн, конечно же, вымахала за два метра ростом и превратилась в красотку, которой впору рекламировать шампунь. Она носит юбку и короткий обтягивающий жакет, словно ходит в частную школу. Кендра, у которой улыбка, похоже, вытатуирована на лице, одета во все черное и достаточно миловидна для того, чтобы работать распорядительницей в ресторане «Эпплби» в престижном районе города.

– Я видела тебя раньше, – говорит мне Кэролайн.

– Я постоянно это слышу. – Кэролайн пристально вглядывается в меня, и я понимаю, что она пытается меня вспомнить. – Я тебе помогу. Меня все путают с Дженнифер Лоуренс, хотя мы даже не родственницы. – Брови у нее приподнимаются, словно резиновые жгутики. – Я же знаю, верно? В это трудно поверить, но я заходила на генеалогический сайт Ancestry.com и тщательно там все проверила.

– Ты та девчонка, которая не смогла выбраться из дома. – Она обращается к Кендре: – Пожарным пришлось буквально вырезать ее оттуда, помнишь? Мы были в новостях.

Она сказала не «ты Либби Страут, девчонка, которую мы знаем с первого класса», а «ты та девчонка, которая не смогла выбраться из дома и из-за которой мы попали в телевизор».

Мик из Копенгагена за всем этим наблюдает. Я говорю:

– Ты снова думаешь о Дженнифер Лоуренс.

Голос у Кэролайн становится тихим и сочувственным:

– Как у тебя дела? Я так волновалась. Даже представить себе не могу, что тебе тогда пришлось испытать. Но Господи Боже, ты так много веса сбросила. Правда, Кендра?

Номинально Кендра по-прежнему улыбается, но верхняя часть ее лица нахмурена.

– Да, много.

– Ты очень симпатично выглядишь.

Кендра по-прежнему улыбается-хмурится.

– Мне очень нравятся твои волосы.

Одна из худших фраз, которую хорошенькая девчонка может сказать толстушке, – это «ты очень симпатично выглядишь». Или же «мне очень нравятся твои волосы». Я понимаю, что сборище одних лишь красоток ничем не лучше сборища одних лишь толстушек. И я также понимаю, что быть можно одновременно и красоткой, и толстушкой (здрасте вам!), но по опыту знаю, что подобные фразы девчонки вроде Кэролайн Лашемп и Кендры Ву говорят тебе тогда, когда на самом деле думают совсем о другом. Это комплименты из жалости, и я чувствую, как умирает частичка моей души. Не говоря ни слова, Мик из Копенгагена встает и выходит из класса.

Джек

Кэролайн Лашемп – моя подружка. Ну, почти что подружка. Думаю, так сложилось потому, что она была взбалмошная, милая, но более всего – умная. Когда я на нее запал, она относилась к тому типу людей, которые не выставляют свой ум напоказ, – это пришло позже. Тогда она непринужденно сидела и впитывала все как губка. Мы разговаривали по телефону после того, как все ложились спать, и она рассказывала, как у нее прошел день, – что она видела, о чем думала. Иногда мы болтали всю ночь напролет.

Сегодняшняя Кэролайн – высокая и эффектная, но главная ее особенность состоит в том, что она может расколоть компанию. Она нагоняет страху на всех, даже на учителей, по большей части потому, что теперь высказывается – всегда – и говорит все, как есть. Главная причина, по которой мы по-прежнему поддерживаем отношения, – это их история. Я знаю, что она должна находиться где-то рядом, даже если нет никаких признаков ее присутствия. Новая Кэролайн появилась внезапно в десятом классе, и это означает, что прежняя Кэролайн может (вероятно) вернуться в любой момент. Другая причина состоит в том, что мне почти всегда ее легко узнать.

Я сворачиваю в свой самый нелюбимый коридор за библиотекой, туда, где находится запирающийся шкафчик Кэролайн. Когда я учился в девятом классе, то подрабатывал в библиотеке, и если вдруг наталкивался на кого-то из ее сотрудников, они все со мной здоровались и спрашивали, как моя семья, а я вроде бы должен был знать, кто они.

Когда я иду, окружающие здороваются со мной, и это тоже кошмар какой-то. Я добавляю в походку немного развязности, слегка улыбаясь всем подряд, шагаю непринужденно, но, очевидно, обделяю кого-то вниманием, потому как слышу за спиной:

– Урод.

Воды ненадежны. И зыбки. Это первое, что я узнал о школе. Сегодня ты всеобщий любимец, назавтра – изгой. Просто спросите Люка Ревиса – самый назидательный пример в истории нашей школы. В девятом классе Люк был героем, пока все не узнали, что отец у него сидел в тюрьме. Теперь Люк тоже сидит, и лучше бы вам не знать за что.

В данный момент коридор просто кишит потенциальными Люками. Одного мальчишку запихивают в шкафчик. Другой спотыкается о чью-то подставленную ногу и врезается в кого-то еще, а тот отталкивает его, пока бедняга не начинает перелетать от одного парня к другому, словно волейбольный мяч. Девчонки последними словами кроют одну девочку прямо той в лицо, пока она не отворачивается с красными от слез глазами. Еще одна девчонка идет со свисающей со спины большой алой буквой «А», отчего народ хихикает ей в спину, потому что к этой шутке приложили руку все, кроме Эстер Принн – героини романа «Алая буква». На одного смеющегося в коридоре приходится пятеро, имеющие жалкий или кошмарный вид.

Я пытаюсь себе представить, что бы произошло, если бы все в школе знали обо мне: они просто подходили бы ко мне и крали что-нибудь или угнали бы мою машину, потом вернулись бы и принялись помогать мне ее искать. Это парень мог бы выдавать себя за того, а эта девчонка – вон за ту, и всем было бы до чертиков весело. Все бы ржали, кроме меня.

Мне хочется шагать, пока не дойду до главной двери на улицу, а потом рвануть отсюда к чертовой матери.

– Погоди, Масс, – слышу я у себя за спиной и прибавляю шагу.

– Масс!

Вот зараза! Да отвали ты, кто бы ты ни был.

Парень переходит на бег и догоняет меня. Он примерно моего роста и довольно коренастый. У него каштановые волосы, и одет он в ничем не примечательную рубашку. Я оглядываю его рюкзачок, книгу в руках, ботинки – все, что может подсказать, кто же это. А он тем временем завязывает разговор.

– Брат, тебе надо слух проверить.

– Извини. У меня встреча с Кэролайн.

Если он ее знает, это сработает.

– Вот черт.

Он ее знает. Что касается Кэролайн Лашемп, то большинство людей разделяется на два лагеря – на тех, кто в нее влюблен, и на тех, кто от нее в ужасе.

– Неудивительно, что ты где-то в другом месте. – Его слова и интонация указывают, что он относится к лагерю «ужаснутых». – Я просто подумал, что ты, может, захочешь сказать мне это в лицо.

Еще один кошмар – когда в разговоре тебе не от чего оттолкнуться.

– Что сказать-то?

– Ты это серьезно? – Он останавливается посреди коридора, и щеки у него начинают багроветь. – Она моя подружка. Тебе еще повезло, что я из тебя дух не вышиб.

Это почти на сто процентов Рид Янг, но существует вероятность, что кто-нибудь еще. Я решаю отделываться общими фразами, взяв насколько возможно конкретный тон.

– Ты прав. Мне повезло, и не думай, что я этого не оценил. Я твой должник.

– Это да.

Я слышу громкие и возбужденные голоса, словно у грабящих деревню бандитов. Люди прижимаются к стенам, и появляется пара парней, огромных, как футбольное поле. Они спрашивают:

– Как жизнь, Масс? Слышали, ты здорово зажег на вечеринке.

Оба истерически смеются. Может, я их и не узнаю́, но они явно мои друзья. Один из них задевает плечом какого-то мальчишку, после чего говорит бедняге, чтобы тот смотрел, куда прет.

– Парень, маленьких уважать надо, – говорю я футбольному полю. Потом киваю Риду и обращаюсь к нему: – Да, брат. Ты хороший друг.

Это не совсем так, но мы с ним играем в одной бейсбольной команде с девятого класса.

– Ладно. Мне очень хочется хорошенько тебе надавать, но только чтобы это в последний раз.

– В самый последний.

Он смотрит в сторону библиотеки. Напротив нас, у ящичков, стоит девушка и разговаривает по телефону. Парень вздрагивает.

– Не хотел бы я сейчас оказаться на твоем месте.

И быстро скрывается в противоположном направлении в сопровождении футбольных полей в человеческом облике.

Подходя ближе к девушке, я замечаю светлые глаза на фоне темной кожи и родинку, которую она рисует рядом с правой бровью, хотя все знают, что эта родинка ненастоящая.

Беги, пока еще есть возможность.

Девушка поднимает взгляд.

– Серьезно? – спрашивает она, и да – это Кэролайн. Она не ждет, просто поворачивается, чтобы войти в библиотеку, где я за столом вижу библиотекарей, ждущих, пока я зайду, чтобы там потешаться надо мной.

Я хватаю ее за руку, резко разворачиваю, и хотя мне этого не хочется, прижимаю к себе и крепко целую.

– Вот что мне надо было сделать в субботу, – говорю я, разжимая объятия. – Вот что надо было делать все лето.

Ахиллесова пята Кэролайн – романтические комедии и любовные романы про вампиров. Ей хочется жить в мире, где горячий парень страстно обнимает девушку и впивается в нее поцелуем, потому что он настолько одержим желанием, что теряет остатки разума. Так что я касаюсь ее лица, завожу прядь волос за ухо, стараясь не испортить прическу, иначе она разъярится. По какой-то причине мне трудно смотреть человеку в глаза, а это значит, что я смотрю на ее губы.

– Ты такая красивая.

Осторожнее. Ты именно этого хочешь? Мы это уже проходили, дружище. Что, и вправду хочется снова повторить?

Но в глубине души я нуждаюсь в ней. И ненавижу себя за это.

Я чувствую, что она смягчается. Если я достаточно хорошо знаю Кэролайн, то это самый лучший подарок, который я только мог ей преподнести, – сделать так, чтобы простила она. Кэролайн не улыбается – она теперь вообще редко улыбается, – но опускает взгляд, внимательно рассматривая что-то на полу. Уголки ее рта опускаются. Она все обдумывает и наконец произносит:

– Ты просто негодяй, Джек Масселин. Сама не знаю, почему я даже разговариваю с тобой.

Что на ее языке означает: я тоже тебя люблю.

– А как же Зак?

– Я бросила его две недели назад.

Вот так – мы снова вместе.

Она берет меня за руку, и мы идем по коридорам, и сердце мое бьется чуть быстрее, и я начинаю чувствовать, что я в безопасности. Даже сама этого не зная, она станет моим проводником. Она скажет мне, кто есть кто. Мы – Кэролайн и Джек, Джек и Кэролайн. Пока я рядом с ней, я в безопасности. В безопасности. В безопасности.

Либби

По словам мистера Домингеса, если бы он не преподавал на курсах вождения, то изымал бы машины. Не из-за невыплат по кредитам на автомобили. Нет, он отбирал бы машины у плохих водителей, а потом, подобно Робин Гуду, передавал бы их в детские дома или же хорошим водителям, которые не могут позволить себе авто. Трудно сказать, серьезно он это говорит или нет, поскольку начисто лишен чувства юмора и осуждающе смотрит на все вокруг. Он самый сексуальный мужчина из всех, кого я видела.

– Множество школ закрывают курсы вождения и отсылают учащихся брать уроки где-то еще… – Фразу «где-то еще» он произносит так, словно это темные и жуткие трущобы или лесные чащи. – Но мы обучаем вас, потому что судьба наших учеников нам небезразлична.

Затем он показывает нам фильм, где автомобили врезаются сзади в фуры и их затягивает под задний бампер. Сначала парень по имени Тревис Кирнс смеется, но затем бормочет финальное: «Вот черт», – и умолкает. Через десять минут даже Бейли Бишоп не улыбается, а Моника Бентон просится выйти, потому что ее тошнит.

После ее ухода мистер Домингес спрашивает:

– Еще желающие есть? – Словно Моника вышла в знак протеста, а не держась за живот. – Согласно статистике, вы должны погибнуть в автокатастрофе, прежде чем вам исполнится двадцать один год. Я здесь затем, чтобы сделать все возможное, чтобы ничего подобного не произошло.

У меня мурашки по телу бегут. Такое ощущение, что он готовит нас к схваткам, словно Хеймитч наших Китнисс. Бейли произносит:

– Вот дьявол! – это ее эквивалент совсем уже непристойной фразы.

Все сразу скисают, кроме меня.

Это оттого, что в тот момент, когда на экране голова погибшего в катастрофе катится по шоссе, я точно осознаю́, какую роль мне хочется играть на этих курсах и в школе вообще. Не желаю становиться частью статистики – я побеждала статистику бо́льшую часть жизни. Не собираюсь оказаться водителем, которого разрывает металлом под фурой. Я хочу стать девушкой, способной достичь всего. Хочу стать той, кто попытается попасть в группу «Девчата», и ее примут в коллектив.

Я поднимаю руку. Мистер Домингес кивает, и у меня по коже словно ток пробегает.

– А когда мы начнем вождение?

– Как только будете готовы.

Восемь самых мерзких вещей, которые я ненавижу в онкологии

(Джек Масселин)

1. Она передается по наследству, а это означает, что даже если ты мой ровесник, то все равно чувствуешь мишень у себя на спине.

2. Она передается по наследству у меня в семье.

3. Она разит внезапно, как метеорит, как гром среди ясного неба.

4. Химиотерапия.

5. Все это чрезвычайно серьезно. (Иными словами, что бы ты ни делал, не улыбайся и не смейся ни над чем в попытке поднять настроение.)

6. Необходимость подкупать / торговаться с Богом, даже если ты не уверен, что Он существует.

7. Когда ты в десятом классе, у твоего отца диагностируют рак – через неделю после того, как ты узнал, что он изменяет твоей матери.

8. Видеть, как плачет мама.

Либби

По пути на четвертый урок я захожу в кабинет Хизер Алперн. Она ест яблочные дольки, скрестив длинные ноги и грациозно положив длинные руки, похожие на кошачьи лапки, на подлокотники кресла. До того, как стать тренером и руководителем «Девчат», она выступала в кордебалете ансамбля киноконцертного зала «Радио-сити». Она такая красавица, что я не могу смотреть прямо ей в лицо. Упираюсь взглядом в стену и говорю:

– Я хотела бы подать заявку на участие в «Девчатах».

Жду, пока она мне скажет, что у них есть ограничения по весу и я их очень сильно превышаю. Жду, пока она закинет назад прекрасную головку и истерически рассмеется, прежде чем указать мне на дверь. Ведь «Девчата» – коллектив высокого уровня. Помимо футбольных и баскетбольных матчей, они участвуют во всех больших городских мероприятиях – торжественных открытиях, парадах, религиозных празднествах и концертах.

Но вместо этого Хизер Алперн роется в ящике стола и достает бланк.

– Сезон официально начался этим летом. Если никто не уйдет, то следующего отборочного периода придется ждать до января.

Я спрашиваю, упершись взглядом в пол:

– А если кто-то уйдет?

– Тогда мы проведем кастинг. Сделаем объявление и разошлем листовки. – Она подает мне бланк. – Заполните заявление и принесите мне, а я занесу его в файл. И не забудьте обязательно получить разрешение родителей.

Затем она улыбается очаровательной подбадривающей улыбкой, как Мария в «Звуках музыки», и я выплываю в коридор, словно наполненная гелием.

Я подпрыгиваю и подскакиваю, как воздушный шар, паря по коридорам и чувствуя себя хранительницей величайшей тайны мира. Может, вы обо мне этого и не знаете, но я обожаю танцевать.

Я всматриваюсь в лица всех проходящих мимо меня и гадаю, какие же тайны они хранят, и тут на меня кто-то налетает. Это дубоватого вида парень с широким пунцовым лицом.

– Привет, – произносит он.

– Привет.

– Это правда, что толстухи лучше всех делают минет?

– Не знаю. Лично мне толстуха минет никогда не делала.

Нас обходят с обеих сторон, и кто-то смеется над этой шуточкой. Глаза его становятся ледяными, и вот она – ненависть, которую может к тебе испытывать совершенно незнакомый человек, даже если он тебя не знает, просто ему почему-то кажется, что он тебя знает или ненавидит тебя такой, какая ты есть.

– По-моему, ты просто отвратительна.

– Если тебе от этого полегчает, то, по-моему, ты тоже, – отвечаю я.

Он бормочет что-то похожее на «жирная шлюха». Наверное, именно это. Не имеет никакого значения, что я девственница. Я должна была бы тысячу раз заняться сексом со всеми парнями, которые меня так обзывают с пятого класса.

– Оставь ее в покое, Стерлинг, – раздается голос девушки с длинными развевающимися волосами и ногами, растущими, как говорится, от коренных зубов. Бейли Бишоп. Если сегодняшняя Бейли чем-то напоминает Бейли тогдашнюю – значит, она серьезная, общительная, популярная и обожает Иисуса. Она просто очаровательна. Все ее любят. Она заходит в комнату в ожидании понравиться людям, и она им нравится, потому что как может не нравиться такой очаровательный человек?

– Привет, Либби. Не знаю, помнишь ли ты меня… – Она не берет меня под руку, но могла бы. Голос у нее по-прежнему мелодичный, и каждое предложение она заканчивает на высокой, счастливой ноте. Такое впечатление, что она почти поет.

– Привет, Бейли. Я тебя помню.

– Я так рада, что ты вернулась.

Тут она все же обнимает меня, и мне в рот случайно попадают ее волосы, у которых вкус персиков пополам со жвачкой. Именно такой вкус, понимаете, и должен быть у волос Бейли Бишоп.

Мы отстраняемся друг от друга, и она стоит, широко улыбаясь и раскрыв глаза, ямочки у нее на щеках светятся, и вся она прямо сияет. Пять лет назад Бейли была моей подругой, настоящей, а не выдуманной. Пять лет – срок немалый. Тогда между нами почти не было ничего общего, и я не уверена, появится ли это общее теперь. Но я говорю себе: «Будь милой. Возможно, она единственный человек, с которым ты подружишься».

Она зовет проходящую мимом девушку и говорит мне:

– Хочу, чтобы ты познакомилась с Джейви. Джейви, это Либби.

– Привет. Как житуха? – отзывается Джейви. Ее пышные черные волосы коротко острижены, а на футболке красуется надпись «Мой настоящий бойфренд – вымысел».

Бейли вся светится, словно маяк.

– Джейви два года назад приехала сюда с Филиппин. – Я жду, пока она скажет Джейви, что это мой первый год в школе после долгого затворничества, но она лишь произносит: – Либби тоже новенькая.

Джек

Четвертым уроком у нас высшая химия. Ведет его Моника Чапмен. Преподаватель точных и естественных наук. Жена. И женщина, которая спала с моим отцом. Как правило, учителей узнать гораздо легче, чем учеников, по трем причинам. Их меньше, чем нас. Даже молодые учителя одеваются строже, чем мы. У нас есть полное право смотреть на них целыми днями (то есть у меня больше времени распознать их приметы).

Ничего из этого в случае с Чапмен мне не помогает. Раньше я никогда не бывал у нее на занятиях, и вся она такая молодая и обыкновенная. В том смысле, что вы, наверное, подумаете, что женщина, с которой ваш отец решает изменить вашей маме, настолько примечательна во всех отношениях, что даже человек, который никого не помнит, обязательно ее узнает.

Я выбираю место в заднем ряду, у окна, и кто-то садится рядом со мной. У него такой взгляд, которым люди смотрят на тебя, когда тебя знают, и предполагают, что ты их знаешь. Вот так он на меня сейчас и смотрит.

– Привет, брат, – говорит он.

– Привет.

В какой-то момент группка девушек распадается, и одна из них подходит к доске в другом конце класса. Она обводит всех взглядом, представляется, замечает меня, и тут ее лицо каменеет, всего на мгновение, прежде чем она вспоминает, что надо улыбаться.

После того как все успокаиваются, Моника Чапмен начинает рассказывать нам о различных направлениях химии, а я могу думать лишь об одном – о той области химии, о которой она не упоминает и которой воспользовалась, чтобы завести роман с моим отцом.

Узнал я об этом через Дасти. Именно он заметил эсэмэску на папином телефоне. Аппарат лежал на видном месте. Папа куда-то вышел, а Дасти искал, что бы ему прибавить в свою коллекцию – как и я, он все время что-то собирает, – а чуть позже сказал мне:

– А я думал, что нашу маму зовут Сара.

– Ее и зовут Сара.

– А тогда кто такая Моника.

Выходит, что этот гад даже не удосужился сменить ее имя на телефоне. Так оно там и красовалось: Моника. Хуже того, это был не его обычный телефон, а какой-то другой, который он, наверное, купил специально для разговоров с ней. Чтобы разобраться в том, что же это за Моника, потребовалось потрудиться, но верьте слову – это она.

Теперь она переходит к физической химии, и я поднимаю руку.

– У тебя вопрос, Джек?

Еще какой, думаю я. Если я смогу выговорить следующие слова, случится чудо, потому что чувствую, что грудь у меня вдавило в глотку.

– Вообще-то я хотел рассказать вам то, что знаю о физической химии.

Сидящий рядом со мной парень – кажется, Дамарио Рейнз – кивает, глядя в стол, и кое-кто из девчонок поворачивает голову, чтобы услышать, что я собираюсь сказать. Они все на одно лицо, и я гадаю, хотят ли они выглядеть именно так или хотя бы знают ли об этом. Они ждут, что я скажу что-нибудь умное. Это по ним видно. К тому же никто не знает, что произошло между Чапмен и моим отцом. Даже Маркус не в курсе, и я хочу сохранить все так, как есть.

– Пожалуйста, Джек, – отвечает Чапмен совершенно нормальным голосом, беззаботным и четким, с легким оттенком мичиганского или висконсинского говора.

– Физическая химия применяет физические теории для изучения химических систем, включающих в себя реакционную кинетику, химию поверхностных явлений, молекулярно-квантовую механику, термодинамику и электрохимию.

Я улыбаюсь ослепительной улыбкой, которая соперничает со светом в классе и бьющим в окна солнцем. Хочу ослепить ее этой поганой улыбкой, чтобы она больше не смогла встречаться с моим отцом. Сидящая через два стола девчонка широко мне улыбается, но остальные выглядят смущенными и несколько разочарованными. Парень, который, кажется, Дамарио, бормочет, уткнувшись в стол:

– Ну, ты дал.

Из этих слов я понимаю, какой же я «обломщик».

– Вообще-то я думаю, что больше всего мне нравится электрохимия. Есть что-то зажигательное в хорошей химической реакции, так ведь?

И тут я подмигиваю Монике Чапмен, которая на последующие двадцать секунд лишается дара речи.

Обретя вновь способность говорить, она сразу дает нам экспресс-контрольную «для оценки знаний», однако на самом деле я думаю, что она собирается мне отплатить, поэтому ставит на листках оценки у себя за столом, а затем произносит:

– Джек Масселин, раздай работы классу.

И тут начинается.

Я встаю со своего места, подхожу к учительскому столу и беру у нее контрольные. Затем с минуту стою там, пытаясь сообразить, что же делать. Одноклассники смотрят на меня, а я на них. Есть четверо ребят с четкими приметами. Троих, я почти уверен, не знаю, да и не должен знать (но на все сто не уверен). Восемь – в серой зоне, более известной как «зона опасности».

И вот я хожу туда-сюда по проходам, пытаясь совместить имена с теми, чьи лица мне знакомы. Я готов к принятию всех ушатов грязи, которые выльют на меня, как только выяснится, что я не знаю всех присутствующих. Урод. Дуболом.

Или же я могу продолжить то, что делаю прямо сейчас, – поднимаю над головой пачку листков и спрашиваю:

– Кто на самом деле хочет знать, что он получил?

В конце концов, это была экспресс-контрольная, и никто из нас к ней не готовился. Вдобавок к сказанному я бегло просматриваю листочки, и большинство оценок – это тройки, двойки, тройки с минусом, снова тройки. Как и ожидалось, никто не поднял руку.

– А кто желает, пользуясь этой возможностью, пообещать миссис Чапмен заниматься лучше и усерднее?

Почти все поднимают руки. Эти руки прикреплены к плечам, плечи прикреплены к туловищам, туловища – к шеям, а шеи – к лицам. И лица наплывают на меня, чужие и неузнаваемые. Это как каждый день присутствовать на карнавале, где ты один без костюма, но от тебя все же ждут, что ты знаешь, кто есть кто.

– Если кому интересно, я положу их вот здесь. – Я швыряю листки на свободный стол и сажусь на свое место.

Когда звенит звонок, Моника Чапмен произносит:

– Джек, мне нужно с тобой поговорить.

Я выхожу из класса, словно ничего не слышал, и прямиком направляюсь в школьную канцелярию, где говорю, что мне нужно перейти в другой класс по высшей химии, хотя его ведет мистер Вернон, которому наверняка лет сто и который глух на одно ухо.

Секретарша начинает свою речь словами:

– Не уверена, что мы сможем вас перевести, поскольку нам придется переверстать часть вашего расписания…

В какой-то момент меня так и подмывает сказать: «Да ладно, ничего страшного, я останусь там, где есть. Уж поверьте, мне будет просто в кайф целый семестр доводить Монику Чапмен». Но я начинаю думать о том, что у отца выпадают волосы, каким худющим он сделался после химиотерапии, каким хилым выглядит, словно вот-вот грохнется в обморок. Я помню ощущение, когда мы едва его не лишились. Какая-то частичка моей души по-прежнему его ненавидит и, возможно, всегда будет ненавидеть, но он же, в конце концов, мой отец, и я не желаю ненавидеть его больше, чем теперь. К тому же мне и вправду нравится химия, так к чему тогда такие жертвы?

Я облокачиваюсь на стол и улыбаюсь секретарше улыбкой, говорящей: я берег ее для тебя и только для тебя.

– Я прошу прощения, если это доставит неудобства, и не хочу показаться равнодушным, но если это действительно вам поможет, я знаю, что мы сможем уговорить миссис Чапмен согласиться на это.

Либби

Я решаю не ходить на обед. После него физкультура, и, по-моему, на планете нет ни одной полной девушки, как бы уверенно она себя ни чувствовала, которая бы не испытывала ужаса перед физкультурой.

Если смотреть на вещи шире, то сегодняшний день мог оказаться куда хуже. Никто не выгнал меня с игровой площадки. Пока что надо мной четыре-пять раз подшутили и посмеялись и пару сотен раз пристально разглядели. Многие даже не обратили на меня особого внимания, и многие относятся ко мне как ко всем остальным. Я завела по крайней мере одну, а может, и двух потенциальных подруг.

Но самым трудным оказалось то, чего я никак не ожидала, – увидеть людей, которых я когда-то знала и с кем вместе росла. И знать, что, пока я сидела дома взаперти, они взрослели, ходили в школу, заводили друзей и жили своей жизнью. Похоже, я единственная, кто остановился на определенном этапе.

Так что есть мне совсем не хочется. Вместо обеда я сижу на парковке за столовой и читаю свою любимую книгу Ширли Джексон «Мы живем в замке». Она о девушке по имени Мари Кларисса Блеквуд. У нее в семье почти все умерли, и она живет вместе с сестрой, спрятавшись от общества, замкнувшись в своем доме не из-за избыточного веса, а из-за чего-то ужасного, что она однажды сотворила. Люди в ее родной деревне сочиняют о ней легенды и боятся ее, а иногда подкрадываются к дому, чтобы тайком на нее взглянуть. Я совершенно уверена, что понимаю Мари Клариссу как никто на свете.

Я несколько минут читаю, а потом закрываю глаза и запрокидываю голову назад. Стоит теплый, ясный денек, и хотя я уже довольно давно не привязана к дому, думаю, что мне никогда как следует не насытиться солнечным светом.

Физкультура – это гораздо хуже, чем я себе представляла.

Джек

И конечно же, это Сет Пауэлл ляпает:

– Я тут про одну игру вычитал.

Или, может, он ее в онлайне увидел – не помнит.

– Называется она «Родео на толстухе».

И хохочет так, как будто это самое смешное, что он слышал за всю жизнь. Буквально ржет изо всех сил, едва не падая с сиденья на открытой трибуне.

– Значит, так: подходишь к какой-нибудь толстухе, подпрыгиваешь и вцепляешься в нее, как будто на быке скачешь…

Он наклоняется вперед, прикрыв лицо, и трижды топает ногой по трибуне, словно это поможет ему снова ровно дышать. Когда он наконец снова смотрит на нас, глаза у него прищурены и слезятся.

– Держишься изо всех сил, как будто весь жир из нее хочешь выжать…

Он сгибается пополам и раскачивается вправо-влево. Мы с Камом переглядываемся. Вот ведь урод тупой.

Сет садится прямо, трясясь от смеха.

– И кто…

(Эти последние слова выговорить труднее всего.)

– Продержится дольше всех…

(Он едва дышит.)

– Тот и выигрывает.

– Что выигрывает? – спрашиваю я.

– Игру.

– Да, но что выигрывает-то?

– Игру, брат. Игру выигрывает.

– А приз-то там есть?

– Что значит – приз?

По правде сказать, Сет довольно туповат. Я вздыхаю, словно несу на себе все мировое бремя, как будто я какой-то там Атлас.

– Когда едешь на ярмарку и стреляешь в тире, тебе дают, не знаю, плюшевого мишку или что-то вроде того.

– Когда мне было восемь лет. – Сет косится на Кама.

Я запускаю руки в свою львиную гриву, нещадно взлохмачивая ее. Говорю медленно, очень медленно, как отец общается с иностранцами.

– Значит, когда ты в восемь лет пошел в тир, тебе дали что-то за выигрыш.

Кам делает глоток из фляжки, которую всегда носит с собой, но нам не предлагает.

– Если он вообще что-то выиграл, – фыркает он.

Сет смотрит на меня, но протягивает руку и хлопает Кама по макушке. Глазомер у него хороший, скажу я вам. Прищурившись, он снова обращается ко мне:

– Так ты вообще о чем?

– Что ты получаешь, если выигрываешь родео?

– Ты выигрываешь. – Он поднимает руки, как бы спрашивая «чего же еще?».

Это может продолжаться часами, но Кам произносит:

– Напрасный труд, Масс. Плюнь ты на это.

Теперь я смотрю на Кама.

– А ты слышал о «Родео на толстухе»?

Он встает, делает еще один глоток из фляжки, и на секунду кажется, что сейчас предложит хлебнуть и мне. Потом завинчивает пробку и прячет флягу в карман.

– Теперь услышал.

Неожиданно он спрыгивает с трибуны на землю и трусцой бежит к какой-то девчонке, у которой, похоже, под блузкой целая автопокрышка. Я ее не узнаю, как, конечно же, никого не узнаю. Без автопокрышки она могла бы оказаться моей матерью, вот так.

Главная примета Сета не в том, что он единственный темнокожий парень в школе с прической ирокез. Его основная примета – идиотский смех. Он всегда смеется, потому что он идиот, и этот смех я различу всегда и везде. А примета Кама – очень светлые волосы, делающие его похожим на альбиноса. Он единственный из моих знакомых с таким цветом волос.

Я понятия не имею, кто эта девушка с автопокрышкой под блузкой, и все время, пока смотрю, мне кажется, что Кам на самом деле ни на что подобное не решится. Он просто пытается заставить нас поверить, что способен на такое.

И вот он это делает. Кам обворачивается вокруг девушки, как целлофан, и сперва кажется, что, может, ей это и нравится, поскольку с ней в связке Дэйв Камински, но чем дольше он за нее держится, тем больше она нервничает, и похоже, начнет визжать или плакать или же все вместе.

Я встаю. Мне хочется сказать ему: прекрати. Глаза Сета прикованы к Дэйву и девушке, он разевает рот, а потом начинает бить себя по коленке со словами: «Вот черт, вот черт, вот черт». Вслед за тем он хохочет и говорит в мою сторону что-то типа: «Да ей же самой хочется». А я все время думаю: «Скажи хоть что-нибудь, придурок».

Но я молчу. И когда девушка готова сорваться, Кам отпускает ее. После чего начинает совершать по беговой дорожке круг почета.

– Пятнадцать секунд, – задыхаясь, произносит Сет. – Это же мировой рекорд, черт подери.

Либби

Либби Страут – жирная.

После школы я заперлась в туалете, и черный маркер скрипит по жуткой-жуткой стенке. На полу валяется неиспользованная прокладка, а в раковине лежит пустой тюбик из-под блеска для губ, хотя мусорная корзина буквально под носом. На двери одной и кабинок висит табличка «НЕ РАБОТАЕТ», потому что кто-то бросил (засунул) в унитаз учебник по математике. Помимо других ароматов здесь пахнет еще и освежителем воздуха вкупе с сигаретами. Как там в поговорке про девушек говорится: «Они из сахара и пряностей и всяких разных сладостей»? Не совсем верно. Чтобы в этом убедиться, нужно всего лишь посетить женский туалет на третьем этаже средней школы города Амоса, штат Индиана.

Кто-то колотит в дверь.

Я протягиваю вверх руку и пишу такими большими буквами, какие у меня только получаются, чтобы все увидели.

Либби Страут – жирная.

Жирная и страшная.

Ее никогда не трахнут.

Ее никто и никогда не полюбит.

Мельком замечаю свое отражение в зеркале – лицо у меня свекольного цвета. Мама называла свеклу вкусным овощем, хотя прекрасно знала, что ничего вкусного в ней нет. Мама всегда так поступала – представляла вещи «вкуснее», чем на самом деле.

Либби Страут – такая жирная, что пришлось ломать дом, чтобы вытащить ее оттуда.

Это слово в слово то, что я подслушала на физкультуре, когда Кэролайн Лашемп и Кендра Ву говорили обо мне, а другие девчонки стояли вокруг и слушали. И смеялись. Я добавляю одну-две строчки из самых гадких слов, какие только могу придумать, чтобы мне не пришлось их выслушивать от кого-то еще. Я пишу их, чтобы им не надо было раскрывать рот. Таким образом, они больше ничего не смогут сказать про меня такого, чего бы не сказала я сама.

Либби Страут – самая жирная девчонка в Америке.

Либби Страут врет.

Я делаю шаг назад.

Это правдивейшие слова из всех, и пока я их не увижу, со мной все хорошо. Но я смотрю на них, и, словно оскорбления написал кто-то другой, они заставляют меня затаить дыхание. Ты зашла слишком далеко, Либбс, думаю я.

Да, я толстая.

Да, мой дом пришлось частично разрушить.

Может, ни один парень меня не полюбит или никогда не захочет ко мне прикоснуться, даже в темноте, даже после светопреставления, когда всех стройных девушек на земле унесет какая-нибудь жуткая чума. Возможно, когда-нибудь я похудею, и у меня появится бойфренд, который меня полюбит, но я все равно останусь лгуньей. Я всегда буду лгуньей.

Потому что через три минуты я открою дверь, пойду по коридору и скажу себе: а что я ожидала, я знала, что это случится, иначе никогда и быть бы не могло, слова не имеют значения, школа не имеет значения, ничего из этого не имеет значения. Значимо лишь внутреннее содержание. Именно оно лежит за пределами всего этого. Все то, что любят тебе говорить. К тому же я давным-давно перестала что-то чувствовать.

Вот только это – тоже ложь.

Шестьдесят секунд спустя.

Я выхожу из туалета и тут же налетаю на девушку почти таких же габаритов, как и я. У нее такой жуткий взгляд, что мне инстинктивно хочется убраться у нее с дороги. Она спрашивает:

– Что ты там делала? Ты что, дверь заперла?

Вообще-то она выкрикивает эти слова.

– Ее, наверное, заклинило. Что с тобой? – Я говорю тихо и спокойно в надежде, что она последует моему примеру.

Девушка плачет, беспрестанно икает, и ей требуется минута, чтобы ответить:

– Вот ублюдки! – Это говорится чуть тише.

Мне не приходится спрашивать, что случилось, а только кто это сделал. По ее габаритам я могу представить, что произошло.

– Кто? – спрашиваю я, хотя у меня такое чувство, что я в этой школе никого не знаю.

– Дэйв Камински и его ублюдки-дружки.

Она протискивается мимо меня к раковине, наклоняется, ополаскивает лицо и смачивает волосы, завитые тугими черными колечками. На ней футболка с группой «Нирвана» и ожерелье из леденцов, которое можно потихоньку есть. Я хватаю бумажное полотенце и протягиваю ей.

– Спасибо. – Она промокает лицо. – Дэйв Камински схватил меня, а когда я попросила отпустить, он еще пуще вцепился.

Дэйв Камински, которого я когда-то знала, был костлявым двенадцатилетним мальчишкой с почти белыми волосами, который однажды стянул у своего папаши виски и притащил в школу.

– Где они?

– На трибунах. – Она по-прежнему икает, но уже не так сильно. Взгляд ее упирается в стену, и она начинает читать.

– Какого…

Мои глаза следуют за ее взглядом.

– Я знаю, верно? Думай о хорошем. По крайней мере на стене не твое имя.

Джек

Кам по-прежнему совершает круги почета, когда из здания школы выходят две девчонки. Одна из них чуть отстает, но другая шагает прямо через футбольное поле. Она бегло смотрит на нас, и наши взгляды встречаются. А потом она направляется прямиком к Каму.

Сначала он ее не замечает, что само по себе чудо, поскольку эта девушка совершенно громадных размеров. Но затем я понимаю, что он видит ее, прибавляет скорость, смеется и убегает прочь. Сет сидит очень прямо, словно пес, высматривающий белку, и бормочет:

– Какого черта?..

Как только девушка приближается к нему, Кам рвет вперед, словно на форсаже, а девчонка припускает за ним. Я вскакиваю на ноги, потому что это лучшее зрелище из всех, что я видел. В том смысле, что она летит.

Сет, как дурак, принимается хлопать в ладоши.

– Вот черт. – Он орет на Кама и ржет аж до синевы, топая ногами и пиная трибуны, а я все это время болею за девчонку.

– Беги! – реву я ей, хотя об этом никто не знает. – Давай! Нажимай! Напирай!

Наконец, Кам перелезает через забор и рвет по улице прочь от нас. Словно бешеная газель, девчонка вслед за ним преодолевает забор, и единственное, что мешает ей поймать Кама, – это грузовик, как раз в тот момент проносящийся по улице. Она стоит на тротуаре и пристально глядит вслед Каму, а потом идет, а не бежит обратно к школе. Она пересекает футбольное поле, и наши взгляды снова встречаются. Головы она не поворачивает, просто следит за мной глазами, и я с уверенностью говорю вам, что она жутко рассержена и раздосадована.

Шесть лет назад

Либби

10 лет

Я захожу на игровую площадку, и Мозес Хант кричит мне:

– Эй, а вот и толстомясая! Как дела, жирдяйка?

– Сам жирдяй, – отвечаю я, хотя он вовсе и не такой, но я ведь тоже не толстая.

Он искоса смотрит на столпившихся вокруг него мальчишек, которые все время ходят за ним по пятам и повторяют все его проделки, даже когда он пукает или выкрикивает ругательные слова, которым его научили старшие братья. Он снова переводит взгляд на меня и собирается что-то сказать. И я знаю, что бы он там ни выдал, мне не хочется это выслушивать, поскольку никто не может сказать ничего хорошего ртом, который, похоже, только что проглотил лимон с косточками и кожурой.

Он раскрывает свой надутый и перекошенный от лимона рот и произносит:

– Тебя никто никогда не полюбит. Потому что ты жирная.

Я смотрю на ноги и на живот. Развожу в стороны руки. Если я жирная, то это для меня новость. Возможно, пышечка. Немного пухленькая. Но я ведь всегда была такой. Я пристально гляжу на Мозеса и на других мальчишек и девчонок у качелей. Насколько мне известно, я не выгляжу намного полнее любого из них.

– А по-моему, нет.

– Ну, значит, ты не только жирная, а еще и тупая. – Мальчишки просто падают от смеха. Лицо Мозеса стремительно приближается ко мне, как кулак, и он раскрывает рот так широко, что, похоже, там смогли бы угнездиться все голуби Амоса. – Мотай домой, толстомясая. Солнце не светит, когда ты выходишь… – Он распевает это на мотив колыбельной песенки. – Ты такая здоровенная, что луну заслоняешь. Мотай домой, толстомясая, домой, к себе в комнату…

«Сам тупой», – думаю я. И шагаю мимо него. Я направляюсь к качелям, где вижу Бейли Бишоп и других девчонок. Мозес оказывается прямо передо мной.

– Мотай домой, толстомясая…

Я делаю шаг в другую сторону, но он снова преграждает мне дорогу. Теперь я двигаюсь в сторону лесенок для лазания и качания, где могу спокойно посидеть. Но он снова встревает:

– Я не пущу тебя туда. А вдруг ты их сломаешь.

– Не сломаю. Я уже лазала по ним.

– А вдруг сломаешь. Твоя туша уже, наверное, расшатала фундамент. А в следующий раз, когда ты туда залезешь, все просто рухнет, чтоб я сдох. Может, вместе с площадкой. Наверное, ты тут все расшатываешь, пока стоишь. И наверняка мамашу свою придушила, когда села на нее.

Мальчишки продолжают умирать со смеху. Один из них катится по земле, хохоча во все горло.

Ростом я ниже Мозеса, но пристально смотрю в его темные, бездушные глаза. И все, что мне приходит на ум, это – впервые в жизни я узнаю́, что значит, когда меня ненавидят. Я вижу ненависть, словно она выпирает у него из зрачков.

Остаток перемены я стою, прислонившись к стене на краю площадки, и гадаю, что же я такого сделала Мозесу Ханту, что он меня возненавидел, и понимаю: что бы там ни было, возврата назад не случится. Мое нутро твердит мне: «Ты никогда ему не понравишься, что бы ты ни сделала, как бы ни похудела, как бы ни старалась относиться к нему по-хорошему». Это жуткое чувство. Ощущение, как что-то навсегда меняется. Будто приближаешься к углу улицы, заходишь за него, а лежащая впереди улица темна и безлюдна или же кишит дикими псами, но назад пути нет, только вперед, прямо в центр стаи.

Я слышу визг, и моя подруга Бейли Бишоп на лету прыгает с качелей, ногами стремясь к земле, возносясь к небу волосами, ярко-золотистыми, как восход солнца.

Я машу ей, но она меня не видит. Неужели она не замечает, что меня нет рядом? Я снова машу рукой, но она слишком поглощена бегом. Я думаю: «Будь я Бейли Бишоп, я бы тоже бегала». У нее такие длинные ноги, как столбы. «Будь я на месте Бейли Бишоп, тоже не высматривала бы, куда же делась подруга. Я бы просто бежала, бежала и бежала».

Настоящее время

Либби

Девушку зовут Айрис Энгельбрехт. Вот что я узнала за последние пять минут: она с рождения страдает избыточным весом благодаря сочетанию гипотериоза и еще чего-то под названием «синдром Кушинга». Родители ее в разводе, у нее две старшие сестры, и все у них в семье страдают избыточным весом.

– Тебе нужно рассказать обо всем директору.

– Нет, – качает головой Айрис.

Мы возвращаемся в школу, вокруг никого нет. Я пытаюсь увести ее в сторону главного здания, где находится кабинет директора, но Айрис все как-то мешкает.

– Я пойду с тобой.

– Не хочу усугублять ситуацию.

– Усугубляет ситуацию то, что Дэйв Камински думает, что может с тобой такое творить.

– Я не такая, как ты. – На самом деле, она подразумевает: «Я не такая храбрая, как ты».

– Тогда я сама пойду, – отхожу от нее.

– Не надо – Айрис догоняет меня. – То есть спасибо, что погналась за ним, но я хочу, чтобы все это дело замялось, а так не случится, если я обо всем расскажу. Наоборот, оно раздуется. Раздуется до того, что мне придется все время о нем думать, а я не хочу. Сегодня же первый школьный день.

И снова я слышу то, о чем она молчит: «Мне не хочется, чтобы все это преследовало меня целый год, даже если у меня есть полное право врезать ему по зубам».

С моим психологом, Рейчел Мендес, мы встречаемся в парке. В течение двух из последних трех лет мы видимся с ней каждый день. Еще когда я лежала в больнице, она стала первым человеком, кроме папы, кто заговорил со мной как с нормальной девчонкой. Чуть позже она стала моей домашней учительницей и своего рода сиделкой, остававшейся со мной, пока отец был на работе. Теперь она моя лучшая подруга, и мы встречаемся здесь раз в неделю.

– Что случилось? – спрашивает она.

– Парни. Идиоты. Люди.

В центре парка раньше располагался зоосад, но его в 1986 году закрыли после того, как медведь попытался откусить одному из посетителей руку. От зоосада осталась широкая каменная плита, служившая основанием для медвежьей клетки. Мы сидим на ней и смотрим на площадку для гольфа, и я киплю от негодования, опасаясь, что у меня сейчас взорвется голова.

– Парень совершил гадость, а девушка, ставшая жертвой этой гадости, не хочет ничего рассказывать.

– А эта девушка в опасности?

– Нет. Парень, похоже, подумал, что это невинная шалость, но ему нельзя было так поступать, и это не должно сойти ему с рук.

– Мы не можем сражаться вместо других или вместе с другими в чужих битвах, как бы нам этого ни хотелось.

Но мы можем гоняться по улице за ублюдками, которые их терроризируют. Я думаю: как же проще была жизнь, когда я не могла выйти из дома. По телику целыми днями гоняли сериал «Сверхъестественное», и я читала, читала и читала плюс подглядывала в окно за соседскими мальчишками.

– Как твое чувство тревоги?

– Я жутко злюсь, но дышу.

– А что с едой?

– Стрессового влечения не было, однако день еще не закончился.

И мне предстоит вынести еще целый учебный год. Хотя я почти три года без эксцессов ела скучную и питательную пищу, Рейчел и мои врачи беспокоятся, что все может кончиться срывом в дикое, неуемное обжорство, потому что у меня расстроена психика. Они не понимают одного: дело тут вовсе не в еде. Пища никогда не была ответом на вопрос «Почему?». По крайней мере не прямым и не главным ответом.

– Но самое плохое вот в чем, – говорю я. – Мы с тобой знаем, через что мне пришлось пройти, но все остальные просто видят меня с других точек зрения: какая я толстая или где я была все эти годы, но не с точки зрения того, кто я теперь.

– Ты им еще покажешь. Уж кто-кто, а ты это сможешь.

Внезапно я больше не могу сидеть на этой плите, такое иногда случается: после многих месяцев, проведенных без движения, на меня вдруг накатывает желание подвигаться.

– Давай покружимся, – предлагаю я.

И именно это мне больше всего нравится в Рейчел. Она вскакивает на ноги и начинает кружиться, не задавая никаких вопросов и не боясь, что могут подумать другие.

Сочельник. Мне четыре года. Моя бабушка дарит маме и мне две огромные парные рождественские юбки: одну – зеленую, другую – красную. Они уродливые, но широкие и могут кружиться, так что мы носим их до самого Нового года, кружась без перерыва. Пока я не выросла из юбки, мы кружились на днях рождения, на Дне матери, вообще на всех празднествах.

Мы с Рейчел вертимся, пока не начинает кружиться голова. Я тайком проверяю пульс, чтобы она не заметила, потому что задыхаться можно в хорошем и в плохом смысле. Я жду, пока пульс стабилизируется, пока не убеждаюсь, что опасности никакой нет, и спрашиваю:

– А ты знаешь, что случилось с медведем? Ну, с тем, который здесь сидел в клетке?

Я не могу винить его за то, что он попытался откусить чью-то руку. Ведь посетитель сунул руку в его клетку, а клетка была единственным местом в мире, оставшимся у медведя.

– В новостях сообщали, что его отправили в Цинциннати на перевоспитание и обучение общению с людьми.

– А что, по-твоему, произошло на самом деле?

– По-моему, его просто пристрелили.

Джек

С висящей на стене фотографии в огромной рамке на меня пристально взирает мой пра-пра-чего-то-такого-дед сурового вида и с пронзительным взглядом. Многочисленные рассказы расписывают его как праведника, всю жизнь посвятившего изготовлению игрушек. Если верить этим россказням, то он представлял собой бескорыстного Санта-Клауса родом из Индианы. Но на этой фотографии он скорее старый и жуткий сукин сын.

Он впивается в меня своим пронзительным взором, когда я надиктовываю голосовое сообщение Каму: «Я сижу в добром старом заведении «Игрушки Масселина» и желаю тебе самого лучшего во время твоего путешествия домой. Дай мне знать, если понадобятся деньги на обратный авиабилет».

Я нажимаю «Сброс» и говорю пра-пра-чего-то-такого-деду:

– Не суди человека, пока хотя бы недолго не побудешь на его месте.

В конторке, служащей одновременно и складом при магазине, я отвечаю на электронные письма, сверяю инвентарные ведомости, оплачиваю счета – все это я могу делать даже во сне. Пять поколений нашей семьи владеют предприятием «Игрушки Масселина». Оно пережило Великую депрессию, расовые беспорядки, взрыв в центре города 1968 года, спад и, наверное, просуществует еще долго после того, как уйдет мой отец, уйду я, после следующего ледникового периода, когда из всех живых существ останутся лишь тараканы. С самого рождения Маркуса все ожидали, что мой ответственный и исполнительный брат примет из рук отца эстафетную палочку. Это оттого, что по каким-то причинам все ждут от Джека великих деяний. Но я знаю то, чего не знают они. Когда-нибудь именно я буду жить в нашем городе, заправлять этим предприятием, женюсь, заведу детей, стану громко разговаривать с иностранцами и изменять жене. Потому что ни на что иное я не гожусь.

У меня звонит телефон, и это Кам, но не успеваю я ответить, как в конторку заходит мужчина (темные вьющиеся волосы, темные брови, бледная кожа, рубашка с логотипом магазина).

Отец откашливается. После химиотерапии он сделался туговат на одно ухо и постоянно откашливается.

– Почему ты отказался от высшей химии? – спрашивает он.

Откуда, интересно, ему это стало известно? Все же произошло буквально пару часов назад.

– Я не отказывался.

Я скажу вам, откуда он знает. Наверняка Моника Чапмен нашептала, пока они занимались «этим» у него в машине.

И прежде чем я успеваю обуздать воображение, у меня в голове проносятся разрозненные картинки голых тел, и на некоторых из них мой отец.

Он пододвигает стул и пока усаживается на него, я смотрю в сторону, потому что не могу выбросить эти образы из головы.

– А вот я слышал совсем другое.

Пока трахал Монику Чапмен в кабинете химии. Когда драл ее, прижав к твоему шкафчику для вещей, когда имел ее на твоем обеденном столе и на всех учительских столах в школе.

Я отвечаю, возможно, слишком громко:

– Просто я перевелся в другой класс.

– А чем тебе прежний класс не понравился?

Вот так-то. В том смысле, что он, наверное, шутит, верно? Он же продолжает меня об этом расспрашивать.

Пасовать больше нельзя. Придется посмотреть ему в глаза – что для меня куда неприятнее, чем весь этот разговор.

– Скажем так – у меня возникли проблемы с преподавателем.

Плечи у отца сразу напрягаются, и он понимает, что я все знаю, и атмосфера делается чертовски неловкой. Мне вдруг становится совершенно наплевать на электронную почту и инвентарные ведомости. Больше всего мне хочется убраться отсюда, поскольку стала бы Моника Чапмен ему что-то рассказывать, если она с ним не спала?

Тощий парнишка с оттопыренными ушами сидит за кухонным столом и пьет молоко из бокала для виски – родители держат их в баре. Хотя он совсем еще малыш, его поза наводит меня на мысли о старике, знававшем лучшие времена. Сумка его лежит на столе.

Я беру стакан, наливаю себе сока и спрашиваю:

– Здесь не занято?

Он пододвигает мне ногой стул, и я сажусь, протягиваю свой стакан в его сторону, мы чокаемся и молча пьем. Я слышу, как в коридоре тикают старинные напольные часы. Мы оказались дома первыми.

Наконец Дасти спрашивает:

– А почему люди такие вредные?

Сначала я думаю, что он знает о моем разговоре с отцом или обо мне, о том, каков я и как веду себя в школе, но потом мой взгляд падает на сумку, на которой красуется крупно выведенное черным маркером одно из самых грязных ругательств. Ручка разрезана пополам.

Я снова гляжу на младшего брата.

– Люди бывают вредными по многим причинам. Иногда они вредные просто от природы. Иногда им кто-то делает какую-то гадость, и они, даже сами этого не понимая, перенимают всю эту вредность, выходят в большой мир и так же вредничают по отношению к другим. Иногда они вредные, потому что боятся. Иногда решают сделать гадость другим, прежде чем те, другие, сделают гадость им. Это такая «вредность-самозащита». – О ней я очень много знаю. – А кто тебе сделал гадость?

Дасти поднимает руку и трясет головой, как бы говоря: нет, в подробности вдаваться не будем.

– А почему, когда кто-то боится, он делает гадости?

– Потому что, может быть, кому-то не нравится, кто он такой, но есть другой парень, который точно знает, кто он такой, и кажется чертовски бесстрашным. – Я гляжу на сумку. – Ну, это может оказаться страшным, и хотя и не должно, но все это может заставить первого парня думать о себе еще хуже.

– Даже если другой парень не пытается сделать кому-то хуже, он просто остается собой?

– Вот именно.

– Ну и гадость.

– Я могу что-нибудь сделать?

– Просто не будь вредным.

– Не могу ничего обещать, разве что по отношению к тебе, братишка, я никогда не буду вредным.

Мы пьем, как двое старых товарищей, и чуть позже я говорю:

– Знаешь, я ведь могу починить тебе сумку. Или смастерю новую. Прочную, как танк.

Он пожимает плечами.

– Да я и без нее обойдусь.

Произносит он это таким тоном, что мне хочется купить ему все сумки на свете или из чувства солидарности самому начать носить такую же.

– А что, если я смастерю тебе что-нибудь еще, а? Что тебе всегда хотелось. Не стесняйся. Самое заветное желание.

– Робота «Лего».

– Который сможет делать за тебя уроки?

Он качает головой.

– Не-а, с этим я уже разобрался.

Я откидываюсь на спинку стула и потираю подбородок, словно напряженно размышляю.

– Ладно, тебе, наверное, хочется такого, который выполнял бы твою работу по дому.

– Не-а.

– Может, тогда беспилотник?

– Я хочу такого, который мог бы стать моим другом.

Эти слова действуют как удар под дых. Я едва не теряюсь, но вместо этого киваю, снова потираю подбородок и допиваю сок.

– Считай, что все сделано.

Либби

После ужина мы с папой сидим на диване, и я показываю ему самое свежее видео «Девчат», снятое две недели назад на фестивале в Индианаполисе. Блестки на платьях сверкают, огни стадиона сияют, зрители в восторге. Все эти краски. Вся эта жизнь. Не уверена, что кто-то еще на земле ценит это так же, как я.

– Ты уверена в своем решении? – спрашивает он меня.

– Нет. Но на кастинг в любом случае пойду. Ты не можешь от всего меня защищать. Если я провалюсь, значит, провалюсь, но по крайней мере попытаюсь.

Я подаю ему заявление, он пробегает его глазами, тянется за лежащей на журнальном столике ручкой и ставит свою подпись. Протягивая мне заявление, он произносит:

– Знаешь, отпускать тебя снова в большой мир куда тяжелее, чем я думал.

Джек

Я в подвале, похожем на покоробленную версию мастерской Санта-Клауса, захламленную машинками, грузовичками, игрушками Мистер Картошка, детскими рациями и прочими приспособлениями для игр. Кроме выброшенных игрушек тут есть и другие вещицы: запчасти от автомобилей и мотоциклов, всякие моторы, детали от газонокосилок и бытовой техники. Все, из чего я могу сделать что-то еще. Некоторые проекты завершены, но большинство работ находятся в процессе – повсюду разбросаны детали. Именно здесь я разбираю всякие штуки и снова собираю их в новые и изумительные поделки. Так, как я хотел бы переделать себя.

Звонит телефон – это Кам.

– Я добежал до самого Сентервила, брат.

Я смеюсь бравым и мужественным смехом.

– Эта убогая деваха напугала тебя?

– Заткнись. Она бежала так быстро, что прямо жуть.

– Все нормально? Тебе нужно об этом поговорить? – отвечаю я голосом матери Кама, когда та разговаривает с его младшей сестрой, которая постоянно плачет и с размаху хлопает дверьми.

– Вот оно, старик. Золотое кольцо.

– Чего-чего?

– Она. Она и есть приз. Или по крайней мере цель. Кто сможет продержаться на той девахе, тот и выигрывает.

– Что выигрывает-то?

Но я уже знаю, что он мне скажет.

– Родео на толстухе.

Стены мастерской словно смыкаются вокруг меня.

– Масс?

– Видишь ли, я не очень проникся этой игрой.

– Что значит – не очень проникся?

То и значит, что мне не хочется продолжать этот разговор, потому что не нравится, какой оборот он принимает.

– Какая-то это тупая и бездарная игра. В том смысле, старик, что ее придумал Сет.

Когда сомневаешься, всегда вали все на Сета.

– Он ее не придумывал, а рассказал нам о ней. Это совершенно разное. К тому же она жутко прикольная. Да что с тобой такое? Эта деваха чуть меня не задавила.

– Сет – законченный идиот.

Я снова валю все на него, пытаясь придумать способ это прекратить, прежде чем подобные игры закончатся унижением всех полных девчонок в школе. Они этого не заслуживают. Девчонка, которая перемахнула через забор, как газель, и погналась за Камом по улице, тоже этого не заслуживает. Я продолжаю:

– Она этого не заслуживает.

– Черт, ты чего, спятил? Похоже, ты хочешь пригласить ее на бал. Может, прямо сейчас заказать вам лимузин?

– Я просто говорю, что в одиннадцатом классе мы куда лучше можем использовать свободное время. Ты видел девчонок из девятых классов?

Когда сомневаешься, переводи разговор на девчонок.

– С каких это пор ты дамским угодником заделался?

Я умолкаю. Сердце у меня колотится, как барабан. Говори что-нибудь, урод.

– Мы будем играть хоть с тобой, хоть без тебя, Масс.

Наконец я отвечаю:

– Как скажешь, старик. Делайте что хотите.

– Премного благодарен, так и сделаем. Поскольку получили ваше разрешение.

– Козел.

– Урод.

Это наши прозвища друг для друга. Почва между нами становится прочнее, но остальной мир качается, словно выстроен на проволоке, натянутой на высоте многих километров над землей.

Что я потеряю, если пошлю своих друзей куда подальше

(Джек Масселин)

1. Кама и Сета. Может, они и не самые лучшие друзья в мире, но они единственные, кого я с уверенностью смогу узнать в не совсем стандартной ситуации. Возможно, это потому, что знаю их дольше остальных, или же оттого, что их приметы так легко разглядеть в толпе. Как бы то ни было, они выделяются. Скорее всего, именно поэтому я изначально с ними и подружился. Представьте себе, что вы переехали в город, где знаете только двух человек и всегда будете знать только их, неважно, как много людей вас окружают.

2. Тщательно собранный по кирпичику мир, который я выстроил себе в стенах средней школы Мартина Ван Бюрена. Я сделался Джеком Масселином, не озлобляя людей. И хотя Джек Масселин мне не всегда нравится, он мне нужен. Без него я просто ненормальный парень из ненормальной семьи, у которого весьма сомнительное будущее. И если я хоть что-то знаю о школе, то это звучит так: если дашь людям повод, тебя сотрут в порошок. (Люк Ревис, я гляжу на тебя.)

3. Себя. Вот себя терять мне ох как не хочется.

Либби

Я лежу на кровати – не на той, где проводила круглые сутки, когда не могла выйти из дома, а на новой, которую мы купили после того, как я немного скинула вес. Достаю наушники и нахожу песню «Теперь все хорошо». Я знаю, что она из шестой серии первого сезона сериала «Сверхъестественное» – звучит в самом конце серии, когда Дин говорит Сэму, как ему жаль, что он не может жить нормальной жизнью.

Насколько могу припомнить, мне всегда хотелось нормальной жизни. Именно ее я пыталась создать в своем воображении, лежа на кровати. Когда Дин из дома напротив учился кататься на скейтборде, я училась вместе с ним, и мы часами гоняли наперегонки. Когда Дин с Сэмом играли во дворе в бейсбол, я тоже играла, а когда они соорудили на подъездной дорожке «картофельную пушку», я помогала красить ее из пульверизатора и стрелять картофелем поверх крыши. Мы вчетвером играли в шалаше на дереве, а когда старшие братья оставляли Кастиэля одного, я всегда водила его есть мороженое и рассказывала ему разные истории. Потом я возвращалась домой и ужинала за столом в столовой вместе с папой и мамой, потому что, конечно, все это было выдумкой, то есть означало, что я могу выдумать все, что мне захочется. Точно так же, как я могла сделать себя кем захочется, в том числе и девушкой с нормальными габаритами.

Я делаю песню погромче, и она словно оказывается у меня внутри и бежит по жилам, как кровь. Как бы я сегодня ни злилась, не припоминаю никакой тревожности. Никакого учащенного сердцебиения, никакого нервного бросания в пот. Столовая не вертелась вокруг меня. Я не чувствовала, что голову словно сдавили две огромные руки. Легкие дышали нормально, ровно, сами по себе, без постороннего вмешательства.

Заявление на кастинг в группу «Девчата» лежит рядом со мной. В пункте «Какой чертой или полезным качеством вы обладаете и можете ли привнести в наш коллектив то, что мы, вероятно, не найдем у других кандидаток?» я написала: «Я крупная, бросаюсь в глаза и могу танцевать, словно ветер». В бланке заявления нет вопроса, сколько я вешу.

Я гляжу, как Джордж атакует одеяло, и думаю: «Да. Теперь все хорошо. Это я. Ничто никогда не вернется в прежнее спокойное и уравновешенное состояние, но я к этому привыкаю. Возможно, в конце концов, мне удастся зажить нормальной жизнью».

Джек

Я долго сижу у компьютера, пытаясь сообразить, что же мне сказать. Школьные письменные задания и сочинения у меня прокатывают, но я не писатель. До этого самого момента я как-то не очень заморачивался по этому поводу.

Тут штука вот в чем. Несмотря на все их недостатки, мои родители – хорошие, добрые люди. Ну, мама больше, чем папа. И они учили меня и моих братьев тоже быть хорошими и добрыми людьми, и хотя мы далеко не всегда ведем себя должным образом, это все-таки заложено в нас, в меня. По крайней мере мне не хочется, чтобы ни в чем не повинную девчонку позорили и унижали из-за моих дружков-придурков.

А если они сотворят с ней что похуже, чем эти идиотские родео?

А если они полезут к ней целоваться?

А если они полезут ее лапать?

Я прокручиваю в голове все сценарии один другого хуже, и все они заканчиваются тем, что эта девчонка станет рыдать день и ночь.

Я кладу голову на стол. Мне и самому хочется от души разреветься.

Наконец я вроде бы принимаю решение:

К черту все.

Поднимаю голову и начинаю писать.

Я не гад, но собираюсь совершить нечто гадкое. И ты меня возненавидишь, и кое-кто еще меня возненавидит, но я все равно это сделаю, чтобы защитить тебя, да и себя тоже…

На следующий день

Либби

Айрис Энгельбрехт решает идти в столовую вместе со мной. По какой-то причине – возможно, из-за схожей комплекции – она идет в пяти шагах позади меня.

– Ты еще там, Айрис?

– Здесь я.

Даже эту пару слов ей удается произнести жалким и обиженным тоном. Она Иа-Иа нашей школы. И она очень много говорит об излишнем весе. Я однозначно не заинтересована в том, чтобы сделаться Официальным Представителем Толстушек, кем именно, кажется, Айрис меня считает, как и Скандальной-Толстухой с Самомнением. Это в десять раз хуже, чем Толстуха-Грубиянка или Лучшая Подруга-Пышка. Подобная роль подразумевает массу ожиданий и надежд, а мне меньше всего хочется брать на себя ответственность и помогать кому-то одолевать превратности средней школы.

Я направляюсь к столику у окна, за которым сидят Бейли Бишоп и Джейви Де Кастро, когда замечаю Дэйва Камински в черной шапочке на почти белых волосах. Айрис тянет меня за рукав:

– Пойдем отсюда.

Я разворачиваюсь и иду в противоположном направлении, а бедная Айрис плетется сзади. Я с шумом налетаю на одного из дружков Камински, который вместе с ним сидел на трибуне. Он высокий, долговязый и худой, с золотисто-коричневой кожей и темно-каштановыми волосами, которые торчат в разные стороны, напоминая вспышку на солнце.

Прежде чем я успеваю уступить ему дорогу, он произносит:

– Извини.

В глазах у него какая-то озабоченность и печаль, словно он только что потерял лучшего друга.

– Нет, это ты извини, – отвечаю я и делаю шаг в сторону, чтобы обойти его. Но он шагает туда же. Я ступаю в другую сторону, и он тоже. И я думаю, до чего смешно мы, наверное, выглядим, когда слышу, как где-то у меня за правым плечом Дэйв Камински орет:

– ЗАШИБИСЬ, НАЧАЛОСЬ!

На какое-то мгновение мне кажется, что этот парень вырубится прямо предо мной. Он снова повторяет:

– Извини.

И тут же бросается ко мне, вцепившись в меня, словно утопающий за соломинку.

Я настолько поражена, что даже шевельнуться не могу. Вместо этого я совершаю стремительное путешествие во времени и оказываюсь на семейном отдыхе, когда мне было девять лет. Мама, папа, тетушки, двоюродные братья и сестры вместе со мной отправились на пляж на побережье в Северной Каролине. День выдался жарким, и все мы купались. На мне был мой любимый купальник в розово-желтую клетку. Я плескалась на мелководье, и, пока плавала, у меня к ноге прилепилась медуза. Да так крепко, словно приклеилась, так что меня пришлось выносить из воды и буквально отдирать это чудовище, и мне казалось, что я вот-вот умру.

Так вот и это чудище держится за меня так цепко, что сперва я ничего не могу поделать и стою столбом. Похоже на то, что мир пустеет и замирает, и я вместе я ним. Все вокруг постепенно

з

а

м

е

д

л

я

е

т

с

я.

И останавливается.

Просто останавливается.

Впервые за очень долгое время меня охватывает паника. Грудь сдавливает. Дыхание становится учащенным. Ладони – мокрыми от пота. Шея горит.

И тут что-то внезапно возвращает меня к реальности – возможно, чей-то крик, хлопок в ладоши или свист. Или же это мычание? В любом случае я вдруг снова оказываюсь в школьной столовой с этим парнем, обвившим меня, как свитер, и крепко вцепившимся в меня руками.

– Нет!

Я узнаю свой голос, но только звучит он откуда-то издалека, словно я в другом конце школы, где-то рядом с библиотекой.

Совершенно ясно, что это какая-то жуткая игра. «Прижмись к толстухе» или «Прилепись к толстухе». Это куда хуже, чем когда тебя прогоняют с игровой площадки, и я внезапно прихожу в такую ярость, что меня просто трясет. Все тело горит, и я уверена, парень это замечает, все теснее прижимаясь к моим рукам и ногам.

И тут я думаю: «Не за тем я сбросила сто двадцать килограммов, отказалась от пиццы и шоколадных бисквитов с кремом, чтобы этот козел позорил меня в столовой на всю школу».

– Не-е-е-е-ет! – Теперь это звучит, как рев.

Для худого и долговязого он довольно силен, и мне приходится собрать все силы, чтобы отлепить его от себя, как кусок лейкопластыря.

А потом я бью его по зубам.

Джек

Я лежу на полу в столовой, а девчонка возвышается надо мной. Такое чувство, что челюсть у меня вылетела и валяется где-нибудь в Огайо. Я потираю ее, чтобы убедиться, что она все-таки на месте, а когда убираю руку, та вся в крови.

– Какого черта? – бормочу я. Слова выходят глухо и несвязно. Господи, кажется, она мне говорилку разбила. – Зачем ты мне врезала?

– А ЗАЧЕМ ТЫ В МЕНЯ ВЦЕПИЛСЯ?

Я перевожу взгляд на ее рюкзачок, на письмо, торчащее из кармашка, куда мне все-таки удалось его засунуть. Мне хочется сказать: «Поймешь позже», – но я не могу говорить, потому что вытираю кровь со рта.

Может, я и не узнаю́, кто есть кто, но лица всех находящихся в столовой обращены на нас, глаза пристально смотрят, рты то открываются, то закрываются. Девчонка продолжает возвышаться надо мной, и я говорю:

– Я встаю. Это на тот случай, если ты собираешься снова мне врезать.

Ко мне тянется рука, и принадлежит она высокому белому парню в дурацкой черной шапочке. Ненавижу головные уборы, потому что иногда единственная примета – это чьи-то волосы, а шапка их скрывает, и человека тоже смазывает. Я не уверен, принимать ли эту руку, но больше никто руки не протягивает, так что я разрешаю поставить себя на ноги. После этого сукин сын принимается хохотать.

Девчонка обрушивается на него.

– Ты козел!

Он поднимает руки вверх, как будто она наставила на него пистолет.

– Эй, это же не я тебя хватал.

– Может, и нет, но уверена, что ты тут тоже замешан.

Это дает мне повод думать, что парень, наверное, Дэйв Камински.

Потом на сцене появляется еще одна девчонка, темнокожая и разъяренная, с родинкой у правой брови, которая набрасывается на девчонку, в которую я вцепился.

– Ты его ударила? Ах ты, тупая овца! Он же тебя не бил!

Только Кэролайн Лашемп может орать так громко и визгливо.

– Я это заслужил. Не надо мне было в нее вцепляться, – отвечаю я, внезапно защищая давшую мне в зубы.

– Это она так тебе врезала?

Появляется еще один парень, с вытянутым подбородком и косматыми волосами. Я ищу у него на лице приметы того, кто он, но все сразу наваливаются на меня, и это просто кошмар, потому что я не знаю, кто из них кто. Все дергают меня, желая знать, что случилось, все ли нормально, все будет хорошо, не волнуйся, Джек. Я хочу, чтобы они отстали от меня и убрались прочь, потому что я вроде должен их знать, но не знаю, как будто у меня наступила амнезия. Они меня бесят, и мне хочется послать их подальше. Это ей нужно уделять внимание, а не мне. Виноват-то я, а не она.

– Черт, что случилось, Джекс?

Парень с вытянутым подбородком – Маркус, мой родной брат, потому что он так меня называл в детстве.

Но я не могу быть полностью в этом уверен, верно? Даже младенцы узнают знакомых людей. Даже собаки. Даже Карл Джамерс, которому по-прежнему – сколько лет прошло после начальной школы? – приходится считать на пальцах и который в прошлом году съел кошачьи какашки, потому что его на это спровоцировали.

Появляется охранник, расталкивая собравшихся. А потом и учитель (седые волосы, борода), пытающийся навести в столовой порядок. Пока он внушает всем, что не на что тут глазеть, отправляйтесь по своим делам, ко мне быстрыми шагами подходит еще одна девушка.

– Джек Масселин, что случилось?

Она ощупывает мое лицо, и в этот момент я не уверен, откуда у меня идет кровь. Я ее знаю? В ней нет ничего такого, что казалось бы знакомым, но тут кто-то произносит:

– Это он, мисс Чапмен. Он в нее вцепился.

Я вырываю подбородок из ее пальцев и поправляю:

– Это миссис Чапмен.

После чего смотрю ей прямо в глаза. В этот момент я словно бы говорю ей: «Ну, давай же, мадам. Покажи мне свои прелести. И докажи, что в тебе такого особенного». В том смысле, что должно быть что-то просто невероятное, верно? Иначе почему отец поставил на карту целостность семьи и рискует всем?

Но единственный человек, который выделяется из жадно глазеющей и гомонящей толпы, – не мой родной брат и не женщина, которая разбивает семейную жизнь моих родителей. Это девчонка, которую я даже не знаю, самая полная здесь девчонка.

Либби

Наша директор школы Вассерман – подтянутая, очень энергичная женщина, этакий живчик. Висящая за ее столом табличка гласит, что она возглавляет школу уже двадцать пять лет. Я сижу напротив нее рядом с тем парнем и какой-то женщиной, наверное, его матерью.

Директриса обращается ко мне:

– Твой отец будет с минуты на минуту.

Внезапно на меня накатывает приступ тошноты, потому что я только что перенеслась в прошлое, в самый жуткий день моей жизни. Я тогда училась в пятом классе, и во время школьного собрания ко мне подошла директриса и на виду у всех вывела меня из зала. Она провела меня в свой кабинет, где уже ждали мой отец и школьный психолог. На краю директорского стола стояла большая коробка с салфетками, и именно она привлекла мое внимание. Коробка была просто огромная, словно ее выставили туда именно по этому случаю.

«Наша мама в больнице, и мы должны немедленно туда ехать».

«Что значит – в больнице, ехать?»

Ему пришлось трижды все это повторить, прежде чем я поняла, но даже тогда мне казалось, что это какая-то ужасная шутка, что все они по какой-то причине сговорились устроить совершенно жуткий розыгрыш.

– Либбс?

Я поднимаю взгляд, когда папа входит в кабинет.

– У тебя все нормально?

– Нормально.

Кто-то приносит ему стул, и затем директриса рассказывает о том, что произошло в столовой.

Мать парня пристально смотрит на сына таким взглядом, словно он – исчадие ада, и заявляет:

– Должно существовать хоть какое-то объяснение, с какой стати ты мог решиться на такое.

Мой отец обращается к ней:

– Мне бы хотелось услышать объяснение, которое помогло бы мне понять все происшедшее.

Их диалог перекрывает голос директора:

– Я хочу выслушать Джека и Либби.

Все смотрят на нас.

– Он в меня вцепился.

– Как он в тебя вцепился?

– Бросился на меня и сжал так, как будто я – спасательный круг, а он – последний, кому удалось спрыгнуть с «Титаника».

Этот парень, Джек, откашливается.

– Все случилось не совсем так.

Я удивленно приподнимаю брови.

– В самом деле?

Но он на меня не смотрит. Он слишком сосредоточен на том, чтобы обаять директрису Вассерман. Он наклоняется вперед, сидя на стуле, и говорит, понизив голос и нарочито растягивая слова, словно вступая с ней в сговор.

– Это было глупо. От начала до конца. И сейчас глупо. Я просто… – Он бросает взгляд на мать. – Последние два года выдались очень нелегкими. – Он смотрит на директрису таким напряженным и значительным взглядом, словно пытается ее загипнотизировать. – Я не говорю, что есть хоть какое-то оправдание тому, что я сделал, поскольку я вряд ли смог бы сказать хоть что-то, что объясняло бы случившееся…

Этот тип – прямо заклинатель змей, но, к счастью для меня, директриса вовсе не дура. Она обрывает его и поворачивается ко мне.

– Мне бы хотелось услышать, что послужило причиной удара по лицу.

– Ты ему врезала? – вставляет мой отец.

В качестве подтверждения Джек показывает на свое лицо.

– Он вцепился в меня, – отвечаю я.

– Строго говоря, я ее обнял.

– Вовсе не обнял, а вцепился.

Тут вмешивается директриса:

– Зачем ты в нее вцепился, Джек?

– Потому что вел себя как идиот. Я не хотел сделать ничего такого. Не пытался испугать ее. Не пытался запугать. Жаль, что у меня не было более достойной причины, поверьте.

Его взгляд говорит: «Ты меня простишь. Ты забудешь, что это вообще произошло. Ты полюбишь меня так же, как все остальные».

– Ты чувствовала угрозу, Либби?

– Я чувствовала себя не лучшим образом, если вы об этом спрашиваете.

– Но угрозу ты чувствовала? Сексуального характера?

О Господи Боже.

– Нет. Просто унижение.

Сейчас я чувствую еще большее унижение, спасибо.

– Потому что мы снисходительно к сексуальным домогательствам не относимся.

Мать Джека наклоняется к ней.

– Госпожа директор, я адвокат и в той же мере – если не больше – озабочена тем, что произошло сегодня, однако пока мы не…

Директриса снова повторяет:

– Я хочу выслушать Джека и Либби.

Я чувствую, как жизнь медленно вытекает из сидящего рядом со мной парня. Бросаю на него быстрый взгляд, и он кажется скорлупой, словно кто-то проходивший мимо высосал из него кровь. По какой бы идиотской причине он в меня ни вцепился, я знаю, что ничего такого у него и в мыслях не было.

– Не было ничего сексуального. Вообще ничего. Подобной угрозы я никогда в жизни не ощущала.

– Но ты же ударила его.

– Не потому, что чувствовала стремление к изнасилованию.

– Тогда почему же ты его ударила?

– Потому что он вцепился в меня без всякой сексуальной подоплеки, но в высшей степени раздражающе и унизительно.

Директриса кладет руки на стол и сцепляет их. Она смотрит так пристально, словно хочет обратить нас в камень.

– Драка на территории школы – серьезное обвинение. Как и вандализм.

И тут я впадаю в ступор. Она берет со стола фотографию, на которую мне не нужно смотреть, потому что я уже знаю, что на ней. Директриса обращается к Джеку:

– Тебе что-нибудь об этом известно?

Он наклоняется поближе, чтобы рассмотреть фотографию. Снова откидывается на спинку стула и качает головой:

– Нет, мэм, не известно.

Мэм.

Отец наклоняется к столу директрисы.

– Позвольте взглянуть, пожалуйста.

Когда он берет в руки фото, директриса заявляет:

– Боюсь, что кто-то испортил один из наших школьных туалетов оскорбительными высказываниями в адрес вашей дочери. Заверяю вас, что с этим разберутся самым строгим образом. К подобным выходкам я тоже отношусь далеко не снисходительно.

Она снова смотрит на Джека. И его мать – тоже. И мой отец, челюсти у которого сжимаются так, что я боюсь, как бы они не хрустнули.

Мне очень хочется стать невидимкой. Я закрываю глаза, словно это поможет. Когда я снова их открываю, то по-прежнему сижу на стуле, и все на меня смотрят. Я лепечу:

– Простите?

Отец помахивает фотографией.

– Ты знаешь, кто это сделал?

Мне хочется сказать «нет». Совершенно не знаю.

– Либбс?

Передо мною три пути. Я могу соврать и сказать «нет». Могу сказать, что это сделал Джек. Или же могу сказать правду.

– Да.

– Да, ты знаешь, кто это сделал?

– Да.

Все напряженно ждут.

– Это сделала я.

Теперь они впадают в ступор.

Парень присвистывает.

– Джек! – осаживает его мать.

– Извините, но… – Он снова присвистывает.

На директрисе просто лица нет, я и воображаю, как она сегодня вечером сядет с мужем ужинать и начнет ему говорить, до чего же переменились дети, что мы разбиваем ей сердце и до чего же хорошо, что ей скоро на пенсию, потому что она не знает, сколько еще сможет все это выдерживать.

– Зачем, Либби? – спрашивает меня отец.

Может, оттого, что он называет меня Либби вместо Либбс, а может, по какой-то еще дурацкой причине мне хочется разреветься.

– Потому что кто-нибудь все равно бы написал это.

И вдруг я чувствую себя голой, как будто лежащей на секционном столе с выставленными напоказ всему миру внутренностями. Я никогда и никому, кроме отца, не смогу объяснить, как важно быть всегда подготовленной, всегда на шаг опережать всех и всё.

– Лучше быть охотником, чем добычей. Даже если охотишься на себя.

Наши с Джеком взгляды пересекаются.

– Вот как-то так.

– И тут появляюсь я, чтобы доказать твое утверждение.

Он несколько секунд не отпускает мой взгляд, а потом мы оба смотрим в разные стороны. Мы сидим впятером в самом неловком и затруднительном молчании, которое я испытывала за всю жизнь, пока директриса не заявляет:

– Существует несколько видов различных наказаний, которые я могу на вас наложить. Временное отстранение от занятий. Исключение из школы. В некоторых случаях школы в Рашвиле и Ньюкасле даже обращались в местную полицию для произведения арестов.

Тут вступает Джек:

– А как насчет такого наказания, чтобы она на глазах у всей школы врезала мне по заднице.

– Или же мы можем привлечь тебя за хулиганство, – говорит ему директриса.

Мать Джека, адвокат, едва не падает со стула:

– Прежде чем говорить о привлечении…

Ее тираду перекрывает голос директрисы:

– А тебя, Либби, за драку.

– Это была самозащита! – визгливо и громко взлетает мой голос. – В том смысле, когда я ему врезала.

Хотя в туалете действовала тоже своего рода самозащита.

Директриса кивает на Джека.

– Он тебя отпустил к тому моменту, когда ты его ударила?

– Только потому, что я его от себя отодрала.

Директриса качает головой и долго вздыхает:

– Я не стану принимать решение сию минуту. Прежде хочу поговорить со свидетелями. Мне нужно ознакомиться с вашими личными делами, взвесить все варианты. Однако я желаю без обиняков заявить, что моя толерантность равняется нулю, когда дело доходит до насилия, хулиганства или чего-то, даже отдаленно намекающего на сексуальные домогательства. – Она, прищурившись, смотрит на Джека, а потом на меня. – И я также ни в коей мере не потворствую вандализму.

Джек

Нам велят подождать за дверями директорского кабинета. Когда мы выходим, в кабинет одновременно заходят охранник, бородатый учитель и двое ребят – Бог знает кто, может, один из них – мой брат. Мы с Либби сидим рядом на скамейке. Я гляжу на дверь, ведущую отсюда в большой коридор, и в голове у меня вертится одна-единственная мысль: «Только бы здесь не появилась Моника Чапмен, пока мама у директрисы».

Либби смотрит на меня.

– Зачем ты это сделал?

Мне хочется сказать ей: «Прочти письмо», – но теперь мысль о письме кажется едва ли не самой дурацкой за всю жизнь.

– Ты никогда не делала ничего отвратительного или тупого, прежде чем подумать? Чего-то такого, о чем сразу же жалеешь, как только сделаешь? – Она не отвечает. Тогда я продолжаю: – Иногда люди вредные просто от природы. Иногда они вредные, потому что боятся. Иногда они решают сделать гадость другим, прежде чем те, другие, сделают гадость им. Это такая «вредность-самозащита».

Потому что у меня неладно с головой. Потому что у меня неладно с самим собой.

– Тогда почему я? Или я сама напросилась?

– Ты не напрашивалась. – Я ни за что на свете не произнесу при ней слова «Родео на толстухе».

Она закатывает глаза и смотрит в сторону.

– Как по-твоему, нас не отстранят от занятий? Не исключат? – Она спрашивает это у противоположной стены комнаты.

– Нет. Это у меня не первое… – Я чуть было не вякаю «родео», но вовремя осекаюсь. – Все будет нормально. – Хотя, если честно, совсем в этом не уверен.

Наши взгляды снова встречаются, и я улыбаюсь ей, хотя ненавижу сам себя, и из губы снова начинает сочиться кровь.

– Болит?

– Да.

– Это хорошо.

Через час или чуть позже дверь в директорский кабинет открывается, и директриса (короткие седые волосы, очки) жестом приглашает нас снова зайти. Прислонясь к подоконнику, в кабинете стоят двое мужчин – один здоровенный, а другой довольно хлипкий и худой. Отец Либби, не отрываясь, смотрит на меня. Он широкоплечий, как Чарлз Бронсон, и мне так и хочется сказать: «Прошу прощения, сэр».

Мы с Либби садимся на свои прежние места. Я перехватываю мамин взгляд, и она качает головой (она причесывает волосы двумя способами, и сегодня она Мама-с-Высокой-Прической). Может, я и не могу различать лица, но умею определять, если кто-то раздосадован и разъярен, как моя мама. Я вспоминаю, сколько раз она учила меня избегать неприятностей, что люди станут жестче ко мне относиться из-за того, как я выгляжу. Я знаю, что подвел маму, а она скажет, что я подвел сам себя.

Седовласая женщина кладет локти на стол и наклоняется вперед.

– Я не стану отстранять вас от занятий или исключать из школы. Пока что. Вместо этого вы вместе станете выполнять общественные работы, но не в рамках района, а в школе. Вам поручается покраска трибун и шкафчиков в раздевалке. Вашу работу будет контролировать мистер Суини.

Здоровяк кивает нам.

– Кроме того, в течение нескольких последующих недель вы станете каждый день после занятий встречаться с психологом. Групповая речетерапия со все большим успехом применяется во многих школах по всей стране, и я полагаю, что здесь она тоже окажется эффективной. Очень важно, чтобы вы учились на опыте и друг у друга. Мистер Левин… – худой приветливо машет нам ручкой, – специализируется на самых распространенных проблемах, возникающих у теперешних подростков, включая хулиганство, расовые предрассудки и сексуальные домогательства.

Я откашливаюсь, потому что в горле у меня по-прежнему дерет.

– По-моему, несправедливо наказывать ее за то, что затеял и учинил я. Я бы хотел отработать на нас обоих.

– Просто уму непостижимо, – заявляет Либби.

– Что-что?

– Не надо стремиться быть одновременно и негодяем, и героем.

Директриса произносит:

– Спасибо, Джек, но Либби тоже нарушила правила.

Когда мы уходим, я снова пытаюсь извиниться, но отец Либби крепко обнимает ее за плечи и быстро куда-то уводит.

На парковке мама говорит:

– Мы обсудим все это дома, Джек Генри. – Это мое полное имя. Мама не называла меня так Бог весть сколько лет. Она отъезжает, не сказав больше ни слова.

Я отправляюсь прямиком в наш магазин, надеясь проскользнуть внутрь, не попавшись никому на глаза, особенно отцу. Едва я усаживаюсь за стол в конторке, как тут же входит он.

– Я слышал о том, что случилось сегодня. Ты о чем и чем думал, черт побери?

Я отвечаю, что не знаю, что все задумывалось как розыгрыш, но вылилось в действительно идиотскую затею, что я жалею о содеянном, – в общем, повторяю все то, что твердил последние несколько часов.

– Мы с мамой очень тобой недовольны.

Как будто он обязан мне это говорить. Мне хочется сказать: «Вами я тоже очень недоволен», – но вместо этого бормочу:

– Я знаю. Прости.

Оставшись наконец-то в одиночестве, я включаю телефон. Он моментально взрывается голосовыми и смс-сообщениями от Кэролайн, Сета, Бейли Бишоп, Кама и примерно еще от сотни других, включая Маркуса, которые уже знают о случившемся.

Бейли Бишоп плачет – поверить не может в то, что я способен на подобную мерзость по отношению к другому человеку. Кэролайн говорит все больше о себе, но вот мой брат действительно хочет знать, все ли у меня в порядке и что произошло в кабинете директора.

Сообщение Кама звучит так: «Поздравляю, принцесса. Ты выиграл. Выбери место, куда мы сможем отвезти твою выпоротую задницу, чтобы отпраздновать победу. Но только сделай одолжение, не дай до этого другой девчонке врезать тебе по заднице». После чего он смеется целую неделю.

Либби

В машине играет радио, но негромко, а отец говорит и говорит, не переставая. Когда он снова заводит речь о домашнем обучении, я отвечаю:

– Не надо за меня волноваться. Я смогу за себя постоять.

– Ты и вправду ему врезала?

– Прямо в зубы. – И тут он начинает смеяться. – Ты что, смеешься?

– По-моему, да.

– А ведь ты не должен смеяться. Ты должен выговаривать мне, что насилием никогда ничего не решишь, а потом отобрать у меня телефон или что-то в этом роде.

– Больше никому не вмазывай. И если тебе от этого полегчает, отдай мне свой телефон.

После чего продолжает смеяться.

И тут я тоже принимаюсь хохотать. Впервые за долгое время я чувствую себя нормально, как бы странно это ни звучало. Мы чувствуем себя нормально. Что наводит меня на мысли о том, что случившееся сегодня в конечном счете не так уж плохо. И, возможно, все это унижение и предстоящие общественные работы вкупе с беседами с психологом стоят этого момента.

Когда мы подъезжаем к дому, отец говорит мне:

– Не позволяй себе зацикливаться на этом парне. Не допускай, чтобы он перечеркнул то, ради чего ты так старалась и работала над собой.

– Не позволю. Завтра я встану и снова пойду в школу. – Я смотрю на цитату на кроссовке: – «Не можешь же ты перестать жить».

Джек

Дасти я обнаруживаю в его комнате, где он режется в видеоигры. На голове у него наушники, и я слышу звучащую в них музыку – группу «Джексон файв», которую он слушает лишь тогда, когда настроение у него хуже некуда.

Машу ему рукой, он наконец отрывается от экрана и одними губами спрашивает:

– Что?

Жестами показываю, чтобы он снял наушники, делая это нарочито медленно, надеясь, что он рассмеется. Брат не обращает на меня внимания.

Тогда я начинаю танцевать. Дасти не в силах устоять перед танцами. Играет песня «Порхающая зарянка», и я не могу сдержаться. Просто танцую, извиваюсь и кружусь. Я в видеоклипе. Я – Майкл Джексон в расцвете славы. Я победитель.

– Я победитель, – говорю я достаточно громко, чтобы он расслышал. Встряхиваю свою львиную гриву, делая ее как можно больше.

– Ты не победитель! – во весь голос отвечает он, как это всегда бывает, когда на полной громкости слушаешь «Джексон файв» в наушниках.

– Я победитель.

Я проделываю танцевальные движения, которым он меня научил. Намеренно лажаю, потому что он не сможет сдержаться. Дасти дает мне подрыгаться еще секунд тридцать, после чего встает, снимает наушники и начинает демонстрировать правильные движения.

Мы заканчиваем песню, слившись в единое целое, но когда музыка кончается, Дасти падает на кровать и смотрит на меня таким взглядом, из которого я понимаю, что единое целое мы с ним – только на танцполе и больше нигде.

Чтобы окончательно втолковать мне свою мысль, он повторяет:

– Ты не победитель.

– Похоже, нет.

Я сажусь рядом с ним, и мы оба смотрим в пол.

– Тогда зачем? Какая такая причина заставила тебя сделать эту гадость?

Я перебираю в голове все причины, которые уже перечислял ему раньше. Иногда они вредные просто от природы. Иногда им кто-то делает какую-то гадость. Иногда они вредные, потому что боятся. Иногда решают сделать гадость другим, прежде чем те, другие, сделают гадость им. Иногда кому-то не нравится, кто он такой, но есть другой парень, который точно знает, кто он такой, и все это может заставить первого парня думать о себе еще хуже.

– Наверное, все причины сразу. Но я сдержу слово, которое тебе дал. По отношению к тебе я никогда не буду вредным.

И тут Дасти смотрит на меня таким взглядом, что лучше бы треснул мне по рассеченной губе, потому что он произносит:

– Тебе нужно все исправить.

– Я знаю.

Либби

Отец находит меня на кухне, где я ем стоя, а это нарушение одного из правил. Правила эти, которые мы соблюдаем, гласят также: не есть перед телевизором, не есть слишком быстро и вставать из-за стола чуточку голодными.

Увидев его, я опускаю тарелку. Откуда бы ни исходила боль – из сердца или из желудка, – еда ее не успокаивает.

Когда от нас ушла мама, я тоже чувствовала себя опустошенной. Словно все куда-то вытекло и исчезло. В больнице я держала ее за руку, пока не вошли бабушка, отец и остальная родня. Все такие милые, любящие и скорбящие, но никто не похожий на маму. Даже все вместе. Они не смогли и даже не пытались мне ее заменить.

Отец бросает взгляд на тарелку, но ничего по этому поводу не говорит, а просто произносит:

– Там к тебе Бейли Бишоп пришла.

Бейли стоит посреди моей спальни, повернув голову, и ее волосы ловят свет, словно хотят впитать его.

– Давненько мы вот так не виделись.

Она наклоняется, чтобы почесать Джорджу шейку, а тот, к великому удивлению, дается. «Предатель», думаю я. Бейли спрашивает:

– А тогда у тебя его разве не было?

– Он появился у меня в восемь лет. Мы с мамой подобрали его, или, точнее сказать, он нас подобрал. Мы отправились вызволять животных из незаконного приюта, а Джордж вырвался из клетки и запрыгнул маме в сумку. – Он должен был умереть четыре года назад, но пока еще жив.

В последний раз, когда Бейли появлялась у нас в доме, нам было по десять лет. Я пригласила ее, Монику Бентон и Джесселли Виллегас в гости с ночевкой. Мы вчетвером не спали всю ночь, болтали о мальчишках и открывали друг другу самые сокровенные и жуткие тайны. У Бейли тайна состояла в том, что она попыталась сдать в приют своего новорожденного младшего брата. А моя была в том, что я иногда шпионила за мальчишками, жившими напротив. Это происходило еще до того, как Дин, Сэм и Кастиэль стали моими лучшими друзьями.

Бейли выпрямляется, собирает в кулачок весь свой характер, пристально смотрит на меня и произносит:

– Прости, что я так и не зашла повидать тебя. А ведь надо было. Когда ты находилась здесь. Ну, не здесь, а в вашем старом доме.

Эти слова совершенно сбивают меня с толку, и я стою столбом. Как ей удается быть такой миленькой и к тому же иметь такие волосы? Наконец я отвечаю:

– Да нормально все. В том смысле, что мы же не были лучшими подругами или типа того.

– Но мы же дружили. Надо было тебя навестить.

Мне что, обнять ее? Сказать, что все в порядке. Сказать, что надо было навестить меня давным-давно, задолго до того, как я оказалась запертой в своем доме, когда отец впервые забрал меня из школы и разрешил остаться дома?

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит она, – нечто ужасное, но я не хочу, чтобы тебе пришлось услышать об этом в школе.

Ее лицо внезапно принимает такое выражение, будто она вот-вот расплачется, и сначала я готова услышать, что она умирает или что умираю я.

И тут она рассказывает мне об игре. Как я стала главным призом в чем-то под названием «Родео на толстухе» и как новости об этом разлетелись по соцсетям, словно вирус. Он заразил всех, и две тысячи учащихся со мной в одной школе плюс великое множество посторонних людей взвешивались (понимаете?), чтобы определиться, они в «Команде Либби» или в «Команде Джека».

Кто-то повесил в сетях мое фото, сделанное, скорее всего, сразу после случившегося, потому что на нем я в столовой, взгляд у меня разъяренный, кулаки по-прежнему сжаты, а Джек Масселин распростерт у моих ног. Лица его не видно, зато видно мое (угрожающе раскрасневшееся, слегка взмокшее). Подпись: «Не связывайтесь с Безумной Тушей». Семьдесят шесть комментариев, и лишь несколько из них более-менее положительных или сочувственных. В остальных обычное: «Был бы я таким толстым, мне бы захотелось покончить с собой». И «Для толстухи она очень даже ничего себе». И «Один взгляд на нее вызывает у меня отвращение к еде». И просто: «СБРАСЫВАЙ ВЕС, ШЛЮХА ТЫ ЖИРНАЯ».

Вот именно поэтому меня и нет в соцсетях. Слишком много жалких и колких комментариев, а также угроз, прикрываемых фразочками типа «Я лишь высказываю свое мнение, как того требует конституция нашей великой страны. Не нравится – не читай». Бла-бла-бла.

Меня охватывает неодолимое желание выбросить телефон Бейли и свой тоже, а потом пройти по улице, собрать у всех телефоны и тоже их выкинуть.

– Может, не надо было тебе ничего говорить, – произносит Бейли. Она покусывает ноготь и щурит глаза, в которых я замечаю слезы.

– Нет, я рада, что ты мне все рассказала.

В том смысле, что я, разумеется, отнюдь не счастлива, но я бы как-то все равно узнала бы. Так что, наверное, лучше всего, что мне об этом поведал добрейший человек на свете.

Я выключаю телефон, а потом и компьютер, чтобы больше не читать о себе, и говорю Бейли:

– Меня тошнит от всей этой писанины.

Бейли кивает в своей манере «всегда рада помочь». Я начинаю ходить туда-сюда по комнате – это означает, что я вот-вот начну говорить. Причем много.

– Прежде всего, здесь так много нового материала, который можно получить, исходя из факта, что у меня избыточный вес. Мы его получили, ребята. Идем дальше.

– Мы его получили, – отзывается Бейли, кивая, как ненормальная.

– И потом, «для толстухи она очень даже ничего себе». Что бы это значило? Почему я не могу всегда быть ничего себе? Я же не скажу: «О, Бейли Бишоп для худышки очень даже ничего себе». Я хочу сказать, что ты просто Бейли. И ты очень даже ничего себе.

– Спасибо. Ты тоже.

Но я знаю, что в отличие от Кэролайн и Кендры она не кривит душой.

– И что это за хрень насчет «жирная – значит шлюха»? – Бейли вздрагивает. – Извини. Чушь насчет «жирная – значит шлюха». Это что такое? Почему я автоматически становлюсь шлюхой? Какой это вообще имеет смысл?

– Никакого.

– Если бы каждый, кто высказался обо мне, провел бы столько же времени, не знаю, совершая добрые дела или занимаясь самосовершенствованием, представь, каким прекрасным стал бы мир.

– Совершенно прекрасным.

Я говорю и говорю, а Бейли выступает как группа поддержки, пока из меня не выходит весь пар. Я плюхаюсь на кровать и спрашиваю:

– Почему людей так волнует, что я такая полная?

Бейли не отвечает, просто берет меня за руку и не выпускает ее. Ей нет нужды отвечать, потому что ответа нет. Разве что только карликам – карликам внутри, в душе – не нравится, что ты такая крупная.

Джек

Я никогда раньше не мастерил робота, но я исполнен решимости. Смотрю пару видео на ютьюбе. Проглядываю парочку книг. Потом решаю, что сделаю самого лучшего робота «Лего» на свете.

На восьмой день рождения я попросил подарить мне молоток, набор отверток и бокорезы. Первый паяльник появился у меня в девять лет. Никто не знает, откуда у меня такая тяга к поделкам, разве что отец всегда слыл человеком рукастым, так что, возможно, это у меня от него. Я просто знаю, что с самых малых лет меня тянет соорудить что-то из ничего вроде того, как люди подсаживаются на йогу или морфий. Вот почему у нас на заднем дворе стоят духовка для выпечки пиццы и осмолочная машина, в гараже обосновалась баллиста, а на крыше установлена метеостанция. Когда я работаю, то вижу конечный результат как единое целое, прежде чем он начнет существовать, а я строю путь к нему. В повседневной жизни все происходит ровно наоборот.

Но теперь я вижу лишь куски, отдельные детали, прямо как в обычной жизни. Красные тут, синие там, белые, желтые, зеленые и черные – еще где-то. В какой-то момент я ложусь прямо на них, на холодный цементный пол. Это чертовски неудобно, но я говорю себе: «Ты не заслуживаешь удобства, урод».

Интересно, чем сейчас занимается Либби Страут. Надеюсь, она не думает ни обо мне, ни о сегодняшнем происшествии. Я отчего-то надеюсь, что она может думать о чем-то еще. Совершенно другом.

Я слышу, как по ступенькам подвала шуршат шаги, и появляется женщина. Сначала я вижу ее ноги, а потом все остальное. Полагаю, это мама, потому что какой еще женщине быть в доме, разве что папа решит притащить сюда Монику Чапмен? Я выискиваю приметы. Это Мама-с-Распущенными-Волосами. Широкий рот. Она явно темнокожая. Я пытаюсь выстроить путь к ее лицу, но даже после того, как обнаруживаю достаточно примет, чтобы сказать себе «да, это она», ее образ как-то не полностью складывается у меня внутри, не видится привычным. Я вдруг чувствую себя постаревшим и страшно усталым. Это очень выматывает, когда постоянно приходится выискивать любимых тобой людей.

– Нет нужды говорить, насколько я тобой недовольна. Или рассержена на тебя, – произносит она.

– Не надо. – Я гляжу на нее с пола.

– Будем надеяться, что они не решат выдвинуть против тебя обвинения. Ты можешь не видеть себя темнокожим и можешь думать, что люди не видят тебя темнокожим, но факт остается фактом: наше общество обращается с цветными подростками куда суровее, чем с остальными, и я не хочу, чтобы это преследовало тебя всю жизнь.

Мы оба молчим, пока я думаю о своем мрачном и беспросветном будущем. Она спрашивает:

– Чем занимаешься?

– Готовился соорудить робота «Лего» для нашего мелкого, но сейчас размышляю над тем, какой же я мерзавец.

– Это уже кое-что. И как ты думаешь улучшить свое поведение?

– А по-моему, не надо его улучшать, так ведь? Нужно после случившего сделать его хорошим в меру сил.

– Ты хочешь о чем-нибудь со мной поговорить? Может, хочешь что-нибудь рассказать?

– Не сегодня.

Может, вообще никогда. Звонит лежащий рядом со мной на полу телефон.

– Принимай звонок. Завтра все расскажешь. – Может быть. – Я все равно тебя люблю, – добавляет она.

– И я тебя тоже все равно люблю.

Либби

Когда Бейли уходит, на часах почти девять вечера. Я все никак не могу успокоиться, поэтому немного танцую, а потом решаю сделать уроки. Вываливаю содержимое рюкзачка на кровать и разбираюсь среди бумаг, тетрадей, ручек, оберток из-под жвачки – короче, всего, что я туда напихала, включая книжку «Мы живем в замке», с которой я не расстаюсь.

Под кучей моего барахла обнаруживается белый почтовый конверт.

Это что еще такое?

Я быстро вскрываю его и начинаю читать.

Я не гад, но собираюсь совершить нечто гадкое…

Сначала я думаю, что он все сочиняет. Снова перечитываю письмо. Потом еще раз.

Знаете, как легко поверить, что все это относится к тебе, особенно когда случается что-то плохое? Почему я? Почему мне все время не везет? Почему мир так жесток ко мне? Почему все меня ненавидят? Мама говаривала, что иногда это относится к другому человеку, а ты просто оказываешься рядом. То есть иногда другому человеку нужно получить урок или что-то испытать, хорошее или плохое, а ты вроде как «соучастник», наподобие актера второго плана в какой-то разыгрываемой сцене.

Возможно, просто возможно, что весь этот кошмар в большей степени относится к Джеку Масселину, чем ко мне. Может, все это случилось для того, чтобы преподать ему урок, как следует обращаться с другими людьми.

Какое-то время я сижу и размышляю над этим. Именно так поступала мама – смотрела на вещи со всех сторон. Она считала, что жизненные ситуации и людей никогда нельзя рассматривать в черно-белом свете.

Десять минут спустя я прочитываю все, что могу разыскать о прозопагнозии, и это приводит меня к таким знаменитостям, как художник по имени Чак Клоуз, невролог и писатель Оливер Сакс и актер Брэд Питт. Если верить Интернету, все они не могут различать лица. Подумать только – Брэд Питт.

А если бы никто в мире не мог различать лица?

Если бы все страдали прозопагнозией, то у невзрачных и ничем не выделяющихся людей появилась бы надежда. Никто бы никогда бы не сказал «ты слишком хорошенькая, чтобы быть толстой» или «для толстухи она вполне ничего себе», потому что внешность перестала бы иметь значение. Стало бы людям не все равно, слишком ты толстая или слишком тощая? Дылда или коротышка? Может, да. Может, нет. Но это стало бы шагом в правильном направлении.

В тренировочно-реабилитационном лагере нам приходилось пытаться влезать в шкуру других людей, прямо как Аттикус однажды сказал Глазастику: «Человека по-настоящему узнаешь только тогда, когда посмотришь на мир его глазами… Когда влезешь в его шкуру и походишь в ней…» Но «шкура» – это все равно нечто поразительное. В свое время я весила вдвое больше, чем теперь – в два раза больше, – и «шкура» моя как обтягивала меня тогда, так и сегодня обтягивает. Очень странно.

Я пытаюсь влезть в шкуру Джека Масселина и представить, что он видит, глядя на меня. Я выгляжу по-своему как-то иначе, чем остальные? Или же я с ними сливаюсь? Потом я воображаю, что страдаю неспособностью различать лица. Как бы тогда выглядел окружающий мир?

Я открываю новый документ и пишу:

Дорогой Джек!

Спасибо, что объяснил свое идиотское поведение. Не думаю, что прозопагнозия дает тебе право быть уродом, но по крайней мере я рада, что ты не совсем пропащий. Возможно, у тебя еще есть надежда.

Либби.

P. S. У меня масса вопросов.

Джек

По телефону Кам говорит мне:

– Жаль, что ты всего этого не видел. Особенно ее физиономию, когда ты бросился на нее, вцепился и не отпускал.

Я выдавливаю из себя вялый смешок, и звук получается такой, как будто меня душат.

– Да, брат, уж наверняка она была ошарашена.

– Да она обалдела, совсем как та телка в «Психо», когда Норман Бейтс заходит к ней в душ. А что директриса сказала?

– Ой, она, зараза, чуть не до потолка прыгала. Общественные работы плюс психолог. Несколько недель.

– Вот влип.

– И не говори.

– Но оно того стоило.

– Молчи лучше – тебе-то вкалывать не придется.

Он снова смеется:

– Вот погоди, тебе полегчает. – Чудесно. – Помнишь девчонку, которую пару лет назад буквально вырезали из ее дома?

– Помню, и что?

– Так это она.

– Кто – она?

– Либби Страут. В которую ты вцепился.

У меня такое чувство, как будто мне снова врезали по зубам.

– Ты уверен? – Я стараюсь говорить таким тоном, словно мне на это совершенно наплевать, но вот в чем штука – мне не наплевать. Мне настолько не наплевать, что, кажется, я вот-вот сблюю на все эти детали от робота.

– Да уверен, уверен, – снова смеется он.

Я опять отвечаю придушенным смешком, только на этот раз он звучит еще хуже.

– Что-то мне голос твой не нравится, брат.

– Похоже, она разбила мне сердце.

– Так значит, ты ее помнишь?

– Да, помню.

Вся округа спит. Я вылезаю из окна и оказываюсь на дереве, которое служит лестницей на крышу. Карабкаюсь по нему, пока не достигаю цели, а потом иду к другому краю, что у водостока. Моя метеостанция притулилась у дымовой трубы, потрепанная и завалившаяся на бок. Когда мне было шесть лет, я упал с крыши и разбил себе голову. Машинально поднимаю руку и нащупываю шрам.

Поглаживая его пальцами, пристально смотрю на противоположную сторону улицы. Если постоять подольше и вглядеться повнимательнее, то можно увидеть зияющую дыру на том месте, где когда-то стояла фасадная стена ее дома.

Три года назад

Джек

14 лет

Мне снится, что вся улица горит. И тут я просыпаюсь от воя сирен. Лежу смирно и слушаю, как они приближаются к дому. Здесь темно, хоть глаз выколи, но потолок вдруг озаряется красными вспышками, и сирены останавливаются и смолкают. Я выскакиваю из постели и начинаю вытаскивать вещи из шкафа, снимать книги с полки, прежде чем даже понимаю, что же происходит.

Вылетев из своей комнаты, спотыкаюсь и растягиваюсь в коридоре, где слышу голос, но не вижу отца, который говорит из дальнего угла спальни:

– Это не у нас. Иди спать.

Но сон был настолько ярким, что я еще не отделался от него, поэтому продолжаю двигаться к двери. Меня обдает холодным воздухом, но ничем таким не пахнет. Ни огня, ни дыма. Я продолжаю прижимать к себе все, что успел схватить: дедушкины часы, садок, пачку бейсбольных карточек, зарядку для телефона (но без него самого). Куртку я, конечно же, прихватить забыл.

Что-то случилось в доме напротив. Вдоль него выстроились пожарные машины, «Скорая помощь» и два полицейских автомобиля. Я думаю, что там, наверное, какие-нибудь наркобароны, лаборатория по производству наркоты, а может, даже террорист. По-моему, было бы здорово, если бы у нас на улице оказался террорист, потому что городок Амос, штат Индиана, – ужасно скучное место.

– Чей это дом? – слышится сзади мамин голос.

– Стром, Штейн… – Это уже папа.

– Страут, – подсказывает Маркус, которому двенадцать лет, почти тринадцать, и который знает все.

Я опережаю его:

– Страуты съехали оттуда давным-давно.

И с тех пор дом стоит пустым. Никогда не видно ни входящих туда, ни выходящих оттуда.

– Нет, не съехали, – встревает мой семилетний брат Дасти, прыгая на одной ноге. – Мы с Тамсом на прошлой неделе ходили туда и заглядывали в окна.

– Дасти, – укоризненно качает головой мама.

– А что? Мы хотели посмотреть на толстую девчонку.

– Не надо говорить «толстую». Это невежливо.

– А учительница говорит, что «толстый» – такое же прилагательное, как «красивый» или «симпатичный». Это плохое слово, только когда люди говорят «слушай, ты, толстяк» или «эй, погляди-ка на того толстомясого».

Мама бросает на папу хмурый взгляд, словно говорящий «это все твои штучки», а папа строго произносит:

– Дастин! – Однако я вижу, что он еле сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Это как миссис Бакли? – спрашиваю я. Дасти таращится на меня, все еще стоя на одной ноге. Потом кивает. Я тоже. – Тогда все понятно. – Миссис Бакли – очень габаритная женщина.

– Джек, – вздыхает мама. Моя мама все время вздыхает. – Так, все обратно в дом. Здесь холодно. А вам завтра всем в школу.

Если мы ее не остановим, она выдаст сто одну причину, по которой нам необходимо уйти с лужайки.

И тут с ревом и воем сирен подъезжает еще одна пожарная машина, а за ней с грохотом плетется белый грузовик, из которого вытягивается кран.

Кран.

Мы молча наблюдаем, как пожарные, полицейские и строительные рабочие, которые вдруг оказываются повсюду, ставят огромные прожектора. Входная дверь в дом открывается и закрывается, люди суетятся, как муравьи, пробираются через сад и исчезают внутри, а потом блокируют улицу. Теперь уже во всех домах горит свет и лужайки заполнены зеваками. Мы прямо напротив места происшествия, можно сказать, в первом ряду.

К нам подходит какой-то мужчина, засунув руки в карманы и оглядываясь через плечо на эту суматоху.

– Прямо не верится, а? – кивает он в сторону того дома.

– Мне тоже, – отвечаю я, и тут в разговор вступает папа:

– Я думал, этот дом пустует.

Он говорит это подошедшему мужчине, который встает рядом с ним, и они вместе смотрят за происходящим. Мне становится как-то легче от мысли о том, что отец, наверное, его знает, а потом мама называет мужчину Грегом и спрашивает о его дочери Джослин, которая учится в школе Пресвятой Девы Марии, и именно так я узнаю, что это мистер Уоллин, наш ближайший сосед.

Я стою там в окружении пожарных машин, прожекторов и гигантского крана, размышляя об этом своим мозгом и думая, что он каким-то чудным и странным образом отличается от мозгов Маркуса, Дасти и всех остальных, кого я знаю. Он настолько чудно от них отличается, что в последний год я пишу о нем – не историю своей жизни, а нечто вроде журнала записей на тему «Это я, это то, что я думаю», потому что хочу понять, как все устроено. Другие мозги – простые и незамысловатые, и в них есть место мистеру Уоллину и его дочери Джослин, тогда как мой мозг, кажется, создан для куда более значительных вещей. Для бейсбола. Физики. Аэрокосмического конструирования. Возможно, для президентства. По этой причине я нечасто смотрю фильмы по телевизору. Я говорю себе, что мой мозг слишком занят более важными мыслями, чтобы следить за персонажами.

Я гляжу, как подкатывает телевизионный фургон, приехавший из самого Индианаполиса, и снова думаю: «Террористы». В том смысле – кому же еще там быть?

Либби

13 лет

Такое чувство, будто ты задыхаешься.

Оно, наверное, такое же, когда тебя душат.

Мой мир опрокинулся и сделался легким и невесомым. Возможно, он скорее напоминает парение в невесомости. Я пытаюсь пошевелить головой. Руками. Ногами. Но не могу.

Когда я была маленькой, мама читала мне рассказ о девушке, которая жила в саду и которой никогда не разрешали выходить за окружавшие сад стены. Она знала лишь тот сад, и для нее он был целым миром.

Сейчас я думаю об этой девушке, пытаясь дышать. Вижу лицо отца, но он где-то далеко-далеко от меня, словно я облетаю Луну, а он на Земле, и стараюсь вспомнить название рассказа.

Мне вдруг становится очень нужно его вспомнить. Так происходит, когда люди умирают. Они начинают исчезать, если не следить внимательно. Не все сразу, но по частичке тут, по кусочку там.

Думай.

Отец был итальянцем.

Рапачини.

«Дочь Рапачини».

А имя у девушки было?

Я пытаюсь приподнять голову, чтобы спросить у папы, но он говорит с далекой Земли:

– Лежи смирно. Помощь близка, Либби.

«Не Либби, – думаю я. – А дочь Рапачини. Я здесь, в своем саду, и мир остановился, и мое сердце остановилось, и я совсем одна».

И тут я кое-что слышу, и это возвращает меня обратно на нашу планету, в наш город, в наш район, в эти четыре стены. Звук вырубаемых садовых деревьев, звук моего рушащегося мира.

Джек

14 лет

Пять часов спустя верхняя половина дома уже разрушена бригадой с кувалдами и циркулярными пилами. Экстренно вызванные строители сооружают леса и длинный, широкий мост до окна второго этажа. Они устанавливают подпорки, чтобы не рухнула крыша, и когда всходит солнце, разворачивают черный брезент и обтягивают им дом – похоже, от посторонних глаз.

Совершенно ясно, что оттуда должно что-то выйти или это что-то вынесут, и что бы это ни было, оно большое.

Я сижу на крыше, так что мне видно все поверх брезента. Огромные носилки – не уверен, как иначе назвать это приспособление, – выгружают из грузовика и вкатывают на мост. Спасатели носятся туда-сюда, и несколько человек закрепляют носилки. Затем стрела крана выдвигается вперед и опускает зубцы внутрь дома.

Дерево за окном моей спальни внезапно начинает трястись, и появляется голова. Худенький парнишка подтягивается и оказывается рядом со мной.

– Подвинься, – говорит он.

Я освобождаю ему местечко, и мы сидим на крыше вместе. Мы наблюдаем, как зубцы поднимаются изнутри дома, и в самих зубцах замечаем пару рук и пару ног.

– Мертвец? – шепчет Дасти.

– Не знаю.

Руки начинают махать, а ноги – брыкаться. Это похоже на то, как Кинг-Конг сжимает в лапах Энн Дэрроу.

– Не мертвец, – говорю я.

Кран поворачивается, пока не оказывается над мостом и лесами, а потом опускается на носилки. Очень осторожно, как в игральном автомате, где манипуляторами берешь приз, кран разжимает зубцы и отпускает руки и ноги, и тут я вижу, что они принадлежат девушке.

Самой крупной девушке, которую мне когда-либо доводилось видеть.

– Я же тебе говорил, – авторитетно заявляет Дасти.

Либби

13 лет

Надо мною – яркое и ослепительное небо. Такое, словно я его никогда прежде не видела. О, как же здорово, что я жива! Жива! Если я умру прямо сейчас, то по крайней мере увидев небо – такое синее, яркое и новое.

Грудь все еще давит, но тугой обруч начинает отпускать, потому что вокруг меня все эти прекрасные люди, и я не умерла и не умру взаперти там, в том доме. Нельзя с уверенностью сказать о том, что я не умру во дворе, но по крайней мере здесь свежий воздух, которым я могу дышать. Здесь деревья, небо, птицы, а вон там облачко, такое пушистое, и вокруг чем-то пахнет, наверное, цветами. Мне хочется сказать: «Поглядите на меня, Дин, Сэм и Кас! Я здесь, на улице, как и вы». А потом думаю, что они – единственные мои друзья, хотя об этом и не знают. И, Боже мой, я снова плачу, но потом, наверное, отключаюсь, потому что, когда прихожу в себя, меня трясет и болтает из стороны в сторону, и я нахожусь в кузове грузовика, даже не в «Скорой», как все люди. Я гляжу на грязноватый металл вместо синевы неба и сразу же чувствую себя униженной. Сколько же людей понадобилось, чтобы вызволить меня оттуда?

Я пытаюсь спросить об этом у папы, который сидит, прислонившись к трясущейся стене кузова, чуть подергивая головой, но глаза у него закрыты, а я не могу выговорить ни слова и внезапно думаю: «А что, если я никогда не смогу говорить?»

Папа открывает глаза и замечает, что я пристально на него гляжу, потом улыбается, но реагирует не очень быстро. Грудь сдавливает все сильнее и сильнее, и я не хочу ехать в этом грузовике. Мне хочется в свою кровать, в свою комнату, в свой дом. Я не желаю находиться здесь, в этом мире.

Мне хочется сказать: «Пожалуйста, отвези меня обратно в дом, если от него хоть что-то осталось». Но тут на меня накатывает какая-то волна, чувство спокойствия и умиротворения, и это она, моя мама. Я дышу реже, чтобы подольше задержать это ощущение, чтобы мама побыла со мной. Живи, живи, живи… Я изо всех сил напрягаю память, прежде чем наваливается темнота, и, погружаясь в нее, вспоминаю.

«Дочь Рапачини».

Беатриче.

Ее звали Беатриче.

Джек

14 лет

Когда я на следующий день возвращаюсь кажется из школы, у входа в тот дом стоит машина из охранного агентства, и сидящий за рулем охранник крепко спит. Я оглядываюсь по сторонам, нет ли кого вокруг, а потом захожу в дом.

От гостиной осталась лишь половина. Там стоит огромный диван, продавленный посередине, что делает его похожим на гамак. На полу валяется фотография в рамке, на ней мужчина, женщина и маленькая девочка. Лицо девочки видно не очень хорошо, но можно догадаться, что она смеется. На фотографии она вполне обычный ребенок.

Кухня – совершенно стандартная. Она почти не пострадала, разве что везде лежит тонкий слой пыли. Я сразу же шагаю к холодильнику, потому что не могу удержаться, мне очень хочется посмотреть, что там внутри. Ожидаю пира, достойного Генриха Восьмого, но вижу вполне обычные продукты: яйца, молоко, какую-то мясную гастрономию, сыр, низкокалорийные лимонады и соки. На дверце холодильника висит одинокий магнитик с надписью «ОГАЙО ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС».

Обхожу весь дом. Он меньше, чем наш, и мне недолго приходится искать ее спальню. Хотя часть передней стены и снесена, я не захожу туда, потому что это не очень прилично. Вместо этого я останавливаюсь на пороге. Стены – те, что уцелели, – оклеены бледно-лиловыми обоями, и на каждой из них – книжные полки от пола до потолка. Книги выглядят так, что вот-вот высыплются наружу и завалят всю комнату, а может, и весь дом.

Взгляд приковывает кровать, сделанная, кажется, на заказ. Она огромных размеров и занимает почти все пространство. Покоится она на металлическом – стальном? – основании, и рядом с ней – пара тапочек. Вот они-то и приковывают мой взгляд. На вид они маленькие, как на девочку – ровесницу Дасти. Повсюду разбросано постельное белье с узором из ромашек, словно по нему промчался смерч. На полу валяется подушка. Рядом с кроватью – стопка книг, и мне требуется пара секунд, чтобы разглядеть, что это шесть экземпляров одной и той же книги Ширли Джексон «Мы живем в замке», хотя переплеты у всех разные. Я думаю: «Она, наверное, обожает эту книжку».

Уходя, стараюсь ни к чему не прикасаться, кроме книжки Ширли Джексон и магнитика из Огайо, которые беру с собой. Почему – сам не знаю. Может, они приблизят меня к живущей здесь девчонке. На улице охранник по-прежнему спит, и я стучу по стеклу, чтобы его разбудить. Когда он опускает окно, я говорю:

– Не теряй бдительности, дружище. Похоже, все, что у них есть, – в этом доме, а они и так сполна натерпелись, чтобы оставлять его на разграбление.

Книжка и магнитик, конечно же, не считаются.

Я стучу в дверь к Маркусу и вхожу к нему в комнату. Стены у него завешаны плакатами – в основном с баскетболистами. На двери шкафа висит обруч. Долговязый парень с косматыми волосами сидит, скорчившись, на полу перед своим компьютером. Он режется в видеоигру – очередную стрелялку-взрывалку.

Я делаю то, что делаю обычно, – ищу признаки того, что это мой брат. Вытянутый подбородок, всклокоченные волосы, угрюмое выражение лица. Я выискиваю эти кусочки и складываю их вместе, потому что именно так узнаю́, что это он.

– Можно тебя спросить?

– Чего? – отзывается он, не отрываясь от экрана.

– Как ты так хорошо запоминаешь людей? Как ты их различаешь?

– Чего-чего?

– Возьмем Косоглазку.

– Ее зовут Патрис.

– Да все равно. Патрис. Как ты ее различаешь в толпе?

– Она моя подружка.

– Это я знаю.

– А ты знаешь, что она со мной сделает, если я не смогу различить ее в толпе?

– Да, но что в ней такого, что говорит тебе, – это именно она?

Он ставит игру на паузу. Долго и пристально глядит на меня, похоже, целую минуту.

– Я просто смотрю на нее. Просто знаю. Да что с тобой такое? Ты что, спятил?

Я перевожу взгляд на стены, увешанные изображениями баскетболистов. Мне хочется спросить, сможет ли он их различить без номеров на майках или фамилий на спинах. Когда я снова смотрю на него, он по-прежнему таращится на меня, только черты его лица изменились так, что передо мной совершенно новый человек. Я говорю:

– Не бери в голову. Это я так – прикалываюсь.

Возвращаюсь в свою комнату, достаю старую общую тетрадь, которую прячу в ящике, и начинаю ее перелистывать. В ней я расписываю свои поделочные проекты, зарисовываю их, составляю планы. Но среди «озарений», набросков, схем и списков необходимых материалов и деталей встречаются заметки наподобие таких:

Ходили всей семьей в пиццерию «У Клары». Заблудился на обратном пути из туалета. Очень долго разыскивал своих. Наконец, папе пришлось махать мне руками.

Так вымотался после субботней игры (мы выиграли на подачах), что даже не узнал Дамарио Рейнза, когда тот подошел поздравить меня.

И так через несколько страниц, запись за записью. Ничего шокирующего или тревожного, пока не начнешь сводить их воедино. Когда я их сейчас перечитываю, то испытываю ощущение, накрывающее меня, словно одеялом, но не теплым и уютно обволакивающим. Скорее плотным и колючим одеялом, которое набрасывают на голову, прежде чем засунуть тебя в багажник машины.

Со мной что-то не так.

Мне кажется, что в целом мире меня поняла бы только эта девчонка. Остаток вечера я сижу и думаю: «Надеюсь, она выкарабкается». И хотя в новостях соблюдают закон о вторжении в ее личную жизнь и все, что я знаю, – это ее фамилию, я пишу ей об этом письмо, вкладываю его в ее любимую книгу и вхожу в Интернет, чтобы разыскать почтовый адрес местной больницы.

Либби

13 лет

Доктор Уайсс высокий и худой – похоже, он не смог бы набрать вес, даже если бы попытался. Его беспокоит то, что я пытаюсь покончить с собой. Я говорю ему:

– Если бы я хотела совершить самоубийство, есть более быстрые способы это сделать.

Он стоит рядом с моей больничной койкой, скрестив руки на груди. Выражение его лица определить нелегко, поскольку он умудряется одновременно и хмуриться, и улыбаться.

– Твой отец говорит, что ты шесть месяцев была буквально прикована к дому.

– Это зависит от того, откуда начинать отсчет. Пять месяцев и двадцать четыре дня я была слишком тучной, чтобы протиснуться в дверь. Но в школе я последний раз была два года назад.

– Нам необходимо понять два важных момента: почему у тебя случился этот приступ паники и почему ты набрала вес. Вот на это нам надо направить наши усилия. Это процесс долгий, и он займет много времени, но мы намерены снова сделать тебя здоровым человеком.

Я гляжу на отца, сидящего в кресле напротив меня. Он, как и я, знает ответы на эти вопросы. Причины случившегося – в резком изменении моей жизни, когда мне было десять лет. В травле, издевательствах и страхе. Чудовищном страхе перед всем, но прежде всего – страхе смерти. Внезапной, неожиданной смерти. Они также в моем ужасе перед жизнью. Этой огромной пустоте в груди. В том, что касаешься лица или тела и ничего не чувствуешь. Вот почему я оставалась дома. Вот почему стала есть. И вот почему оказалась здесь. Но все это вовсе не значит, что я хочу умереть.

За день до выписки из больницы сестра приносит мне бандероль без обратного адреса. Почти все остальные посылают мне письма, а не посылки, и именно по этой причине я распечатываю бандероль. А также оттого, что здесь нет папы, который отобрал бы ее у меня, прежде чем я смогла бы взять ее в руки.

Внутри оказывается написанная от руки записка без имени или подписи плюс моя любимая книжка. На самом деле это один из моих экземпляров книги с моими инициалами на обложке и многочисленными пометками внутри.

«Мне казалось, что тебе, наверное, захочется ее получить. – В отличие от других писем, это довольно приятное. – Хочу, чтобы ты знала: я за тебя болею». Впервые за долгое время я касаюсь своей кожи и что-то чувствую.

Когда приезжает Рейчел Мендес – моя домашняя учительница и сиделка, – я откладываю книгу и говорю ей то, что хотела сказать, но никто и слушать не желал. Я выискиваю одну из новостных статей на своем новом телефоне, первом телефоне, который купил отец, чтобы я могла ему позвонить, если мне что-то понадобится.

Я увеличиваю свою фотографию, сделанную в тот день, когда меня вызволяли из нашего дома.

– Эта девушка, – говорю я Рейчел, – совсем не похожа на меня. Она – не та, кто я есть на самом деле.

У меня такое чувство, что Рейчел это поймет, поскольку она в старших классах притворялась, что у нее традиционная сексуальная ориентация, хотя уже в восьмом классе поняла про себя, что является лесбиянкой.

– Это не я, – снова повторяю я.

Ее глаза вспыхивают от радости.

– Прекрасно. Давай посмотрим, сможем ли мы найти настоящую.

Настоящее время

Либби

Перед первым уроком, когда я открываю свой шкафчик, оттуда вылетает какой-то предмет и приземляется прямо мне на ботинок. Это листок бумаги, сложенный втрое. Некоторое время я просто молча пялюсь на него, поскольку по собственному опыту знаю: листы бумаги, сложенные подобным образом, как правило, не сулят ничего хорошего.

Наконец, я поднимаю его и разворачиваю внутри шкафчика, чтобы никто не видел.

Самый Толстый Подросток Америки спасен из своего дома

Это статья из Интернета, а вот и я на размытом снимке в тот момент, когда сотрудники службы спасения катят меня по лужайке перед домом.

С другой стороны еще одна фотография, на которой крупным планом изображено мое лицо. Она сделана вчера в нашей столовой. Рядом с фото кто-то написал: «Поздравляем! По всеобщему голосованию ты теперь – самая толстая девочка-подросток в нашей школе!»

Я закрываю дверцу шкафчика и прижимаюсь лбом к холодному металлу, поскольку испытываю одновременно и жар, и головокружение, а все начинается именно таким образом. Может быть, она чувствовала то же самое, когда приехала в тот день в больницу? Может быть, для нее все тоже начиналось именно так?

Я чувствую облегчение лишь на секунду, а потом металл разогревается еще сильнее, чем моя кожа, и я пугаюсь, что могу теперь обжечься. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы поднять голову, пока она не принимает обычное вертикальное положение. При этом сам коридор накреняется. Тогда я открываю дверцу шкафчика и концентрирую внимание на крючке для верхней одежды, на своих книгах, на этом маленьком уголке моей вселенной. И начинаю глубоко дышать.

На первом уроке Мик из Копенгагена о чем-то заговаривает со мной, но я слишком занята и не слушаю его. Я пишу заявление о том, что хочу уйти из школы.

Уважаемая директор Вассерман!

Большое Вам спасибо за предоставленную мне возможность продолжить образование. К сожалению, я не смогу обучаться в Вашей школе, поскольку тут собрано огромное количество идиотов.

Зачеркиваю последние слова и пишу:

…из-за достойной сожаления эпидемии идиотизма.

Что еще за «достойная сожаления эпидемия идиотизма?»

Я поворачиваюсь к Мику из Копенгагена:

– Как тебе больше нравится: «огромное и достойное сожаления количество идиотов» или «достойная сожаления эпидемия идиотизма»? Или, может быть, сильнее было бы сказать, что в некоем месте «собрано огромное количество идиотов»?

Он хохочет, и вокруг его глаз очерчиваются маленькие морщинки, похожие на крохотные лучики солнца.

– Либби Страут, ты меня изумляешь. И чертовски меня заводишь!

Ну, что ж, хоть одного человека на свете…

Джек

Дни следуют один за другим, но этот выдался хуже всех остальных.

Ты находишь забавным издеваться над женщинами?

Тебе кажется, что задираться – это достойно?

Расстройство пищевого поведения – это совсем не смешно, кретин.

Мне хочется уйти отсюда прочь. Единственное, ради чего я все это натворил, – так только чтобы вы сами не перебесились.

Еще постоянно слышу вот такое:

Было прикольно, чувак. Да ты настоящий храбрец!

Неплохо получилось. Ты вышел неотразимым.

И еще:

Прикол получился что надо, Масс. А что это был за второй парень? Ой, погоди-ка, это же была ДЕВЧОНКА!

Послушай, Масселин, не перепугай (вставить фамилию любой новенькой телочки), а то она тебе по заднице надает.

Единственное, что успокаивает, – так это то, что я не могу определить, кто именно выкрикивает это все, пока я иду по школьному коридору.

Кэролайн Лашемп держит меня за руку на перемене между первым и вторым уроками, а когда кто-нибудь пытается что-то прокричать мне, говорит:

– Просто игнорируй их.

Неожиданно я понимаю, что она для меня снова та самая милая Кэролайн, которой была несколько лет назад, и сосредотачиваюсь на ощущении ее ладони в своей руке.

Либби

В течение дня в моем шкафчике появляется еще несколько распечатанных на принтере статей. Я пытаюсь заставить себя посмотреть на это дело с положительной точки зрения – по крайней мере мои сверстники использует Интернет для чего-то другого, кроме посещения соцсетей и порносайтов. Но, честно говоря, это мало меня утешает. К четвертому уроку становится ясно, что все уже знают меня как «ту самую девочку, которую пришлось спасать, вытаскивая из собственного дома, ломая при этом стены». Я просто какая-то распространительница инфекции, переносчица чумы или что-то в этом роде. На всех уроках я сижу одна, как будто моя полнота заразна.

Давным-давно, когда я получала много подобных злобных записок, мой отец переговорил с адвокатом, и тот посоветовал ему сохранять все письменные доказательства на всяких случай. А что, если, к примеру, случится что-то очень уж страшное и меня убьют? Тогда по этим запискам можно было бы выследить потенциальных подозреваемых.

Репортер: Тебе тревожно? Тебе страшно за собственную безопасность?

Я: Я даже рада, что вы об этом спрашиваете. Может быть, мне и надо бы бояться, но я искренне верю в то, что тех, кто пишет мне такие записки, бояться не нужно. Их нужно просто пожалеть. По своему опыту знаю, что самые последние трусы как раз и прячутся за угрозами и всякими обидными словами.

Я пихаю все эти статьи себе в рюкзак. Не думаю, что кто-то в школе нацелился убить меня, но все же лишняя предосторожность не помешает, ведь никогда нельзя до конца быть уверенной в своей безопасности.

Я возвращаюсь в столовую, хотя как раз здесь мне меньше всего хотелось бы сейчас находиться. Вхожу в зал, и шестьсот голов одновременно поворачиваются, чтобы поглядеть на меня. Шестьсот ртов начинают гудеть, шестьсот пар глаз неотрывно следят за моим передвижением. Я чувствую, как постепенно утрачиваю возможность спокойно дышать, будто кто-то при этом говорит мне: «Каждый сам за себя. Удачи тебе, теперь сражайся одна!» Я иду вперед, не дыша. Шаг, еще шаг и еще один шаг. Я иду и считаю шаги так, как мне рекомендовали мои наставники.

До круглого стола у окна ровно тридцать семь шагов. Здесь расселись Айрис, Бейли и Джейви Де Кастро. Я цепляюсь за спинку стула. Она кажется мне настолько твердой и надежной, что я почти готова так и стоять, изо всех сил впившись в стул. Но потом я все же опускаюсь на сиденье и произношу:

– Что же, получилось прикольно.

Бейли говорит чуть слышно, потому что, что уж там скрывать, все вокруг стараются прислушаться к нашей беседе.

– Я знакома с Джеком Масселином с седьмого класса и не могу поверить, что он способен на такое. То есть, конечно, он не идеальный ученик, и был случай, еще в младших классах он учился в этой школе первый год, а мы – второй, так вот они вместе с Дэйвом Камински похитили первоклашку и заперли его на крыше за мужским туалетом на втором этаже…

– Это был Уолт Кейси. – Джейви отчаянно мотает головой, и при этом ее пышная челка со свистом рассекает воздух несколько раз подряд: вжик-вжик-вжик. – Бедняжка Уолт!

Айрис застывает на месте, не успев сделать глоток из своего стакана:

– А что такого случилось с Уолтом?

– Просто он… сам испортился. – Джейви хмурит брови и смотрит в сторону какого-то мальчишки, сидящего в другом конце столовой. Я полагаю, что это и есть тот самый бедненький Уолт Кейси собственной персоной. Как будто в подтверждение ее слов он начинает копаться в носу.

Бейли тем временем продолжает:

– Я вот что хочу сказать. Если бы ты подробно объяснила, что произошло, и попросила догадаться, кто за этим всем стоит, я никогда бы не подумала, что это дело рук Джека Масселина. Никогда. Я бы начала подозревать многих других, способных на нечто подобное, но только не его. Например, это мог быть Дэйв Камински или Сет Пауэлл. Или Ханты, само собой, или Рид Янг, или Шейн Огуз или даже Стерлинг Эмери… – И она продолжает перечислять всех мальчишек, существующих на белом свете.

– Думаю, он сильно жалеет о том, что натворил.

Они переводят взгляды на меня.

– Он в тот момент ни о чем не думал. Джек совершил большую глупость и теперь очень сильно об этом сожалеет.

Тут в разговор вступает Айрис:

– Так ты его защищаешь?

– Я просто как бы пытаюсь вползти в его шкуру.

– Просто Аттикус Финч, – замечает Джейви и поднимает правую руку, чтобы мы могли хлопнуть ее по ладони в знак одобрения этих слов. – Если бы он попытался проделать то же самое со мной, я бы, как суперниндзя, сама напала на него. – Впрочем, Джейви готова использовать приемчики суперниндзя против любого, кто ее достает.

– Неужели ты никогда не совершала ничего такого, о чем потом горько сожалела? – произношу я и смотрю на Бейли в упор.

– А прошлогоднее школьное фото считается? – интересуется Джейви.

Я тыкаю пальцем в свой ленч, так заботливо приготовленный папой, и отодвигаю еду подальше от себя. Не могу сейчас есть. Только не теперь, когда все вокруг пялятся на меня.

– Ты слышала новости про Терри Коллинс? – спрашивает Айрис. – Она переезжает в Миннесоту.

– Бедняжка Терри, – комментирует Джейви, и при этом ее челка снова со свистом рассекает воздух: вжик-вжик-вжик.

– Она ведь участвует в «Девчатах», да? – вспоминаю я.

Джейви многозначительно поднимает вверх указательный палец и уточняет:

– Участвовала.

Джек

В столовой ни Кам с Сетом, ни кто другой из тех идиотов, которых я называю своими друзьями, ни о чем ином говорить уже не могут. При этом Сет пытается наглядно изобразить все происшедшее тем, кто сам не присутствовал при данной сцене.

– Вот черт, Масс! – реагирует один из идиотов, и в его голосе да и на лице светится искреннее восхищение.

Я слегка кривлю губы, словно я слишком крут чтобы улыбаться во весь рот, и поднимаю руки вверх, словно хочу сказать: «Да что вы, ребята, какие пустяки!»

– Это потому, что я – это я, а ты – это ты. – Я одобрительно ударяю Сета по ладони и отправляюсь к окну понаблюдать за крупной девочкой, которая и есть, как мне кажется, Либби Страут.

Через какое-то время я чувствую на себе взгляд Кама.

– Куда это ты так пялишься?

– Никуда.

Он поворачивается к окну, внимательно всматривается в даль, потом снова принимается глядеть на меня.

– А знаешь, я иногда просто не могу тебя понять. У тебя с половым членом все в порядке, как и у всех нас? Или в твоей недоразвитой груди еще помимо этого бьется сердце?

Я притворно ухмыляюсь:

– У меня, как ни у кого другого, с членом все в полном порядке.

Вот почему мне нравится Кам, несмотря ни на что. Он далеко не глуп, и лет этак через пятнадцать – двадцать из него, скорее всего, выйдет неплохой парень. Чего не скажешь про всех остальных.

Сет и вся компания поздравляют меня, замечая, какой же я все-таки прикольный. У меня такое ощущение, что я становлюсь почему-то все меньше и меньше. В это время к нам подходит девушка в окружении подружек, и все они выглядят для меня одинаково. У всех похожие волосы. Одинаковый блеск на губах. Одинаковая одежда. Одинаковые тела. Первая девушка заявляет:

– Почему бы тебе не выбрать кого-нибудь своего же размера, Джек Масселин? – и выливает мне на голову бутылочку низкокалорийного сока.

– Только не на волосы! – дико орет кто-то. – Куда угодно, только не на волосы!

Раздается всеобщий хохот.

Я вскакиваю со своего места, с меня капает сок, а народ аплодирует. Девушка резко удаляется, а ко мне поворачивается Кам.

– Если ты сосредоточишься только на девочках своего размера, боюсь, тебе придется ограничиться начальными классами. – С этими словами он вынимает свою флягу, отвинчивает пробку и – впервые за все время – предлагает мне выпить глоток-другой.

– Надеюсь, у тебя там апельсиновый сок, – раздается у меня за плечами женский голос.

Я смотрю на Кама, а он продолжает:

– Разумеется, миссис Чапмен. Витамин С не только играет решающую роль в нашем развитии, но еще и защищает нас от цинги.

Моника Чапмен качает Каму головой, после чего, в присутствии всех остальных, поворачивается ко мне и заявляет:

– Я только хотела убедиться в том, что с тобой все в порядке, – после чего внимательно смотрит на мою мокрую одежду и лужицу сока у моих ног.

– Все просто великолепно, спасибо.

– Я понимаю, что сегодня тебе нелегко. – Надо отдать ей должное, здесь она понижает голос, но на самом деле все получается даже еще хуже. Выходит, что она находится в каком-то сговоре со мной. Как будто у нас имеется какая-то общая тайна. – Ничто так не объединяет людей, как возможность судить о других. Но даже если мы совершаем какие-то неправильные поступки, такое осуждение зачастую получается неоправданным…

Это она говорит уже о себе, а не обо мне. Я чувствую, как сердце сжимает и рвет надвое некая невидимая резиновая лента. Не произнося ни слова, я ухожу из столовой.

Либби

Я выхожу на свежий воздух и выдыхаю все то, что в течение последнего часа сдерживала внутри себя. Ты вернулась на место преступления и выжила. Сейчас я снова могу дышать, хотя и отрывисто, и у меня кружится голова от избытка кислорода в груди и в мозгу. Для меня очень важно, чтобы кровяное давление оставалось невысоким и постоянным. Это дело жизни и смерти. Я говорю вполне серьезно. Жизни. И смерти. Потому что, возможно, все именно так и начинается: сначала поднимается давление, потом головокружение, а потом – прощай, Либби.

Это может передаваться из поколения в поколение.

И тут же машина времени, существующая в моей голове, переносит меня назад, в тот самый день. Я стою у кровати матери и размышляю о том, как же все это могло случиться и она оказалась вот тут, в постели, без сознания.

– Она выглядит такой умиротворенной, – сказал отец по пути в больницу. – Как будто спит.

Мама лежала в отделении реанимации и была подсоединена ко всевозможным проводам и трубкам, и к тому же за нее дышал специальный аппарат. Я не знала, что делать, поэтому просто сидела рядом с ней. Потом взяла ее за руку, и она оказалась еще теплой, но не такой теплой, как обычно. Я сжала ее пальцы, но не слишком сильно, потому что не хотела сделать ей больно. Голова ее была откинута назад, глаза открыты, как будто она просто пробуждалась. Но она не выглядела умиротворенной. Она была какой-то опустошенной.

– Я здесь, – сказала я. – Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, останься. Проснись. Пожалуйста, проснись. Пожалуйста, не оставляй меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Если кто-то и может вернуться, так это ты. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, не уходи. Не бросай меня одну. – Потому что, если бы она ушла, то же самое случилось бы и со мной.

За пределами школы небо кажется смесью белого и голубого, но свежий прохладный воздух ощущается поцелуем на моей разгоряченной коже.

Я отыскиваю в рюкзачке маркер, ищу свободное место на кроссовке. Пишу: Просто держи голову повыше, а кулаки – пониже (Харпер Ли. Убить пересмешника). Я приказываю мозгу сосредоточиться на чем-то хорошем – хотя бы на том факте, что сегодня в столовой никто не попытался проехаться на мне, как на быке. Или на том, что у меня, похоже, есть три настоящие подруги. Или на том, что Терри Коллинс переезжает в Миннесоту. И «Девчатам» придется заменить ее. И все равно не могу отделаться от странного чувства, будто я здесь не на своем месте.

Я вспоминаю Мари Клариссу Блеквуд из книги «Мы живем в замке». Я всегда любила ее, и мне было ее жаль, поскольку она с причудами и не совсем обычная, такая же, как и я. И еще ее не понимали, в чем я себя убедила. Но сейчас меня беспокоит это непроходящее неприятное чувство, как будто что-то происходит не так, как должно быть. Может быть, я где-то ошиблась. Может быть, это даже и лучше, что ее заперли подальше от остального мира. Может быть, она не создана для того, чтобы жить, как все остальные люди, с другими людьми. Может быть, ей надо остаться в том доме навсегда.

Джек

В толпе людей я вижу ту самую девушку, очень большую, и она приближается ко мне. Да, это она – Либби Страут. Группа других девушек подталкивает друг дружку локтями, и хотя они только перешептываются между собой, я слышу, как они вспоминают «Родео на толстухе. Они пялятся на Либби, и в этот момент до меня наконец доходит весь ужас случившегося. Вот что я натворил – своими руками нарисовал красную мишень у нее на спине.

Они продолжают таращиться, а она останавливается передо мной и передает мне записку.

– Вот.

От этого у девушек начинается приступ хохота, и я почти слышу, как начинают вертеться жернова мельницы, разносящей сплетни по всей округе.

Либби

После уроков я спускаюсь на один пролет по лестнице из вестибюля в мрачный подвал. Здесь располагается старая баскетбольная площадка, на которой проходили игры еще до того, как был выстроен спорткомплекс за миллион долларов, вмещающий десять тысяч зрителей. Джек Масселин развалился на скамейках открытой трибуны, вытянув ноги и уперев локти в вертикальную часть лестничной ступеньки. Он о чем-то разговаривает с Тревис Кирнс из редакторской группы, улыбчивой девушкой с длинными каштановыми волосами, и с парнем с гладкой бритой головой. Это, наверное, Кешон Прайс, звезда баскетбола. Они вслушиваются в каждое слово Джека Масселина. Он поднимает взгляд, замечает меня, но при этом продолжает говорить.

А может быть, он и не видит меня. Хотя я тут самая крупная девушка.

Я сажусь в стороне от них, на первом ряду. В этом зале уместится, наверное, человек шестьсот, и есть тут что-то такое, от чего становится грустно и тоскливо, как бывает в заброшенных местах, которым, конечно, этот спортзал и является. С каждым новым смешком, доносящимся до меня сверху, я чувствую себя все более и более невидимой. Входят еще два ученика, но я их не знаю по именам. Девушка садится рядом со мной, всего в полуметре, а парень занимает место на ряд выше. Девушка наклоняется в мою сторону и произносит:

– Меня зовут Мэдди.

– Либби.

– Вот здесь и происходит неформальное обсуждение школьных проблем? Здесь все собираются?

Именно в этот момент заявляется мистер Левин.

– Привет, привет. Спасибо всем, кто сегодня пришел сюда. – Он останавливается перед трибуной, уперев руки в бедра. На нем оранжевый галстук-бабочка и такого же цвета кроссовки. Если бы не седина, его можно было бы принять за одного из нас.

– Давайте-ка разберемся со всем этим прямо сейчас, – начинает он. – Я не собираюсь говорить с вами на тему о важности толерантности, равенства и о том факте, что тут замешаны мы все, потому что не считаю вас тупицами, полностью лишенными моральных принципов. Я думаю, что все вы достаточно умны, просто умудрились совершить глупые поступки. Кто хочет начать?

Мы сидим и не двигаемся с места. Замолкает даже Джек Масселин. Мистер Левин тем временем продолжает:

– Ну, как насчет того, чтобы ответить на простой вопрос «Почему я здесь?». Но только мне нужна настоящая причина, а не что-то вроде «директор Вассерман заставила меня прийти сюда».

Я жду, пока кто-то начнет говорить. Когда этого не происходит, произношу:

– Я здесь вот из-за него, – и указываю на Джека.

Мистер Левин осуждающе качает головой:

– А на самом-то деле ты здесь потому, что варварски отнеслась к школьному имуществу, а еще потому, что ударила его.

– Чудесно! – замечает кто-то из ребят.

– Заткнись! – ворчит Джек.

– Джентльмены! Между прочим, я использую сейчас это слово в самом широком его смысле, – заявляет мистер Левин и обращается непосредственно ко мне: – Ты могла бы просто уйти.

– А вы бы ушли вот так просто?

– Но меня он не хватал.

– Ладно. – Перевожу дыхание. – Ну, допустим, я здесь, потому что потеряла самообладание. Потому что, когда вот так неожиданно тебя хватают и не отпускают, невольно начнешь паниковать. Особенно если при этом все только глазеют и никто не собирается прийти тебе на помощь, и к тому же всем, кроме тебя, это даже кажется забавным. Я здесь потому, что не была уверена, чем все закончится, – может, у него на уме было кое-что еще.

Все внимательно смотрят на меня и на Джека. Мистер Левин кивает:

– Джек, дружище, не стесняйся, присоединяйся к нам.

– Да со мной все в порядке.

Именно так он и говорит: «Да со мной все в порядке». Вот он здесь валяет дурака, напустив на себя скучающий вид, да еще эта его пышная прическа… И считает, что участвовать в общей беседе ему не пристало.

– Если ему нечего нам сказать, я продолжу. Уж что я точно умею, так это давать консультации по любому вопросу. Этим я занималась несколько лет подряд и знаю, как надо себя подать и как ответить на всевозможные «почему». Даже перед аудиторией, где полно незнакомых людей.

– Отлично, – поддерживает меня мистер Левин. – Слово полностью предоставляется тебе, Либби.

– После того как меня в аварийном порядке извлекли из моего дома, я некоторое время провела в больнице. И даже после того, как я достаточно окрепла и уже могла бы вернуться домой, доктор задержал меня там и сказал, что не отпустит, пока я не пойму причину, почему это все произошло со мной. И почему я набрала столько лишнего веса.

Мистер Левин не перебивает, и по всему видно, что он слушает меня с искренним интересом. Как и все остальные, даже Тревис Кирнс. Я продолжаю говорить, поскольку проделывала это сотни раз, то есть так часто, что это даже перестало быть частью меня самой. Скорее это прописная истина, существующая вне меня. Либби стала слишком большой. Либби пришлось эвакуировать из ее собственного дома. Либби получила помощь. Либби стало лучше. Если я что-то и усвоила после смерти мамы и многочисленных советов, так это то, что лучше всего говорить о том, что действительно тревожит тебя и идет из глубины души. А если ты все это будешь просто так носить в себе, то очень скоро дело кончится печально. Ты будешь лежать пластом в своей кровати и растолстеешь так, что уже не сможешь даже самостоятельно встать или просто повернуться.

– Поэтому причин тут было много. Например, я унаследовала от отца его крупные габариты и замедленный обмен веществ. Надо мной всегда насмехались на детской площадке. Подействовала и смерть мамы, и то, как именно она умерла, и то, как я была напугана, потому что осталась одна, и то, что я тревожилась, постоянно тревожилась, а папа сильно грустил, и при этом он еще любил готовить и вкусно покушать, а мне хотелось, чтобы ему стало получше, и еще, конечно, чтобы мне самой стало полегче.

Я слышу, как Кешон тихонько вскрикивает: «Вот ведь черт, подружка!» – после чего следуют слова мистера Левина:

– Отлично, Либби. Молодец.

Кто-то из ребят начинает негромко аплодировать.

– Благодарю вас. – Почему-то я понимаю, что это для меня кое-что значит. Нет, не аплодисменты, а отношение к происходящему мистера Левина. Мне важно его мнение. – На некоторое время я оказалась в изоляции, безвылазно сидя дома, поэтому времени для размышлений у меня было предостаточно. А потом стало еще больше.

Мы все поворачиваемся к Джеку, но он упрямо молчит.

Тогда мистер Левин поворачивается ко мне:

– Так зачем же ты ударила его?

Мне так и хочется высказаться… Да вы сами на него поглядите. Он ведь – само совершенство. У него не было в жизни никаких неприятностей. Ну, допустим, он страдает от своего неумения различать людей по лицам, но ведь его зато никогда не называли жирдяем, или уродом, или мерзким типом. Никто не посылал ему оскорбительных записок и никто не кричал вслед, чтобы он покончил с собой, потому что так будет лучше всем. И его родителям не приходили обидные письма с проклятиями только за то, что они его родили. Кроме того, у него живы оба родителя. Сомневаюсь, что ему известно, что это такое – терять любимого человека. И вот такие, как мы, просто не смеют трогать его, потому что он слишком хорош для нас с вами и не заслуживает никакого наказания. И это еще если умолчать о его отвратительных дружках.

Мне так и хочется сказать: «А почему я не должна была его ударить?»

Но я не нахожу никакого другого ответа, кроме как:

– Я просто взбесилась.

По взгляду мистера Левина понимаю, что этих слов недостаточно. Я видела такой взгляд и раньше. Так смотрят наставники, когда начинают анализировать твое поведение и знают ответ на вопрос задолго до того, как он станет известен тебе самой. Но вот только они не собираются подсказывать, потому что ты должна дойти до всего самостоятельно.

Джек

Когда очередь доходит до меня, я заявляю:

– Настоящая причина моего присутствия здесь заключается в том, что я являюсь повелителем козлов во всей Вселенной.

Мужчина в галстуке-бабочке, который, наверное, и есть мистер Левин, говорит:

– Пожалуйста, объясняйся понятнее, Джек.

Я наклоняюсь, уставившись в пол. Со стороны можно подумать, будто я подыскиваю подходящие слова. Впрочем, так оно и есть. Но главная причина состоит в том, что я стараюсь избежать посторонних взглядов. Иногда мне просто хочется закрыть глаза и вообще забыть о способности что-то видеть. Потому что невозможность различать лица временами очень похожа на обычную слепоту.

– Так как же ты можешь объяснить нам свое «почему»?

– У меня нет никакого «почему», только «вот дерьмо!» и «о чем я только думал!» – Я изображаю на лице подобие ухмылки и вдруг встречаюсь взглядом с Либби. Я смотрю на нее в упор, а она смотрит на меня. Она прочитала мое письмо. Она может все рассказать прямо сейчас. Я жду, что она начнет говорить. Но она молчит, и тогда я, прокашлявшись, произношу: – В общем, не стоило, конечно же, этого делать. Зря я так.

Пожалуй, это первые честные слова, которые я говорю вслух за весь сегодняшний день.

Позже она находит меня на парковке, когда я уже залезаю в «Ленд Ровер» с телефоном в руках.

– Когда же ты его подсунул?

– Что именно?

– То самое письмо.

– Мне придется тебе перезвонить, – говорю я в трубку и прерываю связь с Кэролайн как раз в тот момент, когда она произносит: «С кем это ты там разговариваешь?» – и обращаюсь уже к Либби: – Когда схватил тебя в охапку.

– Неужели ты решил, что эта записка каким-то чудодейственным образом сможет все исправить?

– А это получилось?

– Ты сам как считаешь?

– Нельзя винить человека в том, что он хотя бы попытался что-то уладить.

Я ослепительно улыбаюсь ей, но она лишь качает головой, а ее указательный палец оказывается прямо у меня перед носом.

– Вот только не надо этого.

– Хорошо. Давай тогда серьезно. Ты говорила, что у тебя есть ко мне вопросы. Можешь задавать их. – В этот момент у меня в кармане начинает звонить телефон.

– Когда ты понял, что не можешь различать людей по лицам?

– Примерно лет в четырнадцать. Правда, все произошло не за одну минуту. Понимание больше напоминало некий процесс. Мне пришлось сложить вместе разные факты, а это заняло некоторое время.

– Значит, ты видишь мое лицо, но не в состоянии запомнить его?

– Что-то вроде того. Не то чтобы лица мне кажутся пустыми. Я же вижу глаза, носы, рты. Просто не могу соотносить их с конкретными людьми. Вот ты, Либби, например, можешь мысленно как бы сфотографировать человека и этот снимок хранить в своей памяти до следующей вашей встречи. Я тоже как бы фотографирую лицо, но оно тут же отправляется в мусорную корзину. И если тебе требуется разок-другой встретиться с человеком, чтобы хорошенько запомнить его, мне, наверное, потребовалось бы для этого сотня таких встреч. Или же вообще эта задача для меня останется невыполнимой. Это что-то вроде амнезии или как если бы ты попыталась различать людей по их ладоням.

Она смотрит на свои руки, потом на мои.

– Значит, когда ты отворачиваешься и снова видишь меня, ты уже не можешь быть уверенным в том, что перед тобой именно я?

– Конечно, по логике, я понимаю, что это ты. Но только не верю в это, если так тебе будет понятнее. Мне приходится снова и снова убеждать себя в том, что передо мной стоит Либби. Понимаю, это звучит совсем уж безумно. – Но настоящее безумие заключается, конечно, в том, что я сейчас стою здесь и рассказываю об этом кому-то еще, кроме себя самого.

– Тебе, наверное, нелегко смотреть кино или телепередачи, потому что ты не можешь уследить за героями?

– Ну, это так же, как и с людьми вообще. Некоторые фильмы или шоу труднее воспринимаются, другие легче. С мультфильмами или монстрами проще. С детективами сложнее. Я всегда думаю: «Кто же тут преступник?» или «А это вообще кто такой?».

Я смотрю на нее и чувствую, что переполнен адреналином, заставляющим сердце бешено колотиться. Такое впечатление, что она меня допрашивает. Но я совсем не против этого, потому что впервые говорю на эту тему с кем-то посторонним и при этом ощущаю нечто вроде свободы. Ну вот, наконец-то нашелся хоть кто-то, кто, может быть, поймет, что это такое – быть таким, как я.

– Ну и как при этом ты себя ощущаешь?

– Похоже на то, что у меня в голове самый настоящий цирк и мне все время приходится прыгать через обручи. Или как будто ты постоянно заходишь в переполненную людьми комнату, где никого не знаешь. Всегда одно и то же.

Глаза у нее блестят, и она вся напряжена:

– Это как то, если ты возвращаешься в класс через пять лет и пытаешься понять, знаком ты вот с ним или с ней или с ними, потому что все они успели уже измениться и кажутся другими людьми. А ведь люди, которых ты знал раньше… они… просто люди.

– Верно. Ты ничего не знаешь ни о их жизни, ни о подробностях их судеб, ни о чем, что делает их именно такими, какие они есть. И ты при этом один-единственный, кто чувствует себя именно так.

– А все остальные идут в школу или уходят на обед, рассуждая так: «Посмотри на меня, я же не изменился. Я знаю тебя и всегда знал, а время не останавливалось, и вот я стою перед тобой».

– Ага.

Глаза у нее большие с длинными ресницами. Цвет глаз – светло-карий. Как янтарь или виски. Мне трудно представить себе, что девочка в подъемном кране это она и есть. И даже несмотря на то что стоящая передо мной девушка очень крупная, на самом деле она кажется намного нежнее и утонченнее.

Либби тем временем продолжает:

– А тебе никогда не приходило в голову, что, может быть, это все остальные видят мир по-другому? А ты, наоборот, видишь людей именно так, как и нужно их видеть?

– Идентификаторы, вот как я их называю. У каждого человека есть что-то такое, что обязательно выделяет его среди других.

– Поэтому ты и носишь такую пышную прическу?

– Крошка, прическа у меня такая, потому что у меня волосы просто потрясающие!

Она неуверенно хмыкает, словно сомневается в правоте моих слов, потом склоняет голову набок, морщит лоб и говорит:

– Мне кажется, я тебя знаю. Ну, как будто ты из моего прошлого, что ли…

Мой пульс заметно убыстряется. Тело начинает гудеть примерно так же, как жужжит мой телефон. И я думаю: «Ты меня не знаешь, ты меня не знаешь», как будто я в состоянии что-то внушить ей и она никогда не узнает о том, что я был возле ее дома как раз в тот день, когда ее спасали с помощью подъемного крана. Ведь если она это выяснит, то может подумать, что я насмехаюсь над ней, потому что своими глазами видел, как ее извлекают из дома, и именно по этой причине в нее и вцепился.

– А ты ходил в начальную школу Вествью? – интересуется она.

– Нет, мэм. – Прежде чем я успеваю что-то добавить, мой телефон снова начинает вибрировать.

– Наверное, надо ответить? Может, кому-то очень важно поговорить с тобой.

– Подождут.

Она продолжает изучать меня, но потом вдруг трясет головой, как будто хочет стереть всю информацию со школьной доски.

– У меня в последнее время часто возникает мысль вроде «кажется, я тебя знаю».

– У тебя всегда отличная компания. Или паршивая, все зависит от того, как ты сам на это смотришь. – Я улыбаюсь. Она тоже готова улыбнуться, но вдруг замирает, а я добавляю: – Поскольку я не различаю людей по лицам, мне кажется, что я постоянно теряю самых любимых.

На секунду она притихает.

– Я знаю, что это такое.

И уходит.

Я еду домой, забираю по пути младшего брата, и мы с ним вдвоем долго роемся в гараже в поисках материалов для создания робота. Именно тут я и храню остатки своих поделок, которые когда-то сам сотворил, а потом сам же и разобрал на запчасти.

– Ну, что, мелюзга, как сегодня было в школе? – спрашиваю я.

– Хорошо.

– Правда хорошо или так себе?

– Что-то среднее.

Либби

Мы встречаемся с Рейчел в парке. Садимся на нашу скамейку, и она спрашивает:

– Так почему ты его ударила?

Потому что я готова к нормальной жизни. Просто хочу двигаться вперед, как и все остальные, и чтобы при этом меня не хватали в столовой, как будто я какая-то призовая телка на родео или что-то такое.

Себе же я говорю следующее: «Этому человеку ты можешь рассказывать все, она знает тебя лучше всех остальных». Но все, что могу выдавить, это:

– Я взбесилась.

А потом начинаю размышлять еще о трех вопросах, которые мне хочется задать Джеку.

* * *

На следующий день, когда мы все входим в спортивный зал, мистер Левин тренируется у баскетбольной корзины.

– А, это вы? Вот и отлично. Кешон, Тревис, Джек и Либби, вы будете играть с Наташей, Энди, Мэдди и со мной.

– Во что?

– В баскетбол, мистер Торнберг. – С этими словами он бросает мяч Кешону, который ловит его одной рукой.

– А может, нам всем следовало объединиться против Кешона? Ну, чтобы силы примерно одинаковые были.

– Помолчи, Масс. – Кешон отправляет мяч в корзину, в чем, правда, ничего удивительного нет. В то время как Рип ван Либби спала, он уже три года как слыл лучшим игроком в баскетбол.

– И дело даже не в том, что кто-то обязательно выигрывает, а кто-то проигрывает. Это не соревнование. Это работа команды. – Мы все внимательно смотрим на мистера Левина, который исполняет какой-то безумный танец шаркающей походкой то вперед, то назад, как будто находится на боксерском ринге.

– Все те, кто пришел сюда сегодня, должны научиться хорошо играть вместе с другими. Или хотя бы лучше, чем играли раньше.

Разумеется, Кешон выигрывает подачу. Мы бегаем туда-сюда по площадке, но, кроме него, все то и дело лажаются, даже те, кто считает себя спортсменами. Грустное, душераздирающее зрелище. Единственное, чему мы сейчас можем научиться, – так это тому, как унизить себя перед лицом своих сверстников.

Каждый раз попадая мячом в корзину, Кешон ведет себя так, будто только что выиграл чемпионат штата. Он то и дело подает отрывистые команды своим игрокам, отбивает мяч у себя за спиной, пропускает его между ног и выполняет самые невероятные броски. Честно говоря, это напоминает игру с Леброном Джеймсом, если бы, конечно, Кешон имел росту побольше. Наступает момент, когда мистер Левин неожиданно отнимает у него мяч и говорит:

– Это не звездный час Кешона. Тебе нужно помочь своим товарищам по команде. И все мы тут как бы равны. Нам надо действовать сообща. – С этими словами он точно посылает мяч в корзину три раза подряд. – Возьмите-ка тайм-аут, министр Баскетбол.

– Чего?

– Можешь несколько минут просто посидеть и отдохнуть. Тебе это не повредит.

– Ну вот… – Кешон еле движется по площадке, теперь он превратился в самого медлительного человека на всей планете. Мы ждем, пока он покинет площадку. Не проходит и года, как он усаживается на скамейку.

Наташа поднимает взгляд к потолку и качает головой.

– Если вам от этого будет легче, – произносит мистер Левин, – я тоже посижу. Чтобы игроков было поровну. Так же лучше для команды, верно, Кешон?

Тот смотрит сначала на учителя, потом мимо него на Наташу, которая слегка приподнимает бровь. И только тогда отвечает мистеру Левину:

– Конечно.

Теперь мы играем втроем против троих. Мы наступаем, пока Джек не пасует мяч Энди, который играет за другую команду. После того как Энди удачно посылает мяч в корзину и открывает счет, Кешон резко вскакивает на ноги и орет:

– Какого?!. – Правда, он не замолкает на половине фразы, а выдает ее вслух целиком.

– Следи за выражениями, – обращается к нему мистер Левин, а Джек в ответ только что-то мямлит насчет того, что мяч у него просто выскользнул из рук.

– Я только хотел исполнить свой гражданский долг, – заявляет Джек.

– Это в каком смысле? – интересуется Энди.

Джек лишь пожимает плечами. На лице у него возникает нахальная улыбочка:

– Мне просто показалось, что твоей команде требуется чуточку помочь.

Энди кидает ему мяч, только сильнее, чем требуется. Теперь они стоят друг напротив друга, как два кота в тесном переулке, готовые броситься на соперника.

– Почему ты не удерживаешь мяч, Масселин? Я же все равно получу его через минуту.

– Перестаньте, оба! – вступает в разговор мистер Левин. – Не тратьте время понапрасну.

В течение нескольких следующих минут Энди и Джек пытаются одержать победу в игре сами по себе, в одиночку. Энди кричит на Наташу и Мэдди, а Джек вообще перестает давать пасы, а сам перемещает мяч из одного конца площадки в другой и сам совершает все броски. Это продолжается до тех пор, пока Наташа не загоняет его в угол, и Джеку приходится избавиться от мяча. И он передает его Энди. Еще раз! Следующие тридцать секунд проходят так: Энди машинально одной рукой бьет по мячу, посылая его в корзину, потом подходит к Джеку и толкает его в плечо. Джек саркастически ухмыляется:

– Не стоит благодарности.

Энди замахивается на Джека так, словно хочет врезать ему по лицу. Джек стоит на месте, как будто ему даже хочется получить этот удар от Энди. Между парнями встает мистер Левин и начинает быстро тараторить что-то насчет того, что надо ладить друг с другом и вообще доиграть спокойно, без демонстрации своих чувств.

В эту секунду я смотрю на Джека, а он на меня. И я начинаю понимать, что происходит. Он спутал Энди с Тревисом. Они похожи по комплекции. Одного роста. Одинаковые прически. И рубашки одинаковые. Я пытаюсь представить себе, что незнакома ни с Энди, ни с Тревисом, что тоже не различаю людей по лицам, что каждый раз после того, как взгляну на них и отвернусь, мне придется запоминать их снова и снова.

Я говорю себе: что ж, пусть так, Либби. Пусть природа поступает так, как поступает. В конце концов ему же должно быть стыдно не только перед этими людьми, но и перед всеми остальными. Он это заслужил.

И вот мы снова в игре, и я вдруг сама кричу Джеку:

– Эй, пасуй мне!

И это несмотря на то, что я не только самый слабый игрок среди ребят, но, возможно, и во всем мире.

Но вместо того чтобы передать мяч мне, он вместе с ним снова пересекает всю площадку. В следующий раз, когда мяч оказывается у него, я начинаю прыгать рядом, отчаянно махая руками в его направлении.

– Я готова, я здесь! – Он бросает на меня взгляд, и я думаю: «Ну хорошо, раз уж ты сам не хочешь от меня помощи». Потом он использует нечестный прием, мы встаем рядом и наблюдаем за тем, как Мэдди собирается выполнить три штрафных броска, и тогда я снова говорю ему: – Да перебрось ты этот проклятый мяч мне, в конце концов, а то мистер Левин оставит нас здесь еще на час.

Уже через минуту Джек пасует мяч мне, но его тут же отбирает Мэдди. Зато в следующий раз, получив пас от Джека, я тут же мчусь с мячом к корзине. И каким-то чудом попадаю в нее.

Джек

Я придерживаю дверь, и все высыпают из спортзала на парковочную площадку. Мы выиграли, набрав на тринадцать очков больше, чем у противника. Кешон несет Наташу на руках с таким видом, будто получил ценный трофей от НБА.

Либби проскакивает мимо меня, и мне вспоминается солнечный свет. Наверное, это аромат ее шампуня или мыла, а может быть, и ее самой. Мне приходит на ум, а пахла ли она солнечным светом раньше, еще до того, как ее спасали, вынося из собственного дома, или же это произошло потом, когда она снова вернулась в этот мир?

Она смотрит на меня и говорит:

– Ты на самом деле должен рассказать кому-то обо всем, что с тобой происходит.

– А я так и сделал. – Я испытываю некоторое раздражение, потому что эта девушка теперь пытается спасти мою задницу. Как будто меня действительно нужно спасать. Впрочем, очевидно, так оно и есть.

– Кому-то еще, а не только мне. Ты же не единственный в мире человек с подобными проблемами. Я понимаю, что тебе, возможно так кажется, но статистика говорит, что это не такая уж и редкость. По крайней мере это встречается гораздо чаще, чем девушка, растолстевшая настолько, что не может выйти из дома. Ты был на страничке Исследовательского центра по изучению прозопагнозии? У них есть специальные карточки, и ты можешь носить такую с собой. В ней описана твоя проблема, и ты всегда сможешь объяснить свое поведение любому человеку. Я не говорю, что это ответ, но, может быть, это станет началом?

Отъезжая домой, я набираю Кэролайн.

– Привет, красотка.

– Приезжай ко мне.

– Не могу.

– Что значит «не могу»?

– У меня работа.

– Ну, тогда позже.

– Я сегодня весь вечер буду занят. А завтра куда-нибудь сходим. Сотворим что-то грандиозное. Раскрасим весь город. Эту ночь ты не забудешь никогда.

– А чем ты сегодня так занят? Или мне лучше спросить «кем»?

– Мастерю Дасти подарок на Рождество.

– Но сейчас еще только сентябрь.

– Я его сам делаю. – Она молчит. – Кэролайн? Крошка?

– Лучше бы ты не хватал ту девушку. Ту самую Либби Страут.

– Поверь, это касается нас обоих. Мне хочется думать, что я выше такого мерзкого поведения, поэтому можешь представить себе, насколько неприятно мне все это было.

– Из-за того, что ты так много времени проводишь на своих исправительных занятиях, на меня его совсем не остается. Это портит мне жизнь.

Уф!

Мне так и хочется сказать: «А нельзя ли позвать к телефону милую Кэролайн?», но вместо этого я говорю:

– Прости, крошка, обещаю, что обязательно реабилитируюсь.

Либби

Мы с папой едем домой по Нэшнл-роуд, и, когда проезжаем мимо колледжа, на меня вдруг накатывает эта волна. Я ощущаю пустоту в груди, которая не исчезает с тех пор, как умерла мама. Это чувство утраты возникает неожиданно, как гром среди ясного неба. Вы можете находиться или в автомобиле, или в классе, или в кино. Вы смеетесь, вы прекрасно проводите время, и вдруг происходит нечто такое, как будто кто-то приник прямо к вашей ране и изо всех сил сжал больное место. Я вижу, как мы с папой едем домой в том же самом направлении той ночью, когда потеряли ее. Наша машина проезжает мимо нас, и я даже вижу наши лица сквозь ветровое стекло. Мы – призраки.

Сейчас я смотрю на отца, а он на меня.

– Что такое, Либби?

И я почти произношу следующее:

Это она. Всегда она. А еще неожиданность в жизни, когда один миг меняет все, и тогда по ночам возникает волнение, а в минуты бодрствования я должна твердить себе «дыши».

– Ничего.

Я сжимаю запястье. Со стороны кажется, что я просто положила руки на колени, а на самом деле я считаю пульс. Дыши. Не волнуйся. Для беспокойства нет причин.

– Очень хорошо, что Бейли пришла. Она всегда была такой приятной девушкой.

– Так и есть.

– А знаешь, приглашай своих друзей к нам домой когда захочешь.

– Ты тоже. Маме бы не хотелось, чтобы ты оставался один. – Я почти слышу ее. Погорюй обо мне столько, сколько полагается, Уилл, но продолжай жить своей жизнью.

– А я не один. – И он ухмыляется мне своей знаменитой безумной ухмылкой.

– Но я не вечно буду с тобой. Как и все мы.

– Мне сейчас хорошо.

Но я не до конца ему верю. А потом решаю сойти с крючка вместе с ним:

– Ты когда-нибудь слышал о том, что некоторые люди не различают лиц?

– Не различают лиц?

– Это называется прозопагнозия, когда все кажутся на одно лицо и ты не распознаешь никого, даже членов семьи и друзей.

– Тебе это по школьной программе надо?

Джек Масселин просил меня не говорить о нем, и, немного подумав, я против своей воли решаю отдать ему должное и отвечаю:

– Да.

Джек

Вместо того чтобы провести учет товара или заняться оформлением заказов, я сижу за компьютером в офисе Масселина и ищу сайты исследовательских центров по изучению прозопагнозии. Я обнаружил, что они расположены в Дартмуте, Гарварде и Университетском колледже в Лондоне, а заведует всем этим мужчина по имени Брэд Дачейн. Я слышал и о центрах, и о нем, но никогда не заходил на этот сайт, поэтому провожу тут некоторое время и читаю о прозопагнозии больше, чем за всю свою жизнь.

Неудивительно, что прозопагнозия может создавать серьезные социальные проблемы…

Сведения о прозопагнозии относятся к античным временам…

Одним из весомых признаков прозопагнозии является большая степень зависимости от информации, не связанной с лицом, как то: прическа, походка, одежда, голос…

Бо́льшая часть информации мне уже знакома. Я хожу по разным ссылкам «Фейс ту фейс», читаю информационный бюллетень, печатающийся два раза в год, потом прохожу тест с лицами известных людей, который проверяет мою способность узнавать знаменитостей. Президент, Мадонна, Опра. Я и раньше проходил подобные тесты, но единственный, кого я угадываю, – так это Мартин Лютер Кинг-младший. И то только потому, что догадался.

Я щелкаю мышкой, чтобы перейти на страницу контактов.

Если вы полагаете, что у вас прозопагнозия, или испытываете трудности другого плана, распознавая людей, или вас просто заинтересовали исследования данной проблемы, пожалуйста, заполните предлагаемую анкету и пришлите ее нам. Мы попытаемся привлечь вас к проводимым нами исследованиям или поможем связаться с исследователями в вашем районе.

Я открываю почту и попадаю на переписку моего отца. И тут, на видном месте, лежит новое, еще не прочитанное письмо от Моники Чапмен, и любой может с ним ознакомиться. Отослано одиннадцать минут назад. Пока я сидел вот тут, изучая свой поврежденный мозг. Тема: «О Джеке». То есть про меня. То есть Моника и мой отец в каком-то смысле обсуждают меня.

Я пялюсь на строчку с темой, на строчку с ее именем и фамилией, с фамилией отца, со своим собственным именем.

Если я открою письмо, случится вот что. Я узнаю больше, чем мне уже известно, а это значит, что к тому секрету, который я уже в себе ношу, кое-что добавится.

И я открываю его.

И тут же жалею о содеянном.

Я видела Джека, похоже, он очень сильно злится. Он вообще с кем-то говорил? Я знаю, что после уроков он остается с Левином, но, может быть, ты думал о том, чтобы психолог помогал ему индивидуально? Могу кое-кого посоветовать. Здесь у нас психологи, в общем, неплохие, но я знакома и с другими. Мы решим этот вопрос. Ты не должен делать все в одиночку. Я люблю тебя. М.

Опускаю взгляд и вижу, что у меня дрожат руки. Мне хочется вспыхнуть ярким пламенем, как это произошло с итальянским рыцарем Полонием Ворстиусом – он заполыхал после того, как выпил слишком много вина.

Со мной этого не случается, и я пишу:

Дорогая М.! Если Джек и злится, то из-за тебя и из-за нас обоих. Единственное, что ему поможет, – это если нас не будет. Может быть, мне стоит перестать быть настолько эгоистичным или по крайней мере признаться во всем своей жене. Я обязан открыться ей. Может быть, мне тоже надо быть с тобой до конца откровенным. Может быть, наша любовь – это что-то великое, хотя я в этом сомневаюсь. Как бы там ни было, мне надо прекратить быть такой дрянью. Неудивительно, что он так сердится. С любовью, Н.

Я не отсылаю его, а оставляю открытым, чтобы отец увидел.

Потом ищу в компьютере книги о прозопагнозии и мозге, заказываю все, что нашел, и расплачиваюсь его кредитной карточкой. Затем перехожу к себе на почту и пишу письмо Брэду Дачейну.

Меня зовут Джек. Я учусь в выпускном классе средней школы и почти уверен в том, что не различаю лица людей. Не знаю, сколько времени еще я смогу продолжать жить с этим. Каждый человек для меня – незнакомец, включая и меня самого. Пожалуйста, помогите мне.

Я отсылаю письмо, и мне тут же хочется вернуть его. Но оно уже отправлено. Поэтому теперь остается только ждать и надеяться: может быть, этот человек сумеет подсказать мне, что делать.

Либби

Я до сих пор храню экземпляр книги «Мы живем в замке», которую прислал мне в больницу какой-то добрый самаритянин. Она лежит на прикроватном столике, а записку, которая была к ней приложена, использую в качестве закладки.

Хочу, чтобы ты знала: я за тебя болею.

Порой необходимо слышать такие слова, даже от незнакомого человека. Я думаю обо всех, за кого болею: это мой отец, Рейчел, Бейли, Айрис, Джейви, мистер Левин, директор Вассерман, мистер Домингес, мои одноклассники, члены кружка обсуждения разных проблем, может быть, даже Джек.

Потом я достаю свое заявление в группу «Девчата», перечитываю его, чтобы убедиться, что ответила на все вопросы и заполнила каждую строчку, аккуратно кладу в рюкзак и начинаю танцевать.

Джек

За ужином разговаривает только Дасти, который хочет, чтобы его послушали, так как он пробуется на какую-то роль в школьной постановке «Питера Пэна». Маркус под столом ковыряется в своем телефоне, а мама на него даже не прикрикнет. Я слишком занят тем, что делаю вид, будто все тут добрые друзья и мне не хочется врезать собственному отцу, который, в свою очередь, тоже притворяется. Любовница? Какая такая любовница?

Позже он заходит в ванную, когда я чищу зубы, подходит ко мне и очень тихо произносит:

– Тебе не следовало залезать в мой почтовый ящик. Мне жаль, что ты увидел кое-что, о чем неправильно подумал, но все же нужно уважать мое личное пространство. Ты многого не знаешь, и то, что увидел, – этого не понять без контекста. Но мне все равно очень жаль, что все так произошло.

Он говорит это с милым выражением, потому что Нейт Масселин вообще милый парень и для него очень важно, чтобы его любили, особенно теперь, когда он заболел раком. Я чувствую, что он ждет, чтобы я простил его и чтобы все так дальше и шло своим чередом, и это меня бесит.

Я неторопливо чищу зубы, потом вытираю полотенцем рот. Наконец поднимаю на него взгляд. Я на несколько сантиметров выше отца, и это не считая моей «львиной» гривы-прически. Я говорю:

– Ты больше не имеешь права использовать рак как оправдание своему мерзкому поведению. – И, разумеется, эти слова относятся и ко мне тоже, хотя он этого не понимает.

Мне снится, что я лечу из одного аэропорта в другой и каждый из них переполнен народом. Там так тесно, что я не могу дышать или пошевелиться, и все лица – пустые. Нет ни носов, ни ртов, ни глаз, ни бровей. Я ищу кого-нибудь знакомого, хоть одно знакомое лицо, но чем напряженнее ищу, тем больше теснит грудь и тем труднее становится дышать.

Но вот я замечаю ее. Либби Страут. Ее спускают вниз на огромном, невероятно огромном кране, и она – единственный человек, имеющий лицо.

Суббота

Джек

Раздевалка тут огромная. Пахнет потом и мочой или чем-то напоминающим Тревиса Кирнса. Его главный идентификатор – это то, что иногда от него воняет, как от скунса, и все из-за травки, которую он покуривает. Это уж точно самое последнее место, где хотелось бы провести субботний день. Но вот все мы здесь. Нас семеро и еще мистер Суини (здоровенный живот, прическа маллет, небольшие бачки, чуточку прихрамывает при ходьбе). Мы все удобно расположились в раздевалке, и я умышленно устроился в углу, потому что мне не хочется ни с кем разговаривать.

В полдень у нас большой перерыв на обед. Суини дает нам сорок пять минут, чтобы поесть на открытой трибуне нашего стадиона, на тех самых скамейках, которые мы будем красить в следующие выходные. Я снова сажусь в сторонке от всех остальных. Скамейки старые, видавшие виды и порядком пострадавшие от ветра и осадков. Один их вид полностью лишает меня аппетита. Покраска скамеек только добавляет еще один пункт в огромную кучу дряни, которой и является вся моя жизнь. Я с хлопком открываю баночку с содовой и прикрываю глаза. Солнышко приятно греет. «Купайся в солнечном свете, бравый солдат, – говорю я сам себе. – Пока есть такая возможность».

Я начинаю дремать, но тут до меня доносятся чьи-то крики «Оставьте меня в покое!» – причем снова и снова, и я узнаю этот голос – он ревет и завывает, как сирена. Я открываю глаза и вижу, как здоровенный парень тяжелой походкой шлепает мимо школы, а его преследует группа ребят. Они все примерно моего возраста, белокожие, все одинаковые, и среди них я никого не узнаю. А вот завывающий голос, похоже, принадлежит Джонни Ромсфорду.

Я знаю Джонни еще с детского сада, тогда для краткости его звали просто Ром. Он всегда был крупнее остальных, что-то вроде кроткого великана. Потому что, насколько я помню, вокруг него всегда толпились ребятишки, иногда подтрунивая над ним за его медлительность, простоту и неуклюжесть, как стая гиен, выбравшая себе в жертву буйвола.

И вот теперь я смотрю на этих ребят, а они продолжают кричать на него и ругаться, хотя слов разобрать не удается. Парень, который может быть Ромом, ссутулился, как будто пытаясь втянуть голову в плечи или даже в грудь. В этот момент один из парней швыряет в него что-то и попадает Рому прямо в затылок. И тут я словно вижу себя со стороны, и мне кажется, что я тоже из стаи этих орущих гиен, которые швыряются камнями в людей, вовсе того не заслуживающих.

Я откладываю в сторону свой сандвич и стартую так, как будто меня запустили на луну. Поначалу тот, кто может (или не может) оказаться Ромом, считает, что я нацелился прямо на него, и застывает на месте, явно перепуганный насмерть. Парни хохочут и продолжают кидаться камешками, комьями грязи и прочим мусором – что под руку попадется, – и я врываюсь в середину этого стада. У них даже не остается времени на раздумья. Один тут же приземляется задницей на землю, и тут смех прекращается.

– Что он вам сделал? – Я указываю на Рома. – Что?!

– Какого черта, Масс?

Ну конечно, меня-то они знают. И я, скорее всего, являюсь приятелем кого-то из этих подонков.

– Что? Что он вам сделал? Скажите мне.

Один из парней выпрямляется передо мной в полный рост, и оказывается, что он не ниже меня, да при этом еще и гораздо шире в плечах. Но я не собираюсь отступать ни на шаг, поскольку я значительно злее его.

– Нет, Масс, серьезно. Ты собрался выступать против нас? Что с тобой эта девчонка сотворила? А? Поделись с нами, что она тебе сделала.

Тут вступает второй:

– Ага, а как, кстати, проходят исправительные работы, придурок?

Я уже не думаю. Я действую. Может быть, потому, что я очень сильно разозлился. На всех. И на себя. Чувствую себя так, словно готов выступить один против всего мира прямо сейчас. Я обращаюсь к Рому:

– Иди домой, Джонни. Уходи отсюда.

После чего поворачиваюсь и наношу удар первому попавшемуся мне парню. Он падает на землю, ко мне подбегает другой, я чуть выжидаю, потом резко нападаю на него и тоже бью. Даже несмотря на то что мне кажется, будто я сломал себе руку, даже несмотря на то что я уже не ощущаю костяшек кулака, я продолжаю колотить этих парней. В какой-то момент меня посещает такое чувство, будто я выхожу из собственного тела, которое ложится на землю, а сам взмываю в облака и оттуда уже спокойно наблюдаю за дракой, как будто она происходит с кем-то другим.

В голове у меня роятся мысли: «А вдруг это и есть то самое? Что, если та самая неисправность в моем мозге, которая не позволяет мне различать лица людей, сейчас начала распространяться, и теперь я никогда не смогу определить, где я нахожусь и что делаю? А вдруг мой мозг окончательно испортился и я уже никогда не смогу прийти в себя снова?»

Не могу сказать точно, как долго все это продолжается, но в какой-то миг чувствую, как что-то или кто-то тянет меня за руку. Я поворачиваюсь и понимаю, что лежу на земле, а рядом со мной стоит Либби Страут. И она дергает меня, чтобы я вставал.

Один из парней обращается к Либби:

– Ой, только не трогай меня, жирдяйка, я тебя боюсь! – Он притворно съеживается, закрывая лицо ладонями.

– Не смей меня так называть! – возмущается она.

– А что такое, жирдяйка?

– Я понимаю так, что к ней твои слова не относятся, – говорю я. Весь сдержанный и собравшийся с мыслями.

– Она сама прекрасно понимает, к кому они относятся.

Мне не нравится его ответ, и я наношу ему удар. Потом к нам подлетает высокий чернокожий парень с бритой головой и гневно сверкает глазами, глядя на стаю гиен.

– Лучше убирайтесь отсюда. Мой друг вас всех перебьет, а если нет, это за него сделаю я сам.

Это может быть только Кешон Прайс.

Парни уходят прочь, а тот, кто может быть Кешоном, стоит на месте, глядя им вслед, потом говорит:

– Приятель, ты действительно настолько же глуп, насколько выглядишь. – Переводит взгляд на меня и добавляет: – Как ты думаешь, что бы сделал Суини, если бы увидел все это?

– Он внутри. Он ничего не видел. Пошли. – Либби уводит меня к трибунам. – Губа, – говорит она. – Снова кровоточит.

А я даже и не помню, чтобы меня кто-то бил. Гляжу назад, на улицу, и вижу, как Ром бредет по мостику, а я знаю, что там, за мостом, находится его дом.

Либби

До конца обеда пятнадцать минут. Джек Масселин падает на скамейку, а кровь из разбитой губы капает ему прямо на рубашку. Он смотрит куда-то в сторону деревьев, а я внимательно наблюдаю за ним и снова стараюсь ощутить себя на его месте.

Представляю себе, что прихожу домой, и что бы я почувствовала, если бы пришел папа, а я бы его не узнала. Или каким-то чудом мама вернулась бы из мира мертвых, а я бы не понимала, что это именно она. Если поставить себя на место Джека Маселина, то начинаешь испытывать одиночество. А еще становится страшно. Откуда мне было бы знать, кому можно довериться?

Я сажусь рядом с ним и говорю:

– Это снова Либби.

Хотя мне, наверное, и не надо объяснять, потому что, если даже человек не различает лица, в нашей группе я сильно отличаюсь от всех остальных.

Он продолжает смотреть куда-то на улицу, как будто ему снова хочется с кем-нибудь подраться. Кровь капает с подбородка на рубашку, но он ничего не предпринимает для того, чтобы остановить ее. Я протягиваю ему салфетку.

– Не надо, спасибо.

– Возьми. Ты же не хочешь, чтобы Суини это увидел.

Он протирает подбородок салфеткой, слегка морщась, потом поднимает вверх свою баночку с содовой и прижимает ее к лицу, как будто это пузырь со льдом. Косится на меня.

– Это было из-за меня?

– Что?

– Ну, про жирдяйку. Это все из-за меня? Из-за родео? Мне нужно знать, насколько мерзко я должна сейчас себя чувствовать.

– Нет, тут дело не в тебе. Это все из-за Мозеса Ханта. Это же Мозес Хант – точно такой же, каким был еще в пятом классе. Ничто не меняется.

– Значит, Мозес Хант. Отлично.

Братья Хант известны не меньше, чем группа «Джеймс Ганг». Их пятеро, а может, и больше, потому что их родители продолжают плодиться и плодиться. Умудренный жизнью Мозес тем не менее один из младших, хотя с виду ему можно дать и сорок, и все из-за тяжелой жизни, отсутствия зубов, да еще того факта, что это на удивление мерзкий тип.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Джек.

– Все уже в прошлом. В глубине души я так хотела позволить тебе убить его, но в остальном, да, все в порядке. – Я потрясена, а так все в порядке. Сердце бешено колотится, грудь теснит, а так все в порядке. – Спасибо, что заступился за меня.

Джек мотает головой и снова смотрит куда-то в дальний конец улицы. Мы сидим еще с минуту, Джек смотрит на улицу, а я на него. Наконец я произношу:

– Если не будешь проявлять осторожность, то когда-нибудь напорешься на того, кто окажется еще злее, чем ты.

– Сомневаюсь, что такой человек вообще существует. – Это говорит уже не очаровательный Джек Масселин. Это мальчик, несущий на себе все тяготы жизни. Я пробую залезть в его шкуру. Делаю это ради Аттикуса и мамы.

– Если не будешь осторожным, то начнешь много есть и не сможешь выбраться из собственного дома. Поверь мне. Тебе кажется, что тебя никто не понимает и что ты одинок, и от этого становишься еще злее. А почему они не понимают этого? Почему кто-нибудь не скажет: «Эй, похоже, ты здорово обременен нашим миром. Позволь на некоторое время забрать у тебя это бремя, чтобы тебе не пришлось постоянно носить его на себе». Но заговорить первым должен ты сам. – И тут я перехожу на крик: – Так говори же, если тебе есть что сказать!

Остальные правонарушители, несущие наказание на исправительных работах, поворачиваются и смотрят на меня, а я лишь отмахиваюсь от них.

– Ты очень мудрая женщина.

– Это действительно так. Ты сам удивишься насколько. Но у меня было много времени, чтобы читать, смотреть телешоу и думать. ОЧЕНЬ МНОГО. Так много времени, чтобы думать. Иногда я целый день напролет только и делала, что просто раздумывала о чем-нибудь.

– И что же может тебя разозлить?

– Глупцы. Неискренние люди. Злые люди. Мои бедра. Ты. Смерть. Физкультурный зал. Я все время беспокоюсь о том, что могу умереть. То есть постоянно беспокоюсь. Он передвигает банку с содовой, чтобы лучше видеть меня. – Моя мама умерла, когда мне было десять лет. В то утро она проснулась, как всегда, как будто это было самое обыкновенное утро. Я пошла в школу, а папа отправился на работу. Я только сказала ей, что люблю ее, потому что она первая произнесла эти слова. Она сама поехала в больницу, потому что почувствовала головокружение. Когда она добралась до больницы, головокружение уже прошло, но врачи все равно решили, что ей нужно сдать анализы.

Он ставит банку с содовой на сиденье, но не произносит ни слова.

– Вот она разговаривает с ними, а через минуту уже нет. Все случилось в один миг. Она была в сознании. – Я щелкаю пальцами. – И вот уже без сознания. Врачи говорят, что причиной стало кровоизлияние в мозг, в правое полушарие. Что-то в нем разорвалось.

– Что-то вроде аневризмы?

– Похоже на то. Меня вызывали со школьного собрания. За мной пришел папа. Мы поехали в больницу, чтобы я смогла попрощаться с ней. Папа должен был дать разрешение врачам, чтобы они отключили аппаратуру, и час спустя она умерла. Одна медсестра сказала мне: «Это может быть наследственным». Поэтому я была убеждена, что именно это когда-нибудь случится и со мной тоже. Действительно может. – В этот момент я проверяю пульс. Кажется, все нормально. – В ту ночь я отправилась спать, думая вот о чем. Прошлой ночью она была тут. И сегодня утром она была тут. Теперь ее нет, и не на несколько дней, а навсегда. Как может что-то такое грандиозное случиться в один миг? И никакой подготовки. Никакого предупреждения. Никакого шанса закончить дела, которые ты запланировал. Никакого шанса попрощаться как следует.

Он хмурит брови и смотрит на меня так, будто глядит мне прямо в сердце и в душу.

– А теперь ты – единственный, кто кое-что про меня знает.

– Мне так жаль, что это случилось с твоей мамой.

– И мне жаль. – Я смотрю на свой обед и понимаю, что совсем не голодна. В давние времена я съела бы до последнего кусочка всю еду, что сейчас лежит передо мной. – Мне кажется, нас это уравнивает.

– Правда?

– Ну, ты же меня не бьешь, если ты об этом подумал.

Он смеется.

– Верно. – Он смотрит на мою обувь. – Что там у тебя написано?

Я вытягиваю ногу, чтобы он увидел сам.

– Просто цитаты из книг, которые мне нравятся.

Он указывает на самую свежую надпись, сделанную лиловым маркером. Там значится: «Еще отвесьте».

– Где-то я уже это слышал, только где?

– Это Жиль Кори из «Сурового испытания». Он был последним, кого казнили во время процесса над салемскими ведьмами. Это были его предсмертные слова, как бы указание людям, которые клали камни ему на грудь, чтобы задавить его насмерть.

Тут появляется мистер Суини и кричит, чтобы мы все шли внутрь.

Мы собираем свое барахло и идем к дверям. Джек спрашивает:

– Мозес и кто еще?

– Кто издевался над Джонни Ромсфордом? – Джек кивает. – Его брат Малкольм и еще Рид Янг.

– Малкольм? – Теперь киваю я. – Подонок. Это самый задиристый из них всех.

– Мне казалось, эти двое старше его.

– Ну, спасибо. – Он сует руки в карманы.

– Пожалуйста.

Свет попадает на его спутанные непослушные волосы, пронизывая густую шевелюру, и вдруг… Бац!

Все так неожиданно.

Я прекрасно сознаю, что рядом со мной находится парень. Вижу его длинные ноги. Когда он передвигается, легко и свободно, кажется, что он рожден ходить даже по воде. Но при этом он целеустремлен, а от этого кажется еще выше, чем на самом деле. Немногие парни нашего возраста могут ходить именно так. С важным видом.

Как будто бы внезапно я осознаю, что он – мужского пола. Лицо у меня становится горячим, спина влажной, я думаю о Полин Поттер, которая сексом убирала вес, смотрю на его руки, и мне хочется сказать себе что-то вроде: перестань пялиться на его руки. Что ты делаешь? Он же твой враг! Ну, может, и не враг, но об этом ты даже задумываться не будешь!

Тут я понимаю, что он что-то говорит мне, поэтому быстро возвращаюсь в действительность. Он произносит:

– Я хочу тебя, Либби Страут. Всегда тебя хотел. Вот почему я и схватил тебя тогда.

Но на самом деле он, наверное, говорит вот что:

– Тебе это незаметно, но внутри я улыбаюсь.

И тогда я говорю:

– А я улыбаюсь в ответ. – Пытаюсь сохранять безразличное выражение на лице, даже при том, что у меня не разбита губа. Но ничего не получается. И я почему-то улыбаюсь так, что все это замечают.

Джек

В полночь я провожаю Кэролайн домой. Стоя на ступеньках крыльца, я вдруг обхватываю ее за талию и привлекаю поближе к себе. Ее тело напрягается, как будто она сделана из мрамора и палок от метлы. Мне хочется спросить ее, отчего она сейчас именно такая, вся натянутая, вредная и контролирующая каждое свое движение. Интересно, куда делась та самая заводная Кэролайн и вообще были ли прежние дни настоящими или мне просто везло? Может быть, вот эта новая и глянцевая Кэролайн поглотила всю суть прежней девушки? Эй, дома кто-нибудь есть? Мне так и хочется выкрикнуть эти слова. Но вместо этого я притягиваю ее плотнее к себе и обнимаю обеими руками. Меня будто подмывает выдавить из нее ту самую заводную, милую и чуточку нескладную Кэролайн.

– Ой! – морщится она. – Ты всегда делаешь это очень больно. – Она отталкивает меня. – Ее, наверное, любили бы гораздо больше, если бы она постоянно сама не провоцировала драки.

– Ты про кого?

– Про Либби Страут. – Она весь вечер говорила о Либби – за ужином, в кино и во время поездки домой.

Я смеюсь, потому что слышать подобные изречения от Кэролайн ужасно смешно.

– Что же тут такого забавного?

– Да нет, это не забавно. Просто некоторые… в этом отношении… ничуть не лучше.

– Не замечала. – Она складывает руки на груди. – Расскажи поподробнее.

Быстро сгладить углы. Говори ей то, что она хочет услышать.

Но я не делаю этого, потому что внезапно осознаю, что больше не могу. Она выматывает меня, а я выматываю ее, и мы оба полностью опустошены. Последние четыре года я всегда и везде говорю ей только то, что она хочет слышать.

– А знаешь что? – внезапно произношу я. – Я поговорю с тобой в другой раз.

– Если ты сейчас уйдешь, Джек, больше не возвращайся. Не надо поступать вот так, а потом возвращаться.

– Спасибо, я все понял.

Я чувствую поток дикой нервной энергии, как будто в данный момент совершаю нечто грандиозное, нечто такое, что полностью изменит мою жизнь. Говорю себе: «Она тебе нужна», – сажусь в машину и уезжаю.

Уже подъезжая к дому, достаю телефон. Тринадцать эсэмэсок от Кэролайн и одно голосовое сообщение в течение последнего часа. Одно послание от Кама. Еще одно – от Сета. Потом я открываю почту и жду, пока загрузится информация. И когда вижу письмо, начинаю думать о Либби Страут. Электронное сообщение. Доставлено в половине седьмого вечера.

Это ответ Брэда Дачейна из Дартмутского исследовательского центра по изучению прозопагнозии.

Понедельник

Либби

Перед началом первого урока Хизер Алперн и «Девчата» устраивают тренировку на футбольном поле. Я стою на боковой линии игрового поля, наблюдаю за ними и не могу даже пошевелиться, потому что – вот они! Я исполнена благоговения перед истинными звездами. В этом году «Девчатам» исполняется шестьдесят пять лет. Этот коллектив когда-то создали две студентки, которые очень любили танцевать, и самая первая группа состояла из двадцати девушек. Они носили юбки до колена, и в те времена некоторые находили это просто шокирующим, а еще белые перчатки. «Девчата» выступали с помпонами и флажками. Сейчас их в группе сорок, то есть тридцать девять без Терри Коллинс. В конце учебного года все население Амоса отправится смотреть представление «Девчат», которое состоится в городском концертном зале. И мне очень хочется оказаться на той сцене.

Я пребываю в хорошем настроении вплоть до третьего урока. В конце концов я встретилась лицом к лицу с Мозесом Хантом, и земля не ушла у меня из-под ног. Я твердо решила войти в состав «Девчат». И я попробовала влезть в шкуру Джека Масселина, так что теперь могу сказать, что я, да, довольно много испытала.

Я иду к своему шкафчику и чуть ли не насвистываю при этом. За мной следует Айрис. Ей очень хочется узнать, отчего это я такая счастливая. И тут я открываю дверцу шкафчика.

Оттуда на меня сыплются, как конфетти, письма. Они падают на пол, ковром устилая его. Ученики топчут их, проходя мимо, а я стою на коленях и пытаюсь собрать, прежде чем кто-то увидит письма и догадается, что они как-то связаны со мной.

Айрис нагибается, пытаясь помочь мне. Она поднимает одно письмо и читает его: «Тебя не хотят». Открывает следующее: «Тебя не хотят». Я выхватываю у нее письма, чтобы она не стояла тут и не читала все подряд одно за другим. Их, наверное, не меньше сотни.

– Это тебе пишут?

– Думаю, что да, Нэнси Дрю.

– А кому бы это понадобилось?

Но я понимаю, что этот вопрос риторический, поскольку Айрис Энгельбрехт лучше, чем кто-то другой, знает, на что способны некоторые люди.

Я не отвечаю, а она говорит своим обычным голосом ослика Иа, как будто ничего такого и не произошло:

– Надо кому-нибудь рассказать об этом. Отнеси их директору. Давай же! Я пойду с тобой. Вот прямо сейчас и пойдем. А на следующий урок нам напишут допуск, если мы опоздаем.

Я запихиваю письма в рюкзак.

– Я с этим к директору не пойду. – И голос у меня такой же злой, обиженный и расстроенный, как и мое настроение.

– А не ты ли говорила мне, что надо быть смелой?

– Никогда я тебе ничего такого не говорила.

– Ты говорила, что если я никому ничего не скажу, то тогда Дэйв Камински подумает, что со мной и дальше можно будет вытворять нечто подобное.

– Это совсем другое дело.

– Нет, не другое. Надо дать им понять, что ты не позволишь так с собой обращаться. Пошли!

Я чувствую, как мое разволновавшееся сердце начинает понемногу успокаиваться. Это еще одно действие, которое Айрис оказывает на людей. Она подобна валиуму.

Я с шумом захлопываю дверцу шкафчика, забрасываю рюкзачок на плечо и шагаю по коридору. Груз писем как будто прижимает меня к земле. Айрис семенит следом и все никак не может угомониться:

– Хорошо, я все поняла. А знаешь что, можно ведь посмотреть на это дело и с другой, так сказать, солнечной стороны. Это же не может продолжаться вечно. В конце концов они найдут себе новую жертву, на которой сосредоточатся, а вся история с «Родео на толстухе» позабудется.

И тут, как раз в нужный момент, мимо проходит группа мальчишек, и все они орут в мою сторону что-то вроде: «Эй, седлайте ее скорее, ребята! Кто хочет прокатиться?»

– Вот ведь ублюдки! – Эти слова произносит Айрис, потому что я сейчас ничего не говорю, а делаю то, что делала давным-давно, когда была маленькой девочкой. Я пытаюсь внушить себе, что сокращаюсь в размерах, как будто, сосредоточившись на своем желании, действительно смогу уменьшиться, пока не стану одинакового размера со всеми остальными ребятами. В общем, обрести более или менее нормальные габариты, чтобы не вызывать у себя и других чувство дискомфорта.

Айрис задевает рукой мое плечо, словно пытается напомнить о своем присутствии, но меня почему-то этот жест выводит из себя. Я никогда не выступала ее добровольным спасителем и личным защитником. Да я и себя-то защитить не сумею. Она напевает песенку Трусливого Льва «Если б только храбрости хватило» из фильма «Волшебник страны Оз», и, как бы меня это ни раздражало, я вынуждена признать, что голос у нее действительно весьма приятный. И снова меня по плечу:

Шлеп.

Шлеп.

Шлеп.

Я останавливаюсь.

– А почему ты вообще хочешь быть моей подругой? – спрашиваю я, перебивая ее пение. – Это только потому, что тогда я встала на твою сторону? Потому, что на моем фоне ты уже не смотришься фриком? Или потому, что, когда ты со мной, тебя все оставляют в покое и переключаются на меня?

Она сначала широко раскрывает глаза, потом прищуривается, и теперь Айрис Энгельбрехт смотрит так, словно тоже считает меня выродком.

– Ты хочешь сказать, что я хочу быть рядом с тобой, чтобы не чувствовать себя уродом? Да? Просто ты мне нравишься. А если не считать твоего уродства? Тогда ты – как раз то, кем я хочу стать. – И с этими словами она уходит прочь.

– Радуйся тому, что хоть что-то имеешь! – каркает Кендра Ву, проходя мимо нас вместе с Кэролайн Лашемп.

Я кладу ладонь на ручку двери в класс и ору:

– Что ты хочешь этим сказать?

Они продолжают свой путь, но Кэролайн оборачивается на ходу и, двигаясь спиной вперед с тем же изяществом, как если бы перемещалась обычным образом, произносит:

– Она хочет сказать тебе, что, может быть, не стоит сжигать мосты, если сама стоишь на острове, – и одаривает меня омерзительнейшей улыбкой, которую я когда-либо имела возможность наблюдать.

Мистер Домингес, ведущий у нас уроки вождения, обращается ко мне:

– Либби? Присоединяйся к нам, а не витай в облаках.

– Простите, – говорю я, продолжая смотреть в никуда.

Бейли передает мне записку:

С тобой все в порядке?

Вместо того чтобы ответить ей, я сижу и делаю вид, что внимательно слушаю учителя. И даже когда мистер Домингес объявляет: «На следующей неделе мы будем готовы перейти к вождению» – а ведь именно этого момента я ждала всю свою короткую и печальную жизнь, – мне кажется, будто сейчас я сижу в какой-то другой комнате и в другой школе. Где-то очень-очень далеко отсюда.

Джек

Я нахожусь в туалете на перемене после третьего урока, когда туда заходят два парня, оба белокожие, оба без особых примет, кроме разве что того, что один из них – настоящий громила, а другой примерно моего роста. Они плотно закрывают за собой дверь. Это плохое предзнаменование, потому что, сколько я ни учился в этой школе, дверь в туалет тут отродясь никто не закрывал.

– В чем дело? – интересуюсь я и киваю им. Хотя и не различаю лица, я очень хорошо ориентируюсь в эмоциях. Эти двое злые как черти. Я вразвалочку бреду к выходу, стараясь выглядеть беспечным парнем, насколько мне позволяют данные обстоятельства, однако тот, который поменьше, сразу же преграждает мне путь.

– Когда ты замутил с моей девчонкой, я, так и быть, простил тебя, но когда ты без всяких на то причин наскочил на меня и отметелил моих парней, пытаясь вышибить из нас дух, – это уже слишком. Нельзя так вести себя, чувак. Не стоит иметь тех, кого я люблю.

Эти слова говорят мне о том, что передо мной определенно (возможно) Рид Янг, а позади него стоит определенно (возможно) Мозес Хант. Я чувствую, что веду себя достаточно необдуманно, но все равно говорю:

– Значит, ты хочешь сказать, что любишь вот его? – Тут я киваю в сторону Мозеса.

И они оба кидаются на меня. Я не могу позволить себе ввязываться в очередную драку, а потому ныряю в сторону, и «возможно Рид» уже лежит распластавшись на полу, «возможно Мозес» с размаху налетает на стену всей своей массой, а я мигом распахиваю дверь и вылетаю наружу. Но при этом никуда не убегаю. О нет! Зато чувствую, как ногами прожигаю дыры в полу, продвигаясь вперед по коридору.

За все время существования человечества, мы привыкли полагаться на узнавание друг друга по лицам, чтобы выживать. Во времена пещерного человека жизнь и смерть могли зависеть только от способности той или иной личности распознавать друзей и врагов по лицам. Врага надо было узнавать издалека. И вот он вам я, которому едва удалось выбраться живым из школьного туалета.

Либби

Мистер Левин (в кроссовках и галстуке-бабочке электрического голубого цвета) сидит на трибуне и ждет, когда мы зайдем в старый физкультурный зал. Мы занимаем свои привычные места и потихоньку устраиваемся. Тогда он сам вскакивает на ноги.

– Мы попробуем кое-что другое.

Именно эту фразу он произносит каждый день.

До сих пор мы уже пели песни, преодолевали что-то вроде полосы препятствий (время от времени останавливаясь и обсуждая специфические чувства, которые мы испытывали, или способы, которыми можно было бы изменить наше поведение). Мы даже ставили сценки из «Звездного пути» о двух врагах, которые вынуждены работать вместе, чтобы выжить. Мистер Левин называет это упражнениями для тинбилдинга, поскольку мы все тинейджеры.

Но на этот раз он выходит из зала.

Мы ждем. Мистер Левин не возвращается, и тогда Тревис Кирнс говорит:

– Можно расходиться по домам?

И тут в зале гаснет свет, только слабые лучи солнца проникают через узкие окошки у самого потолка. А еще через секунду все помещение словно начинает кружиться, повсюду появляются вращающиеся цветные светящиеся шары – розовый, оранжевый, желтый, зеленый, голубой. Наверное, именно так проводились дискотеки в Европе в семидесятых годах.

– Какого…

Но Тревис не успевает закончить, потому что в колонках начинает греметь песня, причем с такой громкостью, какой раньше мне не доводилось слышать. Это жизнеутверждающая баллада восьмидесятых. Тут только не хватает диск-жокея, а на мне – платья с узким лифом.

Появляется мистер Левин и говорит:

– Всем встать. – Он машет нам рукой так, будто он теперь дирижер, а мы – его оркестр. – Подъем, подъем. Не теряем времени. Давайте повысим свою самооценку.

Мы поднимаемся с мест один за другим. Кешон и Наташа в шутку начинают медленный танец. Потом замирают на месте, а мистер Левин говорит:

– Продолжайте. Да-да, все достаточно просто. И теперь то же самое делают все остальные.

Тревис Кирнс приглашает на танец Мэдди. Она симпатичная, только очень стеснительная. Она все время смотрит только себе под ноги. И хотя среди нас не хватает девушек, меня никто приглашать на танец не торопится. Энди Торнбург начинает вальсировать вместе с воображаемой подругой, потому что, очевидно, танцевать одному все же лучше, чем танцевать со мной. В груди я чувствую легкий трепет, это первый признак подкрадывающейся панической атаки.

– Джек, пригласи ее на танец, – говорит мистер Левин.

– Что?

– Ты слышал то, что я сказал.

Джек смотрит на меня, а я – на него.

– Пожалуйста, сделай это до того, как закончится песня.

Мы продолжаем стоять на своих местах. Теперь у меня взмокли ладони – это второй признак панической атаки. Дальше последует странное ощущение, будто грудь и голову сжимает огромный боа-констриктор. Постепенно все вокруг померкет и отдалится, а я сожмусь, пока не стану одного размера со всеми остальными, и буду сжиматься дальше, пока не стану такой малюсенькой, что смогу уместиться под подошвой чьего-нибудь ботинка.

Наконец мистер Левин достает пульт управления аппаратурой и нажимает на кнопку, и песня повторяется с самого начала. Все стонут.

– Я могу делать это хоть весь день. Телефон у меня заряжен полностью, и на нем найдется сколько угодно таких вот песен. Даже еще хуже, если подумать.

Я смотрю на Джека, а он продолжает смотреть на меня, и цветные огни освещают его лицо, меняя цвет глаз на зеленый, потом на карий, потом на синий и на золотой, словно он превратился в хамелеона и теперь сам меняет цвета.

Он протягивает мне руку. Я беру ее. Потому что мы вынуждены так поступить. Вот уж совсем не так я представляла себе свой первый школьный танец.

Мы неуклюже переплетаем руки и стараемся встать как можно дальше друг от друга, как будто между нами расположилась длиннющая линейка, вернее, даже шест, который измеряет это расстояние. Мы шаркаем ногами, перемещаясь взад-вперед, как будто выточены из дерева. При этом мы смотрим на потолок, на пол, на стены, на других ребят. Да куда угодно, только не друг на друга.

Песня становится еще отвратительнее, а цветные блики вертятся и пульсируют, при этом его глаза сверкают зеленым-карим-синим-золотым огнем, и я неожиданно вспоминаю про свои ладони. Ну, про то, какие они потные. Я почти слышу, как Джек Масселин возвращается к своим приятелям и рассказывает им о моих потных ладошках и каково это вообще – танцевать с жирной девчонкой.

Джек говорит:

– Теперь я могу навсегда возненавидеть школьные танцы.

Первой моей мыслью является то, что он имеет в виду меня или, может быть, мои влажные руки, поэтому выдаю:

– Ну, для меня это тоже не самое лучшее времяпрепровождение.

– Я имел в виду совсем не то, что все это происходит из-за тебя. Хотя твои слова меня пугают.

– Прости. – Теперь мне понятно, что он имел в виду эти глупые цветные огни и саму подборку песен, а еще и мистера Левина, который стоит здесь и исполняет роль самого внимательного в мире наставника, всегда и везде сопровождающего группу молодежи.

Теперь мы чуть покачиваемся, а это уже не так плохо. Это первый случай, когда мы касаемся друг друга, и при этом я не бью его и не разнимаю драку.

– Это мой первый школьный танец, – говорю я.

– Ах, вот как.

– Ну, по крайней мере так близко я еще ни с кем не танцевала. Надеюсь, тебя это не напрягает.

– Абсолютно не напрягает. Просто хочется проявить себя максимально. Это мечта любого парня.

– Ты обалденно танцуешь.

– Теперь моя самоуверенность парит где-то в облаках.

– Просто я немножко не так все это себе представляла.

– Ну, что же мне сделать, чтобы все изменить?

– Да уж…

– Ты сегодня отлично выглядишь.

Через секунду я начинаю понимать, что он играет, и ноги мои словно врастают в пол. Джек сильнее сжимает мои ладони, стараясь вернуть мне способность снова шевелиться.

– Особенно в этом платье. Этот цвет оттеняет твои глаза.

– Да? – Думай. – А продавщица сказала, что этот цвет называется «шоколадный». – Ну-ну. Что еще?

– На самом деле больше похоже на янтарь.

И он таким взглядом смотрит мне в глаза, как будто больше ничего вокруг не видит. Я говорю себе: «Он отличный актер», – а в районе поясницы ощущаю мурашки, которые стремительно распространяются вверх по позвоночнику, потом переходят на плечи и вниз по обеим рукам.

Неожиданно я замечаю, что мы танцуем ближе друг к другу, и я ощущаю не просто его руки, но каждый пальчик, который касается моего тела, и еще то, как его ноги слегка задевают мои. Мне хочется прильнуть к нему, почувствовать его аромат, положить голову ему на плечо и, может быть, поцеловать его в шею. Потом он проводит меня домой и на ступеньках крыльца поцелует. Сначала нежно, потом крепче и крепче, пока мы не повалимся в кусты и не покатимся по двору.

Внезапно песня заканчивается, начинается быстрая мелодия, и я распахиваю глаза. Мы мгновенно отходим друг от друга, и Джек сразу же вытирает руки о джинсы. Ой!

Мистер Левин выкрикивает:

– Не останавливаться! Это заключительная песня! Давайте, танцевать, давайте!

И сам начинает танцевать, как ненормальный. Поначалу мы все молча таращимся на него. Это настоящий спектакль! Он как будто превратился в одни только руки, ноги и взметающиеся вверх волосы.

– Чем дольше вы стоите вот так и не танцуете, тем дольше мы все будем здесь оставаться. Теперь я заставлю вас проплясать по крайней мере еще три песни подряд. – И он снова заводит эту песню с бешеным ритмом.

– Вот черт! – сердится Джек Масселин. И тут же начинает двигаться. Разумеется, рассуждаю я. Разумеется, он здорово танцует! Он же их лидер, и теперь все остальные следуют за ним. Сначала Энди, потом Кешон, Наташа, Тревис и даже Мэдди. Но Джек Масселин – не мой лидер, поэтому я продолжаю стоять на месте.

Мистер Левин заводит песню сначала еще раз:

– Я буду повторять эту мелодию до тех пор, пока не начнут двигаться все.

Одно дело – вертеться и кружиться в почти безлюдном парке с Рейчел, но совсем другое – начать трястись и прыгать на школьной территории перед своим психологом и наставником и одноклассниками, пусть даже в чем-то провинившимися и проходящими теперь «исправительные работы». В этот миг моя мечта о «Девчатах» дрогнула, потому что на просмотре претендентов на это место все будет гораздо сложнее. Это означает, что там будут сидеть и Хизер Алперн, и все ее старшины, включая Кэролайн Лашемп, и они будут смотреть на меня. Если для меня проблема перешагнуть через потенциальное унижение сейчас, то как я в дальнейшем смогу выступать в костюме от имени всей школы?

Но вот только… если бы не эта песня! Она такая… И тут я осознаю, что начинаю притоптывать ногой в такт музыке и при этом еще подергивать головой. «Нет, – думаю я, – Либби, ты не можешь…» Но вот только эта песня… Боже мой! Я чувствую, как бедра принялись понемногу двигаться. Нет, нет, нет. Только не это!

Но я живая. И я здесь.

Никто из нас не знает, сколько времени нам отведено. И никому не гарантирован завтрашний день. Я могу умереть прямо сейчас и прямо здесь.

Все может закончиться в один миг.

Она проснулась, как будто это был самый обыкновенный день, так же, как и я, так же, как и папа. Мы все думали, что нас ждет самый обыкновенный день. Никто и не знал, что мы проснулись и встретили самый ужасный день в своей жизни. А если бы мы знали, то что бы мы сделали? Может быть, ухватились бы за нее крепко-крепко и попытались задержать ее здесь, с нами?

Песня заводится с начала. Кешон кричит:

– Давай же, Либби. Проклятие!

А что бы ожидала от меня сейчас мама? Если бы она видела меня, то что бы сказала?

И тут неожиданно Джек Масселин начинает безумную пляску. Кешон и Наташа танцуют что-то совсем заурядное, а мистер Левин дрыгает ногами во все стороны, как будто это он – Хизер Алперн, бывший член группы «Рокет». Даже скромница Мэдди отчаянно трясет плечами.

Стой спокойно. Пережди эту песню. Не смей делать этого, Либби.

Но я уже чувствую, что мое тело одерживает верх над головой, а дальше происходит вот что. Танец уже внутри меня. И вот в одну секунду я подключаюсь: размахиваю руками, трясу попой, и волосы мои то вздымаются, то снова опускаются. Я слегка подпрыгиваю, и когда понимаю, что пол в спортивном зале не проваливается, прыгаю сильнее.

Джек тоже начинает прыгать, а я, не останавливаясь, выхожу из штопора и перемещаюсь в безумный вихрь. Джек кричит:

– Как называется этот танец?

Я сообщаю ему первое название, которое приходит мне в голову:

– Карусель!

Я кружусь и кружусь, и вот уже мистер Левин тоже начинает кружиться, и Джек тоже кружится, и все остальные присоединяются к нам, так же как и разноцветные огни, пока весь зал не переворачивается кверху дном.

Хизер Алперн все еще находится в своем кабинете.

– Ты ведь Либби, да? – говорит она. Голос у нее теплый и мягкий, как мед.

– Я слышала, что Терри Коллинс переезжает, и подумала о том, что, наверное, на ее место будет проходить конкурс в «Девчат». – Я до сих пор раскрасневшаяся и наэлектризованная после танцев. Мне хочется забраться к ней на стол и выступить прямо сейчас и именно здесь, но вместо этого я просто передаю ей свое заявление.

– Спасибо тебе большое за это. – Она улыбается, и мне приходится отвернуться, потому что уж очень она милая. – На следующей неделе я объявлю, когда будет проходить просмотр.

На улице собирается дождь. Парковочная площадка пуста, а папы еще нет, поэтому я встаю у стены школьного здания, где не промокну, хотя мне меньше всего хочется стоять вот тут, прижавшись к стенке, как будто я пятиклассница Либби Страут, изгнанная с игровой площадки. Через минуту ко мне подъезжает странного вида колымага, чем-то напоминающая джип. Потом водительское окошко опускается, и Джек Масселин произносит:

– Тебя подвезти куда-нибудь?

– Нет.

– Может быть, хотя бы переждешь тут?

– Да все нормально.

Но тут небо раскалывается пополам и вниз потоком льется вода. Я бегу к машине, он распахивает дверцу, и я, по возможности грациозно, забираюсь внутрь, а это неизбежно означает, что я скольжу и спотыкаюсь, и кроссовки скрипят на коврике, а волосы налипают на лицо. Я захлопываю дверцу, и вот я тут, задыхающаяся и огромная, промокшая до нитки, на переднем сиденье «Ленд Ровера», принадлежащего Джеку Масселину. Я понимаю, что с меня капает. Капает с волос, рук, джинсов. Это один из тех случаев, когда я особенно болезненно ощущаю, как много места занимаю.

– Миленькая тачка, – говорю я. Салон тут жженного красно-оранжевого цвета, а так все довольно примитивное и старое. Хотя ясно одно: я нахожусь в тачке клевого парня. – Кажется, именно на таких разъезжают на сафари.

– Спасибо.

– Это грузовичок? Или легковушка? Как она точно называется?

– Как насчет самой говенной тачки во всем Амосе?

– Да ладно тебе.

Джек

Я включаю обогреватель, и стекла начинают запотевать.

Она говорит:

– Я думала, все уже разъехались.

– Я действительно собирался домой, но увидел, как ты выходишь на улицу. Подумал, что, может быть, тебя нужно куда-нибудь подвезти или хотя бы спрятать от дождя.

– Папа обычно не опаздывает. – Она достает телефон, проверяет его, и я замечаю тревогу у нее в глазах, хотя она пытается проморгать ее, чтобы я ничего не увидел. – Он сейчас будет здесь.

Мы сидим и наблюдаем за дождем. Стекла запотели, тихо играет музыка. Если бы это была Кэролайн, мы бы уже целовались.

И тут я думаю, а почему бы мне не замутить с Либби Страут.

Какого черта?!

Я говорю себе: это же та самая девчонка, которую у тебя на глазах вытаскивали из дома с помощью подъемного крана!

А потом я снова думаю о том, как бы мне с ней замутить.

Прекрати думать о том, как замутить с Либби Страут.

Я говорю:

– Можно тебя кое о чем спросить? Если бы у тебя появилась возможность сдать анализы, чтобы понять, есть ли у тебя заболевание, которое было у твоей мамы, ты бы стала этим заниматься?

Она чуть склоняет голову набок и принимается изучать приборную доску.

– После того как она умерла, отец отвел меня к неврологу. Он сказал: «Можно провести целую серию проверок, чтобы выяснить, если ли у тебя в мозгу аневризмы. А если есть, то имеется возможность справиться с ними, чтобы они перестали представлять собой серьезную проблему. Правда, нет гарантии, что абсолютно все они будут поддаваться лечению». Мы с папой отправились домой и обсудили эту тему. Я тогда была еще маленькой, чтобы понять все до конца, поэтому решение принимал именно он.

– Так ты проходила тесты?

– Нет.

– А сейчас? Сейчас ты бы стала это делать?

– Даже не знаю.

И хотя мы с ней разговариваем про аневризмы, я не перестаю думать о том, как было бы здорово с ней замутить. И тогда я говорю:

– Боже мой, женщина, ты ведь действительно умеешь танцевать.

Она улыбается.

Я тоже улыбаюсь.

Она говорит:

– Я только что отнесла заявление на участие в «Девчатах».

– Правда?

Она изгибает бровь:

– Извини, а разве тебя это шокирует?

– Только потому, что я не представляю себе, как ты будешь танцевать в строю. Я не совсем понимаю, чего хорошего в том, что все тащатся от тридцати одинаково одетых девчонок, орудующих флажками, и все такое. Я вижу тебя как девушку, исполняющую только свой, индивидуальный танец. Если тебе интересно мое мнение, то ты гораздо лучше этих «Девчат».

– Спасибо.

Она расстегивает молнию на рюкзаке и что-то вынимает оттуда – поначалу это кажется каким-то безобидным предметом: просто скомканный листок белой бумаги. Но потом я читаю то, что на нем написано: «Тебя не хотят».

– Где ты это взяла?

– В своем шкафчике.

– Тебе известно, кто его туда положил?

– Нет. А какая разница?

И я понимаю, что она имеет в виду. Действительно, разницы тут нет. Почти что. Дело в том, что эта записка вообще была написана, значит, кто-то так думает и мог бы сказать ей эти слова.

– Люди бывают клевые, но еще они бывают и поганые. Я часто бываю поганым. Но не до конца. А ты, Либби Страут, клевая.

– Мне это неизвестно, но вот одна причина, почему я подала заявление и буду пробоваться. – Она берет бумажку из моих рук и машет ею. – Они могут говорить мне таким образом все, что хотят, но только я их при этом не слушаю. – Она снова комкает листок и кидает его обратно в рюкзак.

– Я тоже хочу тебе кое-что показать, – говорю я. Беру телефон, нахожу в нем нужную информацию и показываю ей.

Она читает вслух электронное послание: «Уважаемый Джек…» И мне приятно слышать, как она произносит мое имя. То есть на самом деле очень приятно. «Спасибо, что связались с нами. Мы с большим интересом обследуем вас. Если вам неудобно приехать в Ганновер, мы предлагаем вам связаться с доктором Амбер Клайн из отделения нейрофизиологии и когнитивной неврологии Индианского университета в Блумингтоне. Всего вам наилучшего, Брэд Дачейн».

Она поднимает взгляд:

– Это насчет прозопагнозии?

– Ага. Я бы не стал сам писать ему, только из-за тебя.

– Ты поедешь к ним?

– Не знаю еще. – Да!

– А согласие родителей для этого не потребуется?

– Мне скоро исполняется восемнадцать.

– Когда?

– Первого октября.

Она возвращает мне телефон, снова принимается изучать приборную доску, а потом смотрит на меня широко распахнутыми янтарными глазами.

– Тогда поехали.

– Что?

– Как только тебе исполнится восемнадцать. Поедем в Блумингтон.

– Правда?

– Почему нет?

Я еще не до конца понимаю, что происходит, устремляю на нее взгляд, а она пристально смотрит на меня. И наши взгляды словно переплетаются, как руки. Мы сидим так до тех пор, пока сигнал автомобиля не заставляет нас одновременно подпрыгнуть на месте.

* * *

Я жду, пока они уедут, после чего направляюсь в контору Масселина. При этом я нахожусь в таком чудесном расположении духа, что даже в общении с отцом веду себя достаточно прилично. Меня немного достает его удивление таким моим поведением, поэтому я делаю еще шаг навстречу и рассказываю ему про робота, которого мастерю для Дасти. Он будет ростом с самого Дасти, может, даже еще выше. И он будет разговаривать. Это будет самый лучший робот во всем мире, черт возьми!

Надо отдать отцу должное. Он тоже достаточно вежлив и задает вопросы по сути дела. О Монике Чапмен мы не говорим. И об электронных письмах тоже. На какую-то минуту я даже думаю примерно так. Может быть, на этом все и закончится. И дальше распространяться не будет, оставаясь именно на таком довольно безопасном расстоянии. Может, так и будет длиться вечно?

Через два часа, когда я снова забираюсь в машину, в салоне все еще витает ее аромат. Запах солнечного света.

Либби

После обеда мы с папой и Джорджем смотрим телевизор. Папа ест виноград, отрывая от кисти одну виноградину за другой. При этом он запрокидывает голову назад, высоко подбрасывая виноградины и ловя их ртом. Джордж в это же время пытается прихлопнуть их передними лапами. Я тоже закидываю голову назад и ловлю виноградину, после чего долго мусолю ее во рту, как самое вкусное для меня лакомство, потом прокусываю кожицу, и ягода взрывается у меня во рту, доставляя немыслимое удовольствие.

Я сегодня была в ударе. Зажгла спортзал. Меня надо было видеть! Я пытаюсь наверстать упущенное и пользуюсь каждым моментом, чтобы вернуть время, потерянное оттого, что я не могла даже подняться с постели. Танец живет во мне! Вот подождите, посмотрите еще на меня, когда я буду пробовать выступать вместе с «Девчатами». Я всех поражу. Буду танцевать всем сердцем, и они это сами увидят.

– Как там этот парень, Масселин? Все в порядке? Он оставил тебя в покое?

– Он меня не трогает. – Или, во всяком случае, в известном смысле не трогает.

– Либбс, ты же знаешь: со мной можно разговаривать на любые темы.

И я чувствую, как начинаю краснеть. А вдруг папа умеет читать мои мысли? Вдруг он видит, как я, вот прямо сейчас, лакомясь виноградом, одновременно пытаюсь мысленно раздеть Джека Масселина?

– Я помню, пап.

Впервые в жизни мне не хочется с ним разговаривать. Только не о Джеке и не о письмах. Если я начну этот разговор, он станет волноваться за меня, а он из-за меня уже и так волнуется вон сколько времени.

– Мне первого октября нужно будет прогулять школу. – После смерти мамы папа заставил меня пообещать ему, что он всегда будет знать, где я нахожусь. Ну, хотя бы на это я еще могла согласиться. – Одному моему знакомому нужно поехать в Индианский университет, чтобы обследоваться.

– Что это за знакомый?

– Ну, один парень из нашей школы. – Я не говорю, что это Джек. Мне кажется, достаточно уже того, что я признаюсь отцу в том, что собралась прогулять занятия. – Ему уже приходится туго, и я хочу его таким образом поддержать.

– А контрольных в этот день у вас не предвидится? Ничего серьезного ты не пропустишь?

– Нет, об этом мне ничего не известно.

– А это будет… ну…

– Свидание? Нет.

Нет, не думаю. Да нет же. Но я все же задумываюсь: а не может ли это путешествие действительно превратиться в самое настоящее свидание?

– Нет, – повторяю я. – Я сама предложила туда поехать.

Мне так и хочется выпалить что-то вроде: я тоже думаю пройти обследование. Я помню, что мы говорили с тобой об этом после смерти мамы, а теперь я стала постарше, и, наверное, мне нужно будет это сделать. Может быть, после этого мое волнение уляжется. Я бросаю в рот очередную виноградину, но промахиваюсь. А может, наоборот, волнение усилится, все зависит от результатов обследования. Я убираю ягоду с сорочки и хмурюсь:

– Как ты думаешь, мы можем поехать за покупками?

Он приподнимает бровь:

– Готовишься к своему не-свиданию?

– Да тебе вообще, наверное, не надо ехать. Просто дай мне денег. Или я сама заработаю.

– Никаких подработок. Во всяком случае, не сейчас. Потом как-нибудь.

– Значит, деньги у меня будут?

– Ты обратила внимание, что за время одной беседы попросила разрешения прогулять школу и дать тебе денег? Ты понимаешь, что я – самый лучший папа в мире?

– Да.

Он запрокидывает голову, и я кидаю ему ягоду. Потом бросаю одну Джорджу, и он, смахнув ее лапой, начинает гонять виноградину по комнате. Наконец, я подкидываю ягоду себе и на этот раз ловко ловлю ее ртом, как настоящий профессионал своего дела.

У себя в комнате я хватаю телефон и устраиваюсь на кровати, упираясь в переднюю спинку. Я звоню Бейли, потому что именно так поступают настоящие, а не воображаемые друзья. Когда она снимает трубку, я говорю:

– Что ты думаешь о Джеке Масселине?

– Как о человеке или как о парне?

– И то и другое.

– В общем, я думаю, он хороший человек, только ему иногда не хватает своего мнения. А как парень – достаточно умный и прикольный и понимает это, и при том не такой урод, как большинство. А что такое?

– Ну, мне просто интересно.

– Я не буду говорить тебе, что чувствовать, Либбс, но они с Кэролайн пара, которая создана на века. То есть даже когда они не вместе, они все равно вместе, и если бы речь шла обо мне, я бы к нему и близко не подходила. Ты рискуешь остаться с разбитым сердцем.

– Я не говорю, что он мне интересен.

Разве нет?

Я перевожу разговор на Терри Коллинс и «Девчат», а Бейли рассказывает мне про парня из Нью-Касла, который ей нравится. Мы еще некоторое время разговариваем, потом я захожу в Инстаграм, в аккаунт Айрис, и там мне нравятся все ее последние выкладки. Я выбираю наугад одно фото и комментирую его и уже почти решаю на этом все закончить, но потом все же звоню ей самой. Попадаю прямиком на голосовую почту и отсылаю ей самые искренние извинения. Она тут же перезванивает, и хотя мне этого не очень хочется, я все же отвечаю ей, потому что я – не одинокий остров.

Джек

Дома Мама-с-Собранными-Волосами работает у себя в кабинете. Компьютер жужжит, книги по юридической тематике лежат раскрытые тут и там.

– Старший сын явился с рапортом. – Она смотрит на меня по-матерински. – Удалось ли тебе на этот раз прожить день и ни с кем не подраться и не повидаться с директором?

– Да, именно так. – Я победно поднимаю вверх руки, как будто только что разорвал финишную ленту.

– Молодец. Будем надеяться, что такие дни будут повторяться. – Она поднимает руку со скрещенными пальцами, а другую держит на раскрытой книге, чтобы не потерять место, над которым сейчас работает. – Между прочим, тебе пришла посылка, я ее на кухне оставила. Что ты заказывал?

– Это надо для школы. – Я надеюсь, что мои слова она воспримет как еще одно доказательство тому, что я усвоил урок и теперь перед ней стоит новый Джек.

У нее звонит телефон, и она качает головой:

– Иди и закажи пиццу на ужин или придумай еще что-нибудь в этом роде, а то, кажется, твой отец ничего сам не сообразит.

– Мне кажется, его и дома-то еще нет.

Лицо у нее вытягивается. Она не успевает ничего сказать, а поскольку мама усердно трудится, пока папа ведет себя как мерзавец, и не заслуживает такого отношения, я скачу вокруг стола и целую ее в щеку.

– Мам, для тебя я сделаю все, что угодно. У меня много чего припасено. А вот еще кое-что, чтобы тебе легче работалось над очередным делом. – И я обнимаю ее. Это не очень много, но она все равно смеется и даже шутливо отталкивает меня.

Открываю посылку у себя в комнате. Две книги Оливера Сакса, книга-учебник о визуальном восприятии под названием «Лицо и разум» и биография художника Чака Клоуза, который тоже страдал прозопагнозией и стал известным из-за того, что рисовал разные лица, и довольно круто. Он сидит в инвалидном кресле с испачканными красками руками и при этом не различает лица, но создает такие вот действительно отличные картины. И вот как ему это удается:

Он фотографирует какое-либо лицо.

Размечает его, как географическую карту, нанося на лицо своеобразную сетку.

Потом как бы выстраивает лицо на холсте по кусочкам, используя для этого масло, акриловые краски, тушь, уголь или цветные карандаши.

Если ему верить, лицо очень важно.

Именно лицо.

Потому что лицо – это дорожная карта вашей жизни.

Либби

Я отправляю Джейви текстовое сообщение. Наш разговор, как всегда, начинается с Аттикуса Финча.

Я: Давай представим, что Аттикус Финч – твой отец.

Джейви: А я кто – Скаут или Джем?

Я: Как хочешь. Или Джейви. Джейви Финч.

Джейви: Из Филипино Финчей. Продолжай.

Я: Давай представим, что в твоей семье есть заболевание, и когда ты была маленькой, Аттикус решил, что тебе не надо обследоваться.

Джейви: Аттикус обычно прав. А эта болезнь излечима?

Я: Не совсем.

Джейви: А теперь я задаю вопросы Аттикусу, потому что выросла и стала почти женщиной?

Я: Возможно.

Джейви: Сколько мне сейчас лет?

Я: Нашего возраста.

Джейви: Полагаю, что у старика Аттикуса есть на то свои причины. В конце концов, это же Аттикус Финч.

Через пять секунд.

Джейви: Нужны какие-то доводы, чтобы принимать собственное решение.

Как смастерить робота

(Джек Масселин)

1. Соберите как можно больше деталек от «Лего» и другого похожего материала.

2. Схематично нарисуйте эскиз.

3. Не обращайте внимания на сайты с инструкциями о том, как построить робота «Лего», потому что этот робот предназначен для Дасти, а он заслуживает большего – чего-то такого, чего раньше не бывало.

4. Пересмотрите «День, когда Земля остановилась» (только оригинал, а не ремейк), чтобы набраться вдохновения и не спешить.

5. Возьмите на складе все, что может вам пригодиться.

6. Недостающие части (если не сможете найти их на складе) закажите – микроконтроллер, мотор-редуктор, монтажную плату, батареи, проволочные перемычки, домкрат с силовым приводом, динамик, инфракрасный приемник, сервомеханизм вращения, кронштейны, скобы, ажурную пилу по металлу и так далее.

7. Создайте схемы, по которым робот будет понимать, что ему следует делать. В общем, создайте программу для его мозга.

Когда мне было шесть лет, я забрался на крышу дома, стараясь подражать супергероям. Я был Железным человеком в костюме Железного человека, правда, на самом деле на мне были обычная футболка и плавки, а это означало, что вместо того, чтобы полететь, я упал головой вниз на землю и получил сотрясение мозга. Мне наложили тогда шестьдесят семь швов. Различал ли я лица людей до того случая? Не помню.

8. Подарите ему хорошие мозги. Нормальные, полноценные, отлично работающие мозги.

Неделю спустя

Джек

Первое октября выпадает на вторник. Я притворяюсь больным и прячу ключи от «Ленд Ровера», чтобы Маркус не смог поехать на нем в школу. Когда ко мне в комнату заходит высокий парень с косматыми волосами и начинает на меня орать, я понимаю, что это он и есть.

– Я знаю, что ключи у тебя, симулянт.

Я громко кашляю.

Он начинает повсюду у меня копаться – на книжных полках, в ящиках стола, в шкафу. Поднимает с пола мои джинсы и роется в карманах.

Я захожусь в кашле так, словно у меня туберкулез, пока на пороге не появляется женщина, желающая узнать, что здесь твориться.

В ответ я еще пуще захожусь кашлем, что заставляет ее указать на дверь и велеть высокому/косматому парню живо бежать вниз. СЕЙЧАС ЖЕ. Женщина спрашивает:

– Тебе что-нибудь принести, пока мы не уехали?

– Сам обойдусь. – Вообще-то обходиться я не собираюсь, но голос у меня убитый. Я еще немного покашливаю.

Потом она исчезает, а я лежу тихо, прислушиваясь к раздающимся снизу звукам.

Я слышу, как хлопает входная дверь, и лежу еще с минуту. Уловив звук заведшейся машины, вскакиваю и лечу к окну, считая стоящие внизу фигурки. В одну машину садится женщина с мальчишкой, а в другую – мужчина с густыми темными волосами и высокий/косматый парень. Я смотрю, как они отъезжают, а в конце квартала разъезжаются в разные стороны, сначала одна машина, а потом другая. Тут я взлетаю, выхватываю из-под матраса ключи, быстро одеваюсь, сбегаю вниз, на ходу сую в рот рогалик, запрыгиваю в «Ленд Ровер» и мчусь через весь город к дому Либби.

Район, где живет Либби, – это череда улиц с новыми домами, которые все выглядят одинаково. Ее дом ничем не выделяется среди остальных, кроме разве что живущей там девушки. Она ждет меня на обочине, на ней лиловое платье, которое напоминает мне нечто, что может надеть настоящая женщина: зауженное здесь, расширенное там, присобранное тут. Волосы у нее распущены и горят в лучах солнца.

Я вижу красоту. Чем симметричнее лицо, тем более заурядным представляется мне человек, потому что для них это – одинаковость, даже если другие и думают, что они классные. В каждом человеке должно присутствовать что-то уникальное. Лицо у Либби симметричное, но ее красота не имеет к одинаковости никакого отношения. Я узнаю это, когда она распахивает дверь и садится в машину. Она очень грациозна, особенно для людей с подобными габаритами. Либби запрыгивает на сиденье прямо как Тарзан, скидывает туфли и шевелит пальцами ног. Педикюр у нее тоже лилового цвета.

– Прекрасно выглядишь, – говорю я.

Она смотрит на меня, чуть наклонив голову набок.

– Ты флиртуешь со мной, Джек Масселин?

– Просто констатирую факт.

Она откидывает волосы с шеи, и мне хочется сказать: «Не надо. Ты исчезнешь с глаз моих». Но потом, похоже, меняет решение – возможно, вспоминает, что я ей это уже раньше говорил, – и снова распускает волосы.

Затем она подает мне что-то завернутое в рождественскую подарочную бумагу со множеством бантиков.

– С днем рождения. Если ты не догадался, рождественская бумага нравится мне больше всех.

– Не стоило беспокоиться.

– Мне так захотелось. Открывай.

Я сдираю обертку, и бантики буквально разлетаются по сторонам. Она берет один из них и вставляет себе в волосы над левым ухом. Потом еще один и цепляет его мне на джинсы у коленки. Я тоже подбираю бантик и насаживаю его себе на кончик носа, а еще один – на кончик носа ей.

Она гнусавит из-под бантика:

– Пожалуйста, открой.

Это книга. «Мы живем в замке», написанная Ширли Джексон. Сперва я в полном ауте. Интересно, а она-то знает? Наверняка знает, что это именно я послал ей книжку в больницу. Смотрю на нее, но она улыбается такой широкой и открытой улыбкой, что я убеждаюсь: нет, она ничего не знает.

Пролистываю книгу. Это не тот экземпляр, который я послал ей много лет назад, но все же изрядно потертый, много раз читанный.

– Я не знала, что тебе подарить, потому как что же подарить парню, у которого есть все, включая неумение узнавать лица? Так что решила подарить тебе то, что люблю сама. Это моя любимая книга. Тебе необязательно ее читать, но девушка, Мари Кларисса – все зовут ее Маркиса, – напоминает мне, э-э-э, меня, кажется. И… не знаю. По-моему, ты тоже чем-то на нее похож, наверное.

– Обязательно прочитаю, – улыбаюсь я ей. – Спасибо.

И мы оба ощущаем то, что похоже на мгновение счастья. Воздух внезапно наполняется не бантиками, а каким-то электрическим током, связывающим ее сиденье с моим.

Она совершает невозможное – обрывает ток, заговорив первой.

– Ну что, готов?

– Целиком и полностью.

Сначала я словно окрылен. Болтаю без умолку, рассказывая ей обо всех онлайн-тестах, которые проходил, и о человеке с прозопагнозией по имени Билл Чойссер, живущем в Сан-Франциско, том самом бородаче, который написал книгу об этом синдроме и выложил ее в Интернет в свободный доступ. О том, как неумение узнавать лица проявляется в школе, отражается на работе, отношениях с людьми и вообще жизни.

Но чем ближе мы подъезжаем к Блумингтону, тем больше я сникаю. Я просто чувствую, как сдуваюсь. Что я там узнаю? Сможет ли доктор Амбер Клайн помочь мне? Или мне лучше вместо этого поехать в Нью-Хэмпшир на встречу с Брэдом Дачейном? А что, если вся эта поездка – пустая трата времени? А вдруг мне скажут, что у меня какая-то серьезная болезнь? Что, если я узнаю, что это не прозопагнозия, а рак мозга?

– Я почти чувствую, что ты сейчас напряженно размышляешь. – Я смотрю на нее. – Ты забыл, что в машине еще и я?

Я так далеко забрел в дебри своих мыслей, что да, почти забыл.

– Извини.

Мы проезжаем указатель «Блумингтон – 15 км». Я чувствую, как душа у меня уходит в пятки и оказывается где-то в районе педали газа.

– А здесь радио есть?

– Радио здесь есть. А ты как думала, женщина? Господи Боже.

Жму на кнопку, и «Ленд Ровер» заливает музыка, забивающая все пространство между нами. Я пытаюсь сосредоточиться на словах, на мелодии, но тут Либби начинает крутить ручку настройки и выискивать песни, и мне кажется, что мой мозг распадается на части – части слов, части мелодий, части мгновений, части всего.

Наконец она находит понравившуюся ей песню и просто заводится от нее.

– Диско? Ты что, шутки со мной шутишь?

Я тянусь к приемнику, но она хлопает меня по руке. Я подлезаю под ее руку, но она снова шлепает меня, и дело теперь не в том, чтобы выключить музыку, а в том, чтобы коснуться ее, и руки наши как бы флиртуют. Наконец, она хватает меня за пальцы и сжимает их. И электрический разряд искрит у меня из большого пальца, мизинца и всех остальных. Я закашливаюсь, потому как что вообще происходит? Обращаюсь к машине:

– Извини, что такое с тобой случилось, крошка. Извини, что тебе пришлось это услышать. Извини, что мне пришлось это услышать. Извини, что я все еще это слышу.

– Что?! – кричит Либби. – Я тебя не слышу из-за своего пения и этой классной песни!

Теперь она поет во все горло и танцует. Она отпускает мою руку и объявляет:

– Импровизированный дансинг!

И продолжает петь, но теперь танцует вовсю, словно оказалась на сцене.

– Я люблю любить, но мой милый любит плясать, он хочет плясать, он любит плясать, он должен плясать.

– Какого чер…?

– Когда оркестр начнет зажигать, он вслед за ним захочет ноги в пол вбивать и всю ночь до утра отжигать. Пойдем! Мы кружимся вдвоем и пляшем, пока не упадем…

Это одна из самых банальных из всех слышанных мной песенок, но Либби просто вся в ней. Она ерзает на сиденье, поводя и тряся плечами, двигаясь ко мне и от меня. Она подмигивает и поет еще громче, но певица из нее никакая. Так что я начинаю подпевать вместе с ней, вроде бы как защищаясь.

И вот уже мы танцуем синхронно – головы направо, головы налево, плечи вперед, плечи назад. Мы выкрикиваем слова, и я колочу руками по рулю, а она размахивает руками, и играет лучшая из всех слышанных мной песен, и я улыбаюсь ей.

А она улыбается мне.

И это момент счастья.

Неуловимое мгновение.

Она произносит:

– Следи за дорогой, Казанова.

Но говорит это таким мягким голосом, которого я еще не слышал.

– Просто запомни: что бы мы сегодня ни узнали, эти исследования ничего не меняют.

Мне нравится, как Либби говорит «мы», словно она со мной заодно.

– Ты по-прежнему Джек Масселин. Все тот же смутьян. Все тот же ты.

Либби

Я разделяю мгновение счастья с Джеком Масселином. Если бы меня спросили пару недель или даже пару дней назад, могу ли я представить себе нечто подобное, я бы хохотала до икоты. Однако в этом и соль жизни вне дома: никогда не знаешь, что может случиться.

По-моему, он чувствует то же самое, но я не уверена.

Хорошо бы он чувствовал то же самое.

Лучше бы мне не сидеть здесь одной, совершенной одной, и ощущать мгновение счастья по отношению к нему в противоположность вместе с ним.

Я веду себя типа ла-ла-ла, ничего такого, поехали в Блумингтон, проверим, действительно ли ты не умеешь различать лица. Но в груди у меня сердце давит и отпускает, оно прыгает и трепыхается, словно вот-вот вырвется наружу и закружится по салону машины. Я приклеиваю на лицо дежурную улыбку, смотрю в окно и думаю: «О сердце, ты – предатель».

Джек

В лаборатории царит деловитая суета. Ассистент проводит нас к доктору Амбер Клайн (светло-каштановые волосы, широкие скулы, очки). Она одета во все черное, рукава закатаны выше локтей, на голове – высокая строгая прическа. Ей, наверное, лет около сорока. В лаборатории все тоже черное – полы, стены, потолки. Зал разделен на кабинки занавесками – черными, разумеется, – и создается впечатление, что мы оказались в декорациях для съемок музыкального видеоклипа. Либби – в лиловом, а я – в зеленом, и мы выделяемся на общем фоне, словно маяки.

Доктор Клайн указывает нам на стулья за одной из черных занавесок, так что мы оказываемся как бы в маленькой комнатке. Она загружает свой ноутбук и спрашивает:

– Я так понимаю, что вам нужно вернуться домой к вечеру?

На руке у нее современные часы, и она бросает на них взгляд: 09.54 утра.

– Ну, у нас что-то вроде комендантского часа.

Я улыбаюсь Либби, и она улыбается мне в ответ. Бант так и остался у нее в волосах над левым ухом, однако ее улыбка напоминает мне, как мама улыбалась во время папиных сеансов химиотерапии. Словно она твердо решилась пойти на все ради его/меня, хотя и знает, насколько все это на самом деле безнадежно.

– Я проведу с тобой серию тестов.

Доктор Клайн садится и начинает что-то выстукивать на клавиатуре.

Либби говорит мне:

– Вообще-то я собиралась подождать на улице. Я тут закусочную рядом видела. Просто скинь мне эсэмэску, когда закончишь.

Она берет мой телефон и забивает туда свой номер. Когда она мне его возвращает, я вдруг ощущаю дикую панику.

Из-за плеча я слышу ее нерешительный голос:

– Разве что… в том смысле, что я могла бы остаться…

Но мне ясно, что оставаться ей не хочется, и ловлю себя на мысли, что, может быть, вся эта обстановка с врачом и мозгами действует ей на нервы.

– Да нет, все в порядке.

Я смотрю, как она уходит, потряхивая распущенными волосами.

Доктор Клайн спрашивает:

– У вас в семье кто-нибудь страдает прозопагнозией?

– Не уверен. А почему вы спрашиваете?

– Это расстройство часто является наследственным, но существуют три вида прозопагнозии: приобретенная, эволюционная и врожденная. Она также может являться симптомом других расстройств, например аутизма. Ты когда-нибудь сильно падал? Были в детстве заболевания мозга?

– Я упал с крыши, когда мне было шесть лет.

– Головой ударялся?

– А может что-то вроде этого стать причиной неумения распознавать лица?

– Да. Это встречается не так часто, как эволюционная прозопагнозия, однако такое возможно.

– Я треснулся довольно сильно. Пришлось швы накладывать. – Я машинально тянусь к тонкому шраму под волосами.

Доктор ударяет по клавиатуре, и пока она стучит, меня словно осеняет: «Эта женщина станет копаться в твоих мозгах. От нее тебе не спрятаться».

Она выспрашивает, какие обследования проводились после моего падения, а потом интересуется, мог ли я распознавать лица до шестилетнего возраста.

Честный ответ таков: «Не знаю». Да, прошел все возможные обследования для выяснения, насколько пострадал мой мозг. Но узнавал ли я тогда людей по лицам? Не уверен.

Она говорит:

– Разумеется, твои родители заметили бы неладное, если бы у тебя вдруг возникли трудности с узнаванием окружающих.

– По-моему, я всегда очень хорошо компенсировал и скрывал все это. В том смысле, что даже тогда. Наверное, раньше я и мог узнавать людей, но был такой маленький…

– А твои родители заметили изменения в твоем поведении?

– Мама говорила, они ожидали, что я стану осмотрительным ребенком, но я делался все крикливее. Она сказала это, когда начала седеть.

Я улыбаюсь доктору, но она поглощена печатанием на клавиатуре. Я сижу и оглядываюсь по сторонам, говоря себе: встряхнись, сынок, перестань нервничать. Через минуту она кладет руки на колени и начинает говорить:

– Я не уверена, сколько ты сам всего узнал, Джек, но один из самых ранних задокументированных случаев прозопагнозии относится к тысяча восемьсот восемьдесят третьему году… По слухам, ею страдал Льюис Кэрролл. Когда в следующий раз станешь перечитывать «Алису в Стране чудес», возможно, увидишь намеки на это… Я уверена, ты знаешь, что такое приметы. Как тебе известно, прически и одежда могут меняться ежедневно. Мы имели дело с одной дамой, которая опознавала людей по обручальным кольцам, потому что эта примета меняется весьма редко…

Она увидит все, что ты скрываешь.

Внезапно я ощущаю себя голым. Мне и вправду приходится оглядеть себя, чтобы убедиться, что я все еще одет.

Первый тест – на известные лица. Он напоминает тот, что я проходил в онлайне: фотографии знаменитостей – только лица, волосы и уши скрыты. Доктор Клайн говорит:

– Значит, так, Джек. Секундомер тут не тикает, так что не спеши и рассматривай их столько, сколько тебе нужно.

Она разворачивает ноутбук, чтобы я мог с ним работать. На дисплее появляется лицо. Это просто овал с глазами, носом и ртом. Если я достаточно долго вглядываюсь в него, то это вовсе не лицо, а какая-то планета, испещренная кратерами и с тенями. Я одно за другим вбиваю имена, но если честно, то полностью лажаюсь.

Когда я заканчиваю, мы сразу же переходим к следующему тесту. Доктор Клайн говорит:

– Система, обрабатывающая считывание эмоций на лице, не зависит от системы, считывающей черты лица. Ты обычно можешь определить, человек злится, грустит или сияет от счастья?

– Почти всегда. Я не узнаю лица, но могу их читать.

– Это потому, что есть система обработки зрительных образов, служащая лишь для распознавания лиц, и в особенности человеческих лиц. Собака или кошка на самом деле определяется твоим мозгом как объект. Конфигуральная обработка – вот что позволяет людям видеть лицо как целое, а не как набор отдельных частей.

Этот тест – на определение эмоций. Мне хочется думать, что я точно попадаю во все ответы, но на самом деле понятия не имею.

Затем идет набор перевернутых лиц. Я должен совместить их с нормально смотрящими лицами, но не могу. Знаю, что не могу.

Однако чем более убитым я себя ощущаю, тем более воодушевленной кажется доктор Клайн. Она наклоняется над ноутбуком.

– Люди, не испытывающие проблем с узнаванием лиц, очень плохо распознают лица перевернутые, поскольку как только образ переворачивается, перестает действовать метод конфигуральной обработки для узнавания лица. Поэтому включается метод пошагового распознавания, которым мы идентифицируем объекты. Это сравнимо с тем, как ты поступаешь с обычными лицами, потому что человеческое распознавание применимо лишь к верхненаправленным образам. В отличие от обезьян, которые могут опознавать других обезьян вне зависимости от пространственной ориентации.

Из этих слов я выношу то, что даже обезьяны узнают друг друга.

– Теперь мы протестируем твою способность распознавать объекты. Таким образом, мы убедимся, что у тебя лишь проблема с распознаванием лиц, которая не относится к объектам.

Я сижу и совмещаю дома, машины, пистолеты, ландшафты, животных и вдруг ловлю себя на мысли: «А что, если я здесь тоже напутаю, смешаю все предметы, которые всегда узнавал без проблем? А вдруг мне только покажется, что я узнал кошку, собаку, дом, машину, но потом обнаружу, что путаю их так же, как и лица?» Я на минутку откидываюсь на спинку и закрываю глаза, больше всего потому, что мне хочется удрать – от этого компьютера, из этой лаборатории, из этого центра, из собственной головы.

Доктор Клайн говорит:

– Я хочу, чтобы ты помнил: все тестируемые иногда попадают в точку, а иногда нет. Именно так тест и задуман.

Легче мне от этих слов не становится. Но я открываю глаза. Я иду дальше.

На следующем тесте мне становится еще хуже. Это тест «Лысые женщины», состоящий из череды фотографий обычных женщин, не знаменитостей, у которых опять отсутствуют волосы и уши. Я должен нажать кнопку, если замечу непохожую, но все они видятся мне на одно лицо, так что я даже не пытаюсь, а просто снова и снова жму на «То же».

Последний тест напоминает мне проверку зрения. Я опираюсь подбородком на подставку и прижимаюсь лбом к какой-то хитроумной штуке, похожей на маску. Доктор Клайн хочет, чтобы я вглядывался в компьютерный дисплей, в котором установлена камера, направленная на мои зрачки. Она, по ее словам, запишет мою методику обработки образов лиц.

– Нормально воспринимающие субъекты концентрируются на внутренних чертах лица и используют треугольно-пошаговое распознавание, двигаясь между глазами, носом и ртом. С другой стороны, страдающие прозопагнозией начинают с внешних черт, как то: уши и волосы. Они обычно избегают области глаз.

Вот это похоже на правду. И тут я думаю, а чем занимается Либби и где она.

Либби

Я стою в отделении нейрофизиологии и когнитивной неврологии Индианского университета в Блумингтоне, где на все мои вопросы есть ответы. Я была маленькой, когда умерла мама, и мы с папой советовались с врачами по поводу обследований. Я предоставила папе решать, делать мне их или нет. Но вот теперь я здесь и могу обратиться к кому-нибудь из врачей в белых халатах или ученых. Моя мама умерла от кровоизлияния в мозг, и мне нужно знать, умру ли я от этого тоже.

Я расхаживаю туда-сюда по коридору. Если меня обследуют, то или обнаружат у меня в мозгу аневризмы, или нет. Они или смогут вычислить и контролировать их, или же нет.

Но вот в чем штука – даже если там нет никаких аневризм, факты от этого не изменятся: я по-прежнему останусь начеку, по-прежнему буду готова и настороже, поскольку земля может остановиться в любой момент. Я пережила худшее, что только могло со мной случиться, и я не понаслышке знаю, на что способен этот мир.

Мимо меня проходит человек в белом халате и кивает мне. Я киваю в ответ.

Я думаю: «А у него ведь могут быть ответы».

Гляжу ему вслед.

Думаю: «А если бы мама была здесь, что бы она сказала?»

У меня жужжит телефон, и мне не хочется его проверять, но вдруг это Джек.

Пришло сообщение от Джейви.

Либби + не пошла в школу = спрашивает Аттикуса? Я вот что подумала. Я поняла, что, как бы плохо ни было не знать, незнание кое-что значит. С ним тоже можно что-то сделать.

А потом добавляет:

Столько же, сколько сможет сделать человек, пока он еще учится в школе в Индиане.

Джек

Я жду, пока доктор Клайн обработает результаты. Говорю себе, что все нормально. Ничего страшного. В том смысле, что как будто бы ты раньше не знал, что не узнаешь людей. Но послушай, ты же нормально живешь. Справляешься. Ты хорошо определяешь идентификаторы, и ты добился этого сам, без посторонних наставлений или помощи.

Я изо всех сил подбадриваю и успокаиваю себя, когда возвращается доктор Клайн. Она садится напротив меня и произносит:

– У тебя явная прозопагнозия. Она развивается поступательно. У тебя могут присутствовать легкие нарушения, или же ты можешь страдать почти полной лицевой слепотой. У тебя почти полная лицевая слепота. На самом деле у тебя один из самых тяжелых случаев в моей практике.

Значит, это официальный диагноз.

Я жду, что мне станет хуже, а может, даже и лучше, когда он подтвержден.

– И что теперь? Лечение есть?

Во время моих «изысканий» таковое мне не попадалось, но это не значит, что доктор Клайн, специалист-невролог, о нем не знает.

Она улыбается какой-то перевернутой и виноватой улыбкой.

– Мы, разумеется, делаем в этом направлении огромные шаги, но лечения нет. Мы экспериментируем с методиками обучения людей как можно лучше приспособиться к лицевой слепоте. Проделываем повторяющиеся тренинги с лицами. Наши подопечные занимаются ими по часу в неделю. Существует десять степеней трудности. Одни подросток, чуть помладше тебя, работает с нами пять месяцев, и его перемещения глаз стали более нормальными…

– А он узнает лица?

– Нет, но мы надеемся, что усиленные тренинги будут помогать ему в повседневной жизни.

Доктор начинает терять меня и ясно это видит. Она отворачивается и за чем-то тянется, а когда снова поворачивается ко мне, то передо мной как будто другой человек. Покончивший с прошлым и начавший с чистого листа, так сказать.

А тянулась она за муляжом человеческого мозга. При разговоре она указывает на него.

– В задней части твоего мозга, над правым ухом – вот тут – есть особая область, отвечающая за распознавание лиц…

– Латеральная затылочно-височная извилина, двенадцатое поле.

Я поднимаю руку и снова провожу пальцами по шраму над правым ухом.

– Мы можем сделать МРТ, которая даст нам больше информации. Многие страдающие прозопагнозией также с трудом опознают автомобили и окружающую местность. Они часто страдают и топографической агнозией, то есть легко теряются, блуждают и не узнают своих домов или мест, где работают. У них могут быть проблемы со слухом. Мы считаем, что прозопагнозия – это ключ к понимаю того, как мозг воспринимает объекты в целом. До поры до времени мы рассматривали мозг как единое целое, но теперь убеждаемся в том, что он состоит из отдельных механизмов, если угодно, являющихся его частями, а также в том, что эти механизмы не взаимодействуют друг с другом и что они даже не знают о существовании друг друга.

– Грубо говоря, у меня в мозгу область, отвечающая за распознавание лиц, отсутствует, повреждена или выключена? Но если я сделаю МРТ, лечения ведь все равно нет.

– Да.

Больше доктор Клайн для меня ничего сделать не может, и мы оба это понимаем.

Она произносит:

– Я предлагаю тебе рассказать об этом хотя бы в семье. Пусть твои близкие знают, что ты этим страдаешь. В конечном счете тебе станет легче жить.

Я беру телефон и отправляю Либби сообщение:

Я закончил.

И это действительно так.

– Вот еще что, Джек. Большинство страдающих эволюционной прозопагнозией ничего не ожидают от лица, в отличие от страдающих приобретенной прозопагнозией. Так же как люди с врожденной слепотой знают лишь «незрячесть», люди, родившиеся зрячими, ощущают потерю зрения совсем по-другому. Но людям с приобретенной лицевой слепотой весьма свойственно продолжать пытаться использовать лицо как ключ к узнаванию. Это инстинкт.

Я отчего-то воспринимаю эти слова как удар в грудь. Я сам во всем виноват. Если бы я тогда не забрался на крышу… если бы не пытался выпендриваться… если бы не упал… я бы здесь не сидел и не говорил бы с неврологом. Мне бы лить слезы над шестилетним собой, лежащим на лужайке, для которого мир навсегда изменится. Но вместо этого мне просто хочется побыстрее отсюда убраться.

– Спасибо, доктор Клайн. Мне пора домой.

Она жмет мне руку, благодарит за потраченное время, извиняется, что не может сделать для меня большего, словно она во всем виновата. Мне хочется сказать ей: не стоит извиняться, ведь не она же столкнула меня тогда с крыши, но вместо этого говорю:

– Удачи вам в ваших исследованиях.

– Джек?

Я оборачиваюсь и вижу женщину в очках, с широкими скулами и высокой прической. Она произносит:

– Каждый пятидесятый страдает лицевой слепотой. Может, знание этого тебе поможет. Ты совсем не одинок в своем недуге.

Либби

По дороге обратно в Амос я задаю ему вопросы о тестах, а он отвечает на них очень коротко: да, нет, да, нет. Потом мы умолкаем. Он где-то далеко, и я знаю, что он чувствует: ему хочется замкнуться в себе. Так что я больше не пытаюсь его разговорить. Мы просто едем.

Мы проезжаем пятнадцать километров без единого слова. Молчание окутывает нас, словно одеяло. Я гляжу куда-то вдаль за дорогу, но через какое-то время покров молчания становится настолько давящим, словно меня кто-то душит.

Я едва не говорю ему, что почти было тоже решилась на обследование, но вместо этого с моих губ срывается:

– Я хочу стать танцовщицей. Не такой, как в «Девчатах», а профессиональной.

К его чести, он не срывается с дороги, а отзывается эхом:

– Танцовщицей.

Он по-прежнему где-то далеко. Но я слышу, как он потихоньку вникает в мои слова.

– Когда я была маленькой – не просто младше, а действительно маленькой, – я занималась балетом. И у меня очень хорошо получалось. У меня есть фотография, где я в черном трико стою в почти идеальной пятой позиции. Фото сделали тем вечером, когда я впервые вместе со всеми выступала на сцене, и все вышло просто замечательно. А после концерта преподавательница сказала мне: «Ты никогда не станешь танцовщицей. Я могу продолжить учить тебя, но это обернется лишь пустой тратой денег твоих родителей. У тебя слишком широкая кость. Тело у тебя не для танцев. Чем раньше ты об этом узнаешь, тем лучше».

– Ух ты. Вот зараза.

– Это меня убило. Я долго не танцевала, что бы там мама ни говорила. Она предложила найти другого педагога, но что-то во мне оборвалось. Я позволила той женщине это разрушить. – Я смотрю на его профиль, обращенный на дорогу. – Но она не смогла убить во мне желание танцевать. Никто не скажет мне, чтобы я больше не танцевала. Никто не должен говорить, что ты можешь, а что нет. Даже ты сам.

Мы снова едем в молчании, но атмосфера улучшилась. Настроение у него поднялось, и он спустился на землю.

– У моего отца роман на стороне.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, и все. Это миссис Чапмен. Из школы.

– Миссис Чапмен, которая учительница химии?

– Она самая.

– Правда? – Кроме молодости, в миссис Чапмен нет ничего такого, что бы кричало: «Возьми меня в любовницы!» – А тебе приходится видеться с ней в школе.

– Да.

– В том смысле, что тебе приходится сталкиваться с ней в школе.

– Да.

– Вот стерва.

– Мне очень жаль, что люди подкалывают тебя насчет твоего веса. Очень жаль, что я сделал то, что это усугубило.

– А мне очень жаль, что тебе приходится встречаться с Кэролайн Лашемп.

Он смеется, и внезапно в машине теплеет, в ней начинает потрескивать электричество.

– Я больше с ней не встречаюсь. – Эти шесть слов окружают нас, повисая в воздухе, пока он не добавляет: – Жаль, что друзья могут оказаться гадами.

– Мне очень жаль, что ты не можешь узнавать знакомых тебе людей. Если бы мог, то выбирал бы себе друзей получше. – Он снова смеется, но не так громко. – Посмотри на это с другой стороны – если что-то действует тебе на нервы или достает, то на следующий день он сделается новым человеком. Другим человеком.

– Вроде того.

Теперь он не смеется.

Мы подъезжаем к указателю «Амос – 7,5 км».

Он говорит:

– Можно ехать и дальше.

– Прямо в закат?

– А почему бы и нет?

И тут я вдруг словно смотрю на нас с высоты – два изгоя, Джек Масселин и Либби Страут, сидящие вместе на передних сиденьях ублюдочной старой машины, его нога в нескольких сантиметрах от ее, руки на руле, дышащие одним воздухом, думающие об одном и том же, делящиеся друг с другом тем, чем с другими никогда бы не поделились.

Он снова смотрит на меня и говорит:

– Как тому, кому недавно поставили диагноз «прозопагнозия», мне сказали, что я не распознаю лица, как нормальные люди. Например, я избегаю области глаз. Но кажется, я совершенно спокойно смотрю тебе в глаза. На самом деле мне нравится в них смотреть. Очень.

Наши взгляды встречаются.

В том смысле, что смыкаются.

И я представить не могу, как мне отвести взгляд.

– На дорогу смотри, – говорю я, но он едва меня слышит.

Джек

Я думаю о том, как к ней подкатить. Это же так просто – съехать на обочину, наклониться к ней, коснуться щеки, наклониться еще ближе (так близко, чтобы она чувствовала мое дыхание), посмотреть ей в глаза, проникновенно, может, легким движением отвести волосы от ее лица. Проделать все, чему я научился, чтобы стать Желанным Парнем.

Голова у нее повернута, так что я вижу лишь ее волосы. Когда она снова заговаривает, голос ее звучит как-то хрипло, чуть взволнованно, и в нем слышится что-то еще.

Это «что-то еще» означает:

Может, ты ей тоже нравишься.

Из чего следует: она, наверное, тебе нравится.

Потому что тоже кому-то нравиться указывает на взаимность по отношению к чему-то уже существующему.

В том смысле, что она сначала понравилась тебе.

В том смысле, что мне нравится Либби Страут.

Вот зараза, а нравится ли она мне?

А поскольку я думаю о раке, о том старикане из Сан-Франциско с лицевой слепотой, о докторе Клайн, аневризмах и о том, что, если разобраться, мы так многое в жизни не контролируем, то решаю проконтролировать хоть что-нибудь.

Я наклоняюсь и беру ее за руку. Рука у нее мягкая, теплая и ложится в мою ладонь как влитая, и, если честно, я на самом деле ничего не жду такого, но вдруг на меня нападает дрожь, как будто меня подключили прямо к солнцу.

Мы таращимся на свои руки, словно видим их впервые в жизни.

Я как-то смутно припоминаю, что веду машину, так что перевожу взгляд на дорогу, но руку ее не отпускаю. Я поглаживаю ее по коже большим пальцем, и можно почти ощутить электростатический разряд, электрический ток, проскакивающий между двумя соприкоснувшимися заряженными объектами. От этого электростатического разряда могут посыпаться удивительные искры, но он может также причинить бедствия вроде взрыва угольной пыли или газа. В отличие от Кэролайн, которая по большей части состоит из газа и угольной пыли, здесь нет никаких бедствий.

Либби осязаема. Она реальна. И пока я держу ее за руку, она не исчезнет у меня из виду.

Либби

Он сворачивает с шоссе на дорогу, ведущую в Амос. Мы проезжаем торговый центр, дилерскую площадку «Форда», потом еще один центр, сетевые рестораны. Проезжаем мимо домов в викторианском стиле на Мэйн-стрит, небольшого исторического музея, четырех центральных кварталов и здания администрации. Минуем школу, колледж, морг и, наконец, въезжаем в мой район.

Нравится ли мне Джек Масселин? В том смысле – так же, как я ему?

В какой-то момент мне придется выйти из машины, пройти по дорожке, открыть дверь и войти в дом. Придется закрыть за собой дверь: я останусь внутри, а он – снаружи, а потом он пойдет обратно по дорожке от дома, снова сядет в машину и уедет. Я отправлюсь к себе в комнату, лягу на кровать и примусь гадать, случилось ли все это на самом деле, или же я все это насочиняла, и как я ко всему этому отношусь.

Он останавливается и выключает двигатель, и мы снова таращимся на наши руки. Я не поднимаю взгляд, потому что, если я это сделаю, он, наверное, сделает тоже самое, а что, если он меня поцелует?

Тогда я могу просто разлететься на миллион сверкающих и ярких частичек света.

Джек

Я хочу, чтобы она подняла взгляд. «Подними глаза, – думаю я. – Подними глаза. Подними».

У меня жужжит телефон, и мы оба вздрагиваем. Это будильник, уведомляющий, что у меня осталось лишь тридцать минут до того, как все вернутся домой. Вот черт.

Она даже не дожидается, пока я его выключу, роняет мою руку, словно это горячая картофелина, и выскакивает из машины. Очарование мгновенно исчезает, а я сижу и думаю: «Какого черта я делаю?»

Я едва не уезжаю, но тут же вылезаю из «Ленд Ровера», а она уже на крыльце. Впервые за весь год я чувствую, что наступает осень. Воздух прохладный, и от этого я думаю о кострах, но рука у меня еще теплая. Я сую ее в карман, и она обжигает мне кожу сквозь джинсы.

Либби говорит:

– Спасибо, что довез меня до дома.

И я явственно слышу – она волнуется.

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Ты самая удивительная из всех на свете. Ты другая. Ты – это ты. Всегда. Кто еще может так сказать, кроме разве что Сета Пауэлла, а он дурак. А ты, Либби Страут, вовсе не дура.

Она упирает пальчик мне в грудь.

– Я действительно тебе нравлюсь.

– Что?

– Джеку Масселину нравится толстушка, но ты еще не до конца это осознал.

«Ладно, – думаю я. – Посмотрим, что и как пойдет».

– Я не говорю, что ты права, но что если я это осознаю?

– Тогда, похоже, нам придется с этим что-то делать.

С этими словами она заходит в дом и закрывает за собой дверь.

Либби

Я стою в прихожей, и сердце у меня то выпрыгивает из груди, то замирает. Я слышу его по ту сторону двери. Я чувствую его там. Я точно определяю момент, когда он уходит: две минуты спустя, потому что воздух вокруг меня снова становится нормальным, а не опасным и насыщенным электричеством, из которого в любую секунду может ударить молния. Когда он уезжает, сердце у меня по-прежнему рвется из груди.

Джек

Я думаю рассказать об этом, когда мама передает салат, когда Дасти декламирует строчки своей роли из «Питера Пэна», когда папа передает макароны с сыром: «У меня прозопагнозия. Это официальный диагноз. Меня сегодня проверял невролог».

Никто не знает, что меня целый день не было дома, кроме Маркуса, который все время выдает штучки вроде: «Я сегодня позвонил домой, но трубку никто не снял. Ты что же, спал, Джек? Ты, наверное, заснул, да? А то обязательно бы снял трубку?» Он провоцирует меня на ответы, пытаясь вывести из себя. Когда мама с папой не видят, я показываю ему средний палец.

Папа все-таки замечает и говорит:

– Эй! Только не за столом.

Мне хочется сказать ему, чтобы он помалкивал. Хочется сказать: «Уж кому-кому, а не тебе другим выговаривать».

Но я в каком-то странном приподнятом настроении, несмотря на доктора Амбер Клайн и на свои испорченные мозги. Так что я не говорю ни слова ни отцу, ни Маркусу, что гораздо больше, чем каждый из них заслуживает. Остаюсь замкнутым в себе, заново переживая поездку туда, потом путь домой, наши переплетенные с Либби руки, как она мне улыбнулась и как сказала:

«Тогда, похоже, нам придется с этим что-то делать».

После ужина я сижу в подвале и работаю над роботом «Лего», пытаясь целиком погрузиться в процесс создания чего-то, но единственное, что я создаю, – это величайшую в мире кучу разномастных деталей от робота. Здесь начинается самый трудный этап моего проекта. Как только я точно понимаю, что хочу собрать, остается лишь выбрать нужные детали и соединить их вместе в правильной последовательности. Но сейчас у меня не клеится. У меня в голове пятьдесят мыслей о пятидесяти разных роботах, но ни один из них мне или не подходит, или недостаточно оригинален.

Я слышу чьи-то шаги, и с лесенки раздается голос:

– Ты и вправду болел сегодня?

Дасти.

– Ерунда, не грипп.

– Хочешь об этом поговорить?

– У меня все нормально.

Он подходит ко мне и принимается перебирать детали, разбросанные на рабочем столе и на полу. Я спрашиваю:

– Хочешь о чем-нибудь поговорить? Люди все такие же вредные?

– У меня тоже все в порядке. Я – Питер Пэн.

И тут я все понимаю. Ему хочется побыть в настоящем. У плохих полос в жизни есть особенность всегда возвращаться и делать это слишком часто.

Я поднимаюсь к себе в комнату и вылезаю в окно, потом на дерево и на крышу. Ложусь на спину и гляжу в небо. Я думаю, что это то же самое небо, на которое я смотрел в шесть лет, еще до того. Вообще-то тем же самым небо быть не должно из-за того, что случилось. Оно должно выглядеть совершенно по-другому.

Маркус играл во дворе. Я залез на крышу, чтобы смыться от него и от мамы, которая всегда велела мне за ним присматривать. Залезть наверх оказалось труднее, чем я ожидал. Это меня удивило. И на крыше оказалось очень грязно – птичий помет, какие-то ветки и мяч для софтбола, пролежавший там, наверное, лет двадцать. Крыша у нас на доме не плоская, с наклоном, и я добрался до самого гребешка, откуда стал разглядывать улицу и весь район. Я держался одной рукой, и как раз тогда на меня посмотрел Маркус, а я отпустил руку, потому что хотел показать ему, что я сильный, бесстрашный и большой, а он таким никогда не станет.

Нужно меньше секунды, чтобы упасть с почти четырехметровой высоты, но мне показалось, что падение длилось целую вечность. Говорят, что в момент падения память распахивается настежь. Ты видишь то, о чем обычно не думаешь, чего не видишь и не помнишь. В моем случае это было мамино лицо – точнее, ее глаза. Я не помню, какими они были в тот момент, когда я их увидел, но я помню, что точно их видел.

Либби

– Алло?

– Это Джек. Я думал о том, что ты сказала.

– Я много чего говорю. Поконкретнее можешь?

– Я думал о том, что ты сказала, что нужно что-то делать касательно всей этой ситуации с ты-нравишься-мне-я-нравлюсь-тебе.

– Я никогда не говорила, что ты мне нравишься.

Молчание.

– То, что ты только что слышала, – это последний стук моего скоропостижно скончавшегося сердца.

– Говоря гипотетически, если – я не утверждаю, что это так, – но если бы ты мне нравился, как бы ты себя в таком случае вел?

– Я бы, наверное, захотел взять тебя за руку.

– Наверное?

– Гипотетически, да. Мне бы однозначно гипотетически захотелось взять тебя за руку.

– Ну, ладно, я бы, наверное и гипотетически, тоже бы взяла тебя за руку.

– Я бы также гипотетически захотел пригласить тебя в кино, хотя кино мне вообще-то не нравится из-за всей этой ситуации с путаницей лиц.

– Какое кино?

– То есть какой фильм?

– Мне нужно знать, захочется ли мне его посмотреть.

– А не достаточно ли просто побыть со мной рядом, гипотетически держась за руки в темноте?

– Мне по крайней мере нужно знать, что за фильм мы станем смотреть.

– Ага. По-моему, там должно быть всего понемногу. Комедии. Драмы. Действия. Тайны. Романтики. Любви.

– Похоже на по-настоящему хороший фильм.

– А ты будешь во время сеанса держать меня за руку?

– Наверное.

– Ладно. Пока что приму «наверное». Мне бы также хотелось пригласить тебя поужинать, до фильма или после, как скажешь, и абсолютно точно хотелось бы проводить тебя до дома.

– А если мне захочется протанцевать до дома?

– Я твой покорный слуга.

Ой ли? Серьезно? Мое сердце выпрыгивает из комнаты, скачет по коридору за дверь прямиком на улицу.

– Но после того как я протанцую с тобой до дома, мне бы захотелось тебя поцеловать.

– Да?

– Точно.

Теперь моего сердца на земле уже не найти. Я вижу, как оно пролетает мимо Луны и звезд и исчезает в другой галактике.

– Гипотетически.

– Ну, ладно, я бы позволила тебе себя поцеловать.

– Гипотетически.

– Нет. Однозначно.

Когда мы заканчиваем разговор два часа спустя, на дисплее часов уже 01.46. Остаток ночи я лежу и жду, пока сердце вернется на место у меня в груди.

Следующие восемь дней

Джек

В понедельник за обедом я сижу напротив Кама и Сета, которые прижались друг к другу локтями. Я набрасываю варианты оформления робота Дасти, и меня впервые охватывает вдохновение – я вижу все это и наконец-то знаю, что делаю, и кровь стучит в висках, а сердце в груди, словно я только что пробежал марафон и прорвался к финишу. Ничего, ровным счетом ничего не может остановить моего творческого порыва, пока Сет не произносит:

– Слушай, мы тут с Камом нашли кое-что, что поможет тебе в твоей ситуации.

Я поднимаю на него несколько затуманенный взгляд, потому что мысли мои находятся на лежащей передо мной бумаге, а не в школьной столовой. Сет скалится, как шакал, и что бы ни было у него на уме, я это слушать не желаю.

Однако я спрашиваю чертовски осторожным тоном:

– В какой такой ситуации?

Сет изо всех сил тычет Кама локтем в бок, отчего тот рассыпает жареную картошку, которую собирался заглотить.

– Черт тебя подери, Пауэлл.

– Я вчера вечером кое-что нарыл, – продолжает Сет и достает из кармана листок бумаги.

– Господи! Порнуха? – Надо было сообразить. Я снова принимаюсь рисовать.

– Да нет же! – На самом деле у него хватает духу обидеться, хотя, насколько мне известно, Сет считает, что Интернет изобрели ради двух вещей: порнухи и покера. – Номер один. С ними легко говорить.

– С кем легко говорить? – Я продолжаю делать наброски.

– С толстыми девчонками. – Я так резко вскидываю голову, что чуть не сворачиваю себе шею. Он пытается сохранить серьезный вид, но сдержаться не может – уже хихикает.

– Номер два. Красивые женщины не всегда милые.

– Это точно, – вставляет Кам.

– Ты что мне такое тут читаешь? – спрашиваю я.

– «Десять главных причин встречаться с толстыми девчонками». В онлайне нашел. – Он помахивает бумажкой, потом снова подносит ее к лицу, что-то читает про себя и начинает завывать. Я пытаюсь выхватить у него листок, но он заводит его за голову. – Номер три…

Кам вырывает у него бумажку и подает мне. Я комкаю ее в шарик и собираюсь швырнуть через зал в мусорную корзину, но мне не хочется, чтобы ее кто-то оттуда выкопал, так что я сую ее себе в задний карман. Нагибаюсь через стол и даю Сету по лбу.

Тот продолжает смеяться.

– Придурок, – говорит Кам и запихивает в рот остатки жареной картошки.

Я знаю, Сет думает, что всех рассмешил, но внутри у меня все горит, словно я вдохнул дым с лесного пожара.

– Оставь ее в покое, брат. Я серьезно.

– Ух ты. Конечно, конечно, хозяин. Как изволите.

Он вытирает слезы с глаз и пытается отдышаться. С минуту он сидит спокойно, а потом, хихикнув, снова разражается хохотом.

Я пытаюсь не обращать на это внимания. Кому какое дело, что они думают? Я говорю себе, что дело не в том, что она толстая. Не это меня волнует. Я вообще не волнуюсь. Просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Оставили нас в покое. Но в голове мелькает мысль: «А если у тебя это несерьезно? А если это твой идентификатор?»

– Ты круглый идиот, Сет Пауэлл, – заявляю я, собираю свои наброски, недоеденный обед и ухожу от них подальше.

Либби

Список подавших заявки на кастинг в спортивно-танцевальный коллектив «Девчата» висит на двери кабинета Хизер Алперн. Пока что записались семь девушек. Я – номер восемь. Джейви подает мне ручку, я наклоняюсь и вписываю свое имя. За спиной слышится:

– О Господи, ты тоже решила попробовать?

Кэролайн Лашемп смотрит на меня сверху вниз с такой жуткой притворной улыбкой, что делает ее похожей на королеву красоты, ставшую серийной убийцей.

Я отвечаю:

– О Господи, откуда ты узнала?

Она, хлопая глазами, пялится на меня, потом на мое имя в списке, затем на Джейви и снова на меня.

Я продолжаю:

– Только представь – мы можем оказаться в одной команде. – И тут я обнимаю ее своим самым плотным захватом. – Увидимся на кастинге!

От смеха Джейви еле держится на ногах. Она петляет по коридору, словно пьяная. Наконец она выпрямляется и перестает хохотать, чтобы спросить меня:

– Так что ты решила насчет ситуации с Аттикусом? Обследовалась или нет?

– Не обследовалась. Я решила, что ему все-таки лучше было знать.

– Как всегда.

На вождении нас распределяют по трое на машину, и поскольку группа состоит в основном из десятиклассников, оставшиеся девятиклассники оказываются вместе: Бейли, Тревис Кирнс и я.

Я почти уверена, что Тревис под кайфом. Он то и дело выдает с заднего сиденья комментарии типа:

– Давай жми, толстуха… Лети как ветер… Разгони ее… Покажи всему миру, на что ты способна… Надави своей прекрасной ножкой на педаль газа… Отправь нас на луну, сестрица… или хоть в Инди… Отвези нас в Инди… Отвези нас в Инди… В Инди… Инди… Инди… (Дальше неразборчивые слова, сопровождаемые безумным смехом.)

Бейли с ним на заднем сиденье, и она буквально вжалась в дверь, чтобы держаться от него как можно дальше. Однако, оставаясь верной себе, она продолжает улыбаться. Мистер Домингес во всей своей мужественности сидит на пассажирском месте. Я за рулем и ничего не могу с собой поделать – я вся горю. Руки пощипывает, и какой-то сумасшедший жар поднимается верх по ногам к животу и заливает грудь. Я словно вся пылаю, но в каком-то смысле это говорит мне, что я ЖИВУ.

Нужно понять, что долгое время я думала, что никогда не смогу водить машину, бегать или делать то, с чем с легкостью справляются мои ровесники каждый день. Мой мир состоял из кровати и дивана, а чуть позже, когда я уже не могла свободно перемещаться между ними, я сутки напролет лежала в кровати, читала, бесконечно смотрела телевизор, бродила по Интернету и, да, ела. Иногда с улицы доносились голоса Дина, Сэма и Кастиэля, а если удавалось сесть попрямее, я могла наблюдать через окно, как они играют в теннис, в футбол или в пятнашки. Я видела, как Дин и Сэм уезжали на танцы или на свидания (в моих фантазиях – на свидания со мной). Я наблюдала, как самый младший, Кас, лазил по окружавшим дом деревьям. Я подслушивала, как они разговаривали по телефону, ссорились и мирились. Иногда я видела Каса в нашем дворе глядящим в мое окно и сидела очень смирно, надеясь, что он уйдет, потому что, когда ты за кем-то подглядываешь, это одно, а когда подглядывают за тобой – это совсем другое.

И вот я веду машину и поэтому совсем не против того, чтобы Тревис что-то там бормотал или Бейли расспрашивала меня о нас с Джеком, и есть ли между нами что-то серьезное, и есть ли Джек и Либби в любом смысле, форме или сути, о которых она должна знать. Мистер Домингес резким голосом дает мне указания и в какой-то момент прикрикивает на сидящих сзади, чтобы те заткнулись.

Хотя я за рулем впервые в жизни, у меня неплохо получается. Как будто без усилий. Я чувствую себя в машине КАК ДОМА. И в какой-то момент меня словно ударяет – я рулю.

Да, я действительно веду машину. Как нормальный человек. Как проезжающий мимо меня водитель на другой полосе. Как водитель впереди меня. Как все те, что идут по тротуару, у кого, наверное, есть машины и водительские права. Я ВЕДУ МАШИНУ!

Это еще одно, чем я никогда не смогу поделиться с мамой, и, не отдавая себе в этом отчета, я плачу. Мне ее очень не хватает, но погляди на меня за рулем, когда я везу нас по улице. Погляди, как я стою на светофоре. Погляди, как закладываю поворот.

Мистер Домингес спрашивает:

– Ты что делаешь, черт подери?

Не отводя взгляда от дороги, я отвечаю:

– Я плачу. И еще веду машину. Я плачу и веду машину!

От этих слов я плачу еще сильнее и от счастья, и от горя.

Бейли подается вперед и сжимает мне плечо, и я слышу, как она хлюпает носом. Домингес спрашивает:

– Может, остановить машину?

– Ни за что! Хочу рулить целыми днями!

Я вдруг начинаю говорить только восклицательными предложениями. Потом смотрю в зеркала и, хотя Домингес ничего мне не говорил, пробираюсь к выезду на шоссе, потому что не могу удержаться. Мне нужно пришпорить эту машинку.

– Дави в пол! – орет Тревис, и Бейли взвизгивает, когда ее отбрасывает на спинку сиденья.

Я все еще плачу, но теперь еще и смеюсь, потому что я свободна, и этого, наверное, никому из них не понять.

– Вы понятия не имеете, что значит сидеть запертым в четырех стенах, как теленок, – говорю я мистеру Домингесу. – Это лучший день в моей жизни!

Даже мне мой смех слышится безумным, но это не так. Я смеюсь громко, искренне и бесконечно, словно я могла бы смеяться с этой секунды до конца дней своих без остановки.

Как бы смешно это ни звучало, но это действительно так. Это лучший день в моей жизни. Теперь я на шоссе, и все со свистом несется мимо меня, но потом я сама несусь со свистом вместе со всеми, словно здесь мое место в этом мире. Словно я могла бы нестись до самых облаков, движимая счастьем и свободой.

Кто-то включает музыку – песню «Все нормально» группы «Фри». В зеркало заднего вида я замечаю, как Тревис трясет головой, а бедная Бейли вцепилась в спинку моего сиденья, и ее белокурые волосы развеваются по всему салону. А песня все играет, пока я выполняю перестроения из ряда в ряд, играет так долго, что в конечном счете все мы, даже Бейли, хором подхватываем припев.

За два квартала до школы мистер Домингес заставляет нас поднять оконные стекла и сесть прямо. Но когда я въезжаю на стоянку, мы все еще поем.

Джек

После встречи членов кружка по обсуждению проблем мы с Либби вместе выходим из спортзала. Мы поднимаемся по лестницам и шагаем по коридорам, бок о бок, а затем проходим на стоянку. Мне хочется взять ее за руку, но я этого не делаю, и мой мозг цепляется за эту мысль. Почему бы тебе не взять ее за руку? Кешон, Наташа и остальные идут впереди нас, так что остались только мы с Либби.

Я говорю:

– Я тут подумал, гипотетически выражаясь, может, мы с тобой в выходные куда-нибудь сходим?

Она или притворяется, что обдумывает, или же на самом деле обдумывает это.

– Не торопись. У тебя есть на ответ приблизительно две минуты.

– Пока не снимется предложение?

– Пока я снова тебя не приглашу.

Она одаривает меня вкрадчивой и соблазнительной улыбкой, а потом низким грудным голосом отвечает:

– Я гипотетически полагаю, что это было бы весело.

Либби

Джек появляется на пять минут раньше. Волосы у него, как всегда, львиной гривой, но они мокрые, словно он только что вышел из душа, и я сижу рядом с ним на диване, и от него пахнет мылом и как-то очень по-мужски. Я стараюсь не смотреть на его руки, лежащие на коленях, на то, как его кожа кажется еще более золотистой на фоне темно-синих джинсов.

Я предупредила папу о том, что приедет Джек. Что Джек – мой друг. Что Джек приглашает меня на МОЕ ПЕРВОЕ В ЖИЗНИ СВИДАНИЕ. Да, тот самый Джек, которого ты видел в кабинете директора.

Я дышу через раз, когда мы сидим втроем (вчетвером, включая Джорджа, щурящегося на Джека со спинки папиного кресла) в неловком треугольнике, где «о многом не говорится». Папа с Джеком болтают, причем говорит в основном Джек. Папа смотрит на него так, словно пытается разгадать его истинные намерения. Он не очень-то открыт и добродушен, но и не груб, за что достоин благодарности.

Но тут Уилл Страут произносит:

– Можешь себе представить, как я удивился, когда Либби мне сказала, что хочет пойти с тобой на свидание?

– Могу.

– Я знаю, что у меня замечательная дочь, но вопрос в том, знаешь ли об этом ты.

– Я в этом убеждаюсь.

– Она, похоже, доверяет тебе и хочет, чтобы я тебе тоже доверял.

– Я понимаю, почему вы бы мне не доверяли. Все, что я могу сделать, это попытаться доказать и показать себя с лучшей стороны вам обоим, сэр.

– Ты можешь привести мне три веские причины, почему я должен отпустить ее с тобой сегодня вечером?

– Я вел себя, как подонок, но я не подонок. У меня и в мыслях не было обидеть вашу дочь. Я никогда намеренно не обижу вашу дочь.

Папа смотрит на меня, и я пытаюсь ответить ему взглядом, говорящим: «Пожалуйста, прости его и отпусти меня, чтобы я не умерла старой девой, к тому же он мне нравится, даже если ты думаешь, что это звучит безумно, пожалуйста, пожалуйста, поверь мне».

Он спрашивает Джека:

– И куда ты планируешь повести мою дочь сегодня вечером?

Он повторяет словосочетание «моя дочь», словно пытается, чтобы его до конца поняли. ЭТО МОЕ ДИТЯ, ПЛОТЬ ОТ ПЛОТИ И КРОВЬ ОТ КРОВИ. ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я С ТОБОЙ СДЕЛАЮ, ЕСЛИ ТРОНЕШЬ МОЕГО ЕДИНСТВЕННОГО РЕБЕНКА?!

– Я думал, мы сходим в кино, а потом где-нибудь перекусим.

– Ты доставишь ее домой к одиннадцати вечера.

Я:

– Я уже в девятом классе.

Папа:

– Да, в девятом.

Я:

– А как насчет полуночи?

Папа:

– А как насчет половины одиннадцатого?

Я (Джеку):

– Мне нужно быть дома к одиннадцати.

Джек (смеется):

– Не проблема. Обещаю доставить ее домой к этому времени, если не раньше.

Не очень раньше, думаю я.

Папа спрашивает его:

– Когда ты в последний раз делал своей машине техобслуживание?

Вот теперь я не пойму, то ли он подшучивает над Джеком, то ли он говорит всерьез. Пытаюсь отправить ему телепатическое послание: «Пожалуйста, перестань. Пожалуйста, смягчись». Есть большая вероятность того, что он поломает все мои шансы, прежде чем я смогу это сделать, и, наверное, Джек не последняя моя возможность обрести любовь не-родственника, но прямо сейчас он явно моя лучшая возможность, и к тому же он мне действительно нравится.

Мне нравится Джек Масселин.

– В августе. Я вообще-то довольно рукастый, так что все сделал сам.

Папа внимательно изучает его, кажется, всю мою оставшуюся жизнь.

– Знаешь, мы с твоим отцом вместе учились. Мы играли в одной футбольной команде в средних и старших классах.

Это не совсем «я так польщен тем, что ты пригласил мою дочь на свидание», но хоть что-то.

В машине я говорю:

– Извини, что папа с тобой так.

– Ты что, шутишь? У него были все основания выгнать меня пинком под зад. На его месте я бы близко не подпустил меня к тебе.

Но мне слышится: «Я просто хочу быть рядом с тобой, Либби Страут. Я хочу всю тебя зацеловать».

Джек говорит:

– Он просто хочет тебя защитить – так и надо, особенно после той моей выходки. Я бы повел себя точно так же, если бы у меня была дочь.

Но мне слышится: «Я всегда стану тебя защищать. Я всегда стану заботиться о тебе и о нашей дочери, которая у нас родится после того, как мы поженимся, и я буду вечно тебя любить».

Я в той же машине, только через пятнадцать лет, в будущем, где-нибудь далеко от Амоса. Джек Масселин все так же сидит рядом со мной, только на заднем сиденье едут наши дети или, может, один ребенок – дочка, – а моя рука лежит у него на ноге. Я смотрю на его ногу, а потом на лежащие на руле руки. Ручаюсь, что ты будешь замечательным отцом.

Я не уверена, куда мы едем, но мы направляемся в восточную часть города, где расположены рестораны и кинотеатр. Там мы с папой жили до тех пор, пока не пришлось разрушить наш дом, чтобы спасти меня.

Словно читая мои мысли, Джек спрашивает:

– Ты вроде бы жила в этом районе, нет?

– Когда-то. Так куда мы едем?

Он улыбается мне, и я просто таю на сиденье. Внутри у меня делается тепло и мягко, и я цепляюсь за это чувство, потому что оно не из тех, что я ощущаю все время. Быть счастливой – это нормально, слышу я голос Рейчел. Это нормально – позволить себе наслаждаться хорошим.

Может, сегодня та самая ночь. Моя сексмарафонская ночь, как у Полин Поттер. Джек Масселин, ты можешь стать моим первым.

Он отвечает:

– Я думал, мы заедем куда-нибудь поесть, а там видно будет.

Но он также мог бы сказать: «Я прокачу тебя на луну и обратно, а пока мы в вышине, я соберу тебе на память охапку звезд».

И я вдруг думаю о дочери, которую нам суждено обрести. «Беатриче, – думаю я. – Мы назовем ее Беатриче».

Мы проезжаем мимо «Оливкового сада», «Эпплби» и «Красного омара», открывшегося месяц назад. Я мысленно перебираю все рестораны в городе – их не так много, – но мы проезжаем мимо них. Я было думаю, что он сейчас развернется и отвезет меня домой – ни вечера, ни свидания. Или, возможно, направится в Огайо, где никто не узнает ни его, ни меня, ни нас.

Но тут мы выезжаем из Амоса, и у меня немного сжимается сердце, что говорит мне, что я вообще-то от него такого не ожидала, и теперь он делает это – осторожно, тайком вывозит меня из города, словно дочь богатого нефтяного короля.

– Куда мы едем? – спрашиваю я таким идеально ровным голосом, словно его полсотни раз перед этим специально расплющивали.

– В Ричмонд.

– В Ричмонд?

Звучит это так, словно я говорю: «ТЫ ЧТО, СОВСЕМ? ШУТКИ СО МНОЙ ШУТИШЬ? В РИЧМОНД?! МОЖЕТ, ПРОСТО ПРИВЯЖЕШЬ К МОЕЙ НОГЕ ВАЛУН И СБРОСИШЬ МЕНЯ В РЕКУ?»

– Да, в Ричмонд. Я вовсе не собираюсь вести тебя на какую-то из городских помоек. Совсем нет.

Джек

«Королевская пицца Клары» – своего рода заведение знаковое. Там делают лучшую пиццу на много километров вокруг, а в зале стоит красный двухэтажный автобус. Там всегда многолюдно, но я заказал место заранее. Мы можем сесть в автобусе или наверху за угловой столик, у которого сбоку стоят качели. Либби выбирает качели.

Мы движемся между столиками, Либби идет впереди меня, и я вижу, как на нее таращатся. Такое случается, когда я с Кэролайн, – люди на нее пялятся. Но пялятся они на Кэролайн потому, что с виду она высокая и сексуальная девица.

Пока мы идем, я замечаю, где проход слишком узкий, где Либби придется протискиваться. Я предлагаю пойти первым, потому что так я смогу выбрать путь, где ей не придется насчет этого волноваться. Я расчищаю дорогу, и посетители таращат глаза, а я ловлю себя на мысли, что до недавнего времени был одним из них. Может, и не хихикал, но сидел рядом. Я не знаю, что чувствовать или делать, так что таращусь в ответ. Я их знаю или не знаю? Мне нет до этого никакого дела. Они глядят на меня и на нее, и сидящие за столом мальчишки начинают говорить гадости. Слышит ли она их? Не разберу. Наверное. Я откидываю голову назад. Такое движение, хочется думать, делает мою прическу в двадцать раз больше, а меня самого – на три метра выше. Я сурово смотрю на них, и они затихают.

Наверху Либби усаживается на качели, а я могу сесть по ту сторону стола или рядом с ней. Я думаю: «Да пошли они все, те, кто пялится», – и спрашиваю:

– Здесь не занято? – и кивком указываю на качели.

– Тебе не обязательно.

– Что?

– Садиться рядом со мной.

– Подвинься-ка, сестрица.

Она чуть подвигается, и мы принимаемся раскачиваться, прямо как на крыльце летним днем. На каждом столе стоит настоящий телефон – старомодный, с проводом. Позвонив и сделав заказ, я беру ее за руку и говорю:

– У меня ладони взмокли.

– Почему?

– Нервничаю.

– Почему?

– Потому что я сижу рядом с тобой на качелях, и ты такая красивая.

Она смущается, словно не уверена, воспринимать ли это как комплимент. Но потом отвечает:

– Спасибо.

Быть с ней на людях – совсем не то, что быть с глазу на глаз. Во-первых, вокруг слишком много народу. Во-вторых, я начеку, готовый врезать любому, кто попробует начать насмехаться над ней или надо мной. В-третьих, все заставляет меня думать о ее весе так, как я о ней по-настоящему не задумывался до этого момента.

Мы сидим в молчании, так что решаю рассказать ей о докторе Амбер Клайн, о тестах и обо всем, что не рассказывал о том времени, когда я был Джеком Масселином, подопытной крысой. Либби ничего не говорит, но я чувствую, что она внимательно слушает. Она склонила голову чуть набок, и я вижу, что глаза ее все впитывают.

Наконец она спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь?

– Так же. Может, чуть хуже. Может, чуть лучше.

– Ты собираешься сказать родителям?

– По-моему, нет. А какой смысл, верно? Ведь никто из нас ничего не сможет сделать, разве что загрузить мне прямо в мозги программу по распознаванию лиц. От того, что я им расскажу, волшебное лекарство ведь не появится. Это доставит им еще больше неприятностей и волнений.

– Извини. Мне хотелось, чтобы они смогли что-то для тебя сделать. Не потому, что твой мозг не такой потрясающий, как он есть, а потому, что от этого тебе станет легче.

Теперь моя очередь молчать. Я сижу и смотрю на нее, пока остаемся только мы с Либби и никого на многие километры кругом. Больше всего мне хочется ее поцеловать. Я почти что это делаю, но тут появляется официантка с нашим заказом.

Пока мы едим, Либби смотрит по сторонам, потом наконец глядит на меня и спрашивает:

– В Ричмонд, да?

Что-то в ее голосе заставляет меня поставить бокал на стол.

– Я думал, тебе понравится у Клары.

– Мне действительно нравится у Клары. Просто, знаешь, я бы чувствовала себя лучше, если бы мы пошли куда-нибудь в Амосе. – И тут она переводит взгляд на автобус.

Я говорю:

– Послушай, я, может, и стану скрывать то, что не различаю лица людей, но это не значит, что я хочу скрывать все в своей жизни. Это не значит, что я хочу скрывать тебя. Я никогда не стану тебя скрывать, если это то, о чем ты думаешь.

Говоря это, я спрашиваю себя: «Я и вправду это делаю?»

Она начинает моргать и глядеть в стол, в меню, только не на меня.

– Вот черт. Ты так и подумала. Что я тебя привез сюда потому, чтобы мы ни на кого не наткнулись.

– Нет.

– Это хорошо, потому что это было бы настоящим сумасшествием.

Так зачем ты ее сюда привез, урод?

– То есть да.

– Ага, потому что это была бы вовсе не шиза. – Теперь наши взгляды встречаются. – Ладно, – продолжаю я. – Все понятно. Я король уродов, и ты мне веришь, но и не веришь одновременно. Ты плохо меня знаешь, чтобы понять, как глубоко проникает уродство.

И все это время я спрашиваю себя: «А как глубоко проникает уродство? А что, если глубже, чем ты думаешь?»

Она отвечает:

– Может, и нет.

И я ненавижу этот осторожный, зажатый тон, потому что между нами словно забор вырастает.

– Послушай. Я привез тебя сюда, потому что ты достойна лучшего, чем какие-то поганые сетевые рестораны в Амосе. Я привез тебя сюда, потому что, когда мне было шесть лет, я упал с крыши нашего дома и отец тайком протащил мне в больницу пиццу от Клары. И эти воспоминания теперь для меня большая редкость – те, где мой отец по-настоящему прекрасный человек. Я привез тебя сюда, потому что это было первым местом, куда мне захотелось пойти после выписки из больницы, когда я смог сидеть более-менее прямо. Я привез тебя сюда, потому что это одно из немногих мест в радиусе девяноста километров, если не во всей Индиане, которое не скучное и не банальное. Потому что ты не скучная и не банальная.

И я понимаю, что каждое слово – чистая правда.

Я тянусь через забор и беру ее за руку. Я целую костяшки ее пальцев, одну за другой. При этом я думаю: «Как так получилось, что эта девушка так много для меня значит?»

– Либби Страут, тебя надо видеть.

– Люди не могут меня не видеть, – отвечает она, глядя на скатерть.

– Я совсем не об этом.

Мы сидим и качаемся, и теперь я кляну себя за то, что привез ее сюда. Надо просто было поехать в «Красный омар», где на нас бы таращилось полшколы, включая, наверное, и Кэролайн, и где мои идиоты-друзья подходили бы ко мне и облажали бы все свидание своей тупостью.

– Подожди-ка здесь, – говорю я, спрыгиваю с качелей и несусь вниз по лестнице к музыкальному автомату, стоящему у стены за автобусом. Этот тот же самый автомат, который играл моим родителям, когда они приходили сюда на свидания лет шестьдесят назад. Я просматриваю список песен и думаю о том, почему Либби Страут заставляет меня ехать за сорок пять километров к ближайшему месту, более-менее достойному ее, и бежать сквозь многолюдный ресторан, чтобы найти ей идеальную песню.

И вот я вижу ее. Группу «Джексон файв». Я выбираю песню, которую искал, и еще парочку других – групп «Слай энд фэмели стоун» и «Земля, ветер и огонь», – чтобы у нас образовалась целая подборка. Затем я возвращаюсь к столику в верхнем северо-западном углу, тому, за которым сидит девушка в фиолетовом платье.

Она говорит:

– Не надо было этого делать. Вообще не надо ничего делать. Я полная дура.

– Ты никогда не была и не будешь дурой.

– Могу и быть.

Она откусывает от ломтика пиццы. Я тоже. Мы едим в каком-то жутком молчании.

И тут вдруг начинает играть песня, та самая песня. Я вытираю губы салфеткой и отбрасываю ее. Потом встаю и протягиваю руку.

Либби удивленно хлопает глазами.

– Что?

– Пойдем.

– Куда.

– Пойдем-пойдем.

И я веду ее по ступеням в центр заведения, прямо к открытой площадке за дверью в ресторан у входа в зал. Затем я заключаю ее в объятия, и мы танцуем. Медленно-медленно. Очевиднее всего напрашивалась песня «Я буду там», но я выбрал хит «Бен». Если и была написана песня для Либби и для меня, то именно эта. Два надломленных, одиноких человека, которые, возможно, уже больше не надломлены и не одиноки.

Сперва я вижу, как все взгляды в зале устремлены на нас, но затем все лица куда-то уплывают, и остаемся лишь Либби и я, я держу ее за талию, и вся эта женщина в моих объятиях. Мы движемся совершенно синхронно и в танце окончательно миримся.

Либби

Я чувствую, как на глаза у меня наворачиваются слезы. Каждая из них – это я, Либби Страут. Это мы, но в основном я. И Джек тоже. Господи.

Я могла бы расплакаться в объятиях Джека Масселина на глазах у всего ресторана, полного незнакомых людей, или же я могла бы втянуть слезы, пока они не уймутся. Я втягиваю их. Изо всех сил. Я не дам им воли. В какой-то момент он наклоняется и вот так, без единого слова, целует меня сначала в одну щеку, потом в другую. Он целует меня там, где лились бы слезы, дай я им волю, и это самое прекрасное, что со мной делал кто-то, кроме мамы. Меня вдруг переполняет чувство теплоты и надежности, которого я так давно не ощущала. Это ощущение того, что все будет хорошо. У тебя все будет хорошо. У тебя, наверное, уже все хорошо. Пусть нам будет хорошо вместе, лишь мне и тебе.

Я делаю глубокий вдох и не дышу, пока не кончается песня. Музыкальный автомат перескакивает на следующую композицию, на этот раз быструю, слава Богу, и вот тут Джек просто отрывается.

Он говорит:

– А ну, отожги, детка. Если сможешь.

И начинает от души танцевать.

– Отожги!

И я тоже начинаю танцевать, мы двигаемся, как безумные, и мне больше совсем не хочется плакать.

Он подзадоривает:

– Давай взрывные волосы!

И начинает трясти головой направо налево. У него большое преимущество, поскольку прическа его гораздо объемнее, но я тоже очень стараюсь растрясти волосы.

Теперь я подзадориваю:

– Давай удар молнии!

Я подпрыгиваю и трясусь, трясусь и подпрыгиваю, словно меня бьет электричеством. Он тоже принимается прыгать и трястись, и в какой-то момент я оглядываюсь и вижу, как другие посетители вскакивают на ноги и танцуют между столами.

– Это танцевальная революция! – кричит Джек.

Он берет меня за руку и начинает кружить все быстрее, и вот я верчусь, как юла, и смеюсь. Я думаю, каким бы восхитительным стал мир, если бы мы танцевали везде, куда приходим.

Джек провожает меня до двери, и когда мы туда подходим, я жду, что он поцелует меня на прощание, но вместо этого он меня обнимает. Это не обжимание из «Родео на толстухе». Это теплое и нежное объятие, и я чувствую, как от него пахнет мылом и свежестью, словно он только что повалялся в траве. Я хочу, чтобы он обнимал меня вечно, но тут он отстраняется и смотрит на меня полуприкрытыми глазами.

– Спокойной ночи, Либби.

– Спокойной ночи, Джек, – отвечаю я и захожу в дом, где меня уже ждет отец. Я рассказываю ему об ужине, а потом иду к себе в комнату, закрываю дверь, сажусь на кровать и думаю: «Почему, черт подери, он не захотел меня поцеловать?»

У меня жужжит телефон. Лучшее свидание в моей жизни.

Затем: Жду не дождусь повторения.

Потом: Эта девица Мари Кларисса и вправду напоминает тебе нас? У меня сложилось мнение, что она не дружит с головой.

Я пишу: Да, но очень милым образом. У нее есть большая тайна, и ее никто не понимает. Это помогает тебе уловить связь?

Он отвечает: О, я не говорил, что не уловил связи, но скажи мне, ты же не думаешь, что мы так же не дружим с головой.

Я: По-моему, мы еще больше с ней не дружим.

Джек: Меня это устраивает.

Через несколько минут он пишет: Читаю и не могу оторваться. Это, наверное, лучший мой подарок на день рождения, кроме разве что паяльника, который мне подарили на девять лет.

Я: Вот это мне в тебе и нравится. Такой мужественный, хотя и с завихрениями.

Джек: Это только два качества из множества других, которые тебе во мне нравятся. Только не провоцируй меня на то, что мне нравится в тебе. Так я никогда не дочитаю книгу, а у меня вопрос всей жизни – закончить ее сегодня ночью.

Остаток ночи он время от времени шлет мне сообщения, на ходу комментируя то, что читает. В конце концов, я падаю на подушки с широкой и чудаковатой улыбкой на лице. Может, он и не поцеловал меня после свидания, но почти однозначно, безоговорочно и абсолютно гарантированно, что поцелует.

Джек

В понедельник утром у моего шкафчика меня подкарауливает высокая девушка с темной кожей и нарисованной родинкой.

– Джек.

Кэролайн.

– Да?

На всякий случай, если это не она, а какая-то другая высокая темнокожая девушка с нарисованной под глазом родинкой.

– Хорошо провел выходные?

– Спасибо, что спросила. Да, хорошо.

– Ты же знаешь, что говорят люди, верно?

Вот оно – начинается.

– Что я урод?

– Об этой девчонке. Этой Либби Страут. И о тебе. Они говорят, что ты с ней встречаешься. Что она твоя новая подружка. Я как бы думала, что это неправда, но они мне нет, это правда. Он возил ее к Кларе.

– А кто это «они»?

– Неважно.

Я слышу в ее голосе боль, тщательно скрытую за всей этой язвительностью. Мне хочется сказать: «Это нормально – быть человеком. Мы все боимся. Нам всем больно. Это нормально, когда больно. Ты стала бы куда притягательнее, если бы вела себя по-человечески».

– Мы больше не вместе, Кэролайн, так что, э-э, не хочу показаться грубым, но тебе-то какое дело?

– По-моему, очень достойно, что ты хочешь хорошо к ней относиться после всего, что натворил, но я беспокоюсь за нее. С таким девчонками нельзя шутки шутить, Джек. – Она качает головой. – Дело может кончиться тем, что ты разобьешь ей сердце.

– Мы еще ничего четко не определили, но если ты спрашиваешь меня, нравится ли мне с ней встречаться, я отвечу. Очень нравится. И думаю ли я, что она классная девчонка? Да. Думаю ли я, что она красивая? Да, думаю. Даже очень. Я не шучу с ней шутки. Она мне нравится. Еще вопросы есть?

Она стоит, идеально держа себя в руках, идеальная наша Кэролайн, и говорит:

– Знаешь, ты считаешь, что ты такой весь из себя, делаешь вид, что весь такой из себя, но это не так.

– Сам знаю, что это не так. И это еще более веская причина быть благодарным за то, что я ей все-таки нравлюсь.

Дома я принимаюсь рыться в лежащей на полу куче одежды, пока не натыкаюсь на джинсы, которые искал. Из заднего кармана я достаю смятый в шарик листок бумаги. Десять главных причин встречаться с толстыми девчонками.

Я заставляю себе перечитать текст. Словно мне нужно доказать самому себе раз и навсегда, что она полная, а мне до этого нет дела.

От каждого слова в статейке меня тошнит. Как я вообще мог чувствовать что-то, кроме счастья, оттого, что нравлюсь этой девчонке?

Я спускаюсь вниз, на кухню, иду прямо к плите, включаю горелку и машу листочком над газом, пока он не загорается. Потом отдергиваю его от плиты и смотрю, как сгорают слова. Потом я бросаю остатки бумажки в раковину, где они догорают до пепла. Я включаю кран и смываю его, а вдобавок зажимаю кнопку сброса воды, чтобы и следа не осталось.

Вернувшись к себе в комнату, я звоню Либби. Когда она отвечает, я говорю:

– Я дочитал книгу.

– И?

– Во-первых, там все довольно жутко. Во-вторых, Мари Кларисса Блеквуд вообще не дружила с головой. В-третьих, я понимаю, почему ты обожаешь эту книжку. В-четвертых, она, может, немного и напомнила мне о нас, но я бы поспорил, что мы все-таки чуточку с головой дружим. И в-пятых, было бы совершенно замечательно жить в замке с тобой.

Либби

На прикроватном столике я достаю из-под наушников, гигиенической помады и набора закладок письмо, написанное на бумаге для рождественских поздравлений.

Они для танцев в одиночку на сцене

Или у себя в комнате,

Или везде, где душа пожелает.

Они для танцев в твоих мечтах –

танцев к будущему –

танцев в любви, творчестве и радости –

танцев, потому что это то, что ты делаешь.

Потому что это то, кто ты есть, и неважно,

Изнутри или снаружи.

Ты

просто

продолжай

танцевать.

Туфли, прилагавшиеся к этому письму, лежат у меня в шкафу. Я получила их на Рождество незадолго до смерти мамы. Они так и останутся ее последним подарком мне, и мне нужно вечно бережно хранить их, вот почему я их никогда не надевала.

Но теперь я сажусь, срываю оберточную бумагу, вынимаю туфли из коробки и затягиваю их на ногах. Это розовые балетки с клиновидным мыском, и они – самое лучшее, что у меня есть. Хотя мама покупала их с большим прицелом на вырост, теперь они мне малы, в них трудно ходить, но я ковыляю к своему ноутбук и включаю музыку. Я делаюсь чуть старомодной с группой «Спайс герлз», которой мама тайком восхищалась. Играет песня «Кто ты, по-твоему?», и она заставляет меня думать о маме, о себе, о том, куда я могу однажды отправиться, о том, кем я могу стать.

Кастинг в «Девчат» назначен на субботу. Я знаю свою роль наизусть. Я могла бы исполнить ее во сне. Но сейчас я танцую свой импровизированный танец типа балетный хип-хоп, шимми и поп, и я потрясающа. Я лучшая из всех танцовщиц. Я суперзвезда. Туфли волшебные. Мои ноги волшебные. Я сама волшебная.

Суббота

Джек

Маркус (высокий, косматые волосы, острый подбородок) стоит над кухонной раковиной, запихивая в себя еду. Я начинаю наливать кофе, и тут слышу:

– Сказано тебе – нет.

Входит женщина, а за ней мужчина в рубашке с логотипом магазина «Масселин». Его рот открыт на полуслове, но он закрывает его, увидев Маркуса и меня. Методом исключения я определяю, что это мои родители.

Мама говорит мне:

– Поставь-ка кофейник.

Потом отцу:

– После об этом поговорим.

И тут становится ясно, что ссора у них в самом разгаре. Я тянусь за самой большой кружкой, которая у нас есть, и наливаю себе кофе.

Мама спрашивает у папы, что ему от нее нужно, и голос нее такой, словно она глотает бритвенные лезвия, как тот парень на «печальном карнавале», как мы его зовем, на распродажах в мебельной сети. Я стараюсь не подслушивать, но чувствую, как все тело у меня напрягается, что всегда происходит, когда они ругаются.

Отец говорит маме:

– Сегодня вечером.

– Нет, не сегодня.

Мы с Маркусом переглядываемся. Он одними губами спрашивает:

– И что теперь?

Папа заявляет:

– Это какое-то издевательство, как будто медленно отдирают лейкопластырь, Сара.

– Я сказала – не сегодня. – Она впивается в меня взглядом, не обещающим ничего хорошего. – Я хочу, чтобы ты сегодня забрал Дасти после того, как все закончишь.

– Откуда?

– Из дома Тамс.

Забирать Дасти, Маркуса или кого-то еще – обычно для меня сущая пытка. Не различая лиц, пытаться отыскать нужное. Но этим утром я с мамой спорить не собираюсь.

Либби

Даже при том, что половина трибун свернута, новый спортивный зал просто огромен. С пола потолок едва виден, а свет прямо ослепляет. С самой верхней точки я смотрелась бы не больше, чем муравьем.

И вдруг, внезапно, я им себя и ощущаю – муравьем.

Ладони у меня взмокли. Сердце сжимает, но не отпускает. Я не могу совладать с дыханием. Я вижу, как оно на полной скорости ускользает из спортзала, чего именно хочется и мне.

КАКОГО ЧЕРТА Я САМА ВЫЗВАЛАСЬ НА ВСЕ ЭТО?

На стульях, скрестив ноги, сидят Хизер Алперн и трое ее старшин. Старшины все из выпускного класса, и выглядят они одинаково со стянутыми в хвосты волосами и сияющими лицами. Мне их одинаковость кажется такой же устрашающей, как и кошачья красота мисс Алперн. Но страшнее всех – Кэролайн Лашемп, староста старшин, впивающаяся в меня взглядом, словно кальмар. Несколько других кандидаток в «Девчата» сидят на нижнем ряду трибун, ожидая своей очереди на кастинг.

– Готова? – спрашивает Кэролайн совершенно неестественным супердружелюбным тоном.

Я едва слышу ее, потому что тело мое и мысли поглощены дрожью и страхом. Мне вдруг кажется, что я перестала различать лица людей, потому что никто не выглядит знакомым или милым, и взгляд мой мечется по спортзалу в поисках помощи. Он задерживается на Бейли, Джейви и Айрис, сидящих на самой верхотуре. Поймав мой взгляд, их лица становятся непроницаемыми, и они, наверное, заметили мой ужас. Что означает, что, скорее всего, все тоже его видят. Я велю себе двигаться и спрятать этот ужас подальше, чтобы никто не видел, и тут Джейви машет руками и кричит:

– Сияй же, безумный алмаз!

Ты вызвалась на все это, потому что танец живет в тебе. И тут я вспоминаю то, что когда-то говорила мама: как страшно идти вслед за мечтой, но еще страшнее – не идти за ней.

– Готова? – На этот раз голос у Кэролайн совсем не супердружелюбный.

– Да, – отвечаю я, а потом кричу: – Да!

Для кастинга я выбрала песню Айрин Кары «Танец-вспышка… Что за чувство» в честь мамы и в честь себя. В ожидании начала музыки я говорю себе: «Слишком многие в этом мире думают, что в лучшем случае добьются малого. Но не ты, Либби Страут. Ты не рождена для малого! Ты не знаешь, что такое малое! Малое – не для тебя!»

Затем песня взмывает ввысь, и я тоже.

Шимми-шимми раз-раз. Шейк бум-бум.

Мне требуется около двадцати секунд, чтобы забыть эти таращащиеся лица, стянутые назад волосы, кто из сидящих на трибунах девчонок станцует лучше или хуже меня, и тот факт, что я в два раза больше любого из находящихся в этом зале. После первых тридцати секунд я растворяюсь в песне. Становлюсь единым целым с музыкой и танцем.

Раз. Наклон. Поворот. Вжик-вжик. Шимми. Шейк-шейк-шейк. Бум. Раз-раз. Бум. Поворот. Наклон. Вжик. Шимми. Шейк. Раз. Бум-бум-бум.

Звуки уносят меня через спортзал, под самые стропила, за двери, через всю школу прямо до кабинета директора, пока я не оказываюсь на улице в ярких лучах солнца.

Поворот-рот-рот.

И вот я в небе! Теперь я в небе! Я плыву над Амосом, через федеральную автостраду номер семьдесят, затем в Огайо, потом в Нью-Йорк, над Атлантикой в Англию, во Францию… Я везде. Я – вся планета. Я – вся вселенная.

В конце, запыхавшись, я вдруг снова оказываюсь в спортзале. Девчонки на трибунах встают и свистят. Они хлопают в ладоши и топают ногами, и мои подруги орут громче всех. У входа в зал я замечаю Джека Масселина, забрызганного краской и сияющего, словно солнце. Он медленно хлопает в ладоши, а потом прикладывает в приветствии руку к голове, после чего исчезает. Он вместе с остальными ребятами на исправительных работах сегодня красит трибуны.

Хизер Алперн произносит:

– Либби, это было прекрасно.

И я в первый раз смотрю прямо на нее.

Кэролайн спрашивает:

– Какой у тебя рост?

И почему-то от ее громкого ровного голоса у меня начинает сосать под ложечкой. Девчонки на трибунах успокаиваются и садятся на свои места.

– Метр шестьдесят пять.

– А вес какой?

– Пятьдесят четыре килограмма.

Все таращатся на меня.

– Прошу прощения, ты имела в виду мой физический вес или вес, который я чувствую эмоционально?

Девчонки на трибунах хихикают. С меня льет, но я промокаю верхнюю губу и шею так же сдержанно, как королева Елизавета.

– Вес, определяющий размер костюма, который тебе понадобится.

– А разве в этом коллективе есть ограничения по весу?

Кэролайн начинает что-то говорить, но ее прерывает Хизер Алперн:

– С технической точки зрения ограничений нет. Мы не ставим лимит по размеру.

Но они его ставят. Я слышу это в том, как она тщательно подбирает слова, и вижу это в натянутых уголках ее улыбающихся губ.

– Тогда зачем вам нужно знать мой вес?

Кэролайн вздыхает. Очень громко. Как будто я тупая как пробка.

– Для размера костюма. – Затем она улыбается медленной улыбкой киношного злодея. – Ты бы решилась сбросить вес, если бы тебя хотели принять? – Последнее слово эхом разносится по залу. – Ну, знаешь, если бы тебя взяли в команду?

Мисс Алперн бросает на нее укоризненный взгляд.

– Кэролайн.

– А сколько нужно сбросить?

Кэролайн отвечает:

– Килограммов сорок, возможно, больше. Может, сто.

Это же смешно, поскольку означает, что я буду весить столько же, сколько Манго, собачка моей тети Тилли.

И вот я снова ребенок в балетной группе, а Кэролайн – моя учительница, и хмурится она на меня точно так же, словно говоря, что мне здесь не место, хотя место мне здесь куда больше остальных, потому что танец живет во мне, и куда больше, чем в них, что означает, что во мне гораздо больше танца.

– Ну, так как?

– Кэролайн, довольно.

– Ты хочешь знать, хотела бы я сбросить восемьдесят килограммов, чтобы танцевать в одном строю и нести флаги вместе с тобой?

Я вся горю от злости, и льет с меня по-прежнему, но я стараюсь говорить спокойным и ровным тоном.

– Да.

Я впиваюсь взглядом в мисс Хизер Алперн, которая здесь вроде бы старшая.

– Однозначно нет.

Мы бы надо вернуться на трибуну отсидеть свое время и исполнить свой гражданский долг, но я не могу. Вместо этого я звоню Рейчел и спрашиваю, сможет ли она отвезти меня домой.

Джек

Когда мы заканчиваем красить раздевалки, на часах уже почти пять вечера. Небо затянуто тяжелыми серыми тучами, а воздух густой, как обычно бывает, когда вот-вот ливанет дождь.

В широкое окно дома Тамс я вижу группку детей и думаю: «Прекрасно». Вот почему я не вызываюсь забирать Дасти, ведь это сплошной кошмар. Я не могу найти его в толпе, а родители считают, что Дасти еще слишком маленький, чтобы иметь мобильник, так что я не могу послать ему эсэмэску, что еду, жди у входа. В те немногие разы, когда я его все-таки забираю, я обычно жду в машине и давлю на клаксон.

Сейчас я делаю то же самое, поскольку в доме играют не только Дасти и Тамс – там развернулся аналог фестиваля в Коачелле для десятилетних. Дождь пулеметными очередями хлещет по ветровому стеклу. Группка детей не двигается, так что я снова сигналю.

Жду еще пару минут, после чего глушу двигатель и поворачиваю зеркальце заднего вида, чтобы посмотреть на себя. Глядящий оттуда парень знавал лучшие времена. У него по-прежнему разбита губа и фонарь под глазом, меняющий цвет с черного на синий и фиолетовый, которые я заработал, защищая Джонни Ромсфорда. Супер.

Я ищу что-нибудь, чем бы прикрыть лицо и защититься от ливня. На полу под задним сиденьем валяется старая куртка, наверное Маркуса. Я хватаю ее и выпрыгиваю под дождь, бегу по дорожке, обмотав курткой голову. Жму на кнопку звонка и слышу жуткий визг тысячи писклявых голосов. Дверь распахивается, и меня встречает блондинка с коротко стриженными волосами. Это, по-моему, мать Тамары. Она приглашает меня войти, а я отвечаю сквозь куртку:

– Ничего страшного. Не хочу заносить в дом всю эту воду. Просто подведите его к двери.

– Ерунда, Джек. Заходи. – Она еще шире открывает дверь, и с порывом ветра ее окатывает водой, попадающей еще и на пол, так что я вхожу в дом.

– Вот льет, прямо жуть, – говорю я.

– Ты мне будешь рассказывать. Они должны были целый день гулять на воздухе, – смеется она, но как-то вроде истерично, и я замечаю, насколько она устала.

Я надеюсь, что Дасти заорет: «Привет!» – или еще как-то проявит себя, но все дети, моргая, таращатся на меня, и один из них произносит:

– Это как Боженька писает.

Это, наверное, классная шутка среди десятилетних, и оценить ее можно только в десять лет, потому что они смеются так, что едва не падают.

Женщина говорит мне:

– Пожалуйста, возьми меня с собой.

Я смеюсь и продолжаю стоять, пытаясь выглядеть спокойным, раскованным и вообще «Все нормально, братан». Тем временем я пытаюсь отыскать Дасти в группке детей, но они все для меня на одно лицо. Худенькие, маленькие, с торчащими ушами. У всех на головах колпаки, и только некоторые из них явно белые. В груди я чувствую отдаленную вспышку паники.

– Может, побудешь немного? – спрашивает женщина.

– Все нормально. Нам с Дасти надо по делам ехать.

Я берусь рукой за дверную ручку, словно говоря: понятно? И обращаюсь к комнате:

– Откликнувшемуся на имя Дасти лучше бежать ко мне.

Дети таращатся на меня. В этот момент вспышка паники перерастает в огненный ад. Если мой брат – один из этих молча глядящих на меня детишек, он не выдает себя.

Я смотрю на них и говорю поверх голов:

– Пошли, брат. Тебе же нельзя опаздывать.

Когда они не шевелятся, я выбираю одного, который больше всех похож на моего брата (торчащие уши, выпирающий кадык, медно-каштановые волосы) и обращаюсь к нему:

– Если боишься промокнуть, у меня есть вот эта куртка, чтобы ты ею накрылся.

А затем, потому что выдался долгий день, я устал от того, что на меня таращатся, и потому, что я говорю себе: «Ерунда какая. Как ты родного брата узнать не можешь?» – я делаю то, чего не делаю никогда: подхожу к нему, оставляя на ковре большие грязные следы, и хватаю парнишку за руку, прежде чем он назовет себя. А потом тащу его к двери.

Мальчишка, которого я держу, отчаянно упирается, и тут я поднимаю взгляд и вижу, как в комнату входит еще один мальчик. У него торчащие в стороны уши, выпирающий вперед кадык и медно-каштановые волосы.

– Джек? – спрашивает он. И начинает плакать.

Парнишка, которого я до этого момента тащил к двери, кричит:

– Отвали от меня!

Теперь уже кто-то из приглашенных начинает бормотать, а какая-то девочка тоже плачет. Когда я его отпускаю, парнишка чуть не плюет мне в лицо:

– Дуболом.

И его начинает трясти.

Женщина присаживается перед ним, успокаивая его:

– Все хорошо, Джереми. Он пошутил, но теперь, наверное, понимает, что это не смешно.

И бросает на меня жуткий взгляд.

– А вы правда думаете, что это смешно – входить сюда и пугать людей?

Это рыжеволосая девчушка, которая, наверное, и есть Тамс. Или не она.

– Нет, не думаю.

Я гадаю, сколько из них меня знают и многие ли родители услышат об этом. Чувствую, что меня начинает тошнить, и едва не выхожу за дверь. Пусть Дасти сам домой добирается. Пусть мама его забирает. Но меня как будто приковало к полу. Ноги у меня как якоря. Они не двигаются. Я так и стою, глядя поверх голов таращащихся на меня детей в сторону только что вошедшего мальчишки, который все еще плачет.

– Извини, – обращаюсь я пару раз прямо к нему, но никто не слушает. Эти детки могли бы убить меня, если бы захотели. Их тут так много, и хотя они маленькие, ярость на их стороне.

Спустя, казалось, целую вечность женщина поднимается и произносит леденящим душу тоном:

– Вот твой брат.

Словно я самый хищный в мире пожиратель детей. Она толкает Дасти ко мне с таким видом, как будто хочет, чтобы мы побыстрее убрались, как будто Дасти, по аналогии со мной, тоже виноват.

Я не дуболом, совсем нет. У меня заболевание под названием прозопагнозия. Это значит, что я не могу различать лица даже тех, кого люблю.

Я добавляю:

– В этом возрасте они так быстро растут. Очень трудно за ними уследить и угнаться.

Затем хватаю действительно единственного и неповторимого Дасти и тащу его на улицу. Я набрасываю на него куртку, и он обматывает ею голову, но совершенно ясно, что он не хочет находиться рядом со мной, так что он совсем не спешит, идя по дорожке. Теперь я уже промок до нитки, но я открываю ему дверь, а когда он садится в машину, то обращает ко мне залитое слезами лицо и спрашивает:

– Зачем ты пытался украсть Джереми Мервиса?

– Да я же пошутил.

Он изучает меня так же, как теперь разглядывает родителей, словно не уверен, можно ли мне доверять.

– Трудно учиться в четвертом классе, когда все знают, что ты брат похитителя детей.

Руки у меня трясутся, но я не хочу, чтобы он это видел, поэтому вцепляюсь в руль так, что белеют костяшки пальцев, а потом прошу его рассказать, как там все прошло в гостях. Я едва слышу его из-за стука сердца, которое с грохотом бухается о грудную клетку.

Либби

Рейчел хочет знать, что произошло. Это человек, который прошел с тобой через все самое худшее. Когда вы с ней встретились, ты занимала сразу две больничные койки после того, как тебя спасли из собственного ДОМА. Она оставалась рядом и любила тебя во время всех твоих страданий, как мать, вот только она тебе не мать.

Я говорю ей, что не хочу об этом разговаривать, не сейчас, и почти всю дорогу до дома мы молчим.

У себя в комнате я открываю книжку «Мы живем в замке». Хотя она и совершила ужасный и жуткий поступок, Мари Кларисса не чувствует ничего – ни боли, ни раскаяния, не испытывает никаких эмоций. Даже когда селяне заходят на ее землю и распевают о ней песенки:

Маркиса, – сказала Конни, – чашку чая нате!

Нет, – сказала Маркиса, – вы меня отравите!

Маркиса, – сказала Конни, – мы бы спать вас положили,

Там, на кладбище, на дальнем, глубоко в могиле.

Маркиса и так вполне счастлива, живя в доме в обществе сестры, но она все же думает о селянах и очень хочет, чтобы языки у них сгорели вместе с головами.

Я вспоминаю, как боль и злоба переполняли меня настолько, что мне хотелось одного: чтобы языки сгорели у всех, кто причинил мне боль, особенно у Мозеса Ханта. Но вот в чем штука – Маркиса отравила всю свою семью. А мое единственное преступление состояло в том, что я была толстой.

Джек

– А почему ты не остался в гостиной с другими детьми?

– Мне что-то не хотелось играть в их игры. Я ушел на заднее крыльцо повторять свою роль.

Плач, похоже, прекратился, но он не смотрит мне в глаза.

– А Тамс и остальные хотели, чтобы ты играл вместе с ними?

Он пожимает плечами.

– По-моему, они и так без меня обходились.

– Но с Тамс ты дружишь, да?

На каждый ответ у него уходит по несколько секунд, и я слышу в его голосе боль. В которой виноват я.

– Вроде да.

Я оставляю его в покое, мысли у меня путаются, а сердце по-прежнему громко колотится.

Когда мы тормозим у нашего дома, Дасти произносит:

– Джек?

– Да?

Мне хочется, чтобы он сказал, что прощает меня, что все-таки меня любит.

– Как же мне жаль, что ты пытался выкрасть Джереми.

– Мне тоже.

– А что, если бы мама Тамс позвонила в полицию? А что, если бы тебя посадили в тюрьму? – Голос у него дрожит, и, похоже, он вот-вот снова расплачется.

– Не пойду я ни в какую тюрьму. Я бы не позволил им отправить себя в тюрьму. Просто вышло недоразумение. Вот и все. Я просто запутался.

Он без единого слова вылезает из машины, и, когда мы шагаем по дорожке, я говорю:

– Эй, малыш, ты ведь не расскажешь маме с папой о том, что сегодня произошло?

Дождь перестал, но я чувствую, как его остатки висят в воздухе.

Дасти задумывается, и я вижу, что брат не хочет мне ничего обещать. Никогда. Он поднимает лицо кверху и встречается со мной взглядом. Глаза его вырубают меня наповал. Они смотрят на меня, но откуда-то очень издалека. Наконец он произносит:

– Ладно.

Он заходит в дом, а я присаживаюсь на крыльцо, пусть и мокрое, потому что я еще не готов войти внутрь. Выдался долгий день, а вечер такой тихий и прохладный, словно коснувшаяся лба рука, когда у тебя температура. Я смотрю на улицу, а потом на небо. Руки все еще трясутся. Сердце по-прежнему колотится.

Сегодня день прошел просто отвратительно. С мозгами у тебя из рук вон плохо. И лучше никогда не станет.

Я не смог бы сказать, как выглядит Джереми Мервис. Если бы он сейчас прошел по улице, я бы не смог его узнать. Но никогда не забуду ужас в его глазах, когда я пытался вытащить его за дверь. И никогда не забуду лицо брата, когда тот смотрел на меня.

Сегодня все могло обернуться еще хуже.

Я повторяю это снова и снова, пока пытаюсь представить себе пять еще более ужасных последствий, но не могу, поскольку что может быть еще хуже, чем случайная попытка похитить незнакомого тебе ребенка? Мои мысли быстро перескакивают на Дасти. Он носит в себе то, о чем я никогда не узнаю, так же, как и я, и все мы. Я не уверен, что именно он в себе носит, но могу догадаться. Дасти чувствительный, он честный. Немного эксцентричный. Он почти наверняка веселый, однако сомневаюсь, что даже он сам об этом знает. Как и Либби, он не станет притворяться тем, кем не является на самом деле, и не боится быть другим. Но большинству детей не всегда это нравится.

Я больше не верю в Бога, если вообще когда-то верил, но вслух я произношу нечто вроде молитвы. Просто храни его. Не дай никому причинить ему боль. А пока хранишь его, пригляди еще за Либби и стариной Джонни Ромсфордом. И за мамой. И за Маркусом. И даже за папой.

Себя я в список не добавляю, потому что это кажется эгоистичным. Но, наверное, я об этом думаю, хоть на мгновение. И за мной, наверное, хотя я этого и не заслуживаю. Может, и за мной пригляди.

Когда я вхожу в дом, мама говорит по телефону с матерью Тамс, а папа – с родителями Джереми Мервиса. Вот и конец всем секретам. Все явно очень и очень злы.

Мама упирает в меня палец:

– Джек Генри. Останься.

И показывает мне на гостиную.

Десять минут спустя.

Мама:

– И что все это значит?

Я:

– Может, мне очки нужны.

– Я сейчас говорю не только о похищении Джереми Мервиса. Я обо всем речь веду, Джек. В школе у тебя неприятности. Подрался вот. Ты – совсем не ты.

Я:

– У меня просто плохая полоса, мам. Я тот же милый парень, которого ты вырастила. Тот же твой любимый сын. Тот же я.

Мама:

– Я не знаю, что творится у нас в семье, но подобному поведению надо положить конец. Если что-то не так, тебе нужно с нами поговорить.

И вот он, мой шанс вывалить ей все рядом с кусочком попкорна, который она вытягивает из-под дивана, и лежащим на ковре пультом от игровой приставки.

Мама:

– Джек? Скажи нам, что с тобой происходит.

Но в этот момент я не знаю, что сказать. Все, что у меня не так, выглядит надуманным, потому что я вроде бы не могу вычленить что-то и действительно им выложить – ни тайный роман отца, ни мое скрываемое мозговое расстройство.

Я:

– Извините. Я исправлюсь. Это лучшее, что я могу сделать. – Я смотрю на отца. – Это лучшее, что любой из нас может сделать.

И может, оттого, что он знает, что в чем-то, наверное, есть доля и его вины, отец говорит:

– Я верю тебе, Джек, но все это довольно скверно. Тебе нужно срочно извиниться перед обеими семьями.

Мама:

– К тому же мы хотим, чтобы ты обратился к психологу. К мистеру Левину или кому-то еще. Никаких гулянок две недели. Школа, работа, дом. Вот так.

Мне хочется возразить: «Две недели? Прикуйте меня к дому до конца года. Не пускайте меня в школу, пока вы не уйметесь. Пусть я буду торчать дома, как Мари Кларисса Блеквуд, как Либби. Тогда все станет гораздо легче».

Я чувствую себя связанным. По рукам и ногам. Везде. С тем же успехом они могли бы засунуть меня в ящик и бросить там.

Сперва я звоню Мервисам. Затем – маме Тамс. Мертвым ровным голосом я извиняюсь. Я говорю, что никак не могу отойти от известия о раке у отца и от неприятностей в школе. Я прошу:

– Пожалуйста, не наказывайте Дасти за мое плохое поведение. Он – лучше всех, кого я знаю.

Когда я вешаю трубку, я добавляю приписку к молитве. «Не дай никому причинить ему боль. Включая меня».

Либби

Танцевать мне не хочется, но я достаю розовые балетки и натягиваю их на ноги. Я падаю на кровать, зарываюсь в подушки и затаскиваю Джорджа себе на грудь, вдыхая отдающий пылью запах его шерстки. Он начинает брыкаться, так что я отпускаю его, и он проделывает то, чего раньше никогда не делал, – садится рядом со мной и нежно впускает и выпускает свои острые, грязные коготки.

Я скрещиваю лодыжки, чтобы видеть балетки, пока я гляжу в стену. На какую-то минуту я словно возвращаюсь в прошлое – лежу в кровати, отрезанная от всех. Я делаю вид, что нахожусь в нашем старом доме, через улицу от Дина, Сэма и Кастиэля, моих воображаемых друзей, так и не ставших мне друзьями настоящими.

Я – Либби Страут, Самый Толстый Подросток Америки, возможно, Грустнейший-Подросток-в-Мире, одна в своей комнате с котом, пока за стенами этой комнаты весь остальной мир живет своей жизнью.

Джек

После дождя вечер прохладен и свеж. Я протискиваюсь к краю крыши, пока не становлюсь там, где стоял прежде, двенадцать лет назад, и рассматриваю наш район и дом, некогда принадлежавший Либби Страут.

Может, если я снова упаду, что-то у меня в мозгах встанет на место. Я смогу увидеть мир и людей так, как сейчас их не вижу. Смогу вызывать из памяти лицо или подумать: «Мама» – и сразу же соотнести это слово с полным законченным образом, состоящим из глаз, носа, рта и всего остального.

Стою я там долго, пытаясь найти способ спрыгнуть вниз и удариться головой о то же место, что и тогда. Может, взять камень и треснуть себя по голове. Но что, если тогда я сделаю себе еще хуже? Что, если заработаю полную и необратимую амнезию?

Я сажусь, а потом ложусь на еще мокрую от дождя крышу. Ничего, что рубашка у меня промокает, пока я гляжу на небо и на звезды, похожие на все остальные светила, и небо с тем же успехом может оказаться полным лиц. Я говорю себе: «Либби – одна из тех звезд». Я выбираю звезду, называю ее в честь Либби и гляжу на нее сколько могу.

Затем я моргаю.

Останься. Останься. Останься.

Не уходи.

Но она исчезла.

Либби

Звонит телефон, и это Джек, единственный человек, с которым мне хочется говорить.

Что-то случилось.

Я улавливаю это в его голосе.

Сначала я не могу понять, что он говорит.

– Извини, – произносит он и без конца это повторяет, пока я его не обрываю.

– Почему ты извиняешься? Что происходит?

– Я не могу это сделать. Я думал, что смогу. Мне хотелось. Но не могу. Это несправедливо по отношению к тебе.

– Что не?..

– Тебя нужно видеть, а я никогда не смогу тебя видеть – по-настоящему. Что случится, если ты сбросишь вес? Тебе бы надо всегда оставаться тучной, это же твой идентификатор, но в тебе гораздо больше, чем просто веса.

– Что ты мне такое говоришь, Джек?

Хотя я и знаю, что, и нутро мое знает, и кости, и более того – знает мое сердце. И все во мне камнем идет ко дну.

Он говорит:

– Я не могу быть с тобой. У нас ничего не получится. Извини.

И сбрасывает вызов.

Вот так просто.

А я проваливаюсь сквозь пол во двор, а оттуда – в глубокое черное чрево земли.

Я думаю о Беатриче в ее саду и о том, как она умерла ради любви. И тут почему-то вспоминаю другую сказку, которую мне читала мама, «Двенадцать принцесс-танцовщиц». Я подхожу к книжной полке и ищу ее. Перелистываю страницы, пока не нахожу слово «Либби», написанное фиолетовым карандашом. Я написала его очень маленькими буквами на юбке самой младшей принцессы, Эльзы. Она была моей любимицей, не потому, что завоевала любовь принца, а потому, что у нее было самое доброе сердце. Вот ею и я хотела быть.

Я смотрю на идеальную прическу Эльзы, на ее лицо и фигуру. Конечно, люди обожают глядеть, как она танцует. Конечно, она выйдет замуж за принца. И я гадаю, как бы все повернулось, выгляди Эльза, как я.

Джек

Прежде чем лечь спать, я пишу Либби длинное сообщение с извинениями, но в итоге стираю его, потому как – какой смысл? Оно не изменит того факта, что какая-то частичка меня всегда станет искать ее, даже если она будет стоять рядом.

Неделей позже

Либби

Хотя я и не жду, что меня примут в команду, но все-таки подхожу к кабинету Хизер Алперн посмотреть, вывесила ли она имя новой участницы «Девчат».

Да, у нее на двери висит бумажка. Да, и на бумажке одно имя: Джесселли Виллегас. Я говорю себе: «И не надо удивляться. И не надо расстраиваться. А ты как думала? Что произойдет после того, как ты пререкалась с Кэролайн Лашемп?» Но я удивлена. И расстроена.

Я говорю себе: «Тебе не очень-то и хотелось попасть в «Девчата». Не таким образом. Не для того, чтобы танцевать в одном строю, нести флаги и выполнять приказы Кэролайн Лашемп». Но сердце у меня сжимается, словно сдувшийся воздушный шарик.

Бейли и Тревис ждут на улице, пока мистер Домингес развернет машину. Глаза у Тревиса закрыты, и вид у него такой, словно он спит на ходу.

Бейли говорит:

– Я слышала о Джесселли.

– Все нормально. Я в порядке. – И чтобы показать, что я В ПОЛНОМ ПОРЯДКЕ, машу рукой так беззаботно, словно отгоняю комара.

Она продолжает:

– Всё эта жуткая Кэролайн.

– Зато у меня будет время заняться чем-нибудь еще. – Вроде танцев в одиночку у себя в комнате и шитья кукол-вуду с лицом Кэролайн Лашемп.

Пока я роюсь в рюкзачке, ища блеск для губ, Бейли начинает перечислять, чем я могу начать заниматься, кроме танцев и шитья кукол вуду. Моя рука на что-то натыкается. Конверт. Я выхватываю его и отворачиваюсь, чтобы прочитать записку, хотя и догадываюсь, что в ней.

Тебя не хотят. (Тебе же сказали.)

Я поднимаю взгляд, ожидая наткнуться на испытывающий взгляд Кэролайн. Вместо этого я вижу Бейли, глядящую мне через плечо.

– От кого это?

– Ни от кого. – Я сую записку обратно в рюкзачок.

Тебе же сказали.

Говорит ли она этим: «Вот видишь? Джек тебя не любит». Или же: «С чего это ты возомнила, что ТЫ сможешь пройти кастинг в группу «Девчата»?»

– Либбс, кто это написал?

– Тебя не касается.

– Но…

– Бейли, отстань. У меня все нормально.

– Похоже, с Джеком у тебя тоже все нормально.

– О Джеке я говорить не хочу.

Она резко захлопывает рот. Потом произносит:

– Не может у тебя всегда быть все нормально. И ни у кого. Я знаю, что ты привыкла к одиночеству, и знаю, что мне надо было лучше себя с тобой вести, чтобы ты не привыкла к одиночеству, но теперь-то я рядом и хочу, чтобы ты со мной поговорила.

В машине я прошу мистера Домингеса Бога ради включить какую-нибудь музыку, только я на самом деле не поминаю Бога, поскольку это лишь еще больше разозлит Бейли, а я и так чувствую, что слишком сильно на нее наорала. Первая песня, которую выбирает мистер Домингес, оказывается, конечно же, древней рок-балладой из семидесятых под названием «Любовь ранит». А если вы не знали, НИКОГДА ЕЕ НЕ СЛУШАЙТЕ, ОСОБЕННО ЕСЛИ У ВАС РАЗБИТО СЕРДЦЕ. У меня сразу же встает комок в горле, от которого невозможно глотать или даже дышать.

Через минуту после начала песни у меня по лицу текут слезы, но мистер Домингес и бровью не ведет.

В вестибюле школы я замечаю Джека. Его с двух сторон окружают Сет Пауэлл и Дэйв Камински, который смотрит прямо на меня, почти сквозь меня, пока Джек лениво проходит мимо, словно я невидимка.

Может, оно и так.

Как все остальные в его жизни.

Еще одна, кого он не видит.

Джек

Занятия группы, проходящей курс речетерапии, на сегодня отменили, потому что у мистера Левина какой-то там педсовет, и, если честно, я этому рад. Мне не хочется смотреть в глаза Либби, потому что я – жалкий трус, а именно это и свойственно жалким трусам – не смотреть правде в глаза. Я выхожу из школы с Камом, который бросает:

– Что вечером делаешь? Я слышал, Кендра сегодня у себя народ собирает.

Я могу представить себе сегодняшний вечер, словно он уже в разгаре – огромный дом Кендры, кишащий тявкающими собачонками размером с ботинок, Кэролайн и всю остальную компанию, треплющуюся о том о сем, все пьют, пока не отупеют (совсем).

– Братан, я все еще под домашним арестом. – Как будто бы я и вправду пошел бы, если бы смог.

Он начинает рассказывать мне очередную хохму про Сета, но, слушаю его вполуха, потому что подъезжает машина, и я гляжу, как в нее садится девчонка, которая может быть только Либби. Машина отъезжает, и я думаю: «Подними глаза, подними глаза». Но она даже не взглянула в мою сторону.

На кухне я обнаруживаю Маму-с-Распущенными-Волосами, стоящую у окна и пьющую сок из пакетика Дасти. Вид у нее отрешенный и отстраненный. Я вхожу, покашливая, чтобы дать ей прийти в себя.

Она улыбается, но не мне, а куда-то в пустоту.

– Что такое?

– Просто пить захотелось. – Я беру пакетик и прислоняюсь к столу. – Помнишь, как я играл в мальчиковой лиге?

– Конечно.

– Ты перед тренировкой говорила мне, кто все игроки, потому что я не мог их всех толком запомнить.

– Ты все время их путал.

– Как классно, что ты это делала.

– А мы это все время делаем. – Она произносит это так прозаично, что за это я люблю ее еще больше. Она улыбается, вспоминая прошлое, и смеется. – Ты даже тогда вел себя самодовольно. Не знаю, откуда это у тебя. Но не от нас.

– Совершенно точно от вас.

Она улыбается. Потом вздыхает.

– Так что же все-таки стряслось?

– Вы с папой разводитесь?

– Что? С чего это ты взял?

Это вновь моя сильная, строгая мама, но в голосе ее слышится глубоко спрятанный страх, словно я могу знать что-то, чего не знает она. Это как удар ножом в живот, и жаль, что я вообще это услышал, потому что я никогда этого не забуду, хоть до ста лет доживу.

– Вы в последнее время какие-то не свои.

– Есть кое-какие неприятности, – осторожно отвечает она, и это читается у нее на лице и слышится в голосе, когда она скрещивает руки на груди. – Но ты ребенок, а я – твоя мать, каким бы высоким ты ни вымахал и какую бы пышную прическу себе ни отрастил, а это значит, что я не хочу, чтобы ты переживал.

Ее улыбка ставит точку, давая мне понять, что на этом разговор окончен. Что-то покровительственное в ней вызывает у меня волну дежавю, и мне вдруг снова шесть лет, и я лежу в больнице. Мама держит меня за руку. Она говорит с папой, и оба они счастливы и вздохнули с облегчением, потому что я поправлюсь, а у него еще нет рака, и он даже незнаком с Моникой Чапмен. Мама смотрит на меня, а потом снова на папу, и каждый раз лицо у нее другое. Это тогда все началось? Но улыбка у нее прежняя.

И вот, стоя в кухне, я думаю о докторе Оливере Саксе, который считал, что распознавание лиц зависит не целиком от функционирования латеральной затылочно-височной извилины и двенадцатого поля, но еще и от способности активировать связанные с ними воспоминания, переживания и чувства. В общих чертах, способность опознавать лицо того, кого знаешь, сопровождается большой значимостью. Она также придает им значимость – людям, которых знаешь и любишь.

Мама уже значит для меня очень многое – она же мне мать, в конце концов, – но станет ли она значить еще больше, если я смогу распознать ее лицо?

Я говорю ей:

– Просто обещай, что вы не станете четой, остающейся вместе ради детей. Это только вредит людям, включая детей. – Я бросаю пакетик в ведро. Делаю вдох. И говорю то, что, наверное, не должен говорить: – Вы заслуживаете лучшего.

Первые попытки разработки методики распознавания лиц были предприняты в шестидесятых годах. Каждое лицо обладает отличительными особенностями, которых насчитывается примерно восемьдесят, и методика основана на их определении. Ширина носа, расстояние между глазами, ширина и вытянутость нижней челюсти. Все это суммируется вместе для создания некоего «отпечатка лица».

Ладно, эта особая область технологий вне моего понимания, но я могу сделать следующее: целыми часами соединять провода, из которых состоят мозги робота. Это тонкая работа вроде хирургической операции. Ты можешь разработать самую великую во всем гребанном мире конструкцию, но все до единой книги, видео или интернет-сайты скажут одно: тебе нужен завершенный контур со всеми подключениями, чтобы двигатели заработали. Если хоть один провод не подсоединен, моторы не запустятся, и робот не станет функционировать.

Со своим мозгом я не могу ничего поделать, но могу обеспечить, что красный провод идет сюда, черный идет туда, монтажная схема собрана, моторы должны запуститься. Я заполню мозги этого робота безупречно функционирующими латеральными затылочно-височными извилинами с двенадцатыми полями. Да не одной, а целой сотней.

Либби

Перед ужином я говорю папе, что отправляюсь в ближайший супермаркет, чтобы прикупить кое-чего «девчачьего». Через десять минут я уже шагаю по проходам между полками под слепящими флуоресцентными лампами, набивая корзину всякой никчемной снедью. Всем, что я когда-то обожала: печеньем, чипсами и газировкой. Люди таращатся на меня, и я знаю, как выгляжу: толстуха, готовящаяся растолстеть еще больше. Мне все равно. Мне вдруг хочется всего. На полках тут маловато еды, хотя Хэллоуин вот-вот наступит. Я хватаю пакеты с леденцами, и корзина у меня уже полна, так что я иду к входу в магазин, нахожу тележку, вываливаю туда содержимое корзины и снова возвращаюсь и шагаю между полками, наполняя корзину не доставшейся мне едой.

Я стою в отделе хлопьев и тянусь за пачкой хлопьев с орехами и медом, когда чувствую, что сердце у меня сжимается и не отпускает. Сжимается все сильнее, как будто кто-то затянул его в тиски. Ладони у меня мокрые. Голова раскалывается, то растет, то уменьшается одновременно. Я слышу свое дыхание, да так громко, что мне кажется, что я – Дарт Вейдер. Женщина в конце прохода замерла, глядя на меня. Вид у нее испуганный. Ко мне подходит парнишка в униформе супермаркета, которому, наверное, лет шестнадцать. Он спрашивает:

– С вами все в порядке, мисс?

Мое дыхание становится все громче, и я зажимаю руками уши, чтобы его заглушить. И вот тут-то и начинает кружиться потолок, воздух куда-то исчезает, легкие перехватывает, и я вообще не могу дышать. Я бросаю все и несусь прочь от тележки и всей еды, пока не оказываюсь на улице. Я стою на парковке, согнувшись пополам, вдыхаю свежий вечерний воздух, а потом ложусь плашмя на землю, словно от этого легкие разомкнутся и снова заработают, только дышать не получается. Тут я закрываю глаза, и на меня обрушивается темнота.

То же самое произошло со мной три года назад. У меня отказали легкие, и весь воздух в доме и в мире куда-то исчез, а я осталась лежать на спине, не в состоянии ни говорить, ни шевелиться. Осталась только паника.

Я открываю глаза и вместо грязной металлической крыши грузовика вижу небо.

Вставай, Либби.

Я привожу себя в сидячее положение и жду, пока мир вокруг выровняется. Осторожно оглядываюсь, чтобы ничего не опрокинулось и не завертелось. За дверью супермаркета вижу шестнадцатилетнего мальчишку с прижатым к уху телефоном и кого-то, спешащего к выходу, чтобы помочь лежащей на автостоянке девушке.

Подъем.

Я с трудом встаю, и когда выпрямляюсь, меня вновь охватывает тихое чувство умиротворения, и это она, моя мама. Я хочу, чтобы это чувство не отпускало меня, чтобы она оставалась рядом.

Живи, живи, живи, живи…

И тут я начинаю дышать.

Я дышу.

Дома я стою перед зеркалом, надев ярко-фиолетовое бикини, которое купила себе, когда в первый раз сбросила вес. Ярлычки на нем так и остались, потому что я никогда его не надевала, но теперь я их срываю и бросаю на ковер. Я смотрю на себя.

В зеркале отражается Джордж, глядящий на меня со своей обычной бесстрастностью, и я думаю: «Если бы люди хоть немного походили на него». Он глядит на меня так же, как и всегда, не важно одета я или нет, с макияжем или без, плачу ли или смеюсь. Он непоколебим, и это, наверное, главное, за что я его люблю.

Оставаясь в бикини, я сажусь на кровать и раскрываю свой ноутбук. Приблизительно десять секунд таращусь на дисплей, а потом слова словно потоком начинают литься из меня.

На следующий день

Либби

Сегодня у нас первый урок плавания, и это означает, что целый час урока физкультуры я стану переживать наяву один из своих самых жутких кошмаров: разгуливать перед одноклассниками в самом крошечном и открытом предмете одежды.

Я в раздевалке с тридцатью другими девчонками, и именно так кошмар всегда и начинается. Все, кроме Кэролайн Лашемп и Бейли Бишоп, пялятся в свои шкафчики, словно это как-то скроет их из виду. Даже Кендра Ву тянет время, сидя на скамейке и лихорадочно треща в телефон, как будто она самая уверенная персона в мире, попутно оборачивая полотенце вокруг бедер. Поднявшись, она завязывает его, и мне знакомо это движение, потому что я проделывала его сотню раз.

Мне хочется крикнуть: «А мы тебя видим, Кендра! Тебе не спрятаться от глаз таких же, как ты! Но кому какое дело? Ты выглядишь прекрасно! Мы все выглядим прекрасно! У нас волшебные и восхитительные тела, и нам никогда не надо их стыдиться!»

Бейли рассказывает мне о спасателе по имени Брэндон Как-его, на которого она впервые в жизни по-настоящему запала (не путать с ее самой первой любовью, Кристофером Робином из «Винни-Пуха»). Она прислоняется к шкафчику и размахивает руками, как она всегда делает во время разговора, и выглядит она, разумеется, сошедшей с обложки журнала «Севентин», хотя на ней и уродливый, бесформенный кусок материи, являющийся положенным нам по распорядку черным цельным купальником.

Здесь я далеко превосхожу всех по весу и все бросают на меня взгляды, чтобы увидеть меня без одежды, возможно, оттого, что собственные тела они станут воспринимать лучше. Я двигаюсь, как в замедленной съемке, в полной решимости переждать звонок. Стягиваю одну туфлю, затем другую и ставлю их – одну за другой – аккуратно и неохотно в свой шкафчик, словно они сделаны из тончайшего стекла. Снимаю браслет и с огромной осторожностью кладу его в рюкзачок, чтобы точно не потерять. Я делаю все, разве что стихи не слагаю, чтобы подольше растянуть процесс его укладки. Я залезаю в карман и достаю оттуда завязку для волос, а потом, как будто у нас на подготовку масса времени, откидываю назад волосы и тщательно их разглаживаю, каждую прядку, словно я старшина «Девчат».

Мимо проходит Кэролайн и бросает в мою сторону:

– Нельзя оттянуть неизбежное. – Но меня сегодня не достанет даже мисс Высокомерие.

Наконец в раздевалке остаемся лишь Бейли, я и девчонка по имени Маргарет Харрисон, которая щебечет по телефону. Мимо пробегает наша учительница, мисс Рейли, которая, лишь мельком взглянув на нас, отдает распоряжения:

– Маргарет, оставь телефон! Бейли, быстро к бассейну! Либби, надень купальник!

– До встречи, Либбс! – машет мне рукой Бейли и выходит из раздевалки, размахивая волосами и четко ступая длинными ногами. Просто удивительно, что она мне нравится.

Теперь здесь только Маргарет и я. Она продолжает щебетать, но мне очень нужно, чтобы она исчезла, так что я начинаю напевать себе под нос. Громко. Поправляю туфли. Проверяю браслет. Она не перестает щебетать, но теперь смотрит на меня. Мы могли бы целый день здесь проторчать.

Наконец я думаю: «Да плевать». Стягиваю топик. Вешаю его в шкафчик. Снимаю джинсы. Вешаю их на соседний крючок. Хватаю полотенце и с грохотом захлопываю шкафчик. Перекидываю полотенце через плечо. Перехватываю взгляд Маргарет – глаза у нее выпучены. Телефон по-прежнему прижат к уху, но она наконец, наконец-то перестала говорить. Я упираю одну руку в бедро, другую закидываю за голову. Принимаю модельную позу, и ее лицо расплывается в улыбке.

– Да-да, я слушаю, – говорит она в телефон и показывает мне большой палец.

Я не спеша вхожу в наш плавательный центр.

Все замирают.

Как вкопанные.

С другого конца бассейна мисс Рейли кричит:

– Это что еще такое, Страут?

– Фиолетовое бикини! – ору я в ответ.

И затем принимаю ту же позу: одна рука на бедре, другая закинута за голову.

Мисс Рейли движется ко мне, шлепая босыми ногами по мокрому цементу.

– Что это у тебя на животе?

У нее, наверное, близорукость, потому что я написала это огромными буквами на самом широком участке своей кожи.

– «Меня хотят», – отвечаю я. – Но вы не волнуйтесь, водой не смоет. Я писала водозащитным фломастером.

Затем я отхожу туда, где в бассейне поглубже, бросаю полотенце и выполняю почти олимпийский прыжок, который произвел бы впечатление даже на самого скептически настроенного судью.

Моя мама научилась плавать, когда ей исполнилось сорок, за год до смерти. Мы с ней ходили на занятия в муниципальный бассейн рядом с парком, где вместе учились держаться на плаву стоя, дышать, плыть задом наперед, плавать брассом и нырять. Для меня плавать было так же естественно, как ходить или спать. В воде я чувствовала себя в своей стихии. Мама нервничала больше, виня в этом свой возраст.

«Нужно просто довериться воде, – говорила я ей. – Наши тела созданы, чтобы плавать, что бы ни говорили. Вода тебя поднимет и поддержит».

В последующие годы я не очень много плавала. Но просто поразительно, как быстро заново овладеваешь подобными навыками. Когда я сейчас рассекаю воду, то забываю, где нахожусь. Остаются лишь я и вода. И мама, только ее здесь нет. Я закрываю глаза и вижу ее на соседней дорожке.

Я выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, и открываю глаза. Вот я снова в нашем школьном плавательном центре, окруженная глазеющими и смеющимися девчонками. Это на секунду коробит меня, но лишь на секунду. Очевидно, это работа, выпавшая на мою долю, – преподносить уроки доброты глазеющим и смеющимся девчонкам. Если бы мне лет в семь или восемь сказали, что я стану этим заниматься, я бы отбивалась от этого руками и ногами, неважно, как бы хорошо я себя ни чувствовала, и сказала бы: «Спасибо, но если вам все равно, то я, пожалуй, занялась бы чем-нибудь другим. Что у вас еще для меня есть?»

Я знаю, что вы думаете: если тебе это уж так не по душе и так тебя гнетет, просто похудей, и нелегкая работенка исчезнет сама собой. Но меня подобное устраивает. Может, я еще и похудею. Может, и нет. Но почему мой вес должен докучать другим? В том смысле, кому какое дело, пока я на кого-то не уселась?

Я нахожу лесенку и вылезаю из бассейна. Смахиваю волосы с лица и смотрю на живот. Надпись по-прежнему там.

Поднимаю полотенце и прохожу мимо всех в раздевалку, где вытираюсь и надеваю туфли, которые выбрала специально для этого дня. С одной стороны я украсила их строчкой из «Сепаратного мира» Джона Ноулза: «У каждого случается миг в истории, принадлежащий только ему».

Это мой миг.

Джек

Я пробираюсь сквозь толпу, делая вид, что говорю по телефону. Я задумываю обойти главный вестибюль, даже если придется подниматься наверх, потом кружить и снова спускаться, чтобы попасть на следующий урок. Самая ближняя ко мне лестница находится у так называемых Четырех углов, откуда из главного вестибюля выходят ответвления в четырех направлениях, и если хорошенько исхитриться, то можно быстро проскользнуть на второй этаж. В противном случае придется пересечь весь главный вестибюль и идти по лестнице в его конце. Я не хочу ни с кем сталкиваться.

Я слышу, как меня зовут, но сосредоточиваюсь на затылках передо мной. Вестибюль забит народом, и мы еле движемся. Кто-то вновь и вновь выкрикивает мое имя, а потом высокая темнокожая девушка с нарисованной у глаза родинкой хватает меня за руку и спрашивает:

– Ты что, меня не слышишь?

– Кэролайн?

– Я говорю, что там твоя подружка. Из-за нее мы все тут застряли.

Либби

Я стою в самом центре главного вестибюля. Кроме бикини на мне лишь туфли. Купальник и волосы у меня еще мокрые, и я слегка вздрагиваю, но говорю себе: «Это твой миг в истории. Он принадлежит тебе».

Пять. Четыре. Три…

Появляется задыхающаяся Айрис. Я спрашиваю:

– Принесла?

– Вот. – Она приподнимает стопку бумаги.

– Можешь уходить, если хочешь.

– Я останусь, – качает она головой.

Звенит звонок, и я подпрыгиваю на месте. Еще есть время. Я могу рвануться, как Флэш Гордон, и меня заметят лишь двое-трое.

Но я продолжаю стоять.

Когда распахиваются двери. Когда вся ученическая братия нашей школы заполняет вестибюль. Когда все таращатся на меня. Когда вверх взлетают телефоны. Когда – я в этом уверена – делаются четыреста фотографий. Когда у меня сжимается сердце. Когда голова у меня становится как ватная. Когда дыхание делается хриплым и неровным. Когда ладони покрываются липким потом.

Я стою там.

Джек

Я пытаюсь протиснуться вперед, но чем ближе к главному вестибюлю, тем медленнее двигаюсь и вскоре оказываюсь зажатым в толпе, еле ползущей вперед. Со всех сторон на меня напирают ребята и девчонки. Кэролайн где-то рядом, но я потерял ее из виду.

Либби

Мы с Айрис раздаем листы бумаги, каждому по одному, и они быстро расходятся. Мои одноклассники выхватывают их из рук и отходят в сторону, читая текст, пока остальные нацеливают на меня свои мобильники и делают фотки. Я стараюсь позировать как можно больше, потому что если попаду в Интернет, черт подери, то хочу показать себя в наилучшем свете.

Передо мной возникает Сет Пауэлл с гигантским ирокезом, а за его спиной маячит Джек Масселин. Сет спрашивает:

– Что за шум-то? Это что, продолжение инициативы «День духа»? – и смеется так, что его всего трясет.

Джек не смеется. Он интересуется:

– Ты что делаешь?

– Напоминаю людям некоторые прописные истины.

Вперед пробирается Мозес Хант со своей командой, и я даю им один листок на всех, хотя они, наверное, и читать-то не умеют. Обращаюсь к Мозесу:

– Надеюсь, ты кое-что узнаешь, хотя сильно в этом сомневаюсь.

Он тянется ко мне, словно желая обнять, но Джек осаживает его:

– Эй!

– Да пошел ты, Массзада. У тебя-то что за дела?

– У него те дела, что это его подружка, – встревает Сет и хохочет/трясется, словно бубен.

Я говорю Джеку:

– Все равно спасибо, но я в твоей защите не нуждаюсь.

А он отвечает:

– Тебе одеться надо бы.

Сидящая за столом директор Вассерман качает головой.

– Сама не знаю, что и думать, Либби. Помоги-ка мне в этом разобраться. – Она держит в руке экземпляр моего послания. Мое поучение миру. – Тебе кто-то докучает? Посылает письма? Почему ты ко мне не обратилась?

– Я не знаю, кто их посылал, а даже если бы и знала, то не стала бы их оглашать, какими бы жуткими они ни были. Но почувствовала, что мне нужно что-то сказать.

Я уже оделась, но по-прежнему вздрагиваю. Во-первых, у меня мокрые волосы. Во-вторых, я ужасно разозлилась. Одной-единственной фразой Джек Масселин слегка развеял славу моего мига в истории: «Тебе одеться надо бы».

Директриса Вассерман снова перечитывает мое поучение и кладет его перед собой. Сплетает поверх него пальцы и смотрит на меня, и я вижу в ее глазах гнев, но направлен он не на меня.

– Мне очень жаль, – произносит она. – Действительно очень жаль.

Глаза у меня вдруг начинает щипать, чего я никак не ожидала. Я гляжу на свои руки, веля себе не плакать. Не надо плакать. Ты показала им. Ты заявила о себе. Может, сегодня ты даже помогла кому-то, кому надо было услышать, что ты хотела сказать.

– Вопрос закрыт.

Я поднимаю на нее взгляд.

– Правда?

– Пусть это будет последний раз, когда ты берешь дело в свои руки, и последний раз, когда я тебя здесь вижу. Если только ты не получишь еще письма. В этом случае я хочу, чтобы ты обращалась прямо ко мне без каких-либо попыток предпринять что-то самой. И если ты все-таки узнаешь, кто их посылает, мне бы тоже хотелось это знать.

ТЕБЯ ХОТЯТ

Либби Страут

«Тебя не хотят».

Вот что мне недавно написал некто в анонимном письме. Интересно, кому же кажется в порядке вещей сказать такое другому человеку. Я серьезно. Подумайте об этом.

«Тебя не хотят».

Вообще-то это самое жалкое и презренное, что можно кому-то сказать.

Наверное, писавший намеревался высказать, что «ты толстая, и это вызывает у меня отвращение». Так почему бы этого не сказать прямо?

Вам неизвестно, хотят меня или нет.

Но знаете что? Хотят.

Хотите верьте, хотите нет, но у меня есть семья, которая любит меня, и к тому же у меня есть друзья. Я даже целовалась с мальчиками. Я еще не занималась сексом по той причине, что пока к этому не готова. Не потому, что меня никто не хочет. Дело в том, крохотный и злобный Автор анонимного письма, что я просто восхитительна. У меня прекрасный характер и развитый ум, я сильная и умею бегать. Я жизнерадостна. Я полна сил. Я собираюсь многого достичь в жизни, потому что верю в себя. Я могу не знать, чего именно, но это лишь потому, что мои возможности безграничны. Ты можешь сказать то же самое?

Жизнь слишком коротка, чтобы судить других. Не наше дело говорить кому-то, что они чувствуют или кто они есть. Почему бы вместо этого не уделить время себе? Я тебя не знаю, но гарантирую, что у тебя есть проблемы, которые ты можешь решить. Возможно, у тебя прекрасное тело и идеальное лицо, но, бьюсь об заклад, у тебя тоже есть комплексы, которые мешают тебе раздеться до фиолетового бикини и позировать у всех на глазах.

Что касается остальных, то запомните следующее: ВАС ХОТЯТ. Больших, маленьких, высоких, низких, красивых и не очень, общительных и застенчивых. Не позволяйте никому, даже самим себе, убеждать вас в обратном.

Особенно самим себе.

Джек

Я стою в главном зале магазина «Масселин» и жалею, что бейсбольный сезон не длится круглый год, что мне придется ждать до весны и что не всем нам требуется играть. Если бы я управлял миром, в нем каждый бы носил форму, и так бы мы находили друг друга.

Если бы мир был устроен именно так, я бы узнал Монику Чапмен, тоже стоящую в главном зале «Масселина». Я бы сразу понял, что женщина, с которой разговаривает мой отец, она и есть. Мне бы не пришлось гадать, бывала ли она здесь раньше.

Вместо этого я перебиваю их, стоящих слишком близко к витрине со «Звездными войнами», где их может заметить любой входящий в магазин, включая мою мать. Они отстраняются друг от друга, и тут я вижу имя отца на бейджике и замечаю его виноватый взгляд.

– Здравствуй, Джек, – говорит она.

Может, это и она, а может, и нет, но я не дожидаюсь выяснения. Я гляжу на отца и говорю:

– Сукин ты сын.

И выхожу прочь.

Дома я сметаю все с подвальных полок на пол. В мусор. Я зверею, словно раскапризничавшийся ребенок, давя детали ногами, швыряя их о сколоченный из фанеры стол, ломая инструменты и всю эту дрянь, на чертежи и сборку которой я убил столько времени.

Я распаляюсь еще больше, пока наконец не ударяюсь рукой об стену так, что течет кровь. Боль – это хорошо, и мне нравится, когда она пронзает кулак и кости. Я вновь и вновь бью по стене. Это способ ощутить что-то, не стоя за невидимым забором с проволокой под током, отделяющим меня от всех остальных.

Полчаса спустя я собираю обломки, весь спокойный и собранный, когда, крадучись, входит мужчина с именем отца на бейджике.

Он осматривает царящий вокруг хаос и смотрит мне прямо в глаза.

– Я все заканчиваю. С ней.

– Меня это не касается.

– Просто хотел тебе сказать.

– А почему сейчас? Что тебя заставило принять это судьбоносное решение?

– Вот это, – отвечает он, кивнув на меня. – Вот этот твой гнев. Мне не хочется, чтобы ты меня ненавидел.

– Не вали все на меня.

– Я не на тебя все валю, а на себя. Мне дали еще один шанс не просто победить рак, но еще один шанс уладить все с мамой и обдумать то, что я хочу сделать в жизни.

– Мне казалось, ты любишь этот магазин.

– Я люблю то, что он значит, и люблю его историю. Я обожал ходить туда ребенком. Но это не означает, что я хотел посвятить ему свою жизнь. У меня были планы.

Эти слова совершенно сбивают меня с толку, потому что я впервые задумываюсь, что отец мог бы заниматься чем-то другим или иметь какие-то другие варианты.

– Я хотел стать архитектором. Или инженером.

И это снова озадачивает меня, потому что, возможно, у нас больше общего, чем мне казалось, и я не уверен, как к этому относиться. Единственное, что я точно знаю благодаря тебе и Монике Чапмен, это то, кем я не хочу быть.

– Смешно, правда? Что даже хотя мы в общем-то здесь одни… – он бьет себя в грудь, – легко выпустить себя из узды.

Мне хочется сказать: «Знаю. Понимаю. Легко дать всем то, что они хотят. Что ожидается. Проблема в том, что, поступая так, теряешь из виду момент, где начинаешься настоящий ты и где кончается твое обманное я, пытающееся быть всем для всех».

Маркус и его подружка Мелинда сидят у нас в гостиной, согнувшись над его телефоном, и самозабвенно шепчутся. Маркус поднимает взгляд и спрашивает у меня:

– Ты это видел?

И вытягивает руку с телефоном.

Я подхожу, беру у него телефон и вижу там Либби Страут в ярко-фиолетовом бикини, в общих словах посылающую весь мир куда подальше. Я там был. Я это уже видел. Но сейчас я смотрю, как свет играет у нее в волосах, и на веснушки у нее на груди и на руках, похожие на родинки, которые не нарисованы.

Тут я совершаю ошибку, читая комментарии. Какие-то совершенно жуткие. Но какие-то – просто замечательные. Счет я не веду, но с облегчением замечаю, что одобрительных, похоже, больше, чем жутких. Я отдаю телефон брату, но он едва это замечает, поскольку они с Мелиндой затеяли спор.

Она заявляет:

– Я серьезно. Это не смешно, Кусс. – Она так его называет. – Мне ее жаль.

Я спрашиваю:

– А почему тебе ее жаль, Да? – Это я так люблю ее называть.

Мелинда смотрит на меня, хлопая большими глупыми глазами.

– В том смысле, что нелегко быть в ее шкуре.

– А почему?

Не стоит пререкаться с ней, как с Сетом, но я не могу сдержаться.

– Ну… В смысле… Сам знаешь.

Она берет телефон и показывает на экран.

– А по мне, так у нее, похоже, все в порядке.

Листок с посланием Либби «Тебя хотят» лежит у меня наверху на столе. С того самого момента, как я его прочел, пытаюсь не обращать внимания на голос, твердящий: «Это ты виноват. Если бы ты тогда ее не обхватил и если бы она не стала мишенью для насмешек, ей бы не пришлось проявлять себя таким образом перед всей школой».

Либби

Средняя школа Мартина Ван Бюрена – вообще-то очень красивое здание, и кажется странным, когда вдруг задумываешься, сколько людей за девяносто с лишним лет ее существования провели в этих стенах так много времени, трепеща от страха. У нас в школе есть настоящая картинная галерея, спортивный зал, вмещающий десять тысяч зрителей, и общественный центр, соединенный с легкоатлетическим комплексом, служащим городской площадкой для концертов и общественных мероприятий. В столовой есть салатный бар, пиццерия и прилавок с сандвичами, а рядом с медкабинетом расположился даже магазин. Но школа с тем же успехом может восприниматься как тюрьма «Вологодский пятак» на озере Новом в отдаленной российской глубинке, где заключенные сидят в одиночных камерах, а свидания разрешены лишь два раза в год. Именно так можно себя здесь чувствовать.

Сегодняшний день – не исключение. Все – все поголовно – теперь знают мое имя и могут представить меня в купальном костюме. Даже те, кого здесь никогда не было. Видео на ютьюбе называется «Толстуха наносит ответный удар: Либби Страут, некогда Самый Толстый Подросток Америки, заявляет одноклассникам: «Тебя хотят». Разместили его прошлым вечером, и оно уже набрало 262 356 просмотров.

Подумать только.

По собственному опыту могу сказать, что это действительно жутко и неприятно. Вон тот парень с картинкой из «Игры престолов» на обложке тетради. Вон та девчонка и ее друзья с музыкальными инструментами. Девицы из спортивной группы поддержки. Вся баскетбольная команда. И да, конечно же, учителя.

На подобную реакцию я не рассчитывала.

Может, у меня воображение разыгралось, но когда я иду по коридору, в меня впивается каждая пара глаз. Я иду и дышу. Иду и дышу. Напускаю на себя немного важности. Потом стараюсь двигаться плавной, скользящей походкой. Я вспоминаю, как у себя в комнате танцевала под «Спайс герлз», и говорю себе: «Вот кто ты на самом деле. Суперзвезда, прямо как в песне».

Лишь кто-то один встречает меня мычанием. Остальные просто глазеют.

Повстречавшийся мне в коридоре мистер Левин спрашивает:

– Все в порядке, Либби?

Сложно понять, видел он видео или нет, но, скорее всего, знает о нем.

– То, что я вижу тебя в нашей группе обсуждения проблем, не значит, что ты не можешь со мной поговорить. Ведь это моя работа, знаешь ли.

– Знаю. Спасибо, мистер Левин. Все отлично. Правда.

Не уверена, убедила ли я его, но все равно прибавляю шагу, прежде чем он успеет меня еще о чем-нибудь спросить.

Мы обедаем в кабинете рисования вместе с Бейли, Джейви и Айрис, потому что здесь спокойнее (то есть подальше от любопытных глаз), чем в столовой. Они, как всегда, заводят разговоры о том, чем хотят заниматься, когда окончат школу. Бейли планирует стать художницей, а еще врачом, а Джейви собирается стать писательницей.

В какой-то момент Айрис смотрит на меня и произносит:

– Как же жаль, что я не такая, как они. Как жаль, что не знаю, чем хочу заниматься.

– Можешь стать певицей. Будь у меня такой же голос, как у тебя, Айрис Энгельбрехт, я бы пела целыми днями просто для того, чтобы слышать себя.

Ее уши моментально розовеют. Она отпивает глоток диетической «колы».

– Это не занятие, это хобби. – Она кого-то цитирует, может, свою маму.

– Скажи это Тейлор Свифт. – Я копаюсь у себя в телефоне, нахожу песню и жму «воспроизведение». Все умолкают, когда я начинаю танцевать. Я говорю: – Я стану танцовщицей. Может, даже в «Рокеттс». – Подбрасываю вверх ногу. Подбрасываю ее до самого неба.

Джейви принимается хлопать в ладоши и свистеть.

– Я запускаю собственный танцевальный клуб. Беру всех, кто не может попасть в группу «Девчата» или не хочет туда вступать. Мы не будем танцевать в строю или с флагами. Просто соберемся и будем делать что захотим, но только вместе.

– Хочу вступить в твой танцевальный клуб!

Бейли встает и начинает приплясывать, тряся волосами.

– Я тоже.

Джейви забирается на парту и выделывает джазовые па, размахивая руками. Она приподнимает воображаемый цилиндр и улыбается самой широкой и пугающей улыбкой, из всех нами виденных.

Айрис отставляет свою диетическую «колу». Промокает губы салфеткой. Потом начинает подпевать, забивая «Спайс герлз» сильным и мощным голосом. Она слегка пританцовывает на стуле, двигая плечами влево-вправо. Я хватаю кисть и подаю ей, но это не кисть, это микрофон, и мы не в школьном кабинете рисования, мы на сцене, все вместе, и отжигаем свой номер.

Пока не появляется учитель рисования мистер Грейзер с возгласом:

– Что здесь происходит?!

Бейли выдает:

– Мы самовыражаемся, мистер Грейзер.

– Ну, так самовыражайтесь потише, Бейли.

Джек

Посередине баскетбольного зала стулья расставлены кругом. Похоже, сегодня на сборе нашей группы – самом последнем – мы рассядемся в круг.

Я едва не разворачиваюсь и ухожу, но сегодня в конечном счете последний день, так что заставляю себя сесть, поздороваться с нашей группой и дождаться мистера Левина. Я вытягиваю ноги, скрещиваю их в лодыжках, откидываю голову назад и закрываю глаза. Все подумают, что я или с похмелья, или устал, или просто мне все наскучило до чертиков, но на самом деле сердце у меня стучит чаще и громче обычного.

Что бы ни значил этот круг, не жди ничего хорошего.

Я слушаю, как остальные устраиваются, переговариваясь то громче, то тише. Слышу, как Либби что-то говорит, когда усаживается, а потом скрип кроссовок по истертому полу – это мистер Левин.

Он начинает:

– Вам, наверное, интересно, почему на этом нашем заседании мы расселись кругом.

Я открываю глаза, сажусь немного прямее, изображаю на лице интерес и всем видом показываю, что меня ничего не пугает. Бросаю взгляд на Либби. Мне хочется сказать: «Прости. Мне тебя не хватает». Но она смотрит на мистера Левина, держащего в руках баскетбольный мяч.

– Сегодня мы по очереди отметим пять положительных качеств каждого из присутствующих здесь. Поскольку я начинаю, то отмечу пять хороших качеств, скажем, у Мэдди. – Он бросает мяч Мэдди. – Ты добрая, пунктуальная, вежливая, покладистая в общении и более уверенная, чем когда мы начали наши встречи. Затем Мэдди отмечает пять хороших качеств у меня.

Мэдди отвечает:

– Вы носите классные бабочки, похожи на Доктора Кто, довольно сдержанный для учителя, не очень утомляете нас занятиями, и с вами очень интересно.

Она бросает мяч обратно мистеру Левину.

– Прекрасно, Мэдди, спасибо. Следующим мяч от меня получит или Джек, или Энди, или Наташа, или Тревис, или Либби, или Кешон, пока я не выскажусь обо всех. Затем все по очереди пойдем по кругу. Вопросы есть?

Кешон спрашивает:

– Все, что хочешь, лишь бы хорошее?

– Скажем так: что хочешь с ограничением тринадцать плюс.

Все смеются, кроме Кешона, который явно растерян.

Теперь все мы разглядываем и изучаем друг друга, несомненно, пытаясь придумать пять положительных качеств. Я тоже всех изучаю, но по-другому. После наших занятий я могу выделить в группе Кешона, а Наташа, наверное, девушка с длинными каштановыми волосами, положившая руку ему на ногу, – по крайней мере я так надеюсь ради самого Кешона. Я узнаю Либби, потому что она самая полная из девчонок, и Мэдди благодаря мистеру Левину. Но, как обычно, у меня трудности с Энди и Тревисом. Они одного роста, одинаковой комплекции, у обоих всклокоченные, падающие на глаза волосы. Можно различать людей по характерным жестам вроде того, как они отбрасывают волосы с лица, но эти просто хлопают из-за челок глазами.

Я говорю себе, что справлюсь, если только мистер Левин выберет первым кого-то другого. Теперь я думаю, что бы мне сказать о присутствующих. Кешона и Наташу застукали за занятием сексом в одном из туалетов, что является куда более веской причиной быть здесь, чем у любого из нас. Мэдди здесь потому, что воровала косметику из шкафчиков в раздевалке. Энди испортил школьное имущество (пописав на него), а Тревис на спор раскурил косяк прямо на уроке. Так что вот. Единственный человек, о котором я могу сказать хорошее, – это Либби. И вместо пяти положительных качеств я бы набрал их добрую сотню.

Левин говорит:

– Джек, может, ты начнешь?

Вот влип.

Я лучезарно ему улыбаюсь.

– Отдаю первенство дамам. Рыцарство и все такое.

– Уверен, что дамы оценят твой жест, однако полагаю, что в данном случае они не станут возражать.

Он откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и ждет.

По какой-то причине я гляжу прямо на Либби. Не бросай меня, Либби Страут, когда ты мне нужна больше всех. Она хмурится, и в какой-то момент я жду, что она скажет мне «отвали» или просто встанет и выйдет вон. Но она, наверное, замечает мое отчаяние, потому что произносит:

– Прошу прощения, мистер Левин, но пока не забыла… Тревис, у нас завтра тест на вождение?

Она смотрит на сидящего напротив нее парня в черной футболке с длинными рукавами.

– Что? Правда, что ли? – Он хлопает на нее глазами сквозь челку, открытый рот напоминает букву «О», и меня вдруг разбирает смех.

– По-моему, Домингес говорил… Или это по другому предмету… Ой, погоди-погоди. Похоже, по истории контрольная.

Мистер Левин смотрит на нее так, словно знает, что она что-то задумала, но произносит лишь:

– Джек, начинай.

Кешон хорошо играет в баскетбол. Наташа – позитивная особа, которая всегда улыбается. Мэдди кажется очень умной. Энди в прошлом году помог нам попасть в лигу штата по футболу. У Тревиса прекрасная коллекция винтажных футболок. Вот как-то так.

А вот что они говорят обо мне: Джек симпатичный. Джек собранный. Джек ездит на классной машине. Джек живет в красивом доме. У Джека прекрасная улыбка. У Джека прекрасная прическа. Джек умный. Джек забавный. Джек хорошо играет в бейсбол. Джек, наверное, поступит в любой колледж, куда подаст документы.

Я знаю, что они говорят из добрых побуждений, но чувствую себя каким-то выжатым. Может, у них такие же ощущения, но мне хочется сказать: «Вы меня не знаете. Если это все, что вы обо мне думаете, вы понятия не имеете, кто я на самом деле».

Но кто в этом виноват?

Я поворачиваюсь к Либби.

– Ты добрая. Наверное, добрее всех, кого я знаю. К тому же умеешь прощать, хотя бы немного, но я надеюсь, что гораздо больше, а по мне – так это супердостоинство. – Она смотрит мне прямо в глаза, и ее взгляд очень красноречив. – Ты чертовски умна и не ведешься на чужую болтовню, а меньше всего – на мою. Ты та, кто ты есть. Ты знаешь, кто это, и не боишься, а многие ли из нас могут так сказать? – Она не улыбается, но речь не о ее губах. Речь о ее глазах. – Ты к тому же сильная. Дело не в том, чтобы свалить парня с ног одним ударом в челюсть. (Все смеются, кроме нее.) Я говорю о внутренней силе. Если бы я мог изобразить внутреннюю силу, она бы выглядела как треугольник из карбина. Он обладает самой устойчивой структурой и является самым прочным материалом в мире. Ты делаешь лучше жизнь окружающих тебя людей…

Я собираюсь продолжить, но мистер Левин прерывает меня:

– Тут на самом деле больше пяти качеств. Мне хотелось бы, чтобы ты продолжал, но нужно, чтобы все успели высказаться. Вообще прекрасная работа, Джек. Хорошее начало.

Либби по-прежнему смотрит на меня, и глаза ее распахнуты, как небо.

И вот тут наступает это мгновение.

Я как будто бы вижу ее. Не только ее янтарного цвета глаза или веснушки на щеках, но как бы вижу ее всю.

– Джек? Теперь очередь Либби.

Я чешу себя по затылку, где волоски встали дыбом.

– Да. Конечно.

Бросаю ей мяч.

Она несколько секунд разглядывает его, осторожно и бережно перекатывая в руках, словно держит в них весь земной шар. Затем переводит взгляд на меня, и в нем трудно хоть что-то прочитать. Открывает рот, потом закрывает. Снова открывает. Обнаруживается, что она не может назвать во мне пять положительных качеств. Только одно.

– Вообще-то ты неплохой парень, Джек Масселин. Вот только не уверена, что ты сам об этом знаешь.

Либби

Я стремительно выхожу из спортзала, едва не срываясь на бег. Но Джек нагоняет меня и идет рядом, волосы у него вздымаются и развеваются, словно сами создают некий ветровой эффект.

– Спасибо за то, что сказала обо мне, – говорит он.

– Да так, пустяки.

– Для меня не пустяки. Кстати, что ты вчера сотворила? Ты моя героиня.

– Ты велел мне одеться.

– Потому что Мозес Хант подошел слишком близко, и кто знает, что бы он мог натворить. Я не хотел, чтобы кто-то в тебя вцепился.

– А-а, вот и ирония. – И тут, потому что никак не могу сдержаться, я говорю ему: – Я, наверное, стала очень заразной.

– Знаю. Видел. Слушай, какая-нибудь девчонка посмотрит это видео, и ты вдохновишь ее на покупку фиолетового бикини. Ты принесешь людям пользу. Вот смотри. Повсюду девчонкам разных габаритов захочется иметь свое такое бикини. Производители одежды по всему миру станут рвать жилы, чтобы произвести достаточно фиолетовых купальников для удовлетворения спроса. Девчонки перестанут спрашивать: «А в этих джинсах задница у меня очень большая?» Им станет все равно, большая она или маленькая. Они станут носить все, что им захочется, и в свое удовольствие.

Он улыбается, и мне тоже отчего-то хочется улыбнуться, но я сдерживаюсь, поскольку этот парень разбил мне сердце.

Он говорит:

– Может, оно на это и не похоже, но ты на самом деле улыбаешься.

Джек

Рождества дождаться у меня сил нет, так что я несу робота Дасти по коридору к его комнате и стучу в дверь. Он кричит:

– Войдите!

Я распахиваю дверь, но не захожу, потому что он со мной еще по-настоящему не разговаривает. Я ставлю робота на пол и засылаю его внутрь. Я назвал его Вреднобоем. Это супергерой.

Робот с жужжанием вкатывается в комнату Дасти и там произносит:

– Привет, Дасти. Я везде борюсь с вредностью! Вреднобой прибыл, чтобы врезать тебе по заду!

– Мне по заду? – изумляется Дасти и начинает хохотать.

Это лучшие в мире звуки. Я просовываю голову в дверь и вижу, как мой братишка катается по кровати, а потом вскакивает и рассматривает робота со всех сторон.

Он замечает меня и хмурится. Я жму кнопку на пульте, и Вреднобой произносит:

– Мы с тобой против целого мира, Дасти.

Братишка таращится на робота и качает головой:

– Похоже, он вроде бы узнал меня? Ты как это сделал?

Но штука в том, что Вреднобой не узнает Дасти, как и я, но запрограммирован так, что Дасти – единственный, кого он называет по имени. Для Вреднобоя все носят имя Дасти.

– Просто волшебство, – отвечаю я. – Это для того, чтобы он всегда тебя находил.

Я жму кнопку на пульте, и Вреднобой произносит:

– Не вредничай!

Жму на другую кнопку, и робот начинает дрыгать ногами, только на самом деле он так танцует. Из динамика у него на груди гремит группа «Джексон файв», и вот уже Дасти танцует вместе с роботом.

Я подаю ему пульт и тоже пускаюсь в пляс, а через пару минут Дасти спрашивает:

– У него еще и сумка, как у меня?

Конечно же, сумка, потому что Вреднобой знает, что такие сумки носят только классные ребята. Дасти просто воет от восторга, и теперь мы танцуем втроем, и нам с братом становится совершенно ясно – Вреднобой пришелся ко двору как нельзя кстати.

Две главные вещи, которых мне не хватает без Либби

(Джек Масселин)

1. Чувства, которое я испытываю, находясь рядом с ней. Словно я проглотил солнце, и оно высвечивает меня всего изнутри.

2. Всего остального.

Четыре дня спустя

Джек

Часам к девяти меня ждут в доме у Кама. Там будет Кэролайн. Все там будут. Мне не хочется видеть всех – вообще-то никого, – но тут уж ничего не поделаешь. Я ведь Джек Масселин. Нужно поддерживать свою репутацию.

Я принимаю душ, одеваюсь, встряхиваю волосами. Хватаю ключи от машины и почти уже выхожу из дома, когда меня нагоняет отец (густые брови, бледная кожа, рубашка с логотипом «Масселин»).

– Эй, Джек, можно с тобой минутку поговорить?

Я лихорадочно придумываю оправдания: у меня встреча, и я уже опаздываю (правда), похоже, машина загорелась (надеюсь, неправда), не хочу с тобой разговаривать (правда-правда-правда).

– Конечно, пап. Что случилось? Только побыстрее. Дамы не любят, когда их заставляют ждать. – Я едва не добавляю: «Сам же знаешь».

– Разговор серьезный, дружок.

Маркус, Дасти и я сидим рядком на диване. Мама – напротив нас на оттоманке размером с небольшую лодку. Она наклонилась вперед, уперев руки в колени, словно готовая в любой момент прыгнуть.

Отец откашливается.

– Мы с мамой очень любим друг друга. И мы любим вас. Вы трое – это наша жизнь, и мы не сделаем ничего, что могло бы вам навредить.

Он еще какое-то время распинается на эту тему: типа как сильно он нас любит и как счастлив, что у него такая прекрасная и понимающая семья, как мы все поддерживали его, когда он болел, и ему никогда не высказать словами, что это для него значит.

Тем временем Маркус, Дасти и я глядим на маму, потому что она всегда называет вещи своими именами. Но она ничего не говорит. Она даже не смотрит на нас. Она глядит куда-то мимо отца, продолжающего свою речь.

Наконец, Дасти поднимает руку и спрашивает:

– Вы разводитесь?

Отца внезапно прямо-таки меняется в лице, и я не могу этого видеть. Теперь молчат все, и в конце концов мама очень тихо и спокойно произносит:

– Мы с папой считаем, что нам лучше всего какое-то время пожить врозь. Нам надо кое-что прояснить в наших семейных отношениях, но эти вопросы никоим образом не отразятся на вас.

Разговор на этом не заканчивается. У Дасти масса вопросов, а Маркус желает знать, что это станет означать для нас, где мы будем жить и сможем ли поступать в колледж.

А я тем временем вне игры – всегда вне игры, пусть даже вокруг меня рушится мир, – прижавшись лицом к разделяющему нас стеклу и заглядывая внутрь.

Либби

Мы едем, чтобы забрать Айрис, машину ведет Джейви, потому что только у нее есть права. Мы с Бейли сидим сзади. Бейли говорит:

– У Дэйва Камински сегодня вечеринка. Я обещала заглянуть всего на минутку.

Джейви ловит в зеркальце мой взгляд.

– Либбс? Вроде как тебе решать.

– Джека там не будет, – добавляет Бейли.

– А ты откуда знаешь? – интересуюсь я.

– Он вообще-то не ходит на вечеринки.

Мы подъезжаем к дому Айрис, но той нигде не видно. Джейви строчит ей сообщение, и мы сидим и ждем. Когда Айрис так и не появляется, Джейви тихонько ругается себе под нос.

– Сейчас вернусь.

Она оставляет двигатель включенным и шагает по дорожке к дому.

– Либбс? – Бейли смотрит на меня широко распахнутыми сверкающими глазами, приподняв брови, словно знамена, и растянув губы в полуулыбке.

– Ладно.

Потому как я хочу сказать: а почему бы и нет? Что мне терять?

А затем, потому что мне нечего терять, спрашиваю:

– Почему ты меня не поддержала, когда меня притесняли? Еще в пятом классе. Когда Мозес Хант начал прогонять меня с площадки. Почему ты ничего не сделала или хотя бы не поговорила со мной? Я стояла там каждый день, жутко боясь зайти на площадку, а ты даже ни разу ко мне не подошла и не поговорила.

Я говорю это сухо и прозаично, без эмоций. Я не злюсь. Мне просто действительно хочется знать. Сначала я даже не уверена, слышит ли она меня. Но затем она хмурится, перестает улыбаться и смотрит на меня затуманенным взглядом.

– Не знаю, Либбс. По-моему, я твердила себе, что мы подруги, но не лучшие, а ты выглядела так, как будто у тебя все нормально. Ты такой и осталась. Ты получаешь письма от какого-то жуткого типа, и тебе вроде как все равно. Джек заявляет тебе, что не может больше с тобой встречаться, а у тебя «все в порядке».

– Но тогда это было целое событие, и все вроде как лежало на поверхности, но никто ничего не сделал.

– А я из-за этого просто жутко себя чувствовала, а потом однажды ты взяла и исчезла. И не вернулась.

– Это поэтому ты сейчас со мной так дружелюбна?

– Это поэтому я подошла к тебе в первый школьный день и сказала «привет». Но дружу я с тобой не поэтому, а потому, что ты мне нравишься. Мне очень-очень жаль, что тогда я повела себя как плохая подруга.

Это ничего не меняет, но этого довольно.

– Могла бы вести себя лучше. Я могла бы с тобой поговорить. И могла бы сказать, каково мне и что у меня на душе.

И тут она обнимает меня, а я вдыхаю запах ее волос, и пахнут они радугой и персиковым пирогом, именно так, как, похоже, и должны пахнуть волосы Бейли Бишоп.

Когда мы входим в дом Дэйва Камински, первым, кого я вижу, оказывается Мик из Копенгагена. Он в гостиной танцует в окружении девчонок, и его черные волосы отдают синевой, словно вороньи перья.

– Приве-е-ет, Мик из Копенгагена, – воркует своим грудным голосом стоящая рядом со мной Джейви, а потом вдруг притворно падает в обморок на руки Айрис.

Я иду за Бейли сквозь толпу гостей, и дом Дэйва Камински становится похож не на жилище, а на какой-то клуб. Он буквально забит народом, так что мы с трудом пробираемся. Музыка гремит на всю мощь, и люди изо всех сил пытаются танцевать, но им удается лишь слегка подпрыгивать на одном месте.

Моя первая школьная вечеринка.

Музыка просто классная, так что я слегка покачиваю бедрами на ходу, а когда случайно толкаю какого-то парня, тот вопит:

– Аккуратнее!

Я велю бедрам остановиться и вести себя прилично, и мы наконец прорываемся в столовую, где Дэйв Камински режется в покер с группой ребят и парой девчонок. Бейли подходит к Дэйву и что-то говорит ему на ухо, а он вдруг хватает ее и усаживает себе на колени. Она смеется и делано отбивается, потом обнимает его и возвращается к нам.

– Дэйв очень рад, что мы пришли.

– Заметно, – отвечаю я.

И тут мы встречаемся взглядами с Дэйвом Камински, он мне кивает, и в глазах его мелькает что-то такое, что воспринимается почти как извинение.

Джек

Кэролайн (темная кожа, запах корицы, нарисованная у глаза родинка) и я сидим в комнате сестры Кама. Практически каждый сантиметр стен заклеен плакатами группы «Бой парейд», так что создается впечатление, будто находишься посередине крошечной арены в плотном окружении двадцатилетних парней. Их лица повсюду, а глаза пристально смотрят на нас. Они улыбаются неестественно ослепительными улыбками, которые словно светятся в темноте.

Она думает, я что привел ее сюда, чтобы целоваться. Но вместо этого я пытаюсь раз и навсегда убедиться, смогу ли как-то по-хитрому вывести милашку Кэролайн на серьезный разговор. Потому что я скучаю по Либби. Скучаю по тем разговорам, которые могу вести с ней.

После всех наших встреч мы с Кэролайн наизусть заучили последовательность действий. До недавних пор это было так: я пытаюсь залезть к ней в штаны, а она снимает с себя одежду, потому что мне это делать нельзя – вдруг я ей прическу испорчу. Затем мы почти что занимаемся сексом, я какое-то время ее обнимаю, а потом лежу и гадаю: «Когда же, когда же, ну когда же?»

Душа моя обычно в этом не участвует, только тело, а ум помогает тем, что затуманивается. Но сегодня вечером просто. Почти как мистер Левин, он хочет знать – зачем и почему. Зачем ты это делаешь? Зачем ты вообще сидишь тут с этой девчонкой? Почему ты всегда оказываешься рядом с ней? Почему бы тебе все это не прекратить, Джек? Почему бы тебе не жить своей жизнью и быть самим собой?

Вот поэтому я спрашиваю:

– Что в твоей жизни было самое лучшее?

Она удивленно смотрит на меня:

– Я, наверное, должна сказать «Джек Масселин», да?

– Только если это так и есть, милая. Говори же, я хочу знать. Назови самое хорошее из того, что случилось за всю твою жизнь.

– Не знаю, может, когда Хлоя родилась.

Хлоя – ее младшая сестра.

– А что самое плохое?

– Когда мой кот Деймон попал под машину.

Худшее, что произошло со мной, – это разрыв отношений с Либби Страут, но я продолжаю:

– Должно быть что-то еще.

– Это почему?

– Потому что ты была другой. Застенчивой. Тихой. Необычной.

– Господи, только не надо мне напоминать.

– Ладно, а что есть такого, что люди о тебе не знают?

Она хмурится, глядя на постель.

– Я ненавижу коричневый цвет. Не люблю черепах. И мне удалили зубы мудрости в четырнадцать лет.

Скучно, скучно, очень скучно. Я едва не выпаливаю: «У меня в башке неврологический глюк, который не дает мне узнавать лица. Бац! Бу-га-га-га-га».

Но вместо этого задаю вопрос за вопросом, а она все время отвечает ровным глухим голосом и щиплет одеяло. Пока она говорит, я едва прислушиваюсь к ее словам. И думаю: «Все это время мне казалось, что она – гарантия безопасности, но нет никакой гарантии. Как так может быть, что она не видит во мне большего, чем я вижу в ней? С тем же успехом я мог бы оставаться в одиночестве. И, конечно же, я в одиночестве».

И тут она вдруг снимает через голову блузку и бросает ее на пол. Поправляет бретельку лифчика и соблазнительным движением откидывается назад. Закусывает нижнюю губу, что тоже стало частью «рутины». Пару лет назад этот приемчик с нижней губой заводил меня с пол-оборота.

Я собираюсь сказать что-нибудь вроде: «Пожалуйста, надень блузку», – когда прямо у меня на глазах происходит трансформация: Кэролайн становится бледнее и толще, и вот уже рядом со мной сидит совсем не она. Это Либби Страут, опершись на одну руку, трогает бретельку ярко-фиолетового топа от бикини. И при этом говорит, что-то мне рассказывает, смеется и задает вопросы, а я отвечаю, а потом она садится прямо и наклоняется вперед, и мы оба просто болтаем, пока она не произносит:

– Эй! Ау-у-у!

И щелкает пальцами у меня перед глазами.

И это опять Кэролайн.

Я таращусь на нее в надежде, что она снова превратится в Либби, а она спрашивает:

– В чем дело? Ты почему такой странный?

На ней этот сексуальный лифчик, и у нее такое сексуальное тело, и нет в нашей школе ни одного парня, даже того, кто ее боится, кто не хотел бы сейчас оказаться на моем месте. Я кладу ладонь ей на ногу, она у нее гладкая, как шелк, а я лишь думаю:

Я не люблю Кэролайн. Она мне даже не нравится.

Я заставляю себя думать о том, что мне нравится в Кэролайн, о единственной, кто сейчас рядом со мной.

От нее хорошо пахнет. Зубы у нее очень… м-м-м… ровные. Глаза классные. Ротик милый.

В том смысле, что по-моему. Но что за бред она несет? Совсем не мимо. Либби говорит куда более интересные вещи, не колкие и не эгоистичные.

Я спрашиваю свои мозги: «Зачем вы это делаете? Почему вы не можете прекратить думать о Либби? Зачем вы меня дурачите?»

А пока я сижу и веду задушевный разговор со своими мозгами, Кэролайн произносит:

– По-моему, я готова.

– К чему?

– К этому.

Я пытаюсь заглянуть ей в глаза, но в комнате темно, разве что из-под двери пробивается полоска света, и ее телефон то и дело вспыхивает от нескончаемых входящих сообщений.

– К этому. К сексу, Джек. Я готова заняться сексом. С тобой. – И тут же следует примечание: – Если ты захочешь.

Мне хочется этого с самого рождения, но тут по совершенно необъяснимой причине я слышу свои слова:

– А почему сейчас?

– Что?

– Почему ты вдруг сейчас готова? После стольких лет? Что изменилось-то?

У моего рта явно завелись собственные мозги, потому что он не затыкается. Мое мужское естество ревет: «Хватит болтать, идиот! Заткнись, ПРИДУРОК!» Но рот не слушается? Но почему же?

– Ты что, спорить со мной об этом собрался?

– А ты что, именно здесь хочешь этим в первый раз заняться?

Я показываю на обклеенные плакатами стены. Вытаскиваю из-за спины мягкую игрушку и размахиваю ей у нее перед глазами.

– Ты же не хочешь этим заняться под взглядом этого маленького зверька, верно!

– Ты что, мозги мне пудришь?

Она толкает меня так сильно, что я кубарем скатываюсь с кровати.

Либби

Мы танцуем с Миком из Копенгагена, и его волосы переливаются сине-черным, сине-черным, а улыбка сверкает белым-белым-белым. На ходу мы придумываем свои танцы – вообще-то их изобретаю я, а он пытается подыгрывать.

– А теперь ветряная машина!

И тут я изображаю, будто борюсь с сильным встречным ветром.

– А теперь горящие башмаки!

И тут я начинаю скакать, словно у меня горят туфли и я не хочу касаться земли.

Когда вступает медленная песня, он протягивает мне руку, и я принимаю ее. Танцевать с ним – совсем другое, чем танцевать с Джеком. Во-первых, Мик очень большого роста, так что мое лицо упирается ему в грудь. Во-вторых, он все время раскачивается из стороны в сторону и шаркает ногами.

Перестань думать о Джеке Масселине. О Джеке, который тебя не хочет, по крайней мере не так, чтобы попробовать подкатить. Сосредоточься на Мике из Копенгагена, на его сверкающих зубах и огромных руках.

Когда Мик говорит: «Пошли», – я иду за ним. Пока Бейли глядит на нас с открытым ртом, я поднимаюсь вслед за ним в комнату, похожую на спальню Дэйва Камински. Мик включает настольную лампу и садится на кровать. Я стою на пороге, глазея на него. Он улыбается, и я улыбаюсь в ответ, а потом он произносит достаточно громко, что я слышу его из другого конца комнаты:

– Я все гадал, смогу ли тебя поцеловать. Мне хочется поцеловать тебя с того момента, когда я тебя увидел.

И хотя он и не Джек Масселин, а может, потому что он не Джек Масселин, я иду по комнате, сажусь рядом с ним, и внезапно мы целуемся.

Шея у меня вывернута в сторону, и мне хочется ею пошевелить, но в то же время я не хочу ею шевелить, потому что это Мик из Копенгагена, и шею пронзает острая боль, так что я чуточку ее поворачиваю, и тут у меня икру сводит судорогой. Это самая страшная боль в жизни, но такой классный парень целует меня, так что я терплю.

Несмотря на то что тело у меня ломит и я испытываю мучительную боль, он прекрасно целуется. Похоже, у него была обширная практика, поскольку он явно делает все напоказ, выполняя языком изящные круговые движения. Он работает им, словно инспектор манежа жезлом, и поймите меня правильно, в этом нет ничего плохого. Так, наверное, принято целоваться в Копенгагене. Он, скорее всего, целуется так с двух лет.

Когда поцелуй заканчивается и мы отстраняемся друг от друга, я чувствую какое-то странное желание зааплодировать, поскольку похоже на то, что он этого ждет.

– Ух ты! – произносит он.

– Да, – выдыхаю я. – Ух ты…

Потому как что мне еще сказать? В следующий раз так не надрывайся. И извини, пока я расхожусь после судороги.

– Ты когда-нибудь бывала в Скандинавии?

– Нет. – Я нигде не бывала, кроме Огайо. И тут мне становится интересно: а знает ли он, что провела часть жизни, затворившись в доме.

– Тебе надо когда-нибудь туда съездить.

Но я слышу: «Может, я отвезу тебя туда. Может, мы вернемся туда вместе, и я покажу тебе, откуда я приехал, ты встретишься с моей родней, и я буду любить тебя вечно».

И хотя мне не хочется встречаться с его родней, и я не хочу, чтобы он вечно любил меня, я снова его целую. Потому что пока я его целую, нет никакого Самого Толстого Подростка Америки, по крайней мере не сегодня вечером. Никаких кранов и больниц. Никакой умершей мамы. Никакого Мозеса Ханта. Самое главное – никакого Джека Масселина. Есть только я. И этот парень. И поцелуй.

Джек

Я никогда раньше не видел, как Кэролайн плачет, так что целую минуту просто сижу с отупелым видом, пытаясь сообразить, что же делать. Она икает и хрипит, словно старается отдышаться. Я начинаю гладить ее, как собаку, но она сбрасывает мою руку.

– Почему ты меня не хочешь? – глухо спрашивает она. – Что во мне такого?

И тут я туплю еще больше, поскольку проявляется та Кэролайн, о существовании которой я и не подозревал. Неужели она такая же неуверенная и ранимая, как и все мы?

Я говорю:

– Ты красивая. Ты – Кэролайн Амелия Лашемп.

Нет, не об этом она меня просит. Скажи ей, что хочешь ее. Но я не могу, потому что не хочу ее, вот так. Я начинаю бессвязно болтать изо всех сил. Снова и снова повторяю ей, кто она и какая она красивая, даже когда она натягивает на себя одежду, даже когда хватает телефон. Даже когда произносит: «Не могу больше» – и распахивает дверь, в которую врывается свет. Я на мгновение слепну, а когда зрение возвращается ко мне, ее уже нет.

Либби

Мы целуемся, кажется, несколько часов.

Мы целуемся даже тогда, когда кто-то вваливается в комнату и ослепляет нас, включив верхний свет, а потом поспешно уходит.

Мы целуемся, пока у него не вырастает много-много рук и его язык не начинает ласкать мое ухо. А я думаю: «Не хочу быть Полин Поттер. Не хочу, чтобы он стал моим первым. Не хочу, чтобы он вообще стал чем-то моим».

Поэтому я отстраняюсь и говорю:

– Извини, Мик из Копенгагена. Я не Полин Поттер.

Он откидывается назад и недоуменно спрашивает:

– Кто-кто?

– Неважно. По-моему, мне надо горло промочить. Извини, но я больше не хочу целоваться.

Я ожидаю, что он придет в отчаяние, но он лишь пожимает плечами и улыбается:

– Ладно.

Он помогает мне встать, и мы выходим из комнаты, пока я на ходу поправляю волосы и блузку. Я иду следом за ним, и хотя мне не хочется с ним целоваться, Мик из Копенгагена такой классный парень, что я невольно ловлю себя на мысли: «Девушка, а тебя ведь и ВПРАВДУ хотят». И чувствую себя при этом прекрасно.

Джек

Я обнаруживаю Кама на кухне, где он одну за другой опрокидывает рюмки. Белокурые волосы прилипли ко лбу, и одной рукой он обнимает девчонку, по виду вроде бы Кендру Ву (небольшого роста, азиатская внешность, заплетенные в косички длинные черные волосы).

– Что пьешь? – спрашиваю я.

Девчонка, похожая на Кендру, протягивает мне что-то коричневое и не похожее на пиво.

Я залпом вливаю это в глотку. Пищевод у меня обжигает так, словно я вдохнул пары бензина.

– Еще, – выдавливаю из себя я.

И они оба принимаются подавать мне рюмки.

Кам опорожняет свой бокал и со звоном ставит его на столешницу. Он потрясает кулаками в воздухе и издает звериный рык.

Чуть позже я продираюсь сквозь толпу гостей, ища черный ирокез, потому что слишком набрался, чтобы ехать на машине, а мне безумно хочется домой. Вот прямо сейчас. На улице, у бассейна я обнаруживаю ирокез у кого-то, кто напоминает Сета. Здесь я уже не утруждаюсь поиском примет, чтобы убедиться, что это он. Я подхожу прямо к тому, кто похож на Сета, и говорю:

– Отвези меня домой.

А он отвечает что-то типа:

– Ну да, конечно, Масс. Погоди, пока мы тут закончим.

Он подносит к губам косяк, затягивается, а потом начинает хохотать без причины.

Я вырываю у него косяк и тоже затягиваюсь, потому что, наверное, в нем и заключается тайна здешней жизни. Может, это даст мне ответы. Вместо этого я кашляю, как старикан, добрых пять минут. Кто-то протягивает мне бокал, чтобы все это запить, и тут бассейн опрокидывается, и земля тоже, а небо внезапно оказывается там, где должна быть земля. Парень с ирокезом наклоняется надо мной и спрашивает:

– Ты в порядке, брат?

Я закрываю глаза, потому что нет, я не в порядке. Мне хочется, не открывая их, заснуть здесь, на небе, где должна быть земля, но с закрытыми глазами мир переворачивается еще быстрее. Я снова открываю глаза и кое-как встаю на ноги. У меня остается единственная надежда на то, что где-то рядом может оказаться Бейли Бишоп, потому что она не пьет. Но она не всегда приходит на вечеринки, и к тому же мне никогда не разыскать ее в этой толпе блондинок. Я возвращаюсь в дом, и мне кажется, что в нем стало еще теснее, словно съехались еще ребята из трех соседних школ, пока я торчал у бассейна.

Я никого не узнаю.

Продираюсь сквозь кухню, столовую и гостиную. На меня со всех сторон орут, и какая-то девчонка хватает за руку, вцепившись в нее, как в спасательный плот. Она пахнет, как Кэролайн, но это не Кэролайн – она худая, белая, с кудрявыми волосами цвета маргарина.

– О Господи, Джек Масселин! – ахает она и целует меня в губы.

От нее разит табаком, и я отталкиваю ее.

– Массзадница, – шипит она, отворачивается и танцует со стоящими рядом людьми.

Я нарушаю все правила, созданные мной именно для таких ситуаций: не улыбаюсь, не киваю и не говорю: «Эй, да ладно тебе». Не флиртую со всеми девчонками подряд. Я смотрю всем в глаза, словно внезапно смогу распознать, кто есть кто (не распознаю). Я так долго гляжу на какого-то парня, что тот взрывается:

– Какого хрена ты вылупился?

Но мне все равно. Я чертовски взвинчен, потому что у меня такое чувство, будто я совершаю что-то опасное и меня в любой момент могут вычислить и расколоть.

Я оказываюсь в комнате, которая раза в три увеличилась в размерах, а до стен – несколько километров. Людей здесь просто море, и мне сквозь них ни за что не пройти. Я чувствую себя рок-звездой, которую совершенно незнакомые люди хватают за рубашку, за руки, за все места. Я толкаюсь сильнее, потому что где-то здесь должна быть дверь, а мне сейчас очень надо на воздух. Легкие наполняются дымом и винными парами, в ушах оглушительно бухает музыка, а мозги переполнены информацией, которую я не смогу переварить.

Я мог бы и сам домой доехать. Вот только я совсем никакой и не могу, не хочу и не должен садиться за руль.

– Где дверь? – спрашиваю я у какого-то парня.

– Что?! – кричит он.

– Дверь где?! – Я тоже ору.

– Вон там, брат, – указывает он кивком головы.

Пока я поворачиваюсь, на меня налетает какая-то девчонка, и я едва не грохаюсь. Она хватает меня за руку и смеется без умолку.

– Извини! – Не выпуская моей руки, она начинает кружиться в такт музыке. Я разжимаю пальцы.

Воздух здесь такой спертый, что, похоже, кислорода в нем не осталось. Воздуха становится все меньше, и я представляю нас лежащими неподвижно, словно сектантов после массового самоубийства. Мне нужно добраться до окна или до двери, но меня поглощает эта комната, эти люди и эта музыка. Почему они не паникуют? Все выглядят счастливыми, словно в жизни так не веселились. Почему их не волнует то, что здесь мало воздуха?

Я не припомню, чтобы у Кама был такой большой дом с запутанной планировкой, но помещение кажется необъятным. Я спрашиваю у оказавшегося рядом парня:

– Эй, как отсюда выйти?

– Что-что?

– Где здесь дверь?

– Я же тебе только что сказал, где она.

Это похоже на самое жуткое дежавю. А что, если я попал сюда навеки, пытаясь найти выход, и мне суждено снова и снова переживать одни и те же разговоры и эмоции?

В этот момент мне хочется бросить все попытки и отдаться на волю толпы, пока мы не станем двигаться, как одно огромное тело с сотнями рук, ног, ртов и глаз. Ее вес задушит меня или расплющит до состояния бумажной куклы, а потом, может быть, вынесет наружу, где меня подхватит ветром или прибьет к кусту, чтобы лежать там в вечном покое.

Я закрываю глаза, а когда открываю их, то наконец-то вижу прямо за толпой гостей входную дверь. Я пробираюсь туда и наталкиваюсь на Кэролайн. В том смысле, что это она. Та же черная блузка, те же брюки. Она поворачивается, и я не вижу родинки, но говорю себе, что та могла слететь, когда она надевала блузку или во время танца. Не успевает она и слова сказать, когда я ее обнимаю и целую.

Она сможет отвезти меня домой. Она выведет меня отсюда, а я извинюсь, она меня простит, и все будет замечательно.

Это долгий поцелуй, один из моих лучших, и даже когда я ее целую, то знаю: что-то не так. Но я продолжаю и когда наконец отрываюсь от нее, говорю:

– Вот как сильно я по тебе скучал.

Либби

– Это Джек? – Айрис указывает на другой конец комнаты.

Мы вчетвером синхронно поворачиваемся и замечаем, как Джек Масселин хватает какую-то девчонку и начинает ее целовать.

Одна за другой подруги глядят на меня, и я понимаю, что рука моя прижата ко рту. Я касаюсь губ, которые совсем недавно целовал Мик из Копенгагена, а в голове крутится только одна мысль: Джек волен целоваться с кем угодно и когда угодно, но мне не обязательно тут стоять и на это любоваться.

Я пробираюсь к задней двери, подальше от Джека и этой девчонки. Слышу, как Бейли зовет меня, но не останавливаюсь. Не могу остановиться. И не могу дышать.

На улице я окунаюсь в прохладный вечерний воздух и протискиваюсь сквозь собравшихся там, пока не заворачиваю за угол, где вдруг оказываюсь одна и в тишине. Я прислоняюсь к стене и делаю глубокий вдох.

Джек

Кэролайн с каким-то жутким выражением лица поднимает на меня взгляд, и внезапно их становится двое. Две Кэролайн рядом. Одинаковые черные блузки, одинаковые брюки, только у второй родинка рядом с глазом.

Песня кончается, и наступает недолгий момент тишины. Та, что с родинкой у глаза, произносит:

– Какой же ты гад.

Потом снова врубается музыка, но теперь все смотрят на нас.

Девушка опять начинает истерически рыдать, и я нутром осознаю, что это и есть Кэролайн, а не другая, без родинки, которая стоит со сверкающими глазами и с притворной гримасой злости на губах. Совершенно ясно, что кем бы она ни была – скорее всего, двоюродной сестрой, – она в полном кайфе от происходящего. Мне хочется ей сказать: «Она же твоя родня. Имей хоть капельку сочувствия». Но смешно было бы слышать это от меня, верно?

Так что я делаю единственное, что мне остается. Подхожу, выключаю музыку и обращаюсь к присутствующим:

– У меня редкое неврологическое расстройство под названием прозопагнозия. Это означает, что я не могу распознавать лица. Я могу видеть твое лицо, но как только отвожу взгляд, я его забываю. Пытаясь представить себе, как ты выглядишь, я не могу составить цельный образ, а когда увижу тебя в следующий раз, все будет так, как будто я тебя никогда не видел.

В комнате воцаряется мертвая тишина. Я пытаюсь отыскать в толпе Кэролайн, чтобы увидеть выражение ее лица. Я пытаюсь найти хоть кого-то, кого знаю, но все до единого тут мне незнакомы. Вместе они похожи на стену из камней, скопление панд, заслоняющих одна другую. Сердце у меня бешено колотится, громко бухая в ушах. Я понимаю, что меня трясет, и сую руки в карманы, где их никто не увидит. Скажите хоть что-то. Кто-нибудь.

И тут кто-то орет:

– Да пошел ты, Масс, какого черта!

Все хохочут и валятся друг на друга, и снова врубается музыка, и ко мне походит девушка и влепляет мне пощечину, но я понятия не имею, кто это. Всем кажется, что это шутка. Всем кажется, что я шут. И я вижу, как все поворачиваются ко мне.

Единственное кино, которое мне по-настоящему нравится смотреть, – это старые черно-белые фильмы ужасов. Может, у меня проблемы с различением людей, но я могу узнать вервольфа, Кинг-Конга, Дракулу и чудовище из космоса. Теперь я смотрю на толпу селян с одинаковыми лицами, вооруженную дубинками и факелами, готовую сбросить монстра Франкенштейна с утеса. Только монстр – это я.

Я продираюсь сквозь толпу, потому что мне не остается ничего другого. Они наклоняются поближе, пока я прокладываю себе путь к входной двери, кто-то задевает меня, а кто-то орет:

– Глядите на меня, я не вижу лиц! – и шагает, как мумия, вытянув перед собой руки, натыкаясь на стены и на людей. Я рывком бросаюсь на дверь, распахиваю ее, и когда пытаюсь обойти стоящего на ступеньке огромного парня, меня словно метеор ударяет между лопатками, и я лечу вперед. Приземляюсь я на колено уже во дворе, и мне требуется несколько секунд, чтобы стряхнуть недоумение и боль. Ко мне протягивается рука, и я, не думая, хватаюсь за нее. Она ставит меня на ноги, и лишь тогда я понимаю, что она принадлежит тому же огромному парню.

Он шипит:

– Эй, Масс, хреново выглядишь. Наверное, вечер не сложился. Сейчас разложится.

И тут он замахивается. Его кулаки обрушиваются на меня слишком быстро, чтобы от них увернуться, чтобы вообще двинуться. Его кулаки снова и снова колотят меня, а может, не он один тут орудует. В какой-то момент я слышу свой голос:

– Еще отвесь.

И проваливаюсь в черноту.

Либби

Я заворачиваю за угол дома в сторону лужайки, когда вижу, как Мозес Хант толкает Джека Масселина в спину. Джек падает, как в замедленной съемке, и когда он грохается на землю, могу поклясться, что я слышу звук удара. Теперь Мозес Хант бьет его по лицу, а еще один из братьев Хант, наверное, Малкольм, колотит по ребрам.

Я даже не думаю. Наверное, издаю какой-то вопль, потому что чувствую, как гудят барабанные перепонки, и вижу повернутые ко мне лица Мозеса, Малколма и Рида Янга, глядящие на меня с отвисшими челюстями, когда я лечу, рассекая воздух.

Я врезаю Мозесу прямо по носу, отчего он отшатывается назад. Потом, даже не думая, отшвыриваю всех от Джека. Меня вдруг наполняет какая-то сверхсила, и я дерусь с ними одна, пока рядом не оказываются Дэйв Камински, Сет Пауэлл и Кешон Прайс, которые прогоняют негодяев прочь.

Я гляжу, как Ханты удирают по улице, поджав хвосты, и как Дэйв наклоняется над Джеком, пытаясь привести его в чувство.

Джек

Первое, что я вижу, – это лицо Либби. Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь. Мне кажется, что это, наверное, сон, и она мне привиделась. Я протягиваю руку и накрываю ладонью ее лицо. Она резко отбрасывает ее.

– Он очнулся.

Но мне нужно еще раз к ней прикоснуться, чтобы убедиться, что она реальна. Я трогаю ее за нос.

– Перестань, хватит. Я реальна, Джек.

Рядом с ней возникает парень с ослепительно белыми волосами.

– Они собирались прикончить тебя, Масс.

– Все нормально. – Теперь я ощущаю свою грудь, ищу там биение сердца, убеждаюсь, что оно по-прежнему тикает. Ощутив, что оно колотится, я повторяю: – Нормально все.

Из-за плеча Кама выглядывает парень с ирокезом.

– Брат, она тебя с того света вытащила.

И начинает смеяться, как полный идиот.

– Я отвезу тебя домой.

– У тебя прав нет.

– Серьезно?

– Что? Сам доеду, – бормочу я, хотя не могу, не хочу, не должен и не поеду.

– ТЫ ВЫПИЛ. Где твоя машина?

– Направо по улице. Примерно через три дома отсюда.

Она проскакивает мимо меня, так что теперь я иду за ней, уводящей меня прочь с вечеринки, и улавливаю какое-то дуновение – аромат солнечного света.

Либби

Сначала мы не произносим ни слова. Машина едет, словно на нашей мыслительной энергии, и чем больше мы сосредоточиваемся, тем быстрее она несется. Он смотрит в окно и просто сидит, но я вижу его целиком и полностью. Как одна его рука лежит на сиденье, а другая – на опущенном оконном стекле. Как время от времени фонари высвечивают золотистые искорки в его темных волосах. Ноги у него длиннее, чем у меня, и он сидит так раскованно, как будто чувствует себя в своей тарелке везде, где бы ни находился.

Он, наверное, ощущает, что я о нем думаю, потому что произносит:

– Как же здорово просто сидеть здесь. С одной целью. Зная, куда мы направляемся. Зная, что станем делать, когда доберемся. Четко, ясно и понятно.

– Похоже, да. – И я знаю, что он имеет в виду.

Джек смотрит на меня.

– Ты знаешь, кто такой Гершель Уолкер?

– Футболист?

Он присвистывает, потом издает одобрительное «ого» и потирает рукой подбородок.

– Когда не можешь выйти из дома, почти все время смотришь телевизор.

Смотришь даже то, что тебе неинтересно, вроде документалок по спортивным каналам и передач по обустройству дома.

– Ну, как тебе уже хорошо известно, он был одним из самых результативных атакующих полузащитников за всю историю футбола, так? Но в детстве и юности, похоже, боялся темноты, боялся до ужаса. Он был толстым и заикался, а детишки задразнивали его насмерть. Так что в ответ он создал внутри себя что-то вроде Невероятного Халка, который может противостоять людям и никогда не сдаваться.

Я решаю, что мне нравится Гершель Уолкер и во многих смыслах я тоже Гершель Уолкер.

– Он каждый день читал вслух и таким образом нучился не заикаться. В средней школе он начал усиленно тренироваться и к старшим классам сделался просто зверем. Он с отличием окончил школу и выиграл приз Хайсмана через три года после выступлений за команду Университета штата Джорджия. Когда он ушел из профессионалов, то начал замечать изменения в своем поведении и именно тогда обнаружил, что у него ДРЛ, диссоциативное расстройство личности. Множество личностей в одном лице. – Он показывает рукой, прямо как мистер Домингес на уроке вождения. – Вот тут перестраивайся в левый ряд.

Я перестраиваюсь и останавливаюсь у светофора.

– На следующем светофоре сверни налево на Хиллкрест.

Я мысленно представляю себе карту – мой старый район. Я изучила в нем каждую улицу в тот год, когда мне подарили первый велосипед. Я стартовала и ездила везде, а мама бежала рядом, смеялась и говорила: «Либби, ты слишком гонишь». Даже если я и не гнала. Но помню то ощущение – словно я могла поехать куда угодно и делать что угодно.

Джек говорит:

– Так что после всех лет работы над собой и стремлений к победам Гершель все-таки сник под навалившимся грузом. Когда его спрашивали о ДРЛ, он сравнивал болезнь с головными уборами – ведь в разных случаях требуются разные шапки и шляпы. Одни домашние. Другие для школы. Третьи для работы. Но при ДРЛ все головные уборы словно путаются. Дома носишь футбольный шлем, а в домашней шляпе идешь на работу…

– Слишком много разных шляп, – соглашаюсь я и думаю: «Я знаю, что это такое».

– Спустя какое-то время становится трудно их различать.

И тут я гадаю, говорим ли мы о Гершеле Уолкере или же перешли на разговор о Джеке.

Он произносит:

– По-моему, мы больше похожи на Гершеля Уолкера, чем на Мари Клариссу Блеквуд. Мне вообще-то кажется, что на нее мы совсем не похожи.

Я чувствую, что он смотрит на меня, но не спускаю глаз с дороги.

Он продолжает:

– Спасибо, что помогла мне сегодня.

– Спасла, если говорить точнее.

– Хорошо, спасибо, что спасла меня.

А вот теперь я не могу удержаться, чтобы не взглянуть на него. И он улыбается. Сначала неуверенно, словно робкий рассвет, и вот уже его улыбка сияет, как жаркий полдень. Я сижу на одной руке, чтобы не прикрывать глаза, чего мне очень хочется.

Я улыбаюсь ему.

И наши взгляды встречаются.

Никто не отводит глаз в сторону, и мне этого не хочется, даже когда я напоминаю себе, что веду машину: ау-у-у.

Медленно перевожу взгляд на дорогу и смотрю сквозь ветровое стекло, но все как в тумане. Я чувствую, что он смотрит на меня.

Девушка, тебе нужно успокоиться. Ус-по-кой-ся.

Мы попадаем в ямку, и «Ленд Ровер» издает такой звук, словно скребет днищем по асфальту.

– О Господи, хрень, а не машина, – произносит Джек.

Мы сворачиваем на мою старую улицу, Капри-лейн. Я не бывала здесь с того дня, как меня увезли в больницу. Джек что-то говорит, но я не слушаю, потому что на меня наваливаются воспоминания. Мама. Мое заточение в доме. Чувство, когда не можешь дышать, думаешь, что вот оно – я умираю. Потом спасение.

Когда я очнулась в больнице, все вокруг было белое. Синее, серое, черное, белое – словно других цветов в мире не существовало. «У тебя случился приступ паники, – сказал тогда папа. – Все образуется, но нам нужно убедиться, что он не повторится снова».

Мы все ближе подъезжаем к моему дому, и я вижу, как он наплывает на меня, только он совсем не тот, каким был, потому что, разумеется, тот дом пришлось снести, так ведь? Даже если я в последний раз видела там маму живой. Даже если все стены и двери хранили память о ней.

Я жду, пока мы проедем мимо, но Джек говорит:

– Притормози вот здесь.

Сначала я думаю, что это какая-то идиотская шутка. Но нет, он машет в сторону двухэтажного дома на другой стороне улицы и продолжает:

– Посмотрим, там ли мой брат. Если да, он сможет отвезти тебя домой.

Он вылезает из «Ленд Ровера» и шагает по дорожке.

Я не шевелюсь.

Затем я – как-то – открываю дверь. Ставлю ногу на землю. Вытягиваю себя из машины. Ставлю на землю другую ногу. И стою.

– Это твой дом? – спрашиваю я.

– Давай уже, – поворачивается он ко мне. А потом смотрит мимо меня на то место, где я когда-то жила, и лицо его застывает, словно он увидел призрака.

– А давно ты тут живешь? – Это все, что мне удается из себя выдавить. – Он не отвечает. У него такой вид, будто его хватил удар. – Джек? Давно ты тут живешь? В этом доме? – Молчание. – Отвечай же.

– Всю жизнь.

И

мир

замирает.

– Ты можешь мне сказать, что случилось, Либбс? Отчего ты так запаниковала?

– От всего, – только и ответила я, хотя знала, что папа ожидал чего-то более подробного. – От всего. От тебя. От себя. От аневризм. От смерти. От рака. От убийства. От преступности. От злых людей. От злобных людей. От двуличных людей. От хулиганов. От стихийных бедствий. От всего мира запаниковала. Это мир виноват. Особенно в том, что дает тебе тех, кого любишь, а потом забирает. – Но ответ оказался на самом деле простым. Я решила бояться.

Не знаю, сколько мне требуется, чтобы снова начать говорить. Наконец я выдавливаю из себя:

– Я раньше здесь жила.

Я показываю на новый дом, аккуратный, большой и целенький, стоящий на могиле моего старого жилища. Новый дом совершенно не похож на тот, что стоял здесь раньше.

– Я знаю.

– Откуда ты знаешь?

И теперь я заранее жду ответа. Мне просто хочется услышать, что он это произнесет.

– Потому что я был там в тот день, когда тебя спасали.

Джек

Маркус сидит за рулем, а я на заднем сиденье. Мой братец злится из-за того, что ему пришлось выйти из дома, и бросает на меня убийственные взгляды в зеркальце заднего вида. Даже радио не включает, настолько он не в себе. Мы едем молча, разве что Либби иногда скажет: «Здесь поверни» и «Вон там направо». Голос у нее какой-то обмороженный. А просто сижу себе, потому что голова отяжелела от выпитого.

В машине тепло и тихо. Так тихо. Я, наверное, немного задремываю, потому что подпрыгиваю, когда у меня жужжит телефон. Я достаю его из кармана и на нем сообщение от Кама:

Ты в порядке, брат?

Я отвечаю:

Нормально.

Сет сказал что-то такое, что ты вроде ослеп?

Я таращусь на дисплей и на затылок Либби. Выключаю телефон, потом снова его включаю и пишу:

У меня так называемая лицевая слепота. Прозопагнозия. Это болезнь. Только что поставили диагноз.

Не дождавшись ответа, сую телефон в карман. Мне хочется рявкнуть что-то в тишину, но я сдерживаюсь. Через несколько минут телефон снова жужжит. Я не удосуживаюсь взглянуть на него.

В конце концов, мы доезжаем до ее района, и Маркус ползет как черепаха, выглядывая в окно. В глубине души я надеюсь, что мы так и не найдем ее дом, так что я смогу поставить все на свои места, голос внутри меня твердит, что все кончено. Кончено с ней. Кончено со всем.

Но мы неизбежно подъезжаем к нему, и я снова поражаюсь, насколько же ее дом похож на все остальные. Если бы я строил дом для Либби Страут, он бы разительно выделялся. Он был бы ярко-красного цвета, с жестяной крышей, по меньшей мере в два этажа, а то и больше, с навороченной метеостанцией и множеством башенок. Еще с высокой башней, но не такой, чтобы ее туда заточить. Это место, где она могла бы сидеть и смотреть свысока на город и окрестности, на горизонт и даже за него.

– Приехали, – говорит Маркус.

Либби благодарит его и быстро вылезает из машины. Я все время забываю, какая она шустрая. Она уже у входной двери, когда я все же догоняю ее.

Она резко оборачивается и смотрит на меня.

– Ну что? Что такое, Джек Масселин? Что? Что?

– Извини, что я ничего не сказал. Но мне не хотелось расстраивать тебя еще больше.

– Мог бы хоть обмолвиться об этом.

– Я мог бы об этом обмолвиться. Если поможет, напишу тебе целое письмо с извинениями.

Я улыбаюсь ей обнадеживающей улыбкой, но она пренебрежительно машет рукой, словно стирая ее.

– Нет. Оставь их себе, понятно тебе, Джек Масселин? И спрячь улыбку. На меня она не действует. Ты так беспокоишься, что не можешь быть рядом с кем-то, но винить в этом нужно не лицевую слепоту, а себя самого. Все эти улыбочки и притворство, что ты такой, каким хочешь казаться людям. Вот почему ты оказываешься в одиночестве. Вот что тебя достает. Тебе нужно попытаться быть реальным и нормальным человеком.

Я гашу улыбку.

– После смерти мамы спасение из дома с его сносом было самым страшным в моей жизни. Ты знаешь, что я получала письма с оскорблениями? Всем было что сказать о том, что произошло, какая я толстая и какой у меня отец. Они хотели убедиться, что я узнала, какое отвращение внушаю и какая я отвратительная. Письма присылали в больницу и сюда. Они разыскали мой электронный адрес и строчили туда. Вот скажи, кто это делает? Кто видит такой сюжет в новостях и говорит: «Я напишу ей письмо и выскажу все, что я о ней думаю. Вот только отправить письмо ей в больницу или же пусть доставят в руки?» Ты с братьями хорошо над этим посмеялся?

Глаза у нее горят. Она провоцирует меня на то, чтобы я брякнул: «Да, так оно и было, мы с братьями просто оборжались. Мы обожаем смотреть, как люди подыхают».

– Извини, – говорю я вместо всего этого.

В этот момент мне хочется написать ей не письмо с извинениями, а целый том за всех тех злопыхателей, кто когда-либо сказал или сделал ей хоть что-то плохое.

– Никто и никогда бы не сделал этого, если бы люди тебя знали. И если хочешь знать, не все желали тебе зла. Мы болели за тебя. Я болел за тебя.

– Что ты сказал?

– Я болел за тебя.

По ее лицу пробегает какая-то тень, и я ясно вижу: она знает, что это я послал ей книгу.

Либби

Папа сидит перед компьютером. Услышав, что я вхожу в дом, он встает и указывает на часы.

– Что случилось?

Я рассказываю ему, потому что слишком устала, чтобы делать вид, что все нормально. Честно, ему же нужно беспокоиться обо мне. Не могу его вечно от этого ограждать. Так что я рассказываю обо всем, начиная с Мика из Копенгагена, драки, Мозеса Ханта, как я везла Джека домой, и заканчивая тем, что я поняла: это он был рядом, когда сносили наш дом, и обнаружила, что он все время был Дином из троицы Дин, Сэм и Кастиэль. Потом я рассказываю о том, что утаила от него, – о письмах, «Девчатах» и фиолетовом бикини. Я усталая, злая, грустная, разбитая и опустошенная, но больше всего мне хочется спать. Но папа все, что у меня есть.

Он расхаживает по комнате, пока я говорю, и останавливается, когда я умолкаю. Он говорит:

– Мне нужно знать, что у тебя все хорошо. Мне нужно знать, стоит ли поехать к этим Хантам и самому врезать тому парню.

Он злится на мир за пределами нашего дома, и от этого я люблю его еще больше.

– Все нормально, пап.

– Это ты мне скажи. – Это вопрос. – Ты мне скажешь?

– Скажу. Отныне и всегда. – Потом я добавляю: – Извини. За все, что тебе пришлось из-за меня пережить.

Я вижу, что он знает: я говорю обо всем, а не только о сегодняшнем вечере.

– И ты меня прости, Либбс.

Это мне как обухом по голове. Вся та боль, которую папа вытерпел, проглотил и пронес с собой, – не только утрата мамы, но и утрата сочувствия со стороны людей, обвинявших его в случившемся со мной. Если он и выходил из себя, я никогда этого не видела. Он продолжает жить, обеспечивая мне нормальное питание, пытаясь защитить меня и окружить заботой и любовью.

И тут, может, для того, чтобы доказать, что у нас нет тайн друг от друга, он рассказывает мне о женщине, с которой время от времени встречается с недавних пор. Ее зовут Керри, она преподает математику в одной из соседних школ. Она его возраста, была замужем, детей нет. Он не хотел мне рассказывать, потому что не уверен, куда это все зайдет и чем обернутся их отношения, а ему хочется вести себя осторожно с ней и со мной. Но на самом деле мне думается, что ему не хочется, чтобы я переживала оттого, что единственная в мире не двинулась дальше.

Теперь я ему это высказываю, и он берет меня за руку.

– Он не движется дальше, Либбс. Он движется по-другому. Вот и все. Другая жизнь. Другой мир. Другие правила. Мы никогда не отказываемся от старого мира. Мы просто создаем новый.

Джек

Мы с Маркусом добираемся домой во втором часу ночи. Я минут пять, а то и больше, стою у открытого холодильника, желая, чтобы там материализовалось что-нибудь вкусное: пицца, целая курица, огромный стейк или кусок копченых ребрышек. Когда этого не происходит, я хватаю банку газировки и соус из мексиканских специй, шпината и сыра, достаю из шкафа упаковку чипсов и сажусь пировать в одиночестве в темной кухне.

Я успеваю ополовинить пачку с чипсами, когда в противоположном углу, где я его бросил, вдруг светится телефон. Я встаю – а вдруг это от Либби, – хотя и знаю, что ничего не будет. Это от Кама. Он пишет:

Вот зараза. Эта прозопагнозия – совершенно жуткая дрянь. Но, брат, у нас у всех что-то есть. Мы все по-своему странные и свихнутые. Ты не один такой.

Я трижды перечитываю сообщение, потому что, если честно, я поражен. Может, Дэйв Камински на самом деле изменится к лучшему, прежде чем повзрослеет.

Приходит еще одно сообщение:

Козел.

Я отвечаю:

Урод.

И тут я бросаю все и поднимаюсь по лестнице к родительской спальне. Я колочу в дверь. Колочу изо всех сил, пока не открывается соседняя дверь, и худенький парнишка с торчащими ушами не спрашивает:

– Джек?

– Извини, что разбудил. Можешь Маркуса растолкать?

– Конечно.

Дверь в родительскую спальню открывается, и на пороге стоит полусонная женщина. Волосы у нее торчат в разные стороны, один глаз закрыт.

– Джек?

При виде меня она широко открывает оба глаза и тянется рукой к моему лицу и груди.

– Господи, что с тобой такое?

И тут я вспоминаю: «Ах да, братья Хант всю душу из меня выбили».

– Ничего. Все нормально. Слушай, мне нужно поговорить с тобой и с отцом.

Я гляжу ей через плечо, но комната пуста. У меня за спиной раздается звук открываемой двери, и из гостевой спальни показывается мужчина, который, наверное, и есть мой отец.

Мы сидим впятером на родительской кровати, словно на дворе сочельник, а мы снова дети. Маркус не произнес ни слова. Он просто глядит на меня из-за косматых волос.

Я говорю им:

– Это редкое неврологическое расстройство.

Мама что-то «гуглит» вслед за моими словами.

Отец:

– У тебя есть проблемы со зрением или головные боли?

Дасти:

– Может, это сотрясение?

– Это не проблема со зрением и не сотрясение.

Отец:

– Я тоже иногда запутываюсь. Все время имена забываю. Столько лет в магазине, а людей запомнить не могу.

– Это не то. В мозгу есть особая область под названием «латеральная затылочно-височная извилина, двенадцатое поле», которая определяет и распознает лица. По какой-то причине у меня ее нет или же она не работает.

Отец хочет знать, где она находится, и я ему показываю, и тут мама находит схему мозга. Все наклоняются к ней, даже Маркус, и мама зачитывает:

– «Люди с прозопагнозией испытывают огромные трудности при распознавании лиц и могут не узнать людей, которых встречали много раз, – даже членов семьи».

Она поднимает на меня взгляд, словно спрашивая: «Это правда?» Я киваю.

– «Прозопагнозия вызывается проблемами обработки визуальной информации в мозгу, которые могут являться врожденными или развиться впоследствии благодаря повреждениям мозга».

– Вроде того, когда ты упал с крыши, – говорит Маркус.

Я рассказываю, что меня проверяли и тестировали, и у них возникает миллион вопросов. Отвечаю на них, как могу, и в какой-то момент мама произносит:

– Я хочу, чтобы вы помнили: нельзя брать на себя ответственность за все. Мы – ваши родители, и сами с собой разберемся. Все, что вам нужно, всем вам, – смотрит она на моих братьев, – это оставаться детьми и предоставить нам о вас заботиться.

– Всем нам? – переспрашивает Дасти. – Даже тем, у кого неврологические расстройства?

– Всем вам.

Либби

Я всегда думала, как бы хорошо уметь останавливать время. Так можно нажать на «паузу» в какой-то прекрасный момент жизни, чтобы ничего не менялось. Подумайте об этом. Любимые не умирают. Ты не стареешь. Ложишься спать, а на следующее утро видишь, что все по-прежнему так же, как вчера. Никаких сюрпризов.

Если бы я могла останавливать время, то выбрала бы момент, когда уснула на плече у отца с Джорджем на коленях, словно мне опять восемь лет.

Вот что я знаю об утратах:

• Легче не становится. Ты просто (как-то) к этому привыкаешь.

• Никогда не перестаешь скучать по ушедшим людям.

• Тяжелое бремя – думать о том, чего больше нет.

К тому времени, когда я начала есть – то бишь есть неуемно, – горечь утраты давила на меня так, словно я несла на плечах весь мир. Так что таскать на себе свой вес было не очень-то тяжело. А вот пытаться нести на себе и вес, и бремя было уже слишком. Вот почему иногда приходится что-то бросать. Нельзя вечно тащить на себе все.

Джек

Когда я ложусь спать, уже почти светает. Я лежу без сна поверх одеяла в одежде и в ботинках и гляжу в потолок. Чувствую себя переполненным, но в то же время опустошенным. Может, «опустошенным» не совсем верное слово. Я чувствую себя легко.

Наверное, я люблю Либби Страут.

Она мне не просто нравится.

Люблю.

Я люблю ее.

Я люблю ее веселый грудной смех, от которого кажется, что она простужена. Люблю ее походку, словно она плывет по подиуму. Люблю ее солидность, но речь вовсе не о ее весе.

И тут я начинаю думать о ее глазах. Если бы меня попросили описать, какие глаза у Кэролайн, я бы не смог. Хотя могу рассказать, какие они, когда смотрю в них, я ничего не могу сказать, когда ее нет рядом со мной.

Но я могу описать, какие глаза у Либби.

Они вызывают ощущение, будто летним днем лежишь на траве под ясным небом. Тебя ослепляет солнце, но ты чувствуешь под собой землю, так что, как бы ни мечтал, что можешь взлететь, ты знаешь, что не взлетишь. Тебя согревает изнутри и снаружи, и ты чувствуешь это тепло на коже, когда уходишь.

Я могу еще много чего рассказать.

1. У нее на лице созвездия веснушек, напоминающие мне очертания Пегаса (левая щека) и Лебедя (правая щека).

2. У нее ресницы длиной с мою руку, и когда она заигрывает, то намеренно очень медленно моргает, что просто сшибает меня с ног.

3. У нее особенная улыбка. Поразительная, скажу я вам, словно исходящая из самых глубин ее души, сотворенная из синих небес и солнца.

И тут меня словно подбрасывает. Погоди-ка, погоди-ка.

Я резко сажусь. Потираю голову. Может, это от выпитого, но…

Когда я впервые смог вспомнить ее лицо?

И внезапно я как будто попадаю в фильм «Шестое чувство», когда мысленно прокручиваю в голове все время нашего знакомства. Я вглядываюсь в каждую минуту, когда ее видел, в каждую секунду, когда мог высмотреть ее в толпе или разыскать вне признаков. Я проверяю себя.

Опиши ее брови.

Чуть выгнутые, как будто ей всегда весело.

Опиши ее нос.

Она его морщит, когда смеется.

Опиши ее рот.

Уголки ее алых губ приподняты, словно она улыбается, даже когда не делает этого.

Опиши все это вместе.

Как ее скулы плавно выступают, а подбородок мягко зауживается, словно образуя сердечко. Ее суровость, мягкость и сияние, от которых она кажется такой ЖИВОЙ.

Все это время мне думалось, что я различал ее из-за веса.

Но вес тут совсем ни при чем.

При чем – она сама.

Либби

Я встаю рано, хотя сегодня и воскресенье. Оставляю папе записку и выхожу из дома, надев куртку и обмотавшись шарфом. Прохожу квартал, и руки у меня замерзают, так что я сую их поглубже в карманы куртки. Я встречаюсь в парке с Рейчел, потому что мне нужно ей кое-что сказать. Я знаю, почему врезала Джеку Масселину.

В воздухе висит почти зимний холодок или по крайней мере знаменующий начало зимы. Это мое самое нелюбимое время года, потому что все умирает или впадает в спячку, вокруг слишком много омертвелости и неподвижности, а небо так долго остается серым, что кажется, никогда больше не посинеет. Сейчас небо как будто в нерешительности. Оно местами синее, местами серое с вкраплениями белого, словно выцветшее лоскутное одеяло.

Рейчел принесла нам горячий сидр из кофейни рядом со своим домом. Мы сидим и смотрим на площадку для гольфа, дуя на стаканчики, чтобы они остыли. Я немного рассказываю ей о Мике из Копенгагена, Мозесе Ханте и о том, как везла Джека домой.

– Это тот самый Джек?

– Тот самый.

Прежде чем она успевает спросить меня о нем, я рассказываю ей о танцевальном клубе, который затеваю вместе с Бейли, Джейви и Айрис.

– Самое классное то, что вступить туда может любой. Никаких ограничений по весу, росту, возрасту и полу. Вообще никаких ограничений. Если ты умеешь танцевать, хоть немного, то вступай. И мы танцуем ради самого танца, когда и где захотим.

– А мне можно вступить?

– Конечно.

– А кружиться там будут?

– Конечно!

– А костюмы?

– Да, но у каждого свой и все разные.

Она рассказывает мне о своей новой подружке, Елене, художнице-оформителе, с которой она познакомилась в булочной Уинклера. Рейчел говорит, что у них много общего – и не только привычек, но и серьезных вещей вроде того, как они в одном и том же возрасте объявили о себе родным и друзьям. Она дует на стаканчик и отпивает маленький глоток. Смотрит на меня поверх него.

– Знаешь, именно это ты все время и делала – заявляла о себе. Выходя из комнаты. Выходя из дома. Выходя из своей скорлупы.

– Похоже, да.

Я думаю о Джеке, таком же одиноком в самом себе, как и я взаперти у себя в комнате все эти годы.

Как будто читая мои мысли, Рейчел спрашивает:

– Так почему же ты это сделала?

– Потому что после всего, через что я прошла, мне показалось, что он в одиночку пытался взять и посадить меня обратно в тот дом и там запереть. Словно он утверждал, что я правильно паниковала и правильно боялась.

– Никто не может тебя снова там запереть, Либби. Позволить ли это – решать тебе.

– Теперь я знаю, вроде бы точно знаю. Мне казалось, что я знала об этом и тогда, но это не так.

– Так вы по-прежнему друзья?

– Он соврал мне.

– Или же, наверное, пытался тебя от чего-то оградить. Я его не защищаю, но он, вероятно, считал, что поступает правильно.

– Может, и так.

И тут я рассказываю ей о письмах.

Она отставляет стаканчик.

– Когда ты получила последнее из них?

– Довольно давно. Перед тем, как надела фиолетовое бикини.

– Ты выяснила, кто их пишет?

– Нет, но почти уверена, что знаю, кто это. И мне ее жаль, потому что она никогда не заявит о себе. Она прячет свое истинное я под запором, там, где ее никто не найдет, где даже она сама себя не найдет.

Рейчел снова берет свой стаканчик.

– За Либби Страут, самого большого человека, но совсем не с внешней стороны.

Мы чокаемся пластиковыми стаканчиками.

– И за Рейчел Мендес, любящую меня, хотя это ей вовсе не обязательно.

Я едва не добавляю и за спасшую мне жизнь, потому что по какой-то причине вспоминаю себя в одиннадцать лет, а потом в тринадцать. Девчонка эта какая-то другая, как будто из другой жизни, а не та, что имеет хоть какое-то отношение ко мне сегодняшней. Вот только я знаю, что без нее не было бы меня. Я не стала бы Либби Страут, девятиклассницей со своим кругом друзей. Я бы не танцевала, не кружилась и не пыталась бы попасть в «Девчата». Я бы не постояла за себя и не надела бы фиолетовое бикини. Я бы не ездила в Блумингтон или к Кларе с парнем, который мне нравится. По-настоящему нравится. У меня не разбилось бы сердце, потому что я бы слишком боялась. И хотя разбитое сердце ужасно болит, это лучше, чем ничего не чувствовать.

И вот чего еще бы я не сделала: не сидела бы на скамейке, когда морозец щиплет щеки и нос, и не пила бы горячий сидр с хорошей подругой. И хотя я даже не знала, что это мгновение существовало, мне хотелось быть здесь, чтобы это видел целый мир.

Когда Рейчел уходит, я оставляю книгу – ту самую – «Мы живем в замке» на скамейке с запиской:

Дорогой друг!

Ты не урод. Тебя хотят. В тебе нуждаются. Ты только тот, кто ты есть. Не бойся жить в замке. Там огромный дивный мир.

С приветом,

собрат-читатель

Джек

Ее отец говорит мне, что она с подругой в парке, и туда-то я и направляюсь. Звонит телефон, и это явно Кам, но я не отвечаю.

А что, если это звонит доктор Клайн, чтобы сказать, что она ошиблась, что средство все-таки есть? Что бы я сделал? Изменил бы свои мозги, если бы это означало начать узнавать людей, как все остальные?

Или нет?

Я прокручиваю варианты в голове, пытаясь представить себе, как бы это меня изменило.

Я бы не остался собой, верно? Потому что, пока могу вспоминать, именно так я и нахожу людей. Я изучаю их, я узнаю их особенности.

Штука в том, что я не знаю, что значит видеть мир, как все остальные. Может, я не узнаю себя в зеркале и, может, не могу точно сказать, как я выгляжу, но сомневаюсь, что я таким же образом смогу узнавать себя без прозопагнозии. То же самое относится к моим родителям, братьям, друзьям и Либби. Я говорю обо всех особенностях, которые делают их ими. Они глядят друг на друга и видят одно и то же, но мне приходится напрягаться, чтобы увидеть то, что за их лицами. Как будто я разбираю человека на части, а потом снова собираю. Я заново создаю его так же, как сконструировал Вреднобоя для Дасти.

Это – я.

Чувствую ли я себя особенным? Немножко. Мне приходится страшно напрягаться, чтобы изучить и запомнить всех, и даже если цвет кожи и волос помогают мне находить людей, не это в них значимо для меня. Совсем не это. Дело в куда более важных вещах вроде того, как светятся их лица, когда они смеются, или в манере двигаться, когда идут к тебе, или в том, как веснушки на лицах образуют карты созвездий.

Либби

Я уже на окраине парка, стою, закутавшись в куртку и замотавшись шарфом до самого носа, и замечаю медленно едущий красно-бурый «Ленд Ровер». Он резко останавливается посреди дороги, двигатель остается включенным, из него вылезает Джек Масселин и с важным видом направляется ко мне.

– Что ты здесь делаешь?

– Твой папа сказал, что ты здесь. Господи, как холодно-то. Ты и вправду собираешься возвращаться домой пешком?

– Что. Ты. Здесь. Делаешь? – раздельно, повысив голос, спрашиваю я.

– Послушай, извини, что не сказал, где я жил и что видел тебя в тот день, когда тебя спасали. Надо было обо всем рассказать, и у тебя полное право на меня злиться.

– Да, надо было.

– Знаю. Я был не прав. Но если тебя это устраивает, то прямо сейчас мне нужно сказать тебе совсем другое. Мы можем позже к этому вернуться, и ты сможешь задать мне какую угодно взбучку.

– Что такое, Джек?

– Ты та, кого я вижу.

– Что?

– Ты та, кого я вижу, Либби Страут. Тебя.

– Что все это значит?

– Я тебя вижу. Я тебя помню. Я тебя узнаю.

Я взмахом провожу рукой вдоль себя.

– У тебя нет слепоты на габариты.

– Господи Боже, женщина. Да послушай же ты.

– И что с того? Ты используешь особые приметы для распознания людей. Вес – моя примета.

– Твоя примета – это ты. Я помню твои глаза. Рот. Веснушки на щеках, похожие на созвездия. Я знаю твои улыбки, по крайней мере три из них, и самое меньшее восемь выражений лица, включая лишь изменения взгляда. Умей я рисовать, я бы тебя нарисовал, и для этого мне бы не пришлось на тебя смотреть. Потому что твое лицо запечатлено у меня в голове.

Тут он закрывает глаза и описывает, как я выгляжу, таким образом, как я раньше никогда не слышала. И от его слов сердце у меня колотится все быстрее, и я знаю, что никогда этого не забуду, пусть хоть полвека пройдет.

Он открывает глаза и продолжает:

– Я знаю, как ты двигаешься. Знаю, как смотришь на меня. Я вижу, что ты меня видишь, и ты единственная, кто так на меня смотрит. С тобой я или нет, мне не нужно об этом думать или складывать вместе кусочки головоломки. Это просто ты. Вот что я знаю.

– Это не значит, что ты меня любишь. Просто потому, что видишь.

Он приподнимает брови и смеется.

– А кто тут о любви обмолвился?

Мне больше всего хочется растаять в воздухе.

– Если бы, чисто гипотетически, я тебя и любил, это не оттого, что я тебя вижу, и не оттого, что ну, да, по крайней мере я ее вижу, значит, я, наверное, и люблю ее. Я почти уверен, что вижу тебя оттого, что тебя люблю. И да, по-моему, я тебя люблю, потому что вижу тебя, действительно вижу, Либби, как одно целое, до последней удивительной черточки.

Я жду, пока он повторит слово «гипотетически», но он не повторяет.

Вместо этого он смотрит на меня.

А я на него.

И наступает момент счастья.

Он длится секунды, может, минуты.

Я закрываю шарфом нос. Мне хочется закрыть им всю голову.

– Вот.

Он что-то мне подает. Я поворачиваю это на ладони и вижу магнитик. «Огайо приветствует вас».

Сначала я не понимаю, почему он его мне дает. Мы с ним никогда не бывали в Огайо. Я была там всего один раз.

Много лет назад.

С родителями.

Внезапно я оказываюсь в своем старом доме в тот день, когда мама прикрепила первый магнитик на холодильник. «Мы весь его облепим магнитиками из тех мест, куда поедем, – сказала она. – Огайо, может, не такая уж и экзотика, но однажды, когда тут места не останется, ты взглянешь на него и подумаешь: «Вот с него-то все и началось».

– Не надо мне было вообще его брать, – говорит он.

– Брать?

– Из твоего дома. Я в тот день вернулся, чтобы поискать, что могу о тебе разузнать. Пришлось сказать охраннику, чтобы тот был внимательнее, чтобы вас не обворовали.

– После того, как своровал вот это.

– Да. А еще книжку, ту, что я тебе прислал.

– А почему ты оставил себе магнитик?

– Он напоминал мне о тебе.

– Ух ты, какой сентиментальный нашелся.

Он смеется, потирая рукой подбородок.

– Несомненно.

– Все нормально. – Шарф заглушает мой голос. Я сжимаю в руке магнитик. Глупо, конечно, но я не могу не подумать: «Она его держала. Часть ее по-прежнему здесь». – Я рада, что ты его взял.

Вот с него-то все и началось.

– Либби Страут. – Его глаза и лицо становятся серьезными. По-моему, я его никогда таким серьезным не видела. – Тебя хотят.

И тут он стягивает с моего лица шарф.

Он обнимает лицо руками, нежно и бережно, словно оно – редкий драгоценный камень.

И целует меня.

Это лучший поцелуй в моей жизни, что, как я понимаю, ни о чем особо не говорит. Но это один из тех поцелуев, от которых безбрежно распахивается мир, который я сравниваю с любыми поцелуями, случившимися или предстоящими всем и везде. Он словно дышит за меня, или, может, мы дышим друг за друга, и я сливаюсь с ним, а он со мной, так что мои руки и ноги уже не мои, кости медленно тают, а вслед за ними мышцы и кожа, пока не остается одно электричество. Туманно-серое утреннее небо превращается в ночной небосвод, и звезды повсюду, так близко, что мне кажется, я их и вправду соберу, отнесу домой, а потом стану носить в волосах.

Я не знаю, кто первым отстраняется – может, я, может, он. Но мы стоим, соприкасаясь лбами, за что я благодарна, потому что частичка меня внутренне кричит: «Господи, это Джек Масселин!» Страха во мне нет, но я почти в недоумении, потому что знаю этого парня с той стороны, с которой его не знает никто, а он знает меня.

В конце концов, мы поднимаем головы, наши взгляды стремятся вверх и находят друг друга, и мне не нужно гадать, какой он меня видит, потому что я вижу себя там, отражающейся в его зрачках, словно он и вправду запечатлел меня и носит с собой.

– Уф! – поизносит он и выдыхает, словно все это время не дышал.

– Да. – Я стараюсь казаться смешной, потому что этот мир все еще нов для меня и я ищу в нем свой путь, а потому говорю: – В том смысле, что земля не дрогнула. – Голос у меня дрожит, самую чуточку.

Но штука в том, что она дрогнула. Еще как. Она стряхнула с себя всю мишуру.

Мы делаем это. Это происходит. Мы встречаемся и меняем миры, его и мой.

Мое тело с головы до пят – одно нервное окончание. Все в нем живет и даже больше. Сердце мое раскрывается, словно сердце дочери Рапачини, Беатриче, когда она встречает юного Джованни, забредшего в сад. Стоя там, я почти чувствую, как оно раскрывается – лепесток за лепестком, удар за ударом.

Джек

– Я люблю тебя, – говорю я.

– Я тебя тоже, – отзывается она и смеется. – Похоже на шизу. В смысле, что тебя.

– Знаю. И какого черта?

Она прикрывает рукой рот, но глаза у нее сияют. Я думаю о поросшем травой поле летним днем. Я думаю о солнце, от которого становится тепло.

Под серо-синим небом я беру ее за руку – и я дома.

Content

Дженнифер Нивен
С чистого листа

Восемнадцать часов назад

Шесть лет назад

Настоящее время

На следующий день

Три года назад

Настоящее время

Суббота

Понедельник

Неделю спустя

Следующие восемь дней

Суббота

Неделей позже

На следующий день

Четыре дня спустя