Инга Кузнецова

Пэчворк. После прочтения сжечь

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Самые интересные новости – повседневная жизнь образов.

(частная глупость)

Уровень 1

(все сразу)

Я – человек-письмо. Я – человек-письмо. Когда мне становится слишком беспокойно, я вспоминаю и повторяю эту фразу. Твержу ее себе до полного обмякания лицевых мышц. До обмякания внутренних мышц условного лица.

Я – человек-письмо-в-бутылке. Письмо в бутылке. Не человек-бутылка. Не человек-копилка. Я – человек-письмо. Денег у меня почти никогда нет, почти не было и, значит, почти не будет. Благодарю тебя, банковская система, за изобретение карточек, и течение дня – за то, что не всегда доносишь меня до банкомата. Будь благословенно, течение дня, носящее меня по таким руслам, когда я… По руслам достаточных состояний. Беспечных достаточных состояний. И состояний невыходибельности.

Благодарю тебя, космос, за то, что я случайно-неслучайно существую. Нет, нет, сейчас я не пью! Держу в руке пустой бокал, любуюсь тонко стесанными гранями.

Встроенный самогонный аппаратик моего организма работает исправно. Алкоголь ни к чему. Молоко на губах не обсохло еще: где там подбородок, где Млечный путь – толком не разобрать.

Я – человек-письмо. Желтоватое письмо, тронутое коричневым по краям и свернувшееся в трубочку. Привет тебе, человек дождя. Привет, дожди. Привет, человеки.

К вопросу о бутылках и бокалах. В детстве, которое у меня, конечно же, было, и было резко счастливым, я собирала аптечные пузырьки. Меня завораживали оплывающие формы стекла. Я еще тогда не видела изделий стеклодувов – стеклодувы выжили в Прибалтике. Думаю, это тайный орден думающих о хрупкости. В детстве я не предполагала, что тексты – это тоже стекло. Я считала их пластмассовыми.

Здесь слишком многое нужно объяснить. Я сделаю это потом.

(углы)

Кто-то определенно хранит дураков. Кто-то определенно хранит меня в сумятице производимых мною противоречий. В вихре событий, выходящих за формат разумного. В смерче абсурдности, разметывающем смерть в пух и прах, разметывающем по углам*. Во всей этой каше кто-то определенно – антициклон.

*/По углам чего? Угловатого мирозданья? Николай Кузанский был математически настроен и однажды сказал, что Бог – это окружность, центр которой везде. А края нигде. (Наверное, он все-таки хотел сказать «круг», но поторопился; а впрочем, все равно мысль – только проекция, и плоско все в этой мысли или объемно, уже не важно). Тогда получается, что Вселенная действительно угловата: она – многоугольник с бесконечным количеством углов, вписанный в такую окружность/.

Это я к чему? Похоже, я мастер создания опасных ситуаций – от самых простых до радикальных.

Сегодня началось невинно. Я проснулась слишком поздно, и обнаружила старый утюг включенным. Не смогла вспомнить, когда втыкала «вилку» в гнездо удлинителя. До того, как накануне днем выходила из дома, или после? Почему, ложась спать, я не слышала характерных потрескиваний работающего «электронагревательного прибора»? Помешал привычный гуд включенного компьютера? Гуд в голове? Я укрылась двумя одеялами и смотрела под веками артхаусный фильм про городских шаманов, снятый сквозь пламя.

Утром утюг был горячим. Лоб уже нет.

Испугаться я не успела. Только натянуть угольные «скинни», блузку Dolce&Gabbana из лилового шелка, с черными кантами на манжетах (безусловно, Кант оценил бы мой 36 размер и охотничьи навыки – я выудила ее на кладбище сброшенных иллюзий), а потом впрыгнуть в лодочки на шпильках. Ходить я на них почти не могу – только бежать, скользить, не зависеть.

Я успела набросить кожаный плащ цвета упавшей сливы, схватить рабочую сумку с карманами. И вылететь из дома.

(вранье)

На самом деле сегодня мне снилась мама, молодая, спящая в нашей прежней «хрущебной» квартире на широкой (и в реальности уже продавленной до впадины) тахте. Я вижу ее мечущееся лицо, которое никак не может проснуться. Почему-то ни отца, ни сестры с нами нет. Сама я очнулась то ли от странного грохота в кухне, то ли от запаха; да, в этом сне даже были запахи. Это был уже не чад сгорающей органики – это был звук стрельбы и кислый запах плавки, изменения дна кастрюли, в которой мама с вечера поставила варить картошку в мундире, чтобы сделать оливье.

Как символ сытой устойчивости салат оливье всегда вызывал у меня сопротивление; с самого начала, едва обнаружилось его существование, я поняла, что в нашем движущемся мире он невозможен, он нелеп; что эти приготовления, эта основательность – ложь; что, кажется, сама идея такого блюда – тупиковая ветка, вроде аппендикса, уводящая от какого-то смысла – чего? Салат оливье – это символ (неспешности, Нового года, довольства, статики…) Тогда я еще не знала, что, вступая в битву с символами, я сама рискую перейти в символический план со всеми своими потрохами.

(пытка зеленым горошком)

Вот чего никогда не забыть.

Группка астеничных девочек ежедневно томится в ожидании мам над тарелками с обледенелыми свекольными запеканками; над горками шариков цвета хаки. Кратковременное оживление вызывают обещания нянечки наложить это всем за шиворот. Радостно-невнятные крики розовощеких товарищей за окнами, гуляющих в сумерках на специально отведенном участке, звучат как радиореклама условной свободы. Бесконечность полдника. Страшные истории шепотом. Бесконечность подлинника.

Добро пожаловать в клуб будущих балерин, писателей, нонконформистов и самоубийц.

(сон/дым)

А в сегодняшнем сне все было так: на кухне то ли сумерки, то ли дымовая завеса, и мама – то ли мама, то ли я; маленькая я, стоящая над ней, перед этим (или одновременно с этим?) несколько раз пыталась прорваться на кухню и выключить конфорку, и, наконец, ей («мне») это удалось, но там уже полыхнуло. А мама-я не просыпается, она слишком устала на своей непонятной работе; ребенок-я до того придавлен своим мужеством, что не может оценить масштаб катастрофы. И все это слишком хорошо снято. И когда мама наконец просыпается, дочь, дрожа, говорит ей: «Не ходи туда».

Я видела все это глазами оператора, со стороны.

Проснулась со стиснутыми кулаками. До сих пор ноют суставы больших пальцев, втянутых внутрь, а сами пальцы до конца не распрямляются.

Уровень 2

(трехпадежный язык)

В моем языке нет падежа скота. В моем языке нет обвинительного падежа.

Это трехпадежный язык: имеет смысл говорить о бежательном падеже (бежать и упасть), лежательном падеже (упасть и лежать) и – о наиболее древнем и эффективном звательном падеже (упасть и звать на помощь). В первом случае можно проверить себя вопросом «куда?», во втором – «где?», а в третьем – «кого?». Но лучше не задавать никаких вопросов.

Я почти всегда бегу или лежу. Зову на помощь я только в самых исключительных случаях. Мне говорили: в младенчестве я не пошла, я сразу побежала. Иногда этот бег входит в противоречие с капитальным ступором. И тогда возникает ходьба – напряженная, механистичная, роботообразная. Впервые она вылупилась лет в одиннадцать – спасибо случайному эксгибиционисту. Было еще нападение с пистолетом в метро, но в переполненном вагоне некуда было идти.

А падать мне нельзя. Когда я бегу, внутри меня дзинькает то, что было моим пищеводом, желудком, кишками. Напоминая о хрупкости, о неустойчивости всего. Подчеркивая эту хрупкость и неустойчивость. Я не знаю, когда именно то, что произошло со мной, стало необратимым. Я никогда не любила ходить по врачам. А теперь я точно к ним не пойду. Я боюсь, что они направят меня на УЗИ. Врачи местной поликлиники ничего не должны знать о моих внутренних событиях.

(почему мы вообще)

Когда я пью, капли жидкостей, стекая по каким-то трубочкам, падают в стеклянные чаши, колбы и мензурки. Я догадываюсь об этом по звуку, и стараюсь пить немного, в основном воду. Сок я пью иногда, сок без мякоти, для ощущения цветности внутри своего тела. Мне нравится представлять себе эту химическую лабораторию, прозрачные колбы и колбочки разной формы. Я пью мелкими глотками и прислушиваюсь. Мне приходится быть очень осторожной. С поверхности кожи влага еще испаряется, иногда оставляя на ней апельсиновые разводы. Но…э…как бы это выразиться поэлегантней? Туалетные комнаты мне бывают нужны только для того, чтобы подновить стрелку по краю ресниц или предпринять еще одну попытку замаскировать темные круги под глазами. Чиркнуть помадой по губам (я пользуюсь только алой помадой). С некоторых пор – только для этого. Удобно в поездках.

С некоторых пор (я не помню, когда это произошло) я больше не ем – в привычном смысле этого слова. Я питаюсь иначе. Я скрываюсь от гастроэнтерологов. Не выдавайте меня. Я не хочу быть объектом для изучения соответствующего НИИ. Мало того, что это страшно неприятно, но мне еще просто некогда. Я прекрасно осознаю, что не проживу слишком долго, а у меня есть серьезные задачи, над которыми еще ломать и ломать голову. Тем более что я догадываюсь, что, сколько бы ни было затрачено времени на обследование особенностей моего организма, заключения все равно получить не удастся. Ответа не будет. Да и причем здесь желудочно-кишечный тракт, когда неизвестно, почему мы вообще? Почему мы вообще.

(дзинь)

Я исповедую дзинь-буддизм. Я зависима от звука, всегда (и во сне) я слышу музыку, далекую дивную музыку. Раньше она казалась мне гармонией сфер, но что гармония сфер? Прекрасными бывают и помехи. Может быть, это просто тихий звон стекла, возникающий от внутреннего дрожанья. Он всегда со мной на периферии слуха. Может быть.

Когда бежишь по плиткам, получается какая-то босанова (ударная доля приходится на толчковую ногу, мелодия же, как вьюнок, оплетает ритмический каркас с запозданием, слегка дребезжит).

А музыка извне…Что музыка извне? Эта хрустальная музыка так остро прекрасна, что трудно представить, как, отдельные и прозрачные, звуки ее вообще могут переходить один в другой, образуя непрерывность, ведь каждого звука – и только одного – уже достаточно, чтобы понять все: всю ласку уходящего, его прощальный свет, всю горечь, зашитую в подкладке подлинника. И ничего не может от нее защитить, но и не хочется защищаться. Она похожа на карточку, выброшенную из окна фотоателье тем из нас, кто совсем ничего не понимает в случайностях. В сидящую на корточках мужскую фигуру на слепой фотографии встраивается свернутая женская – точно подмышечный эмбрион, и обе иллюзорны. Но, может быть, мужская и вправду сидит. Я поняла: когда человек не любит (боится) фотографировать, на его фотографии может обнаружиться все, что угодно.

Из музыки может возникнуть что угодно. Я разрешаю ей все.

(птица)

Тут-то я могу делать, что хочу. Вот и говорю: птица фантомной боли. Пролетела.

(полевые колокольчики)

Запахивая плащ и теряя лодочки в бензиновых прудах, соскальзывая холодными пятками в темную воду, подцвеченную искусственной радугой, я спешу переступить избирательный порог. Я очень избирательна, но хочу отдать свой голос. Он тянется, как жевательная резинка, его не получается отдать. У меня много голосов. Когда долго не разговариваешь, твои голоса накапливаются – внутренние или внешние, не важно, – и они начинают говорить все одновременно. Столпотворение голосов. Поэтому осенью их нужно отдавать, но почему-то можно только по одному. Это странно, ведь я знаю, что, если отдам один, на его месте тут же возникнет два новых. Это как отрубить голову горынычу. Ничего никому не нужно отрубать. Ползают змеи, горят огни, рыночная экономика в виде толстой тетки лопает свои булочки.

Мне говорили – «на просторах нашей необъятной», и я понимала: вселенной. Любовь к своей вселенной, жалость к своей вселенной. О, да. Гордость. Гордость? Ну, чем же тут гордиться? Тем, что ты – песчинка в этой вселенной? А в той?

И все-таки я спешу отдать лишний голос за партию, которая могла бы достойно представлять меня в этом таком родном, продутом всеми ветрами пространстве. Она не могла бы отстаивать мои интересы. У меня специфические интересы. Мне интересна древесина абсурда, его годичные кольца. Мне интересны многоступенчатые шутки в духе Вуди Аллена… Предвыборный список дрожит у меня в голове, а я все еще не могу определиться.

Первой строкой, я знаю, там идет «Партия ослепительного света» (кандидат от нашего округа – это просто звезда по имени Солнце; у кандидата темное прошлое, проступающее и сегодня фрагментарно, пятнами). Это традиционалисты, к их программе мы все давно успели привыкнуть. Она легко усваивается растениями, и это плюс. И все-таки здесь остаются сомненья (эти темные пятна портят всю малину).

Вторыми в списке значатся «Агрегатные состояния». Они могли бы объединить многих, однако внутри самой партии всегда существовало множество разногласий. Я бы отдала свой голос за жидкость, но, кажется, в этой партии наиболее влиятелен газ, а он всегда имел склонность к самоуправству и даже самодурству, к бесконтрольному самораспространению. Неизвестно, чем это закончится, если они наберут наибольшее количество голосов.

Третьей следует «Партия звука»; их кандидат, кажется, имеет отношение к искусству. Это радикалы: поговаривали, что они заказали текст предвыборной платформы группе отчаянных какафонистов. Я не имею ничего против, но не могу уловить их вибрации.

Четвертыми идут «Запахи поперечника», объединенные эстеты. Мимо, мимо – хотя и остроумно. К сожалению, я ничего не смыслю в высшей математике.

Пятой выступает грубоватая «Твердая почва». Если из ее программы отжать критику других партий с их яркими представителями, то остался бы такой пшик, что при мысли об этом почва автоматически плывет под ногами…

Если честно, мне хочется отдать свой голос за «Полевые колокольчики». Я люблю колокольчики. Им даже ничего не надо говорить – на мой взгляд, они просто убедительны, и все. Но это невозможно. Все убедительное недолговечно.

Колокольчики не преодолеют избирательный порог. Увы.

Уровень 3

(реклама)

Здесь следует небольшое, но ответственное заявление.

(отрезало)

я больше никогда не буду резать мясо ножом… я больше не могу видеть мертвых живых… животных, спинных, захребетных, ручных, позвоночных… пополнять ими свой состав… я больше не могу соприкасаться с трупами слов… и с чучелами событий… к черту состав, лучше совсем ничего, чем целенаправленно мертветь… это и так происходит, само собой… я больше не могу резать упругое… слишком много охотников, прячущихся в кустах… слишком многие знают, где сидит фазан… а я не желаю знать… лучше никакого спектра, лучше черно-белое… лучше немое… пусть фазан себе сидит… или сазан… пусть фазан летит… или плывет… у меня другая фаза… другой сдвиг… в чем-то каждый – фазан…

Я смещаюсь, перемещаюсь из последних сил (замедляю бег). Производить ежедневную рокировку полушарий все трудней, во мне все меньше человеческого, в современном смысле. Я уже не желаю знать, как устроен синхрофазотрон. Хотя это очень интересно, объективно. Тронные залы меня тоже не интересуют. Хотя это памятники истории. Они, насколько я еще помню, красивы. Но само это словосочетание – «памятники истории» – вызывает только приступ клаустрофобии. Мне душно, я ищу здесь щели. Меня интересует, скорее, беспамятство истории. Степень ее беспамятства.

Стебли мне тоже резать не хочется. Я отказываюсь есть мясо убитых растений.

Рву и режу я только бумагу.

(кленовый лист)

Кленовый лист тебе товарищ.

(рюкзаки)

Я не добежала до избирательного пункта. У моих мечтательных спутников был план-перехват. Кажется, сегодня я их засекла. Они летели за мной проулками, на пересечении с проспектом превращаясь в бродячих собак. Если не успевали, просто становились прохожими, разглядывающими витрины. Все они были с рюкзаками – и женщины, и мужчины; и тинейджеры, и первоклассники. В рюкзаки помещаются объекты в максимально сложенном виде. Там могут быть самые неожиданные объекты, в том числе довольно крупные транспортные средства.

Я не разглядываю тех, кто следит за мной, из такта, не разглядываю из затакта (только рука иногда поднимается по инерции, хотя смычок давно уронен). Но я учитываю их присутствие на периферии взгляда. Когда я их засекаю, я еще раз передумываю, не собираюсь ли я сделать что-то лишнее.

(свирепость символов)

Я больше не разбрасываюсь голосами. Некоторые из них исчезнут во время ангины. Я ее жду, без особого нетерпения, – от меня тут ничего не зависит. Ангина придет в гости. Это такая женщина – Агния Николаевна. Пожилая, но еще достаточно бодрая, чтобы шляться хлипкими осенними вечерами по гостям. Однажды перед Рождеством мы с ней настолько оторвались у меня, так нахохотались, что у меня полностью пропал голос. Когда я начала принимать лекарство своего имени, почувствовала, что горло пошло трещинами и из него вылупился хриплый ощипанный петух. А потом кто-то схватил меня за сердце, сжал его в огромном кулаке.

Это свирепствовали символы. Они пытались грубо дать понять мне: сначала ты учишься говорить, только называя предметы или действия, а уже потом – понимать, что на самом деле за всеми словами стои́т. И сжимается сердце.

Отпустите уже меня, пожалуйста, я вас прекрасно поняла. Я вас поняла. Я буду внимательна. Отпустите.

(приключение)

Я перебегаю дорогу и следую по улочке к знакомому кафе с неожиданным в континентальной зоне названием «Мистраль».

Рюкзачники не преследуют. Я отрываюсь! Это значит, что скоро будет приключение. И действительно – о чудо из чудес: вижу на скамейке молодого человека с банкой чего-то, читающего книгу (в этом городе впервые вижу читающего не-гаджет взрослого). Твидовый пиджак, укороченные брюки, ноги в кроссовках крест-накрест, честно-пионерское лицо. Мне так любопытно, что я невольно притормаживаю.

– Романтично, да? – не переборщив с паузой, произносит могиканин.

– Ну да… Книга, скамейка, алкоголь (это я иронически, поправляя задник сваливающейся туфельки).

– Круто?

– Неожиданно.

– А про алкоголь вы зря. Какой алкоголь? Бросаю курить – обнажает в улыбке ровные проколгейтченные зубы.

В банке, похоже, электронная сигарета.

– Хотите взглянуть, какая книга? Вот, – протягивает.

На обложке канадские авторы: «Как долго жить в браке».

– Мотивирующая? – разочарованным голосом и про себя: «А что, ты Кафку ожидала?»

– Да не то чтобы…

Внезапно он сжимает мне запястье, притягивая к скамье, но я успеваю выхватить из кожаного кармана пистолет и стреляю в него.

Водой. Пальцы разжимаются, тонкие страницы с офсетной печатью быстро впитывают влагу.

Пока парень чертыхается, убегаю, сдерживая смех. Из-за угла уже появился старик с матерчатым рюкзаком цвета хаки, типа вещмешка. Вероятно, приехал из деревни за буханками черного.

Скорей! Раз-два-три – ничего не произошло. Я тоже владею приемами самообороны.

(буквально)

Резкая, душная волна. Я слишком восприимчива. Чужая энергия затекает в меня, действует, перепутывается с моей, и поэтому им так просто захотеть подмять меня, взять. Мне это не оскорбительно – ведь я понимаю, как это происходит. Понимая, уже наполовину прощаешь. Опасны ли такие вещи? Не знаю.

(щекотка)

Что еще я думаю обо всем этом? Думаю, физиология – это вещь, заслуживающая учета.

Лишь. Но не уважения.

Все, что связано с физиологией, меняется ежемгновенно, непрерывно, непредсказуемо. Было одно и – вдруг – совсем другое. Была плоть, стало стекло. Был железобетон, и вдруг какая-то ряска, пруд, кувшинки.

Парадоксальным образом это не имеет отношения к биологии времени, это совсем ничего не говорит о возрасте; это биология каприза, биология парадокса, и она о каких-то непознаваемых оттенках тех персон, которые вываливаются из меня.

В микроситуациях возбуждение переходит в щекотку смеха и обратно; эротические потребности в пиковый момент неожиданно вытесняются потребностью в юморе, а потом опять обналичиваются как сексуальность. Смех – интеллектуально-сексуальное удовольствие. Здесь азарт и свобода и дичь. По этому пути можно зайти очень далеко.

Экстремальные комикадзе чем-то близки сексуальным маньякам. Думаю, им было бы о чем поговорить, догадайся они назначать друг другу свидания.

(возможно)

Умру от смеха. Возможно, публично.

Уровень 4

(двенадцать тысяч)

Я влетаю в кафе. Беру «Американо» и зачитанный прошлогодний номер иллюстрированного еженедельника. Какая-то статейка предлагает мне расчет количества прожитых мною дней. Стоп, не волноваться. Кофе отпивать мелкими глотками, больше имитируя трапезу. Прилагающуюся шоколадку площадью 4 см2 спрятать в карман.

По приблизительным подсчетам, я прожила 12 тысяч дней. Не уверена, что была занята чем-то стоящим все эти дни. Как минимум половину срока я проспала или проболела. Дни были потрачены в полупустую. Бездна канула в другую бездну. Из бездны в жуть перелетая…

Я чувствую резкую слабость и сейчас буду в полуобморочном состоянии [сколько проходит времени, я не знаю]. Еженедельник не балует удачными иллюстрациями. Питаться этим нельзя.

Но у меня уже нет сил выскочить в киоск «Союзпечати». К счастью, на деревянных рейках у входа я замечаю рекламные брошюры какого-то турагенства и веер открыток, которыми можно перекусить – не бог весть что, но на пару-тройку часов мне этого фастфуда хватит.

Иногда мне даже хочется именно визуальной попсы (это никогда не касается музыки), какой-нибудь бумажной ерунды – комиксов или девичьих журнальчиков из киосков (главное – их не читать, просто смотреть на фото астеничных подруг в пуловерах, скатывающихся с плечевых суставов, просвечивающих под кожей, и гадать, кто из девушек инопланетянин). Иногда мне хочется даже нелепых поздравительных открыток с пионами, которые еще продаются в почтовых отделениях города.

(открытки для немых)

Когда-то я работала в компании, выпускающей такие открытки. Я буквально утопала в них, спешно выдумывая лаконичные подписи и выверяя артикулы. Я была частью конвейера. Выжить, не придуриваясь и не шуткуя, там было невозможно. Я выцыганивала у себя лишнюю минуту и из шалости вкрапляла в короткие тексты идиотизмы продолженного действия. Меня развлекало, что это печатается стотысячными тиражами. Фактически я, окруженная двадцатью дизайнерами, работала на фабрике, производящей условные эмоции на случай. Это были открытки для немых. Признания в любви и пожелания родственникам. К концу рабочего дня у меня начинался приступ буквальной, физиологической тошноты от пересозерцания роз в корзинах и пионов в вазах, и я выбегала в коридор, чтобы выплеснуть в пространство порцию горячечного смеха. Бегущие по коридору стафферы крутили пальцами у висков.

Днями я была погребена под цветными эскизами формата А 4, кое-где пересыпанными скрепками, и как бы ставила эксперимент на себе: сколько выдержу. Я работала за двоих, смеялась за десятерых, получала зряплату за одну. К счастью, меня уволили в конце испытательного срока – за какую-то неосторожно брякнутую фразу, порочащую честь режима. Мне было не нужно выяснять, кто донес. Я и так знала это. Я смотрела прозрачными глазами в прозрачные лбы, и в одном из них полумысли с моим именем бежали горящей строкой неуклюжего текста.

Позже подобные открытки стали для меня чем-то вроде бутербродов с сыром в привокзальных буфетах или сэндвичей с тунцом, чей вкус я еще помню.

(компромат)

Я знаю кое-что об образах – нечто такое, о чем не пишут в умных книжках. Помимо того, что ими можно питаться. Я питаюсь ими. Я симболофаг.

(рукава)

Меня перестал беспокоить почерк моих любимых – теперь я забочусь только о комфорте перелетных птиц, о сытости своих недоброжелателей, о достаточных часах отдыха своих псевдоначальников, о достаточных степенях сдвига своих собеседников, о достаточной смелости весенних почек, вообще об их готовности к «ложной весне», которая случается и летом, и осенью, и зимой. Даже поднятая на деревянные острия человеческих беспокойств, я буду обтекать их субстанцией тела, не имеющей иной оболочки, кроме образа. Образ ведь – это не для меня. Я его сняла. Я могу все обнять теперь. Я не вижу принципиальной разницы между быть/не быть, когда можно просто растечься и обнять. У пространства есть непознанные нами функции, не говоря уже о времени.

Образ висит на стуле с запрокинутым лицом. Рукава касаются пола.

(фрагмент лекции для аутистов)

Вяло просматривая сочащиеся глянцем виды Мальдив (неестественные ламинированные дива), открываю блокнот и записываю:

«Дада миру – это не совсем то, что да миру». Не забыть.

(профнепригодность)

Главное – не читать тексты из всей этой необязательной полиграфической продукции, хотя тянет. Надо рассчитывать силы. У меня аллергия на фальшь, выраженную в словах. Как это ни странно, сложно устроенные тексты чаще экологичны. Хотя, конечно, случаются исключения.

При соприкосновении с лажей у меня не дерматит начинается, нет, а так называемый фальшь-конъюнктивит, спутывающий и грызущий сетчатку, что ведет к стремительному ухудшению зрения. Это профессиональное заболевание. Я мечтаю о тонкой маске, в которой бы мое лицо, как на картинах Магритта, превращалось в теплящийся овал без черт.

Зрение будущего будет обращено внутрь. Целиком и полностью.

(убить монстра)

Так значит, статус «литературный редактор» скоро не будет иметь ко мне отношения. Буду с этой жизнью справляться как-то иначе. Надеюсь, у меня хватит чувства юмора, чтобы сдаться в агентство аниматоров для взрослых. Хватит юмора. Ну, или длины ног. Предложения поступали, но это на крайний случай. Слепые молодые женщины интересны только в ненаписанных романах Набокова.

Убить монстра в себе. Убить редактора. Сохранить пересмешникаJ

Лучше всего, конечно, организовать его смерть в Венеции. Это было бы красиво. Но видимо, придется довольствоваться лубочным зрелищем типа «Как внутренние авторы внутреннего редактора хоронили».

Когда этот редактор умрет, из меня вылетит бабочка, на которую кто-нибудь наступит.

Уровень 5

(зигзаг)

Возможно, это будет Вася. Именно сейчас он у дверей кафе. Он замотан широким полосатым шарфом, из-за которого едва виден маленький, аккуратно вздернутый нос. За плечами – рюкзак, и я немного побаиваюсь Васю. Надо, чтобы он не заметил, что моя «настоящесть» не стопроцентна. Разговор с ним напоминает бег по минному полю. Одна ошибка – и полный провал, абонент будет недоступен навечно. Меня тревожит вспученность его рюкзака. Тетрадь и гелевые ручки, я знаю, лежат в наружном кармане, застегнутом на все время заедающий «зиппер». В основном отделении может обнаружиться непредсказуемое. При мне он его никогда не раскрывает, и немного странно, что я замечаю такие мелочи.

У Васи выпуклый и совершенно матовый лоб. Его мысли абсолютно нечитабельны (а почерк его – почти как мысли). В них невозможно проникнуть, даже если выпить кофе с коньяком. В то, что он говорит, вдуматься тоже непросто, хотя слова как раз он произносит отчетливо. Он не вкладывает в них требовательной коммуникативной идеи. Он на нее не надеется, случайные удачи воспринимает как чудо. Этим Вася отличается от всех. Вася – это маленький камертон честности. Камертону 10 лет.

Чуть припухшие веки вздрагивают и поднимаются, обнаруживая радужки орехового цвета (я это скорее знаю, чем рассматриваю). Вася видит меня. Он перетаптывается, толкает стеклянную дверь, входит и медленно приближается, характерными зигзагами. Он никогда не наступает на стыки плиток и клеток линолеума. Я жду, я – сама идея терпенья.

(резинка)

Наконец он добирается до моего столика у окна и взбирается на диван. Я пытаюсь ему помочь с шарфом, но он сопротивляется: обнимает себя, бормочет «запутали так закутали», пыхтит и сопит. С ботинок капает вода.

Возможно, он просто не может почувствовать, что ему жарко. Не надо ему помогать по бытовым пустякам. Смутно догадываюсь, что его это оскорбляет, и перебарываю в себе псевдоматеринские порывы.

Говорю: «Доставай, пиши. Ты напишешь, а я потом скажу тебе, какой была твоя тема». Вася выдерживает паузу. Потом возникает его удивительная речь: «Твоя тема, матема. Математика, твоя». Мы общаемся по касательной. Я тоже отворачиваюсь от него. Я знаю, Васе слишком остро смотреть на меня, моя блузка его и радует, и сбивает. Но он сейчас со мной. Я чувствую его тепло. Словно мы – две варежки на резинках, какие когда-то носили его бабушка или мои родители. Вася теплый, резинка короткая и еще не растянулась. Мне хочется его обнять, но я резко бью себя внутри по рукам. Я говорю, глядя в сторону, в окно, где колеблется ветка и колышется мелкая листва (о, Вася, как я хочу помочь тебе!): «Ты и так знаешь, о чем она. Ты догадываешься обо всем. Пиши».

Некоторая шоковая терапия здесь возможна, но только точечно.

Я не менее застенчива, чем Вася, несмотря на склонность к экстравагантным нарядам и поступкам. И Вася это чувствует. На миг он поднимает на меня свои невероятные глаза с опущенными уголками. Ореховые, охровые, небывалые глаза. И уходит в расстегивание рюкзачного кармана.

Наконец, он справляется с «молнией», вынимает тетрадь на пружинках, карандаши, ластик и черную гелевую ручку. Его шелковые вихры топорщатся. В кафе гам, тарарам, но Вася не обращает на него внимания. Внимание мнимо, как бы говорит его фигурка, клюющая вздернутым носом бумагу.

(нон-фикшн)

Мне нет нужды озвучивать тему, которую я имею в виду. Это не тема – это васино-мой лейтмотив. Я слежу исподтишка за возникающим текстом, но куда-то проваливаюсь, толкаю себя, как картонную декорацию, в плоскую спину, но ничего не могу. «Вшум». Вот и вынырнула: это Вася перевернул страницу. Я в ужасе, я еще внутри кошмара, а Вася с сопеньем пишет свой текст.

Как он был там без меня?

Я уходила, я была девочкой в каком-то лагере, наша палата располагалась в здании старинного особняка, там все еще оставались и задумчивые ряды книг в кожаных переплетах, и фарфоровые статуэтки (вот, правда, не все, потому что железные койки были внесены неуклюже), и зеркала, и даже необычный узкий предмет мебели рыжего дерева вроде приподнятого на двух изящных ножках столика с откидывающейся крышкой – приподнятого для того, чтобы писать за ним стоя. Я так хочу его себе, этот высокий столик, который мы зовем «бюро», – но для этого нужно отказаться и от тумбочки, и от стула, потому что, кроме койки, каждому положен только один дополнительный мебельный предмет. И нужно еще занять спальное место у окна, как-то отгородиться шкафом, чтобы начать, не откладывая, то, что мне хочется начать. Мы все включаемся в перестановку, и я стараюсь больше всех, помогаю всем, и мои длинные тощие руки оказываются прекрасными рычагами. При этом нас почему-то не смущает необходимость жить в одной палате-зале с мальчиками; вовсе не поэтому я хочу отгородиться – во сне я думаю (мальчикам полагается ряд у длинной стены, лишенной окон): ничего, можно, переодеваясь, отворачиваться к окну, – а для своих девчоночьих писательских дел. И все почти удается. Но тут входит учительница и приподнимает одеяла на матрасах, и между ними оказываются лежбища каких-то мелких насекомых, похожих на муравьев с телами, не разделенными на грудь и брюшко. Насекомые серые, слабо шевелятся, живут гнездами и напоминают об ужасах военного времени, гражданской войны. Все в шоке, начинается генеральная (генеральская?) уборка, статуэтки падают и разбиваются, книжки летят, желтые страницы стелются веерами. И пока я оттираю «бюро» от напластований пыли и времен, времени пыли, времени были и врали племен (враль тут женского рода), – все меняется снова: меня оттеснили от окна, все шкафы с книгами выстроены в плоский ряд так, что за ним уже не укрыться, и мы все очутились в единой казарме, смысл которой странно контрастирует с лепниной потолка. Я реву и, волоча «бюро» за собой, тащусь к крайнему шкафу, из последних сил двигаю его на себя (с него падает очередная балерина), разворачиваю рывком так, чтобы книги в моем убежище оставались со мной. Втащив бюро, прячусь за шкафом в надежде, что в суматохе все забудут обо мне.

Я не знаю, что было дальше. Я очнулась окончательно. Вася написал.

(не разобрать Магеллан)

«да ха хо хи ляля песня телефон штучка Магеллан ластик резинка линейка линия штуковина карандаш лампочка бумага столешница Марко Поло стульчик кулак окно собака стержень тряпка наклейка дурачок занавески услышал меня шина машина глобус стакан ноль точилка лобзик идти он шёл фломастер мошка ложка тема урока фольклор линия надо разбирать хлам хаос Магеллан чертовщина рулон художественная школа клёпка альбом человечек тряпка круп мифы фигня бутылочка нужные вещи выбрасывать а но что где когда плохой почерк окошко аквариум корень суффикс гвоздь пылесос шумит плохо ай ой голос ужасно не надо ужасать тренироваться проверять всё хуже шум мало надо птички поют всё хуже и хуже делать зачем плохо фу восемь десять десять одиннадцать носок палитра плохой яма тихо делает бежать перевернул лист как невразумительно никуда не годится записка выйдет кошмар глупый плохой осень надо красивей звонит не разобрать Магеллан да Гама тетрадь брезгливо хуже Марко Поло не торопиться молчать дурак лама плохо скользит по бумаге скейтборд школа школа Афанасьев тихо спокойно уже нет плохо груша о в виде груши дерево фигня не выходит еще надо бардак беспорядок ошибка показать плохой ямочка ужас всё почерк Магеллан сложные словосочетания поэтому плохо ужасно дурак дурак против я зайчик ура плохо я стараюсь сильно плохо ужасно не выходит Винни Пух радуется всё конец параллелепипед дурак палец колечко коробка переделать писать писать паук сходить убрать плохо три хорошо ладно ровно не очень мне не нравится фигово линия не выйдет таблетка окно ну ладно нет плохо телефон хр мр да»

(тема)

Отлично. Тема любого текста, Вася, на самом деле одна, и ты ее раскрываешь лучше других. Лучше всех детей и подростков, которым я преподаю, дальше всех взрослых, которых я читаю. Я едва могу быть – так мне остро, Вася. Я не могу так, как ты. Но я буду с тобой. Тема, конечно, звучит как: «Я опрокидываю смерть» (на все ее стомиллиардные лопатки). Или так: «Я презираю смерть». Можно было бы осмелиться и на «Смерти нет». Слишком самонадеянно? Пожалуй. Я тебе этого не говорила и не говорю.

Уровень 6

(кочевье мертвых)

Вася устал. Я целую его в макушку и сообщаю, что сейчас закажу для него коктейль. Вася беспокоится, он чего-то не понял. Наши занятия с ним – полтора часа на качелях, пролетающих над двумя пропастями, лопающими друг друга.

Я встаю. «Джинсы, – говорит Вася. – Дырки. Ты не умеешь? Зашивать, шить? Ты как Вася».

Я обрадовалась, я не спорю. Ты научишься, а я вспомню, как это делать. Шить, жить, жать жуть.

Этого я не говорю. Вася ерзает, я покупаю два молочных коктейля по сто пятьдесят рублей. Вася джентльмен, он не будет пить без меня. Мне придется тоже выпить это.

Я всегда угощаю Васю до того, как он вытащит свернутую трубочкой тысячную бумажку моего гонорара из внутреннего кармана куртки, которую не снимает. Получать эту трубочку стыдно. Я только угощаю Васю, а он участвует в моем выживании.

Когда он напряжен, с ним так тяжело, что у меня язык засыхает во рту, нёбо трескается (небо?), язычок западает в глотку. Когда Вася замыкается, мы оказываемся на полюсе безмолвия, в саха́ре бегства, в кочевье мертвых. У меня нет в карманах педагогических приемов. Я ничего не знаю, я просто могу быть с Васей. Это обнаружилось слишком быстро: я опрометчиво заговорила с ним, и у меня случайно получилось. Вася приоткрылся (на щелочку). Его бабушка бежала за мной целую улицу, от книжного до Дома культуры (какое дикое административное названье!), умоляя преподавать ему хоть что-нибудь.

(кое-что о драконах)

Васиного ответа на первую мою фразу обычно приходится дожидаться по десяти минут. Это сейчас он разогрелся. Вася – идеальное испытание для холерика.

Мне нравится смотреть, как его ореховые глаза смеются над стеклом, пока он тянет прохладно-розовую безмятежность. Вася поглощен процессом. Я жду, когда его трубочка издаст финальный «хрюк». Я предлагаю игру. Сейчас Вася разжат и почти счастлив. Сейчас у нас что-то получится. Мы играем в «одно слово».

Я говорю:

– Когда-то…

– давно, – подхватывает собеседник с не обсохшим коктейлем на губах, —

– в

Вася: – девятнадцатом [ого!]

– веке

– люди

– читали

– романы [о!],

– танцевали,

– веселились,

– пели,

– женились… [Вася, неожиданно!]

– Но

– вдруг

– в

– городе

– появился

– дракон.

– Он

– был

– таким

– неудачливым [ясно, что это Васино альтер-эго]

– и

– одиноким [это факт].

– Отчаянно [что это я?!]

– рвал [о!]

– занавески,

– постельное [ты не оставляешь мне вариантов!]

– белье,

– дневники [Вася, отлично!],

– промокашки,

– шапки…[если бы ты знал, как ты абсурдно прекрасен!]

– И

– однажды

– к

– нему

– приехал

– папа [Вася живет без папы],

– сказав [немного усложняю]

– дракону:

– «Ты

– закончил? [удивительная находчивость!]

– Тогда

– пойдем [ну, допустим]

– домой».

– И

– они

– пошли

– домой.

Я говорю: «Пойдем домой, Вася. Ты здорово поработал! Спасибо за денежку. Пойдем, я тебя немного провожу». Вася спрыгивает на пол, пружинит в своих маленьких кроссовках и, следя за границами линолеумных клеток (он не наступает на границы), осторожно прыгает к выходу.

Уровень 7

(спасение от)

Мы проходим несколько метров, и Вася делает мне подарок. Он сообщает нечто драгоценное, а именно: придуманную им самим теорию, которой он ни с кем не делился и не поделится.

Она касается опыта, который дети обычно всерьез не анализируют. Они могут шутить об этом. Могут шутить об этом абстрактно, дразнить этим друг друга. Но никогда не рассказывают о своих секретах внутри этой темы.

Вася опрокидывает все мои представления об открытости и закрытости кого бы то ни было.

На ходу он тихонько рассказывает мне теорию «антипокака» в общественном месте – например, на улице маленького городка, где полторы кафешки на два километра. Оказывается, самое главное в критическом случае – быстро идти вперед, высоко поднимая колени. И самое лучшее, что может встретиться тут, – лестницы, ступеньки, по которым нужно подниматься. Главное – не спускаться. Главное – не смотреть вниз. Вася не может ходить в туалет в школе и «художке» (а он и ту и другую странным образом посещает).

Вася признается, что в особенно сложной ситуации, уже влетев в свой подъезд, он бежит по лестнице вверх, на восьмой этаж. И это помогает! Потом с достоинством поздороваться с бабушкой, медленно снять куртку, разуться – и только тогда спокойно идти куда надо.

Он говорит (тут прорывается небывалая отчетливость его самопонимания): «Я это представляю. Ана… анатомически. Когда поднимаешь ногу, ОНО лезет внутри тебя вверх. Надо не давать ему спускаться. Когда так долго делаешь, потом не хочется».

Я потрясена. Я поняла, что нам надо спешить. Да вот, дом его бабушки уже за деревьями. Но я не хочу выдавать своего потрясения. Васина доверчивость не должна быть взбаламучена. Вася не знает о моих стеклянных особенностях, но хочет помочь. Он придумал нечто, что, как он полагает, пригодится и мне при схожих обстоятельствах. Мне нужно быть очень точной, мне нужно быть на уровне Васиной смелости. Меланхолически замечаю (хотя иду быстро, из сопереживания невольно слишком задирая колени): «Здорово. Но дело в том, что вместе с покаком часто приходит попис. Ты не придумал, что нужно делать в этом случае? Мне это важно знать».

«От пописа спасения нет».

(театр кукол)

Вася прав. Меня накрывает волной смеха и стыда, и я еле сдерживаюсь, чтобы не обнаружить свое состояние: вспомнилось, как когда-то пришлось перебить на полуслове пижона, читающего мне лекцию о буддизме в собственном «лексусе» с затемненными стеклами. Пришлось резко потребовать остановки там, где это невозможно, выпрыгнуть, в распахнутом пальто и темных очках, с развевающимся отчаянно-рыжим шарфом пробежать, лавируя между автомобилями, через мост к театру кукол (символизм в действии!) – никаких кафе поблизости не было. Пришлось ворваться с дикой просьбой к трем охранникам в смокингах и при бабочках, ожидающих начала спектакля. Шутить на кончике ножа.

Меня впустили, задумчиво предположив, что я несу на себе тротил, и не успев обыскать. Вероятно, на бегу я была отчетливо-убедительна (при этом почти представила себя террористкой – болезненная скорость воображения). Приятель же со своим букетом и ожиданиями был вынужден следовать дальше по шоссе; на его звонки потом я не стала отвечать, и больше мы с ним не увиделись.

Я больше не играю в физиологической лиге, Вася. Тебе не нужно об этом знать. Тебе просто нужно чувствовать, что я принимаю тебя.

(противоположный вектор)

Почему я все-таки преподаю? Что я преподаю? Ведь я никому не могу дать программы выживания. Во мне никогда не было этой программы. Все, что я могу, – только подчеркнуть переживание. Переживание остроты всего. Я не помогаю выжить – как раз наоборот. Я просто говорю: не отворачивайся, смотри. Даже если это невыносимо. Твое наблюдение важно – возможно, важней буквального тебя.

Сомнительный подход. Кому нужны все эти прямые свидетельства? Сумма свидетельств? Родители хотят совершенно иного: адаптировать детей к социуму, приблизить их к конвенциональным вещам. Если бы они догадывались, насколько мой вектор противоположен. Если бы они знали, что, по-моему, тут важнее всякой адаптации. Да и жизни, впрочем. Если бы они это поняли, они бы не доверили мне своих детей.

(так в чем же дело)

Возможно, они добились бы отстранения и – далее – ареста. И были бы по-своему правы. Что такое «жизнь» вообще, я не знаю, и не хочу знать. Я к ней не стремлюсь. Возможно, моя витальность исчерпана. Остались возможности понимания и…

(самозванство)

Мне часто снится один и тот же сон, с небольшими вариациями. В этом кино я – школьник или школьница (пол в таких снах не важен, там перемещаешься как сознание внутри какого-то пятна тела), причем работающий школьник, который учится в последнем классе и так и не успевает за полгода или даже за год явиться на урок географии (или труда, или какой-то трудовой географии). Работающий школьник не ходит на уроки труда – такова ирония сна. И вот уже конец апреля, и скоро выпускные экзамены, и оказывается, что этот «труд», это пришивание пуговиц в разных географических местах и отчеты о том (что-то такое мельком герой видит в тетрадях одноклассников в промежутках между школьными событиями) – один из главных критериев, по которым будет оцениваться его состоятельность. И есть еще странные новые предметы, протонауки, о существовании которых он (то есть я) даже не успел (успела?) узнать. И вот теперь, сквозь сложную оптику ночного артхауса, все летит ко «времени че», и меняется стиль, теперь должен начаться чистый экшн: раздается звонок, на столах распахнуты учебники по неизвестному мне предмету, раскрыты на одном из заключительных параграфов, а я наконец-то здесь – листаю тетрадь подруги-друга-брата-сестры, и чувствую, что именно сейчас со мной захочет познакомиться учитель и, конечно, потребует ответа на вопрос, где я все это время была/был. И все это легчайшая катастрофа смещения, какой-то структурной ошибки. И все очень ярко. Я чувствую тихую, базовую свою правоту – но и веселую панику, которая переливается внутри коромысла рук-плеч и собирается в ладонях, как маленькая граната. А где я все это время была или был, не показывают.

Уровень 8

(между определенностями)

Я сжимаю горячую Васину ладонь и отдаю его ступенькам крыльца, передаю с рук – перилам, кричу вслед слова прощанья, а он уже вытаскивает из кармашка ключ, отдирает от стены заторможенную магнитом дверь. Я иду в парк.

Какие-то смутные представления о противостоянии «квадратному» начинают роиться в голове. Нужно очертить задачу. Пока у меня остаются силы, мне нужно их рассчитать и толково потратить. Сейчас я попала в промежуток между чем-то определенным, который воспринимается как отдых. Я достаю из внутреннего кармана сумки свою искусственную безмятежность. Это мой старый блокнот.

(темный стиль)

Когда-нибудь я напишу трактат. Он так и будет называться:

«ЭСКИЗНЫЙ ТРАКТАТ О ВРЕМЕНИ».

Я ускользнула в промежуток.

Этот трактат будет начинаться так.

Первое. «Время осыпалось со звезд и считается временем» (нужно резко и глупо начать).

Второе. «Время рассыпалось там и тут, превращаясь в то и другое» (что поделать, таков вдохновенный и темный стиль подобных трактатов).

Третье. «Время – всегда против тебя, но можно удерживать временное и едва ли возможное равновесие своих сил, постоянно размышляя о времени».

Время, смерть. Да, смешно. Куда тут ни пойди, везде упрешься в стену.

(валенки)

Разве можно хотя бы на время отвлечься от размышлений о времени, если среди нас живут простые, но впечатляющие символы его необратимости?

Однажды я случайно бросила в стиральную машинку синие шерстяные носки, когда-то связанные мне бабушкой. До этого я стирала их вручную. А бабушка умерла. После машинки высохшие носки превратились в крошечные валенки. Честно говоря, они и так мне были маловаты, но я их носила дома, ради бабушки. И до ее ухода, и после. После – особенно. А теперь «валенки» так и лежат на стиральной машинке. И всякий раз, когда я вхожу в ванную, я смотрю на них, запихивая костяшки пальцев себе в рот.

(абсурдное ликование)

Я думаю о том, что же может перевесить это чувство утекания, ускользания, невозврата. Любовь? Общее место – любовь? Да, но я здесь сделаю временную интеллектуальную выемку. Я не хочу сейчас думать об этом феномене. Есть еще варианты? (Я сажусь на скамейку, задираю голову и разглядываю синие просветы между желтыми листьями.) Красота? Пожалуй. Как что-то, выходящее за пределы разумного, за пределы достаточного для буквального выживания. (Сегодня ясный день, вчерашние лужи испаряются, оставляя после себя скромную кашицу грязи.)

Думать. Внезапно мне становится как-то дико хорошо, и совершенно ни от чего и ни почему. На нос мне плюхается капля. Блокнот нашелся вчера, половина листов остались в нем неисписанными (я так и не удосужилась разобрать спортивные сумки бегства, но вчера расстегнула одну из них, и он выпал в ладони, точно подсказка).

Я щелкаю шариковой ручкой и набрасываю:

«Абсурдное ликование – против конечности всего.

Возможно, переживание абсурдности (безоценочное, острое) можно противопоставить смерти биологического существа. Привет, Камю. Это переживание – самозащита. Балансирование на остроте абсурда скатывается в смех. Но не всегда».

(пунктиры)

А само время имеет жестяной привкус. Оскомина времени на губах. К чему тут ликовать?

Время хватает за горло, подкатывает комком сдерживаемой истерики. Здесь не помогут никакие трактаты, зачем же я так вру?!

Нельзя.

Подобрав упавший лист, рассматриваю прожилки. Жить в осени, питаться ранней осенью, запахами всего уходящего, угасающей, тлеющей листвы… Мне бы этого хотелось.

Но все-таки я – не из тех, кто про листья. Мое дело – дырки, просветы. Вещи, объекты проскальзывают у меня между пальцев. Но остаются пунктиры связей между ними. Это мое дело. Если дунешь – улетучатся и они.

(время и стремя)

Знаю: и собирать, и разбрасывать камни одинаково трудно, но все-таки легче, чем встречаться с неприкрытым временем.

Эй, ты, наглое и бесчестное! Я встречусь с тобой.

Удар временем подобен удару током. Резиновые перчатки философии не помогут. Все предметы, все вещества, все существа проводят время.

Быть хотя бы полупроводником его – это решило бы многое.

Съежившись на скамейке, записываю:

«Точки опоры в вопросах времени не существует.

Время имеет вес, не имея массы. В этом оно сходно со значением.

Время никогда не будет нашим, твоим, моим.

Чтобы слиться с временем, нужно отказаться от вещества, от материи – совершенно. Нужно как бы перестать быть частицей, остаться только волной. Ежемгновенно это невозможно. Поэтому время ощущается. Мы не совпадаем с ним, а оно – с нами. Время – не измерение бытия. Это просто его разрыв».

Вся эта дурь, вся эта жизнь, вся эта глупость прекрасная. О! О…

Терпеть.

Время – это бремя/стремя. Или просто имя. Вот и все.

(черная дыра)

черная дыра

(средневековье)

Я очнулась, а ведь мне снилось, как вдвоем со спутником мы путешествуем в страшном средневековом городе. Вернее, плавно сбегаем из какой-то «Сорбонны» для интеллектуалов-беженцев (там женщины и мужчины спят в общем зале на заржавленных железных койках, в лохмотьях и отрепьях – и мне удается встретить там знакомого, известного своей честностью по «прошлой жизни» в той стране, где я жила до этого всего). Мы держимся вместе урывками (чувства обострены), тихо договариваемся и уходим через тайные подземные поля подпольных цехов. За нами увязывается подслушавшая нас подозрительная тетка, которая хочет себе «кофточку от Кардена» и говорит, что в подпольных цехах мастеров можно найти все. Мы не знаем устройства этого мира, не знаем, кто она, не находим аргументов отказать. И вот мы уже идем ангарами и зимними прогалами и видим, как дети катаются на деревянных санях, а огромные доги преследуют зайцев прямо в селеньях, разрывая у нас на глазах и едва не сбивая меня на бегу черными и рыжими крупами. Очень страшно. Я боюсь отнять руку у спутника. Наблюдаем, как тетка меряет какую-то детскую шерстяную кофту красного цвета, у которой есть только спинка и ленты, их нужно завязывать впереди. Кофта ей мала, но покупка совершается. Потом тетка теряется на каком-то повороте. Мы идем и идем. Отдельные сегменты пространства напоминают фальшивые «Дьюти фри». Спутник вдруг не выдерживает и перед стойкой с парфюмами говорит: «Последние деньги остались, куплю Кельвин Кляйн, не знаю, подлинник ли, больше такой возможности не будет». Растерянно оглядываюсь: «Ладно». И он пропадает. Дальше я его ищу, описывая его русоволосость местной молодежи. И мне со смехом предлагают румяных русоволосых спутников – других. Сбегаю (чувствую себя совершенно потерянной) и продолжаю поиски.

(планы на сегодня)

Я смотрю в колеблющиеся просветы, пытаясь представить себе будущее.

Надо к нему подготовиться. Взвесив все возможности и невозможности, сегодня я планирую быть чистым движением. Материя, прости.

Свист исчезновения, полная трата. Сегодня по плану.

Все остальное потом. За.

Чувство волны против чувства вины.

Уровень 9

(пока я думаю об этом)

А пока я думаю обо всем этом, вокруг разворачиваются события.

Сам факт того, что причинно-следственная связь вокруг меня разрывается, меня не беспокоит, ведь она, как я думаю, – лишь договорная вещь, с помощью которой мы должны моделировать свои поступки и выстраивать речь, если хотим, чтобы нас поняли. Никогда я не стремилась идеально освоить все это. Нет-нет, опрокинутость причин и следствий, само это нулевое, ослепительное, в котором может возникнуть все, я как раз люблю… Но когда к скамейке, шаркая слабыми ногами в клетчатых тапочках, направляется утренний старик с рюкзаком-вещмешком за плечами, я холодею: вот оно. Началось.

И оно началось.

(краткость и кротость)

Старик расстегивает рюкзак и вынимает нечто, завернутое в выцветшее полотенце. У меня такое впечатление, что он воспринимает нашу встречу как продолжение разговора. Возможно, мы уже общались здесь, просто я ничего не помню. Он мягко бормочет что-то себе под нос, разворачивая сверток. Я бросаю взгляд из вежливости. На линяло-голубой тряпке лежит мертвый крот.

(старикоречь)

«я думаю о честности крота. о его достоинстве. об особенностях его жизни. ведь он ничего не видит, и видеть не обязан. как говорится, по определению. наоборот, у него должен быть абсолютный слух. он должен быть очень чуток к музыке. он мог бы стать композитором и писать достаточно авангардные вещи. ведь он копает глубоко. он слышит ход подземных вод. он слышит какие-то промежуточные состояния всего. он чувствует крошечные промежутки в плотной почве. возможно, там бог. вернее, то настоящее в нем, что еще не упаковано и не отлакировано мыслью. крот очень бережен к такому. он вообще бережен на ощупь. хотя и устал. крот очень нежен, когда трогает вещи. корни вещей, которые попадаются ему в земле. он их грызет, но не как зверь. крот – это вообще не зверь. это тот, кто хочет докопаться. жаль, что чаще мы видим мертвого крота, а он живой. просто он ничего не видит. он мог бы стать учителем музыки – не таким условным, каким получился я. что я, не понимаю? ему для этого были бы не нужны ни флейты, ни тромбоны, ни треугольники.

крот очень упрям, это стоит принять на вооружение. ведь это главное, что нужно, чтобы все-таки докопаться хотя бы до чего-нибудь. ни ум, ни красота, ни мощь, ни самоуверенность. всего этого совсем не требуется. только слух и копать. копать и копать, и выйти насквозь. я видел много упрямых дохлых кротов, конечно, да. но остальные вышли»

(классические вопросы)

«ААА!» – коротко (или кротко?) кричу я (впрочем, с некоторым запозданием).

«Сказавши А, говори уж и Б», – резонно замечает старик.

«Что это? Что все это значит? Что вы этой тушкой хотите мне сказать? Кто вы? Что вам от меня нужно?»

Мой визави усмехается: «Вы ошибаетесь. Классические вопросы философии звучат иначе: кто я? где я?»

Действительно: кто я? где я? «Вот так. А вы, дорогая моя, слишком торопитесь».

Он бережно пеленает трупик и опускает сверток в рюкзак. «Будьте осторожны, деточка», – и уходит по аллее своей шаркающей походкой.

(натянутость всего)

До этого момента я была почти уверена, что люди с рюкзаками носят в них свои ангельские атавизмы, и, если и следят за мной, то только для того, чтобы в последний момент спасти от нагромождения событий, не поддающихся моему контролю.

Но теперь я уже не могу быть ни в чем уверена. Где гарантия, что они не прячут за спиной агонизирующих существ? Где гарантия, что они просто не носят в рюкзаках записывающие устройства? Что там ёкает и тикает в этих рюкзаках?

Я чувствую, как мое сердце медленно стекленеет. Я чувствую ужасающую хрупкость всего, предельную натянутость всего. Какая-то тетива повсюду. Нервная паутина не определившихся смыслов. Я встаю со скамейки.

(все-таки ходьба)

Старик идет на слабых гриппозных ногах, перешагивая через толстые тени сосен, упавшие так прямо, точно они настоящие бревна. Я слышу, как он думает: «мне тоже их жаль, жаль на них наступать, иное дело трещины в асфальте – их стараешься не задевать иначе, по другой причине: тут боишься, что под тобой эти швы разойдутся и ты провалишься в тартарары, да, в нижние тартарары. всегда меня волновали эти трещины – они так тихо мне говорят, что ничего не бывает целого или нового, ничего, по крайней мере, видимо идеального: все уже слегка надтреснуто, тихо разрушается, вернее, только начинает разрушаться. и за что бы ты ни взялся, и куда бы ни посмотрел, и на что бы ни понадеялся, всегда уже немного поздно, и надежды, брошенной наперед, точно смятая крупноячеистая сеть, все равно не хватит. да какая там сеть! авоська. я знаю, как это бывает, как время опережает все, как забегает вперед, обнюхивая предстоящее и усмехаясь невнятной мордой. поэтому я иду, стараясь не наступать на тени сосен и трещины в земле и в асфальте, который землист и уже на себя не похож, почти неотличим от утрамбованной почвы, даже на ощупь ступней, обутых в тапочки с резиновой подошвой. я иду, а справа от меня бежит черная собака, а слева – рыжая. обе неопределимой породы, они рыщут по своим делам, иногда сближаясь, но потом выбегая из всех моих возможностей зрения, и я знаю, что одна – мое правое полушарие, а другая – левое. я сосредотачиваюсь на том, чтобы колени не выворачивались, рюкзак не бил по хребту и это была все-таки ходьба».

Уровень 10

(распределение функций)

Меня пугает то, что внутренняя речь старика еще считывается мной, хотя он уже скрылся из вида. Раньше такое включалось только в присутствии думающего – конечно, не каждого. Я могу прочесть только достаточно отчетливый мысленный текст.

Как мне закрутить этот клапан в себе? Хотя бы на время? Мира слишком много. Он лезет изо всех щелей, он шевелится, копошится, мерцает, вибрирует. Приближается приступ. Мне нужно опередить беспокойство, нарастающее с ускорением. Ищу таблетки. Они помогают распределиться. Мне нужно срочно разделиться на восприятие и действие, на наблюдателя и персонажа. Таблетки производятся в России и стоят недорого. Вообще-то это дешевое обезболивающее, уже запрещенное в Европе. То, как оно действует на меня, было установлено случайно. Я не знаю, что происходит с другими.

Конечно, распределение не безопасно: возникают побочные эффекты. Отдельный я-персонаж – рисковый человек, способный на самые неожиданные прыжки. Другая я, я-наблюдатель, его не сможет выручить. Просто не успеет. Да и не захочет. Не увидит в этом смысла… Ладно. Прием? Первый, первый, я второй! Прием?

Я глотаю таблетку целиком. Закрыть глаза и… я-1 остается за деревом. Я-2, не оборачиваясь, идет по аллее, пытаясь сократить расстояние между собой и стариком, предположительно свернувшим вправо.

Старческая речь возникает, как присутствие шмеля, а потом становится все отчетливей. Я-2 ускоряет шаг.

(плюс)

«моя память – концентрат, но такой, видимо, густой, что мне им ни в каком виде не воспользоваться. мое дело – труба, А и Б сидели на трубе, вот и я на ней сижу, а порой, играю. верней, просто дую в нее в надежде на то, что удастся вырвать безнадежный звук. некому уже рассказать. в нашем дворе среди сучковатых и крепких деревьев была одна тонкая сосна, которую пробили насквозь железной перекладиной, потому что думали об уюте и выбивании ковров, им был нужен столб. а ветки у нее и вправду росли очень высоко, ствол был почти голый. перекладина для выбивания ковров сидела в дыре неплотно – для сосны это было пыткой несрастания. качаясь на ветру, она звучала… конечно, не на каждый ветер реагировала та сосна. дураки беспечные забывали о ней в безветренную погоду. и вот так, как она стонала, раскачиваясь на новом ветру, никогда не звучал никто. к этому никогда нельзя было приготовиться.

теперь я старик, моя жизнь в кончиках пальцев, она дрожит – так ей хочется выбраться наружу, сойтись с предметами, если уж к людям не приблизиться. не то, что срастись – хотя бы сойтись. я бы с удовольствием путался в мелких предметах, слипающихся с пальцами. в каких-нибудь гайках, батарейках, болтах. если что, состригал бы, как ногти. а так все мне все кажется далеким. некоторое облегченье в том, у меня плюс, вдали я вижу хорошо, это плюс»

(соло)

Я-2 сокращает разрыв, при повороте белеющей впереди головы прячется за раздвоенным деревом.

Подслушивать дико. Но кто говорит правду?

«мне надо поймать ноту, только одну, исключительно мою ноту. ухватиться за нее, как за крепкую нить или даже жгут, привязанный к воздушному шару, возможно, оранжевому или зеленому, даже если этот шар уже лопнул и повис глупой резинчатой тряпочкой, зацепившись за ржавые ветки или за остов балкона над улицей. все это в таком наивном городке, что и названия его не упомнишь. облупленные хрущобы здесь смягчены сельскими палисадами с цветущими астрами и золотыми шарами. а сверху на всех бросают тепло разноцветных ладоней ни о чем не жалеющие клены. не перчаток – ладоней. деревья – вот лучшие стоики. они никуда не бегут.

как я здесь оказался, среди этих сосен и кленов, для меня тоже вопрос. может быть, и жил всегда. а может, меня занесло сюда старомодным аэронавтическим способом. пальцы теперь скрючены, не могут расстаться с резкостью, которой они уже рассечены.

главное – воздерживаться от ложных действий. вчера сорвался, пришлось немного отступить. противник укрепил свои позиции и передвинул границу. жалею, что поддался на уговоры. какая дикая идея. заменить Р. с его соло на кастрюльных крышках в опере Фюхнера. дурацкая музыка. в консерватории он писал только марши. теперь озвучивает субботники, которые тут устраивают не без помпы – с катанием на лошадях, разноцветным мороженым. как же я далек от этого. повелся, как мальчишка. а ведь здесь я инкогнито. даже для самого себя.

напрасно они заговорили о «ля». представили-втянули-показали-взмахнули. начал и забыл обо всем. аплодисменты так бестактны. так неритмичны. как холодно, как глупо. и это ощущение скользкой копоти между пальцев»

(допинги)

А я-1 уверено в том, что оно и есть «я». Думать – вот все, что может наблюдатель, персона созерцания (и если даже что-нибудь случится, ничего иного он/она не сможет предпринять). Тебя бьют, например, а ты лежишь и размышляешь о свойствах красоты, от которой зависят все «я», твои «я» и чужие – больше, чем это на первый взгляд может показаться. Созерцатель просто догадался, насколько, – и его физиология изменилась, кишки превратились в стекло.

Конечно, это болезнь. Красота подлинника – это страшный наркотик, в случае я-1 от нее противоядия нет. И клиник таких нет. Я-1 ничего не поможет. Кроме смерти, конечно. Может быть, кому-то при таких диагнозах рекомендуют постепенно увеличиваемые дозы искусственно синтезированной якобы-красоты – вплоть до полной подмены. Может быть, кто-то успешно излечивается. Но таких на самом деле немного. Большинство просто переходит на более безопасные допинги – героин, тяжелый алкоголь в объеме, экстремальные заменители любви.

Однако не все.

Я-1 знает, где-то по улицам города бродят товарищи из группы риска. Такие же аллергики, проскакивающие стадию Жана-Поля. Спасительная тошнота их не притормаживает. У них все быстрей. Укол фальши – и все, мгновенный отек Квинке.

Ничто пока не мешает я-1 думать о трудных вещах.

Уровень 11

(выживание – это еще не все)

Любовная сцена – еще одна вещь, которая парадоксальным образом противоречит выживанию. Я-1 не хочет помнить, но существует память клеток, и они еще не умерли. Каждая из них напоминает маленькую видеокамеру в формате ND.

Ему нравилось жестко. И очень жестко. Так как именно любви в нем не случилось, хотелось другого радикализма. Страх, смешанный с резким возбуждением, – ему нравилось такое начало у нее. Может быть, первое время она подыгрывала, а потом и не заметила, как действительно испугалась. Нота страха все усиливалась – одуряющая, как в слишком пряных, душных духах (нормальная тавтология, да).

Тело-кукла. Грубо бросать, грубо притягивать к, выходя из душа и распахивая халат. Удерживать силой, заставлять, долго, пока шея не свернется перед обмороком. Потом быстрый разворот, резко собранные пятерней волосы, марионеточное управление. Голову в подушку, удерживать и закапывать, чтобы не поднимала, пока идет битва. Девушка задыхается, просит переменить положение – отсутствие реакции на эти крики. Перебросить ее лицом вверх: схватить за горло, слегка надавить, постепенно усиливая воздействие. Несоразмерность веса партнеров. Можно ударить – все равно ведь битва. Входить по-разному, не готовя отверстия (зачем? лучшая смазка – именно страх). Огромная амплитуда движения, ярость. В лицо она избегает смотреть – боится его сама для себя потерять. Все это сильное, сопровождаемое ее криками и хрипами, заканчивается очень долгим тормозным путем. Детские всхлипывания он успокаивает, прижимая вздрагивающее худое тело к груди. Терпеливо. Благодарно. Ему всегда все удается.

(логично)

Я (я-1) знаю: мутация и ее следствия – отказ от еды, остекленение органов – случились именно потому, что я провалила этот вываливающийся за все рамки, не совсем человеческий проект. Противоречащий обычному ходу вещей. Оказавшись внутри так называемой любви, я узнала ее в мелькании других обманно схожих с ней феноменов, но не смогла ее выдержать. Я не потянула ее не потому, что тот, кто был со мной, в крайних своих состояниях быстро доходил до желания уничтожить. Дело не в этом. Любовь превышала мои возможности, я не смогла вписать этот аномальный феномен в ту текучую жизнь, о которой к тому времени у меня было какое-то представление. Я говорю об этом сейчас спокойно, вышелушенно.

Я уже не помню – я сама отказалась от нее или… Красота подлинника! Я знаю, о чем говорю. Подлинник может быть безобразен. Красота, следовательно, тоже. Эстетика безобразного, немецкие экспрессионисты – другие упрямцы тоже знали об этом. Красота может быть безобразна. Я логична, как никогда.

(летя)

Летяжесть. Тяжесть или жесть, летя.

(так бывает)

Но бывает ведь и по-другому (облако неконтролируемых воспоминаний). Так бывает: осень не наступает, пасмурность лета норовит перейти во что-то иное. Это что-то нельзя увидеть, но можно почувствовать как тяжесть своего и общего удела, как трезвое моменто мори посреди каких-то быстротекучих радостей – оно не имеет формы, но точно имеет вес. Пасмурность зреет с каждым днем, она долго не может разрешиться дождем, а когда, наконец, разрешается, ты обнаруживаешь себя за его пластиковой стеной, состоящей из прозрачных и гибких трубочек, как у капельниц.

Если вернуться в город тысячи уровней и пройтись по бульвару, под летним зонтом со смутным изображением набережной, то время растрескается, под слоем краски, может быть, возникнет некто, кто не думал не гадал, а все же представлял, как встретит тебя, и ты будешь вот именно так сидеть у него на колене, а он – на скамейке, и ты будешь смеяться, греться и держать над обоими раскрытый зонт. А дальше ни он, ни ты, и никто и не решился бы представить, что он вдруг станет целовать уголки твоих губ, стремящиеся от них линии, и ты не сможешь продолжать шутку, и ослабевшая рука выпустит зонт, он зацепится краем за плечо и невольным куполом накроет головы.

Все это очень грустно, прекрасно и грустно: прекрасно от того, что совершенно не по правилам, а грустно тоже потому, что совсем не по правилам, а по каким-то другим законам текучести и недосказанностей. Все это создает свое пространство, которое не с чем сравнить, кроме глубины и пасмурности лета, которое некуда вместить и некуда разместить, потому что оно уже закончилось, а законченность его не запихнешь в тряпичную сумку с зеленой лягушкой, откуда как раз и была вытащена набережная. Это все Франция, Сена, Джармуш с его новеллой из фильма, название которого ты забыла, это все пасмурный вечер и перед ним – почти морская свежая волна теплого ветра, это все твой голубой платок с материками, как их обозначал Марко Поло, должно быть, – это средневековье твоей забывчивости и средневековый же поиск знаков внутри совсем другой, конструктивистски-жесткой, ничему не помогающей жизни.

(это текучесть)

Это импрессионизм, это текучесть, это жизнесмерть, это не имеет отношения именно к любви-любви.

Все это «лайт». Это ничего не объясняет до конца. Это просто передышка для наблюдателя. Для естествоиспытателя. Для неестествоиспытателя.

Уровень 12

(скулы президента)

Я-1 неспокойно.

Как жадно хочется коснуться всего! Возможно, именно эта жадность лишает наблюдателя воли.

Я-1 – жертва, ничуть не владелец сознания. Меня-его бросает на всплывающие образы. Меня-его наматывает на какие-то колья.

Стоит ли на них так называемое мирозданье? Не знаем. Я-1 может только догадываться об этом. Чувствовать, как дерется шкура. Растерянно прикладывать пальцы к рассеченному лицу, растерянно смотреть на кровь.

Стоит только вспомнить о пропущенных выборах – и железные скулы президента перетекают в овал лица философа, чью книгу можно нащупать в торбообразной сумке, но я-1 и так знает, как попасть в его поле.

Здесь начинается самое интересное для я-1. Это касается драматургии предметов.

(хирургический роман)

Слепяще-белое освещение. Герой поначалу еще надеется вернуться к такому миру, где все идет заведенным порядком (значит, для его автора словосочетание «заведенный порядок» все-таки не было пустым звуком, как бы он сам к этому ни относился, – неясно, обнадеживает это я-1 или наоборот). Когда герой вдруг начинает выпадать из потока жизни, когда с ним в очередной раз случается мгновенный коллапс, прерывающий мышление и речь, он еще пытается обмануть себя и «затирает» свои переживания среди тех, чье общение между собой равно необязательно и всегда было для него только фоном.

Но вот и эти необязательные персонажи для него пропадают и на передний план выступают ПРЕДМЕТЫ. То есть привычные связи между вещами и существами в сознании героя настолько ушли во тьму, а сам он настолько ослабел и расшатался в условном гнезде самого себя, что ПРЕДМЕТЫ ОКАЗЫВАЮТСЯ СИЛЬНЕЕ. В буквальном смысле. Они захватывают его сознание. Сам герой теперь – воплощение инерции.

Инициатива переходит к предметам. В них гораздо больше убедительной осмысленности и непонятной энергии.

Они ему не помогают. Как бы отказываются быть объектами его внимания, кажутся в большей степени субъектами, чем сам герой. И это не прием. Это события, честно описанные в режиме онлайн.

(доказательства)

Такое положение дел я-1 хорошо известно. Пожалуй, настолько, что это «я» имеет право спросить: эта энергия предметов, смутно ощущаемая ослабевшими нами, – чья она? Это собственная жизнь вещей? Следовые феномены вчерашнего человеческого присутствия в них, когда люди до них дотрагивались, когда на них смотрели? Или все же доказательства – такие простые, бытовые – совсем иного присутствия?

Если верно последнее, если это могут почувствовать даже те, кто далек от всяких конфессиональных нюансов и ритуалов, не значит ли тогда, что «ослабеть» – едва ли не единственная возможность всерьез соприкоснуться с трансцендентным? Какая оптимистическая идея! Что, если переживание абсурдности не разрешать в отчаянье, а продолжать балансировать на ощущении несоразмерности буквальных и трансцендентных событий? Когда и мерцает то, и проступает другое?

Конечно, для этого нужно известное мужество, парадоксальная движущаяся устойчивость иронии. В бесконечно меняющемся мире – равновесие эквилибриста.

От подобных мыслей начинает укачивать. Я-1 чувствует вращение планеты в промежутках между вдохами. Держись, Сартр.

Уровень 13

(банда)

– Ах, вот вы где, – над головой включается смутно знакомый голос. – Моя книга еще не высохла.

Это произнесено со сдерживаемым рокотанием угрозы, интереса и… да, желания. Это запах желания, одуряюще-чужой и жирный. Стеклянное внутри отзывается беспомощным звяканьем. Дрожание рук хочется сдержать. Они не слушаются: я-персонаж все не возвращается.

Утренний книголюб, кто же еще. Ловко выныривает из-за скамейки. Парковые кущи расступаются, выпуская четверку парней.

Назойливый каламбур «сустав преступления» может здесь оказаться по делу. Я-1 издает нервный смешок и пробует подняться.

– Не переживайте, – он уже сидит на скамье и, придерживая за локоть, заставляет я-1 принять исходное положение. – Я не следил за вами. Просто мы здесь забили стрелку с ребятами, у нас дела.

(Он делает парням отодвигающий знак, они уходят в тень.)

– Мне нужен номер вашего телефона. Ведь вы разбираетесь в книгах? В этом городе в них никто ничего не понимает. Мне нужен ваш совет… Серьезно. Книги ведь имеют власть, даже если их не читают…

Вкрадчивость его голоса меняет воздух – он мутнеет. Или только показалось.

– Я не помню номер, – почему-то говорит я-1.

(Гнилая отмазка, конечно).

– Ну, не упрямьтесь. Такие, как вы, должны быть хорошими девочками и сотрудничать с удовольствием… Я бы взял вас в команду.

– Я не играю в командные игры.

– Напрасно. У нас крутятся мани.

У него широкая грудная клетка, которая сейчас пластилиново расплющивается и окружает меня, закрывая обзор.

К счастью, действие таблетки заканчивается, и я-2 катапультируется к скамейке. По какой аллее какого пространства она возвращается, я-1 не успевает сообразить.

Слегка отстраняя отвердевающее, входящее в свои привычные границы тело парня, с неожиданной дерзостью я легко говорю:

– Я вам подскажу, прямо сейчас. Вы хотите еще эффективней манипулировать людьми? Мой телефон вам для этого не понадобится, как и вся мировая литература. На самом деле сейчас вам подойдет только одна книжка. Возьмите в библиотеке Эрика Берна, «Люди, которые играют в игры». На первое время хватит.

И тут вступает духовой оркестр – инструменты настраивают на ходу, нестройные звуки приближаются. Улыбнувшись, я выхожу из зоны влияния, вальсируя с воображаемым партнером навстречу оркестрантам. Я училась танцевать в другом городе.

(в третьем лице)

Гардеробщица дома культуры занимается бальными танцами с манекеном, и это куда неприличней, чем если бы она занималась чем-то иным с маньяком, уничтожающим манную кашу с особой жестокостью, отягченной булимией, и куда неприличней, чем если бы она занималась со своим пластмассовым партнером занимательной анатомией, спортом или механикой сплошных сред.

Что-то еще? А здесь возможно что-то еще? Других партнеров для девушки умеренно-высокого роста не нашлось – это город карликов, в котором все мужчины вызывают у нее лишь желание играть в салки или прятки. Пожалуй, она могла бы заботиться о них – варить им кашу по утрам или помогать собраться на работу (у нее вечерние смены), но вот именно манка как раз исчезла с прилавков.

Вообще-то гардеробщица – довольно манкая девушка, но вместо того, чтобы пользоваться этим сомнительным преимуществом, она прячется от мужчин в рукава их курток и пальто, пока несет одежду к вешалке. И со стороны кажется, что это пальто и куртки мелко семенят на стройных ногах, защищенных от всех узкими кожаными брюками. Номерков девушка не выдает, таким образом сокращая случаи, когда нужно показать лицо.

Она ждет не дождется, когда поздние посетители займут места в кинозале, а наверху, на паркете, начнется урок бальных танцев для взрослых, когда наконец включат музыку, перекрывающую глухой саундтрек к блокбастеру, и под громкий, надтреснутый счет учителя «ча-ча-раз-два-три, ча-ча-раз-два-три» она сможет вытащить манекен, забытый здесь после гастролей то ли провинциального театра с претензией на авангард, то ли угасшего столичного дома моделей.

Партнер, вытянувший свои длинные ноги, ждет своего часа, сидя на стуле в углу, скромно скрывая от посетителей свою удивительную фигуру и свою надежду за дежурным халатом уборщицы. Партнер элегантен и молчалив в черном костюме из тонкого джерси. Девушка способна к танцам.

(грустно/глупо)

Я вываливаюсь из парка, слегка расслаиваясь и сливаясь, слоясь и вновь сливаясь. Совпадая на ударную долю толчковой туфельки, ее твердой набойки. Расслаиваясь на безударную левую. Грустная двойная.

Мой вестибулярный аппарат никуда не годится – ни для биографии, ни для географии. Власть имеет на концах жирные щупальца, это заметно невооруженным глазом. Не вооруженным розовыми очками глазом, подведенным коричневым карандашом. Как-то меня мучает моя оболочка с ее видимой беззащитностью. Как-то оскорбительно всегда помнить еще и о биологии. Как-то глупо всегда иметь в виду свою – избыточную – женственность. Как-то не в этом дело. Но вот сейчас поймала себя на том, что хотела бы стать не мужчиной, а сразу СИЛЬНО ПЬЮЩИМ НЕМОЛОДЫМ МУЖЧИНОЙ. Чтобы хотя бы на немного снизить остроту всего, что происходит со мной. Мне кажется, так было бы легче.

Глупо, но такая мысль пришла.

(не литература)

Мне срочно нужно уехать отсюда.

Уровень 14

(рюкзаки и стулья)

Затеряться в мегаполисе, встретиться с теми, от кого я сбежала из честности, и, если осмелюсь, и с теми, кому ничего нельзя объяснить – ни то, что я не верю в историю, ни то, что я не верю в истории, хотя и вляпываюсь в них, – ни во что, связанное с идеей линейного разворачивания. В мегаполисе я куплю рюкзак. В него можно погрузить складной стул – летний такой, дачный, с полотняным белым сиденьем. Пусть все думают, что я могу сама защитить себя. Что я успею прийти на помощь кому-то другому. Я тоже буду слоняться по улицам, исполненная тайного понимания, как тот старик. Как школьники. Как ангелы и полуангелы. Как Вася.

(так)

Вся тяжесть бытия навынос.

(выбор)

Я иду тихо, стараясь не стучать каблуками, и чувствую, как со дна поднимается одно слово – утешение. Оно напоминает мне сон: в чистой, скупо обставленной комнате, кажущейся больничной, я лежу на узкой кровати, и все, кроме кистей рук, волос и бровей, рядом со мной и во мне – белое, я это четко вижу со стороны, а глаза мои закрыты. И в эту комнату, эту палату один за другим входят все те, с кем у меня что-то было, и те, с кем и сейчас, во сне, что-то есть, хотя это началось в разное время, если тут вообще можно говорить о времени. И вот они входят – один за другим, другой за одним. Наверное, каждый думает, что он будет здесь наедине со мной или с чем-то, чем стала я, как им кажется, чем-то частичным или чем-то ужасным, и поначалу каждый теряется, а потом берет складной, белый опять же, стул, прислоненный к стене, расправляет его и садится у стены, и смотрит на меня, а я лежу, укрытая белым одеялом, с закрытыми глазами, и вижу все, и слышу их мысли, а они думают, что не вижу и не слышу.

Постепенно их становится больше, и если сначала они садились подчеркнуто далеко друг от друга, напряженно и почти враждебно, то теперь им приходится сдвинуться тесней: возникает какое-то странное братство, которое принимают не все из них, и кто-то очень нервничает. Но не те, кого я до сих пор люблю: эти высвечиваются и как будто становятся ярче; они дружелюбны к другим, они пожимают по-товарищески руки соседям; они придвигают свои стулья поближе к кровати. А я не знаю, что со мной произошло. Может быть, и ничего. Я просто лежу с закрытыми глазами и их люблю, а так как вместить я этого не могу, я ничего и не могу сделать, никак проявиться. Даже пальцем пошевелить, потому что ни времени, ни выбора нет. И только один… Но это все-таки история, и тут утешения не будет.

(экзистенциальное убежище)

Я уже бегу. На конечную – оттуда уходят автобусы в мегаполис. Но все-таки притормаживаю возле странно оплывающего фасада. Здание было выстроено по проекту Гауди, это довольно своеобразно для такого маленького и континентального города, как наш. В здании находится запасное посольство Старой Европы в РФ. Почему было решено открыть его здесь, я не знаю. Может быть, они есть в каждом городе. Ну, или почти в каждом. Я подхожу к нему каждый месяц. Толкаю тяжелую дверь, вхожу, но ничего не решаюсь спросить. И вот сегодня, наконец…

Я вхожу и сразу прошу экзистенциального убежища. Да, вот так прямо. Две взаимодополнительные женщины, черноволосая и белокурая, с одинаково аккуратными укладками и в одинаково дорогих очках с тонкими металлическими оправами переспрашивают:

– Простите? Это в связи с чем?

Я опускаю голову:

– В связи с внутренним устройством, несовместимым с текущей жизнью.

Мне говорят:

– Вы обратились не туда. Вам нужно в ЖЭК, если ваша жизнь течет. Возможно, она еще и изменяется. Вообще-то было бы неплохо замерить параметры этих изменений. Вы устанавливали счетчик?

Я собираюсь со всей возможной решительностью:

– Частности ничего не решат. Понимаете, мне нужно временное убежище. А потом что-то станет ясно.

Брюнетка бросает:

– Убежище предоставляется только жертвам. Я имею в виду: политических преследований. А вы?

И я сказала:

– Не знаю.

– Документы? (Брюнетка садится за монитор.)

Я лезу в сумку за паспортом. Обнаруживаются сухой березовый лист, надорванный автобусный билет, стеклянная бусина (блокнот, книга, косметичка).

– Этого недостаточно, – усмехается блондинка. – Это больше похоже на улики.

– Извините, – это уже спиной, на выбеге.

(мозаика)

Со мной такое было. Когда накрыло, я едва успела выбраться из-под обломков собственного нёба. Оказалось, что оно тоже, как и все остальное, было выложено мозаикой. Обложено мозаикой. Мое зрение стало пиксельным. Теперь я заика. Лобби логиков отдыхает в холле.

Мироздание? А что, если этот мир – задник? И все – только мирозадник??

Уровень 15

(перекладина)

Запрыгиваю на ступеньку, пошатнувшись. Водитель пробивает билеты.

Салон почти пуст. О, ситуативное счастье: кресла для длинноногих (перед ними – перекладина, за которой пустота) совершенно свободны.

Я обживаюсь на два часа путевой жизни. Сбрасываю туфельки, прислоняю свернутый в подушку плащ к перепонке стенки у окна. А ступни пристраиваю на перекладину, за которой ничего нет.

Ничего, кроме пальцев, обтянутых черным капроном.

(догадка)

Я провалилась в чем-то главном. Зияние и дает мне знание о нем. Контур того, что могло быть на этом месте. Выходы-трещины ко всему.

Думаю, я провалилась с самого начала.

(вместо кардиограммы)

У меня трехкамерное сердце: рай, чистилище и пустота.

В первой камере слишком просторно.

(узкие собаки)

Я уже вовне, за окном. Удивительно нелепое словосочетание «ЗАБОР ЕВРОШТАКЕТНИК» промелькнуло, постер исчез, появились две собаки, замершие кинематографично под облупленной полукоробочкой остановки: бело-рыжая и черно-белая. Идеально синхронное смотрение вдаль. Безупречные профили узких морд.

Поражает безоглядная, обрушиваемая сверху плакучесть берез. Возникает ствол, схваченный двумя ярусами грибов-паразитов: бледно-зеленым и ярко-пурпурным. Светофор рядом с этим деревом бледнеет и утрачивает свой смысл как объект.

Высвечиваются желтые листья, прилипшие к свежезалитому асфальту. Интервал между их отдельностями составляет не менее двух метров – в этом какое-то достоинство, вкус природы.

(в чистоте)

Палые листья – вот подлинные герои.

(тяжелая артиллерия)

Далее идет тяжелая артиллерия культуры: постмодернистский набор «MITSUBISHI Авторусь пр-т Юных Ленинцев,17» (представляю этих ленинцев, набившихся в «мицубиши»).

Все это отбрасывается фургоном, испачканным размашистым «ЛЯ НЕЖ (моменты нежности)».

В коробке потряхивают невидимые суфле, пастила и зефир.

Момент французско-нижегородской абсурдности сопровождается обострением синдрома Жана-Поля.

Зачеркнутая сигарета и надпись на плакате «НЕ БРОСАЙ» невольно требует продолжения («курить»).

Великодушный и не прагматичный щит с пожеланием «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ!» однозначно считывается как «СКАТЕРТЬЮ ДОРОГА».

(тельняшка)

А когда искусственный голос радиоведущей, похожий на сахарозаменитель ксилит, произносит: «Жители нашей страны покупают все больше дорогих смартфонов», мы проезжаем заросли лопухов, и человек, сидящий слева от меня, через проход, с толстой потрепанной книгой некоего американца Брета Гарта, достает из застиранного рюкзака тельняшку и вытирает ею бороду.

Он тоже из «тех». Пялиться нельзя.

За стеклом толпятся облупленные особняки, которые – из десятилетия в десятилетие – красят мутно-желтым, а они уходят в землю, пряча обклеенные обрывками пожелтелых газет беззащитные окна первых этажей. И вдруг выплывает магазин надгробий с игривым названием «Стелла» (возможно, один из целой сети, которую держит хищница со злодейским маникюром, жена картинного мафиози). Нормально, мертвым парням приятней было бы лежать не под стелами, а под телами [стелл].

(будь)

Горечь. Она делает вещи четкими, ничего не смягчает. Не скрывает ни одной трещины пасмурного асфальта, ни одного сучка серой, кое-как ошкуренной доски.

Скучный, глухой пейзаж вызывает желание его защитить, раскататься, как пластилин, и накрыть собой.

Раствориться в солнечном дне – или сберечь пасмурный. Первый – уже сам по себе рай, но неизвестно, соглашусь ли я обменять его на отчетливость и трезвость второго, в котором все точно тихо, устало бормочет «будь, что будет».

(внезапно)

Глупая радость быть.

(пустынные поля)

А сейчас, когда достаточно растаманская музыка звучит на «Квас-радио» (которое, конечно, при повторном рекламном заходе оказывается обыкновенным «Love»-радио), автобус минует районный центр, исполненный православных церквей, где еще десять лет назад низенькие и двужильные бабки окраин отгоняли гусей, чтобы развернуться и зачерпнуть длинночеренковой лопатой пыльных кусков угля.

Под раскачку невнятного рэгги по мосту идет инвалид, попадая в такт своей деревяшкой. Потом выезжает изображение какого-то обледенелого цветного куба, фрагмента вечной огородной мерзлоты, и там спрессована морковно-свекольная жизнь. «Вырасти сам». Улица заканчивается руинами на квадратном пятачке разрухи. Пирамида крыши лежит на обломках, сверху – две выломанные форточки с цельными стеклами.

Это не с чем сравнить. Этому адекватна только поэтическая «ренда скла», возникающая через три секунды. И, конечно, пустынные поля.

Уровень 16

(именно теперь)

Именно теперь, когда колесико резкости докрутилось до упора, я вхожу в свои полные границы – в которых смешиваются все «я». Это не воспоминание, не разовая картинка – вспышка целиком утверждает предыдущую реальность. Я остаюсь наедине с тем, что может разорвать.

С нечеловеческой тоской по.

Невзирая ни на что.

Промежуточные звенья слиплись, спеклись. Сразу.

Я думаю о том, что опыт невесомости не помогает космонавтам адаптироваться к последующей жизни на Земле. Наоборот – это ясно. Космонавты обречены на ломки.

Но и мы, без скафандров, стремимся пережить опыт именно невесомости. Неубедительности счастья, легчайшего дуновения. Чтобы потом – упасть и неуклюже-болезненно-мокроступно идти прочь от места падения (удивительно громоздко это славянофильское слово «мокроступы»!). Просто идти пешком, чувствуя тяжесть своего скелета, чувствуя кости – дровами.

Падающая поленница – вот что такое тело человека, занимающегося вопросами необратимости. Это наша органика – а не мягко-ягодично-купидонное. Не «плоть» – к черту ее, на фиг! Ложная невесомость ломает хребет.

Худоба здесь честнее.

Все бесполезно.

(нагота)

Я больше не могу закрывать руками лицо. Я не могу их поднять.

Тогда: собирала вещи, они лезли на меня. Не так уж много их было. Защита и провокация – вот их серьезные функции. Вещи не думали ни о чем постороннем, они свидетельствовали о своих способностях. Платья и ботинки. Браслеты и подвески. Джинсы, пуловеры и пальто. Они кричали: все должно быть нежным, бестолковым, связанным и переплетенным. Мы, говорили вещи, помогаем держаться, как передвижной дом. Он – почти такой, как та или тот, кто внутри.

Но, сложенная по пакетам, укрощенная, одежда мгновенно превратилась во фронт отчуждения. Я в ней запутывалась. Цветные колготки слипались с шарфами. Таблетки прощупывались как бусы, и наоборот. Зачем все они? Я уходила, чтобы болтаться, сжавшись, внутри этого «дома моделей», как ссохшийся жук внутри своего хитина. Перенося проглоченный эмбрион себя же. Эмбрион, на время проглотивший язык.

Теперь мне было, что скрывать. Я знала, что, даже обнажившись до сухожилий, уже никогда не буду достаточно голой.

Все описания катастрофы – ложь. Описанию доступны только следы.

(шпаргалка)

Что, космос действительно любит нас? Где доказательства?

(провал)

Метафорическая дуга так раскалилась, что энергосберегающий организм опрокинул меня в забытье. Разбудил сон, снятый в стиле артхаусного, нет, даже ван-эйковского какого-то сверхреализма. С тенями и выхваченностью отдельных деталей, с затягивающей загадочностью и коричнево́й. Для меня (насмотренность – примерно три тысячи часов) она была новой. Я бы дала специальный приз кинооператору снильма.

Снилось прямо и честно, как я возвращаюсь. К тому, к которому в реальности не-сна уже бросалась после разрыва, была с сомнением принята и потом снова оставлена, вернее, отставлена (я могу это, сделав небольшое усилие, сказать действительно легко), вернее, выставлена, даже не смешной (это я умею), а не существующей при определенных условиях. Этой повторной катастрофе предшествовали следующие события: сломанный в двери ключ во время его командировки, невозможность выйти из дома, приступ клаустрофобии. И вот во сне я опять была в его странного устройства синебородой квартире, где с самого начала, привезенная за шкирку со страстью и яростью, шутя искала в шкафах скелеты бывших девушек и смеялась, еще ничего не зная, не в силах остановиться. Я жила там, сложенная в три погибели, в одном из этих шкафов. Видимо, я должна была там остаться – скелетом или призраком – для остальных. Все это вместе с насилием действительно было, было, но насилие, и особенно сексуальное, к логике этого сна не имеет никакого отношения.

И вот мне приснилось, что я вновь возвращаюсь к нему; внутренний объем квартиры, ее конфигурация изменились, коридор вытянулся, мебель порыжела, непонятно, когда, может быть, только в момент, когда он впускает меня. И, пока я в робких слезах рассказываю, как мне было невозможно без него (он проходит в комнату, а я еще вожусь с вешалкой и плащом, или просто боюсь входить, или стада воспоминаний проносятся, и поэтому я подтормаживаю), на полке для сумок и зонтиков полеживает его хипстерская шапка-ушанка (таких он не носил, я вообще таких никогда не видела). Это не зимняя – это какая-то весенняя будто бы баварская охотничья шапка (она хищно выглядит) из зеленой и коричневой замши, бывалая, с длинными ушами, завязанными наверху, и потертым замшевым же козырьком. Лежит, как летний заяц.

И, пока я как будто в забытьи (внутри сна!) гляжу на эту шапку и годичные кольца тумбочки, я думаю о том, что жизнь – это намокшая древесина; о тяжести как таковой и о том, что пропорции тяжести-нежности с тысячелетиями не изменились. Я думаю: если ты действительно хочешь узнать жизнь и ее края, то ты их узнаешь самым эффективным, самым жестоким способом. И, так и не повесив плащ, открываю дверь на лестничную площадку и то ли прощаю, то ли прощаюсь.

(цвет всего)

А потом – однократной вспышкой – возникают найденные в комоде круглые очки а-ля Леннон с фиолетовыми стеклами.

(герань)

Боль обрушивается на меня, превращая в растение, инфузорию. Лишь шуршанье сухими пальцами во внутреннем кармане плаща оказывает ей сопротивление. Валидол. Остальное тело уже капитулировало. Я очень хорошо знаю, что со мной. Тому, как все это безобразие называется, на русском есть симметричное слово – герань. (…)

(освенцим)

«Освенцим моей нежности» – так он говорил.

Что он делал со мной?

У меня нет адекватного способа, которым можно было бы об этом рассказать. Получается грубо, какая-то безличная механика. Восстание манекенов не вызывает чувств. Техника сексуального принуждения – это интересно, но разве в ней дело? Как описать распадение человека на атомы? На элементарные частицы? На элементарные частицы элементарных частиц? Как подумать о том, до каких пределов любовь может все это держать? У меня нет такого языка в кармане. Я тычусь, и все – не то. Найти его, изобрести его, адекватный феноменам – такая невозможная, обреченная задача! Но я должна это сделать, у меня нет выбора – мне нужно высказаться и наконец замолчать. Чтобы отдохнуть, чтобы раствориться в прохладе молчания.

Уровень 17

(не поворачивая головы)

Что я могу сказать в свое оправдание?

Что, кажется, я имею право не носиться с собой, как с писаной торбой. Кажется, я имею право и на страдание. Я скажу им: позвольте мне это, ангелы с рюкзаками, как вы разрешали тогда, до тех пор, пока мы не выдержали. Этой любви/битвы на острие каменного копья/топора.

Но ангелы-хипстеры – или кто бы они там ни были – теперь ожидают за каждым поворотом, чтобы напомнить: какой же в этом смысл, если риски повсюду, грань выживания-и-не проходит всюду? Хочешь изучать края – оставайся на месте, мол.

Так что же ты делаешь?

Куда ты едешь?

Это твой страх говорит тебе: «А ну посмотри мне в глаза! Ты же снова меня ищешь. Зачем?»

(провокация)

Рюкзачные ангелы, выслушайте то, что я поняла слишком поздно: слабость, если только она настоящая, действительная беззащитность – одна из самых лучших защит. Это вызов. И возможность узнать главное про всех, первичное в них.

Сразу, как только входишь в комнату, полную других. Сразу, как выходишь в мир. Умоляю вас, разрешите!

Слабость дает огромное преимущество в скорости понимания других. В скорости различения фальши. Можешь ли ты использовать это понимание людей и их возможностей для адаптации в социуме или нет – это уже совсем другой вопрос.

(скромнее жить)

То, что кажется сложным, оказывается неважным. То, что кажется важным, оказывается невозможным.

Но я схвачу тебя, прошлое. И сделаю настоящим – грубо, меня так учили.

Ради свободы, несовместимой с разумностью. Надоело прятать тебя и прятаться от тебя.

Слишком много жизни потратила на отчаяние. Хотя оно и развивает мозг, слишком мало времени на такие вещи. Отчаяние – непростительная роскошь. Жить надо скромнее.

(не все ли равно)

И теперь, когда я снова ищу – свои страх-любовь-язык, – на первый план выходят не только промежутки, воздух между теснотой и плотностью, но и нехватка воздуха. Внутри нее тоже может произойти сдвиг, и откроются миры. И не важно, где ты тогда окажешься – в пространстве жизни ли, в пространстве смерти ли, в пространстве жизни/смерти ли.

Вот тогда и случится чудо. Это простецкое чудо пограничья. Властное и бессмысленное, оно как минимум продлевает упрямое присутствие автора (поступков или словосочетаний – не все ли равно).

(достаточные основания)

Пора вернуть чувствительность ступням и найти туфли. Развернуть плащ, застегнуть сумку.

Достаточные основания для безднования.

Уровень 18

(коллеги)

Спрыгнув с подножки, встряхиваюсь, как залежавшееся животное, перебегаю дорогу и спускаюсь в подвал непритязательного торгового центра.

Именно здесь, среди фикспрайсовых лавчонок, бюджетных аптек и вульгарных парикмахерских, таится полигон для тренировочных игр (с этого я и начну перед выходом в город, где все будет сразу набело). Это мини-склад утраченных иллюзий, примерочная чужих судеб, позволяющая отсрочить твою. Это секонд-хенд.

Я люблю вещи с историей; неведомые люди, жившие в них и оставившие на них следы своих биографий в виде небольших затяжек и дырочек, вызывают нежное родственное чувство, что-то вроде сестринского близнецовства (одежду моего размера носят очень молодые девушки). Все мы близки – в конце концов, все мы довольно неопытные коллеги из одного отдела, который называют человечеством, и все равны перед опасностью увольнения из проекта.

Меня ждут испытания, я это чувствую. Меня даже не влечет – волочет.

Надо набраться решимости здесь, в «гримерке».

(серебряное шитье)

Я прошу передать мне висящую над женскими головами театральную сумочку («благодарю») – изысканную прямоугольную вещь из черного бархата, с узким дном и матовым, черным же, атласным верхом, украшенным морозным вензелем с тремя блестящими камешками в крошечных гнездах. Что может быть глупей покупки этого предмета в городе, где уже закрыты все театры, кроме Большой и Малой Медведиц?

«Но это же Торжок…» – намекая на высокую декоративную традицию, шепчет бывшая аккомпаниаторша балетного кружка, которая теперь, спустя столько лет, работает здесь. Я холодею: неужели и она тоже носит рюкзак?

В детстве я посещала этот кружок. Я помню ее мягкий профиль, русые волосы, а еще лучше – скругленную спину, всегда обращенную к тем, чьи места у станка были ближе к выходу. Она играла очень хорошо – это было куда лучше всего остального. Пепельной милотой своего облика и молчаньем она смягчала резкость балерины, только что разжалованной из труппы, – непредсказуемой молодой женщины, обладавшей нервной красотой и жестокостью узкого животного. Она била нас по выпуклым попкам с нескрываемым раздражением. Из нас тогда ничего серьезного не вышло. Я заболела, была вынуждена бросить балет, но для чего-то серьезного все равно было уже слишком поздно – слишком поздно она приехала. Мы вступили в мечту, как в лужу, когда уже были в полувзрослых туфельках на деревянно-прямых ногах. Мы зачерпнули совсем немного – так только, чтобы сказать: и это у нас было. Тогда мы еще не знали, что это была просто модель. Всего.

(с внутренней стороны)

Мир перевернулся миллионы раз, но вот в Торжке до сих пор шьют золотом и серебром. А у меня – ну что поделать? – есть вечернее платье в стиле японских дизайнеров – черное и минималистичное, шелковое, вышитое параллельными пунктирами выпуклых, шерстяных, черных же нитей. У платья нет рукавов, а есть короткие бретели, медленное расклешение, замаскированный разрез до бедра, неровный край. Изысканный какой-то авангард – и сумочки к нему нет.

Я у порога абсурдного поступка. Я представляю, как, перевоплощенные в дело рук своих, торжокские девушки будут висеть на плече черной вешалки с дымчатым авангардным безумием, под которой будут стоять замшевые туфельки, открытые приключениям с внутренней стороны.

(всю эту безмятежность)

Еще потормозить. Мне нужна кожаная косуха – этот универсальный международный знак того, что люди справляются, в любых ситуациях. Он немедленно обнаруживается, как будто здесь все устроено так, что произвольная мысль вызывает к жизни объекты, а не наоборот. Приподнимаю вальяжный воротник. В зеркале я вижу какого-то «нашего резидента» – тренированного, мобильного и… да, сексуального, пожалуй. С длинной царапиной на чернокожем курточном плече.

Вдруг становится так тошнотворно, точно я начинаю вытекать сама из себя, как краска из тюбика, и этому есть простая причина – нажатие, жесткость. Кажется, меня оставили все, кто стоял по углам моего мира в качестве атлантов, без кого этот мир превращается в невнятную кашу, сумятицу разнородных сил, булькающее желе. И внутри меня тоже желе – неверия в то, что и я имею форму и могу стоять в полный рост, придавая этому миру хоть какую-то (неправильную, но все-таки) форму. Вернее, только теперь вся резкость этой оставленности доходит до моего сознания, как отложенная физическими законами вспышка разорвавшейся звезды.

Оставленность может быть такой яркой!

Я снимаю куртку (дикий, с привкусом тины стон опадает, я опять вхожу в свои границы). Снова набрасываю на себя.

(кожаные стенки)

Меня несет куда-то. Я пытаюсь сбавить эту скорость проникновения в отсутствующего другого.

А фитнес-тренер сбивает студентку Сорбонны, выруливающую на велосипеде во двор его клуба; позже увольняется и уезжает в Индию. Для нее все обошлось, не считая царапины на лайковой куртке (подарок родителей) и какой-то общей сбитости с курса, разочарования в собственном теле и законах физики (о последних, впрочем, она почти не думала – думала о Лакане). Девушка живет неподалеку, от сопровождения невольным обидчиком отказывается, молча идет прочь и сама ведет свой велосипед.

Сбивший видел, как красиво и плавно, точно в фэшн-съемке, развевались ее волосы на ветру замедленного удара, а она, продолжая оплетать железки гуттаперчевыми ногами, маленькая и тонкая, взлетела вместе с колесами и, зависнув в воздухе на какое-то невозможно долгое промежуточное время (расстегнутая куртка билась как грубый пиратский парус), начала приближаться к его лицу; впечатавшись ручкой руля в капот (гулкий «пум»), девушка упала на лобовое стекло, которое даже не треснуло, и перед глазами потрясенного зрителя начал распускаться цветок крови. Выскочить, поднять, умолять проводить до «Скорой», до дома, в полицию, куда угодно, вкладывать ей в сумку записку с номерами своих телефонов. Она не позвонила и не заявила. Все прошло, как будто не было. По касательной.

И вот теперь я общаюсь с историей этой девушки, этого мужчины (которого, возможно, по изначальному сценарию она должна была понять – но для этого ей бы понадобилось хотя бы слезть с велосипеда минутой раньше, чтобы ответить на пробивающийся сквозь усмешку комплимент, брошенный им из полуоткрытого окна «Рено») – общаюсь через кожаные стенки, принявшие форму этой встречи. Вернее, невстречи.

Что ж. Именно за этим я сюда и зашла.

(сорняк)

Сорвать сорняк срыва и попробовать еще раз.

(охота)

Французские джинсы с тропическим принтом, возможно, еще не носили, все бирки на месте. В поразительных джинсовых джунглях все происходит, как в меланхоличной мультипликации, созданной сюрреалистом: тихо крадется ягуар, прячутся смутные птицы, расцветают кувшинки, перепутываются цветные лианы… Ягуар, нападающий на белую лошадь, – таможня пропустила Таможенника Руссо. Я хочу представить, что за всем этим стоит.

Джинсы молчат.

Хожу и хожу взад-вперед по тесному помещению, пытаясь их расслышать.

Джинсы молчат.

Но вот среди общего клекота включается тихий звук. Или показалось?

(вместо записки)

Я модель бракованной сборки. Вы говорите: «у тебя какая-то инопланетянская красота», «может, ты инопланетянка?» Вам нравится, что в этом теле как раз мало его, вас привлекает изгиб и надлом. Вы хотите видеть не меня, а это тело, делать с ним какие-то вещи.

Вы хотите «красоту». Это вы приучили меня к тому, что она – мой капитал. Вы не понимаете, что красота – совсем не то, за что можно держаться.

Я протестую против нее! Она только подчеркивает исчезновение всего. Зрелости здесь совсем нет. Сначала юность – а потом надлом и сразу обещание смерти.

Мое тело выглядит устало от самого себя, и я эту усталость продаю. Если это и красота (никогда не смогу привыкнуть к себе), то она уже почти прошла.

Я модель бракованной сборки. Мое тело – это какая-то абстракция. Нужно ли оно мне так, как некоторым из вас? Нет.

Прошу никого не винить в том, что я была. Я больше не буду.

(нет)

Эти джинсы я не могу купить. Я прячу их в гущу, точно динамит, бросаю и Торжок, и Сорбонну на велосипеде, и свою нерешительность, всю декорацию своих ожиданий – и поскорее выбираюсь на поверхность.

Уровень 19

(белые рыбки)

Мне плохо. Джинсы вздернули во мне Катино письмо. Катя – трудный подросток. Замкнутая пятнадцатилетняя девочка, живущая в поселке всего в получасе езды от того городка, куда я сбежала полгода назад и который сегодня покинула.

Катя приезжает ко мне раз в неделю, мы встречаемся с ней, как и с Васей, в городских кафе. Раз в неделю я учу ее рассказывать истории; вернее, абсурдистские истории (кажется, все истории вообще таковы); просто удивительно, что кому-то еще нужен такой репетитор, как я; для меня это очень странный хлеб.

Суть письма, которое написала мне Катя неделю назад: я хочу покончить с собой. Я прочла его поздно, почти через сутки (в моем телефоне не подключен интернет). Но не слишком поздно.

Сто раз обваливаюсь и пропадаю, пока Катя не выходит на связь. Уговариваю ее прогулять часть «школы», бросить все и приехать. Девочка решается. Умудряется взять справку в медпункте о том, что плохо себя чувствует, и заранее сдать написанное на перемене сочинение. Родители не в курсе, так как ребенок совершенно уверен в том, что они не поймут ее приоритетов в этот день (у родителей свои проблемы: это разведенные люди, живущие в одном доме и даже в одной комнате – безработному отцу, не слишком хорошо знающему русский, совершенно некуда пойти и т. п.).

Катя проезжает нужную остановку, на которой перепуганная я (не причесанная и не позавтракавшая) встречаю ее. Катин телефон не оплачен, но я прозваниваюсь, нахожу на отдаленной улице и забираю ее.

Кутаю дома пледом – звонок разъяренной матери («Талантливая, да-да, как же! Она – большая актриса! Нахватала двоек! Она обещала уйти в училище! Чему там вы ее учите? Я не хочу, чтобы она стала бомжом! Она больше не будет учиться у вас, она будет наказана! Почему она мне врет?? Как вы можете назначать занятие во время уроков??»). Телефон в руках девочки ходит ходуном. Я обнимаю ее (Катя крупнее меня, и я немного запутываюсь в наших ролях, выжимая из собственного тщедушия все возможное молоко матеролюбви). Перекрывая поток угроз, давлю на телефономать: «я вас очень уважаю» (вранье), «я целиком на стороне вас и вашей дочери» (судорожно-дурацкое первое-попавшееся), «мы с вами обе не хотим потерять ребенка, ведь правда? мы будем требовать с нее завтра, хорошо? НЕ СЕГОДНЯ?»

Добившись нейтрального «я вас услышала» и брошенного дочери «дома поговорим», пою Катю кофе – молоко оказывается прокисшим, в наших чашках плавают белые длинные рыбки. Девочка: «Ничего, нормально». Тихо хихикаем, пьем.

Потом я полтора часа несу вдохновенный вздор о том, как связаны все существа, о каких-то грибницах, рассказываю истории о своем возрасте готовности к суициду (гораздо позже), в обстоятельствах, о внезапном расстройстве чтения, о невозможности даже почистить зубы, о мыслях бросить универ и основать кукольный театр в городе детства, о процедурах по переливанию крови (набирают из твоей вены, колют в твою же попу), о том, как спасли интеллектуальные тесты – там все зашкаливало, и это заставило меня хотя бы чуть-чуть заинтересоваться собой.

Я говорю о тяге к смерти: мы не будем отмахиваться от нее, делать вид, что этого в человеке нет, мы будем учитывать этот вектор, этот глупый танатос, но не сводить все к нему (он только один из векторов). Ты преодолеешь это состояние и заметишь его у других. Прекрасно, что ты столько знаешь об этом.

Мне очень страшно говорить. Я чувствую себя подростком, который не имеет никаких навыков и просто бросается вперед и затыкает собой какой-то пролом.

Я шучу над собой – и Катя, наконец, проговаривается, что летом уже совершала попытку. Сорок таблеток какого-то антидепрессанта и потом полтора месяца в клинике.

И тогда, обнимая ноги девочки, сидящей, как сфинкс, с непроницаемым лицом, с прямой спиной, едва касающейся диванной подушки, я лепечу, потеряв голову от ужаса: ты не можешь это сделать опять, как же тогда я? Наш скромный участок чего-то важного? Чего-то веселого? Опрокидывающего колбасу на лопатки? Нарушающего безмятежность колбасы? Тогда все теряет смысл. Пожалей меня! Ты же меня любишь?

И, добившись едва заметного кивка, покрываю поцелуями колено, упакованное в черные школьные брюки. Бормочу: «Мусечка! Мусечка!» Девочка сидит величественно и неподвижно. В ней происходит долгая работа отказа от идеи.

Потом мы смотрим расписание автобусов. Я даю денег.

Она звонит вечером – приехав, сразу пошла к матери на работу, «вроде бы, нормально поговорили обо всем».

(поправка)

Все, что я делаю с того момента, происходит в свете этой истории. Это не ключ – это луч.

Уровень 20

(время дождя)

Пешеходный переход. Дождь – это всегда настоящее продолженное. Или прошлое совершенное.

(анатомический фрагмент)

Мне нужно вброситься в город.

У станции метро несколько раз вежливо уворачиваюсь от раздачи рекламных бумажек. Ко мне бросается рыцарь-коробка с надписью «Русский займ» (безжалостный и беспощадный). Это головогрудь в виде картонного параллелепипеда плюс довольно худые мужские ноги. Кажется, человек в коробке почти ничего не видит, прыгает на звук шагов. Может быть, под коробкой туловища и вовсе нет.

Пожалуйста, на две поездки. Короткий эскалатор и гул полупустого электропоезда (в центр). В вагон входит тонкая старушка – нет, не за милостыней, просто садится, и я разглядываю ее бледную кисть, которая вяло легла на набалдашник качающейся трости. Безымянный палец настолько вывернут, что кажется сломанным. Он гораздо длиннее всех остальных и не сгибается к округлости набалдашника, а, напротив, отворачивается и тянется в сторону. На нем могло быть обручальное кольцо – наверное, оно там и было, женщина однажды пыталась его снять. Наверное, это как-то плохо удалось. И все-таки она его продала и купила, что нужно, заплатила за то, что нужно. Так не выглядят подагра и артрит.

Надеюсь, ее не обобрали.

Стойкий безымянный палец, безымянный герой. Отворачиваюсь, чтобы не расплакаться.

(слабослышащие девушки)

Я вижу, как они красиво жестикулируют – слабослышащие девушки в одинаковых темно-синих джинсах, в запоздалых августовских тапочках с плетеными подошвами; девушки с похожими прическами в виде небрежно закрученных пучков на макушках (волосы каштановые, волосы неопределенно-русые), – в то время как загорелый и сдержанный до неподвижности парень с очень короткими пальцами (одна рука придерживает спортивную сумку на коленях) читает свою бывалую электронную книгу.

«Выделяются такие признаки, как масштаб инноваций (инновации глобальные и локальные)…» – прочитывает он, замерев, и его мощные и коричневые пальцы крестьянина почему-то говорят о Хайдеггере. В затемненном вагонном окне за встрепанно-романтичными головками слабослышащих проступает изображение непроницаемого лица с продольной линией посредине лба (это выступившая на поверхность граница между полушариями его мозга).

И становится пронзительно-стеклянно, и в этой стеклянной задумчивости я смотрю, как грациозно летают девчачьи, крашенные голубым (у одной) или желтым и зеленым (у другой) кончики пальцев, ямочки возникают и пропадают на круглых щеках русоволосой, она заправляет прядку за длинное ухо, за которым прячется телесного цвета слуховой аппарат.

Изваяние крестьянина за моим плечом продолжает электронные штудии: «…Субъекты инновационных процессов делятся на следующие группы: новаторы, ранние реципиенты, раннее большинство и отстающие…» Девушки беззвучно хохочут над своими безмолвными, но угадываемыми подростковыми шутками. Я чувствую боль под лопаткой.

Исчезновение всех участников этой сцены кажется невозможным. И, тем не менее, сначала выйдут и канут девушки. А потом и я, оставив в вагоне короткопалого парня со спортивной сумкой, едущего навстречу чему-то небывалому.

(переход)

Со станции на станцию. С судьбы на судьбу. С радиальной на кольцевую.

(я тоже)

Я тоже движусь навстречу чему-то невозможному. Лестницы перемещают меня во времени, эскалаторы – в пространстве. Лестницы ведут вниз, эскалаторы вверх. Ступени заставляют вспоминать, опустив голову, а движущаяся лента, великодушно сглаживая мое неумение ориентироваться, просит выпрямиться и взглянуть на все с невольной дерзостью. Но то, что происходит, не зависит ни от лестниц, ни от эскалаторов, ни от прошлого, ни от будущего. Оно происходит вбок.

(фиксация)

Еще в автобусе я знала, что буду искать его; еще на радиальной я знала, что буду искать его в подпольном клубе, в котором мы были только раз, в конце нашего странного срока; еще на переходе я знала, что клуб этот могли уже закрыть или перенести на окраину, где еще не все подвалы были оборудованы подслушивающими устройствами.

На кольцевой волнение достигает предела. Я мечусь по платформе, тычась в разнонаправленные потоки мысленных обрывков. Меня выносит к какой-то двери, но я перебегаю к соседнему вагону. Уже угрюмый самсон раздирает пасть железного льва, обитую темногубыми резиновыми прокладками. Впрыгнув в прогал – из толпы в толпу – я сразу понимаю, почему меня волокло именно сюда: знающая рука касается плеча – это дружеский Д., с которым он меня познакомил сразу и которого эти полгода я тоже не видела. Шапка кудрявых рыжих волос по-негритянски подпрыгивает и упруго принимает прежнее положение. Рюкзак с обвисшими лямками впечатывается мне в спину. Острые стрекозиные детали проступали сквозь брезент («Съемные», – автоматически думаю я). Выпуклый глаз смотрит с лошадиной внимательностью, шепот становится тише и суше: «Давно тебя не видел, – сегодня Неандерталец (это прозвище того, кого я ищу) читает программу. Где ты была?» Одними губами (я умею превращаться в мел): «Мы расстались». Пауза. «Решено приступить к действиям. Надеюсь, ты с нами». «Да, конечно. Едем».

(все мы)

дети галактики. Дети амброзии и нектара, землемеры песчаных карьеров.

Уровень 21

(пешком)

– Почему вы расстались?

– Я не хочу об этом говорить.

– А мы с тобой могли бы… [сегодня… вообще? (это я услышала так, он не произнес)]

Перебивая:

– Тебе до него, как до Китай-города пешком (и смягчить грубость виноватой улыбкой).

Усмехнулся.

(волоски)

Скоро выходить. Я могу умереть от сердцебиения. Принять таблетку. Надо рассредоточиться, распределиться. Я не могу выдержать этого нарастания всего. Я разделюсь, и я-2, персона действия, способная на самые отчаянные поступки, не пойдет в клуб. Она прогуляет. Я не могу предугадать своей реакции, когда увижу его. Пойдет только персона созерцания, и она ничего не сможет сделать. Она будет просто понимающей жертвой. Будет мучиться и понимать все, что еще не успела понять, когда у нее была эта возможность в режиме онлайн.

Нет! Я поступлю как раз наоборот! Нет! Пусть я-2 тратится до конца. Нет другого способа продвинуться. Понимать, зализывая раны, можно всю жизнь. Если она физически продлится.

Но пока моего блистера не достать. Я притиснута к спинам, бицепсам, шеям и ягодицам и не могу пошевелиться. Мои лопатки обнимают орюкзаченные дружеские руки. Я их не вижу, но знаю, что они покрыты золотистыми волосками.

(слива)

Я делаю глубокий вдох, утыкаюсь лицом в лиловый шелк своей блузки, чувствую (аутоэротичную? романтичную) ноту своих духов и отдаюсь визионерской волне.

Слива, упавшая с балкона, превращается в дерево прямо на лету, бросается зеленеть, переворачивается в воздухе, корнями вверх и обратно, еще раз и еще, цветет и плодоносит, и все падает и падает в бесконечную низь, вместе с отрывающимися маленькими сливами, и я беспокоюсь, что уже не успею поймать их все, даже если побегу знакомиться с соседями, живущими подо мной. Разрешите выскочить на ваш балкон, простите, куда можно поставить корзинку, да я ненадолго. Побегу знакомиться со всем этим количеством дверей подо мной, в которые можно было бы стучать и упираться лбом, но кто-то же должен оказаться дома, хотя, конечно, в такой солнечный день едва ли. Я и не хочу знакомиться – я знаю, здесь принято жить в другую сторону. Здесь ничего не делают просто так, и напрасно я забываю на ночь закрываться на ключ.

По ночам моя дверь дрожит. Можно не знакомиться, а выбирать какие-то другие формы коммуникации. Однажды я нарочно оставила на перилах лестницы лиловую кофту, которая удивительно увеличилась после стирки, растянулась до пят, превратилась в пальто. Через день я ее проведала – она превратилась в жестяную баночку из-под энергетика, застрявшую между прутьев.

Полные карманы сухой листвы и осколков стеклянной музыки ничуть не мешают мне думать. Мне хочется отвоевать у того, что безнадежно, хотя бы часть того, что прекрасно. Пока это перемешано. Если удастся разделить, я положу прекрасный кусок в карман, на «потом». Это ненадолго, это временно – я просто буфер. Я потом отнесу, куда надо. Мое дерево все еще падает.

(прыг)

Прыг – и он тащит меня за руку, и это все равно, что идти безошибочно с черной повязкой на глазах, потому что это кольцевая станция – именно та, где мы жили с его жестоким другом полтора безумных, прекрасных и мучительных года, прекрасных и яростных, когда в самом взлете заложена идея катастрофы, когда первая близость случается во время дурацких «женских дней», когда столько крови повсюду – на простыне, на стульях, на столе, на полу, как будто тут убивали нескольких человек, а трупы расчленяли и лучшее запихивали в морозилки двух холодильников, а остальное – куда? – наверное, в мусоропровод.

Я неправильно написала: это не близость. Это – дальность. Офигительная дальность.

Куда-то туда что-то, кто-то – тащит меня.

Уровень 22

(батарея центрального отопления)

Однажды, когда Неандерталец уже отобрал у меня ключи (с самого начала он выдал мне только один ключ от квартиры, закрывающейся на два замка, – один ключ от себя), я не выдержала и приехала, наобум, без предупреждения. Звонила по домофону и не успела дождаться ответа – впустили соседи. У обитой крепким дерматином двери было глухо. На улице шел дождь, я была в куртке и – классика – без зонта. Прислонившись к батарее центрального отопления, отогревалась, унимая прыгающие пальцы. Потом села на корточки и начала ждать (это было время его возвращения с работы). Долго. Минут было много, секунд еще больше. Волнение, страх, восторг хулиганства так перемешались во мне, при этой химической реакции выделилось так много горючего разреженного вещества (а что-то и выпало в осадок), что я уже не вмещала себя. И ничего не понимала. Видимо, тогда во мне окончательно заострилась моя форма безжалостности к себе. Это был предел осмысленного мазохизма. Я ждала его гнева, чтобы самоуничтожиться, испить и прекратиться. Только так можно было избыть эту любовь.

Но дверь молчала. Нужно было осмелиться на телефонный звонок. Ожидание достигло пика и неизбежно разрешилось в разговоре. Сообщением был нечленораздельный рев. Выяснилось, что именно в этот вечер Неандерталец отправился к Д. (а он не любил ходить по гостям, говорил, что чувствует себя там в заложниках). Странно, что он приехал так быстро и на такси. Я ждала еще только час, и в течение этого часа совершенно потеряла остатки лица.

Любитвы в тот, за-последний день, уже не было.

(спокойно)

Полиэтиленовая пленка, которой меня обернули, давно прорвалась, куски и кусочки осмысленного мяса падают, стальной сустав вынутого колена скрипит (оно почти не сгибается), но я еще иду. Туда и сюда, вперед и назад, по стенам и потолку. Куски отлетают, трата только увеличивается. Хожу и хожу. Нет ничего привлекательного с точки зрения биологии в абсолютных феноменах. Человек их не выдерживает. На иное не согласен. И даже если от «меня» останется один скелет, он все равно будет продолжать движение.

Так называемая «любовь» – не против смерти (они собеседники, и уважают друг друга – думали древние), она вообще оторвана от законов выживания/умирания. Любовь – это измерение. Иное существование, где биологические законы (Фрейд ошибся) и даже сам объект (и свойства субъекта), как это дико ни звучит, не имеют принципиального значения. Быть на уровне этого феномена невозможно, но нельзя отказаться от него. Все, что я сейчас знаю об этом.

(чистый эксперимент)

Я решаю не пить таблеток. У меня не должно быть преимуществ.

(руно)

И наяву, и на бегу мне кажется, что мы вдвоем с рыжим Д. не движемся переулками мегаполиса, а путешествуем по какой-то гигантской буддистской деревне, и что жители ее вооружены невидимыми «палками бо» и кривыми мечами под полами своих пальтообразных халатов. У широченной обочины, под деревом, цветущим каким-то пухом (здесь «ложная весна»?), мы видим кошку с очень большим крупом и волнисто-белой шерстью. Непропорционально большой пятачок носа. Потрясающая переливчатая белизна «руна»! Ничего подобного я никогда не видела. И рядом с этой кошкой-овцой – микроскопический котенок, просвечивающе-розовый. Он подпрыгнул и попал в облако пуха, оно стало его шерстью – шерстяной шарик покатился. «Пух прирастает к нему или нет?» – думаю. Мне хочется, чтобы рыжий спутник сказал «я сейчас приду» и оставил меня. А я села на корточки, чтобы созерцать смысл белизны.

Но нет. «Скорей. Закрой глаза, не смотри, я веду тебя».

(неужели)

Неужели «надежда» имеет в виду именно «надо ждать»? Русский – жесток.

(не уверена)

Мелькнуло знакомое лицо: старик с рюкзаком. Ехал на велосипеде по брусчатке, его потряхивало. Померещилось.

(изобретение велосипеда)

Жаль, что велосипед еще не изобрели во времена Питера Брейгеля-старшего.

(скоро)

Скоро мы окажемся в эпицентре первоначального взрыва. Скоро будем держать ответ за все, что происходит с нами.

Скоро невозможность лопнет и обнажит что-то по-настоящему важное. Ядро всего.

Каковы будут последствия этого, скорее всего, мы просто не успеем понять. Ну и Бог с нами. Ну и фиг с нами. Ну и хэй с нами.

(мантра)

Космос любит нас. Космос любит нас.

Уровень 23

(вниз)

Д. приводит меня на маленькую улицу злачных мест. Здесь полным-полно хипстерских кафешек. Может быть, они и правы, устраиваясь здесь. Одинокий подвал где-нибудь в Бирюлево, может быть, привлек бы больше настороженного внимания местного участкового. А так – с виду все едино: все в одинаковой степени молодежно, несерьезно и декоративно.

Мы входим в респектабельное заведение, Д. здоровается с барменом и, невольно пряча меня за своей спиной, начинает спускаться по лестнице. Один уровень, еще один уровень.

Маленький аутичный Вася боится смотреть вниз. Внизу – прошлое, дантовы круги, возможность обделаться. Она у каждого из нас остается. Вася сразу все понял, он молодец. К себе я это применяю в метафорическом смысле (который, как это всегда бывает, отчетливей и необратимей). У меня стеклянные кишки – принцессы не какают. Но они вымирают, как все.

(паста)

Как это было? Ну а как это бывает, когда ты чувствительна к малейшему колебанию энергии и совершенно не владеешь собой? Когда так легко подействовать на тебя, смять тебя, открыть? Откупорить как сосуд – а ты лезешь как паста, духобиомасса, почти жидкость – запятой перед «как» не нужно, здесь именно в качестве, и Дитмар Эльяшевич Розенталь в своем справочнике это предвидел, но только не мог найти подходящих знаков препинания, маркирующих чудовищность такого дара – ты все прибываешь к человеку и прибываешь, да сколько уже тебя? Нужно ли это ему, спрашивать бессмысленно – он берет, он требователен, он боится, что ты можешь переместиться куда-то еще, и не намерен делиться тобой – ни граном – с кем-то еще. Ты пластична, ты откликаешься на все, что ему захочется, ментально и физически, но он и не пытается узнать, чего именно хочет твое тело, потому что ты сама – а не твое гуттаперчевое, отзывчивое, нервно-беззащитное тело – ты сама хочешь лишь одного: быть с ним, в его поле. Свидетельствовать о своей чудовищно вылупившейся любви, отдавать ее и отдавать, жертвовать и жертвовать сиюминутными желаниями и потребностями до тех пор, когда даже биологическое выживание не станет сиюминутной и несущественной потребностью, от которой ты, в общем-то, можешь отказаться. А почему это именно так – потому ли, что ты хотела и могла замазать собой все пустоты, которые обнаружились рядом с ним и в нем, или как-то иначе, – никому не известно.

Трепет клеток, гипервозбудимость, гипнабельность, распространяемость податливо-неоформленного. Способность к множественной разрядке. Это страшное искушение для другого, для потенциально любимого. Сверхженственная природа, меняющая реальность против воли действующих лиц.

(на лестнице)

(скорее, я-2): Думаю ли я о том, как все-таки прясть эту жуть, эту жизнь, не пряча узелки и концы, не подбирая остатки? Как не упасть, как не у пасти и не у пропасти спрашивать, что будет, если туда заглянуть? Как не спасаться, как не бежать, как не сжиматься до требуемого агрегатного и не сжимать – никого и ничего – в пальцах, в ладонях или мыслях?

(скорее, я-1): Ты спрашиваешь, что ли? Свобода нужна всему – живому и внеживому, всему нужно воздуха еще больше, чем любви, ведь и тебе тоже так, просто влажного воздуха. Убери эти плотные слои.

(тогда уж я-2): Зачем ты так говоришь?? Думаю ли я о том, как не душить в этой плотности? Я только и думаю об этом. Ну пожалуйста! Пусти меня!

(я-1): Ладно.

(началось)

Мы шагаем с лестницы в полутьму маленького зала. Стены ободраны, кирпичная кладка освежевана, обнаружена. Присутствующие – явные персонажи, само воплощения стиля. И не только литератрупные люди. Художники, креативщики. Видимо интересны, причудливы. Я ухватываю их нервным глазом. Наверное, он косит, и я кажусь себе птицей с бородавчатыми лапками.

В центре – стол, уставленный полупустыми стаканами. За ним несколько человек, среди которых сразу – в ослепительно-белом параллелепипеде дымного воздуха – в проеме воздуха – я вижу Неандертальца. Львиная голова немного откинута назад, яркое лицо заштриховано недельной небритостью. Его фигура кажется очень крупной, крупнее и выше остальных, и мне становится сразу ясно, кто он. В мифах это называется «культурный герой». Когда мы жили вместе, вблизи с такой определенностью мифологичность эта не высвечивалась.

Неандерталец делает шаг к Д., пожимает руку, еще не заметив меня. Заметил. На его лицо падает какая-то офортная тень. Гойя. Чудовища (по крайней мере, летучие мыши) неслышно пролетают надо мной.

«Ты? Привет».

А я ничего не могу сказать. Я просто опускаю голову.

(антиполынья)

Чтобы выговорить слово, нужно увидеть зеркальный ему кусок молчанья. Когда ты вообще не говоришь, ты не молчишь: ведь молчание – это тоже форма речи, это не отсутствие ее, не полная и кромешная пустота. Это все-таки «да» и возможность заговорить, это пауза, это музыкальная фраза. Никогда молчанье не бывает немо. И оно совсем не очевидно. За ним тоже стоит поохотиться, как за тяжелыми словами. Оно не берется из пустоты, оно прячется где-то в природе. Выслеживать его нужно осторожно. Блуждая, а потом затаившись. Может быть, долго. Пока оно там занимается своими делами, забывая одно и выталкивая другое.

Молчание может обнаружиться как такая совершенно твердая и прозрачная антиполынья посреди реки. Если можно к молчанью отправиться вплавь, то стоит это сделать. А можно подождать, пока скует всю реку. Тогда кажущееся холодным молчанье мелькнет всеми цветами спектра.

И все же в чем-то молчанье опровергает законы физики. Оно не ниже речи, уже нулевой по Цельсию. Оно стоит, и в то же самое время чешуйчатые подлинники поднимаются из глубины молчанья.

(сама)

Как странно смотреть на это обжигающее, как хлыст (ну разумеется!), лицо, и помнить что-то невозможное, безумное, к чему сейчас нет доступа, и, наверное, хорошо, что это так, потому что там на мягком «любовь» ребром стоит твердое «власть», против которой мы все и хотим, и хотели, и будем хотеть бороться.

Невозможна тоска по насилию. Так ли это?

Невозможна любовь как насилие. Так ли это?

Невозможно забуряться дальше и дальше в жизнь жертвы, увеличивать и увеличивать трату. Невозможно хотеть, чтобы тебя ударили, чтобы наконец заглушить отчаянье от догадки о том, что это – только – твоя трата. Невозможно хотеть, чтобы это было еще сильнее.

Ты – преступница. Это – именно твоя форма, твоя игра, твоя ответственность.

Эрос обнимает Танатоса. Да, вот уж чего не нужно – это жалости к себе. За свое самоуничтожение ты отвечаешь сама.

Уровень 24

(функциональная фраза)

Д. уводит меня кормить (он ничего на самом деле не знает). Неандерталец выходит покурить.

(капуста)

Мы садимся за столик. Д. хочет выглядеть умным. Я держу свой ком при себе, а он говорит действительно тонкие вещи. Он рассказывает о Гутенберге и шинковке капусты, и я вижу, как скромно сдерживающий закрученную силу, ослепительный вилок занимает уже треть стола, и для того, чтобы справиться с ним, нам придется взять тесак. Я вижу красоту великолепных слоев, ничего не подозревающих о зеркалах и свинце, о литерах и обратных им формах, лежащих тесно и все же с некоторым воздухом, уважительных к друг другу. Растения не танцуют и не бегут, почти все они не ловят, но интенсивно впитывают – и это дает им раннюю зрелость, в отличие от нас (думается во мне). Растения не отвлекаются от роста, от своих прямых задач. Обреченный вилок лежит с достоинством.

Он рассказывает о засолке капусты.

«Нож нужно держать слегка на весу, – сообщает Д. – Довольно скоро разболятся мелкие мышцы между большим и указательным, заноет запястье, устав контролировать толщину этих кружев, которые, чем тоньше, тем сильнее теряют белизну, становясь прозрачней». [Я1/2 – внутри себя: абстрактней и безнадежней; в них что-то есть уже и от бумаги]. «Потом – Д. продолжает – надо их скрещивать с крупно натертой морковью, заставляя насильно кидаться в короткие алые объятия под допингом мелкой соли. Капуста – это авангард. Капустный срез. Тогда поп-арт – это кислая капуста».

(глюк)

Я больше не могу этого слышать. Я растерянно оглядываюсь.

За соседним столиком – утренний старик, который преследует меня. Ошибки быть не может. Старик сидит в брезентовой куртке и высоких – за колено – доисторических рыбацких сапогах. В рюкзаке у него сверток с трупом крота. А велосипед, вероятно, припаркован у входа – мы его не заметили. Кто же он?

Температура моего мозга достигает определенной отметки, и, хотя я этого не хочу, считывание внутренней речи выбранного лица включается автоматически. Я разворачиваюсь спиной.

Я не знаю, как мне выдержать все эти голоса. Все эти времена.

(все течет)

– Что ты будешь есть? – спрашивает Д. – Пить будешь? И, быть может, что-нибудь на десерт?

– А, что? На десерт у них, должно быть, Гераклит и ситро.

– О Боже! Выживут из ума не только любовники.

(приманка)

«дырявые сапоги, но удобные, спасибо соседу, который уехал в такие места, где эти еще довольно ходкие сапоги, должно быть, уже не пригодятся, дырки не в счет, их можно законопатить и самостоятельно, с помощью моментального клея, с какой-то точки зрения все у нас моментально, даже когда кому-то кажется, что, напротив, монументально. хотя я не понимаю, почему в тех местах (я думаю, у соседа был выбор, таких мест, должно быть, немало), совсем нет воды, я не понимаю этого, но ведь есть события и места, которые могут быть и не предназначены для нашего понимания. но я не хочу впустую рассуждать об этом, я просто надеваю сапоги соседа, оставленные мне впопыхах, и отправляюсь к реке. она протекает… нет, протекают трубы, а она стремится и летит, стремительно летит куда-то прочь от города и в то же время остается здесь, убегая прочь, и мне это близко, я сам таков: стремлюсь куда-то вне, но остаюсь, потому что не могу покинуть то немногое, что все же полюбилось, быть может, случайно, быть может, насильственно, быть может, из жалости к его нищете и тщете, настолько беспокойной. что поделать, это уже произошло – и есть что-то комично рыцарственное в том, чтобы присягать всему этому неприветливому и невзрачному, стоя на дрожащих стариковских ногах, в дырявых дурацких рыбацких ботфортах, на берегу реки. я – приманка не для рыбы, я – охотник не за судьбой. все это уже мимо, мимо.

я делаю шаг с пологого берега. ледяная вода стучится к моим костям, норовит просочиться сквозь латки, проницательная и беспристрастная. я осторожно спускаюсь. меня интересует глубина».

Так думает старик.

(а тот суп)

– Ну подожди. А, может быть, суп?

– А тот суп – пустота?

Уровень 25

(слишком много)

Слишком много смеется не тот, кто выжил из ума, а тот, кто выжил.

(перебежать звукоряд)

В это время кто-то в углу расчехляет гитару, которая, как мне сообщает Д., будет заглушать речь (не знаю, насколько оправдан такой способ маскировать радикальность идей).

Оратору, если верить небритому голосу гитариста, предстоит перебежать звукоряд в неположенном месте.

(ничего-ничего)

Неандерталец просит у всех внимания. Он говорит: «Старайтесь расслышать то, что важно. Оно будет разным для каждого».

Чтобы не смотреть на него, ослепительно-выделенного, я играюсь столовым ножом. Мне приносят вишневый штрудель, на тарелке катается шарик мороженого. Это решение Д.

Я наблюдаю таяние шарика. Разлука – это такое стеклянное слово, что, бунтуя против него, я хочу что-нибудь разбить. Хрупкое и прозрачное разбить. Но сдерживаюсь: ведь это значит идти на поводу. Играть по правилам стеклянной разлуки.

Нет!

С раннего детства в словарях меня волновало вот это деловитое уточнение «покидать, оставлять».

Ничего-ничего. Ничего-ничего. Ничего-ничего.

(русский рок)

«Власть отвратительна, и не как руки брадобрея, а по определению, – голос переплетается с довольно спокойными гитарными рифами, и пока отчетлив. – Нам никогда не договориться с властью, все возможности исчерпаны».

Тада-тадамм.

«Стоит ли говорить, что государство сегодня целенаправленно занимается разрушением индивидуального сознания».

Тада-тадамм, тада-тадамм.

«Мысль – это всегда риск, бро!» [выкрик из зала]

«Да, конечно. Но государство заранее отрезает от нас всех тех…»

Тада-тадамм.

«…кто не может пробиться к самостоятельной мысли. Интеллектуальные пустыни покупаются напоминанием о том, что сегодня важен только кофморт – психологический, физический – буквальный».

Тада-тадамм, тада-тадамм.

«Государство продает людям идею личного комфорта и безопасности как анестезию, которая делает эту мутную жизнь…»

Тада-тадамм, тада-тадамм.

«…черт, в которую мы все вброшены, сносной – на время».

Тада-тадамм.

«Государственное вмешательство – якобы забота о якобы жизни индивида – это наркотик, вызывающий зависимость».

Тада-тадамм, тада-тадамм, тада-тадамм.

«Это нечестная сделка. Вы ограничены во всех правах, кроме права на ложную гордость за государственную мощь. Прекрасная торговля условностями».

Тада-тадамм.

«Но когда это мощное государство входит к вам в дом, выламывает руки и наступает кованым ботинком на висок, о каком-либо качестве жизни человека говорить бессмысленно».

Гитарное соло под свист и одобрительные крики.

(а ты)

Ты вся – настоящее, дрожишь в своих костлявых пальцах, смотришь на материки, проступающие на тыльной стороне ладоней – мол, отправляйся в любое путешествие, все в твоих руках, отворачивающееся солнце добавит четкости этим размыкающим тебя изображениям, хотя уже не усилит пигмент. Все уже вот, сейчас, так какого тебе будущего? На что? Не будет его, загнуть эту дурную проективность, как медную проволоку, загнать под видимый виток, все здесь же, какие могут быть устремления? Хорошо, хоть это, сейчашнее, есть. Чистая жизнь, чего же тебе еще?

Если, отрезая кусок хлеба, порезать палец, если смотреть в глубокий разрез, если его продолжить до тех пор, пока не закончится палец и не начнется стол, если резать настоящее до конца, смотреть, разрезая, на раздвигаемый воздух, смотреть, как разверзается все – и земля, и все, что за ней, чему там учили, если только здесь и сейчас, но смотреть в самую глубь и жуть, ни о чем не заботясь и ни на что не рассчитывая, может, тогда и хватит тебе, наконец.

Если нет – что же делать, ничего. Тогда остается не совсем быть – а просто подмешаться ко всему, как поступает осень. Не чувствовать, как щемит сердце, а щемить. Это ведь слишком нагло – быть. В общем-то, безвкусная претензия. Мне всегда было немного стыдно.

Уровень 26

(смотреть/слышать)

Музыкальная лента разворачивается, как блестящая змея.

Неандерталец ослепителен. Я никогда не видела его настолько живым. Смотреть – больно, слышать – естественно. Я вернулась на родину, которая мгновенно стала малой. Мне дорого все, что он говорит, и я едва замечаю, что оно – игрушечное. Вернее, я не замечаю этого, я не думаю об этом, но затылком чувствую, что формат происходящего мешает Н. видеть целиком измерение, в котором все мы. С какого-то момента я просто наслаждаюсь звуком его голоса.

(память)

А клетки помнят ерунду – камера расположена не во мне, но поблизости от моего тряпичного, гуттаперчевого тела, которое точно и не вполне существует, но исполняет акробатику отчаянья. Оно пропадает с таким самозабвеньем, точно каждым циркульным движением хочет спасти саму идею любви, а люди – а и бог с ними.

Но тому, кто не производит любовь, всего мало. Ему надо избыть, загасить тлеющие сигареты каких-то долгих обид, до фильтров которых уже не дойти. Избыть мной и во мне.

Он хочет прижать, прижучить все свои ужасы. Это я разрешаю ему закапывать мое задыхающееся лицо в подушки, путать насилие и игру в насилие, принуждать к [нежным] действиям, схватив за волосы, функционально использовать мое лицо, горло, вывернутую наружу плоть – и плоть. Самоутверждаться, подавлять, торжествовать.

И все это для того, чтобы граница между болью и освобождением стерлась, психической и физической болью стерлась.

Вылечить это может только бегство.

(переозначить)

Темные ступеньки, круглые столы, глупые лампы, милые голые лампы! Если б вы знали, как я хочу выбежать к нему… с другой стороны. Как я хочу любить иначе. Как я хочу переозначить все.

Как же бездарно, дорогие объекты, я, он – мы загубили этот проект.

Но я уже знаю: не важно, чего я хочу или не хочу.

Имеет значение только то, что я не надеюсь на это.

(передышка)

Д.: – Ты не слушаешь.

Я1/2: – Я знаю, что он хочет сказать.

Д.: – Ты против?

Я1/2: – Нет.

Д.: – И?

Я1/2: – Мы пропадаем и без помощи какого бы то ни было государства.

(как тут быть)

Мысли Д. идут с реверберацией – он ничего не произносит, но мне кажется, что губы его шевелятся, влажная толстая нижняя губа, по крайней мере, точно. Я сжимаю ладонь в кулак, как будто ловлю его нить.

Разве мог бы он это действительно сказать здесь и сейчас, где и когда идет событие не об этом, здесь все – не об этом?

Не мог бы. Но что-то внутри него говорит приблизительно так:

«Мне тоже больно чувствовать свою неопределенность, риск быть кем-то, риск вранья. Больно мерцать по краям видимого тела, быть человеком с телом, например, с почками, подведенными гриппом; соответствовать ожиданиям зеркала и скрывать свое неверие в себя видимого – этот разлад как-то неприлично затянулся, с подросткового возраста – хотя все-таки были перерывы; выходя из дома, создавать довольно убедительный образ себя – чисто интеллектуальным усилием.

Сколько можно волочиться с этим устало?

Как-то нечестно быть в траченном молью театральном костюме цвета пудры и прикидываться при этом искренним и голым; а без него слишком неустойчиво, слишком страшно, и бунтуешь от того, что настолько видишь все зазоры, и тебя охватывает злость – на кого и на что? На себя, но ты так и не договорился с собой, что считать собой.

А если почки болят, значит, ты – почки. А если бездна единичности осознается, значит, ты – единица, а вернее, бездна.

И скорее хвататься за другое, других, в которых ты хочешь верить, хотя ты догадываешься, что они тоже себя обманывают, но ты не выживешь, если они не обманут тебя».

(фантомная боль)

Мой телефон в сумке вибрирует. Я осознаю это не сразу.

Это эсэмэска от Кати. Ее мать сдержала обещание. Текст состоит из трогательных аллегорических фигур, но знаки препинания на месте: «Я должна сказать вам об этом. То занятие было моим последним. Надеюсь, у вас все хорошо. Не волнуйтесь за меня. Счастья вам, Удачи и, конечно же, Любви.

P. S. Надеюсь, мы с вами еще когда-нибудь встретимся. …Пожалуйста, не Забывайте меня. С Любовью, Катя».

Я беру зазубренный столовый нож и пилю палец, чтобы меня не кромсало там, где – в материалистическом смысле – ничего нет. Четыре алых бисерины с интервалами в полмиллиметра.

«Что ты делаешь?» (Д.) Бьет по руке ребром ладони, железяка тупо падает на деревяшку. Сжимает запястье, пытаясь одной рукой распаковать антибактериальные салфетки.

(праздник)

Внутри гулкой тишины, случившейся сразу, я краем глаза вижу, как старик встает, набрасывает на плечо рюкзачную лямку и направляется ко мне. Задержка реальности была короткой, шум, работа вилками, приглушенный смех и звук электрогитары, и мысль оратора – возобновляются. Вот он уже надо мной.

– Неужели вам не ясно, что со времен неандертальцев ничего не изменилось? И наибольшие риски по-прежнему сопряжены не с преступлениями [ «против режима» – читаю я не произнесенное вслух]? А я вас поздравляю! Сегодня праздник принципиальных внутренних разногласий и противоречий. В просторечии День шизофреника, – и выходит из помещения.

(подожди)

– Я сейчас! – бросаю я Д., выкрутившись из мебельных баррикад, и выбегаю следом, как будто хочу что-то уточнить (может быть, и удрать).

Я бегу по лестницам вверх, и слышу тяжелые шаги Д. за собой. Но, легковесно взлетая, я опережаю его на целый пролет, и благодарна туфлям за то, что не успевают свалиться.

(а вот когда выхожу)

Те, с песьими головами, сидят по углам подпорченного сумерками бумажного листа, будто ковра, теребят свои кафтаны и сюртуки, не обращая внимания на проносящуюся над ними камеру, и я понимаю, что она – все, что осталось от меня, – вполне невидима, и хорошо, что я могу быстро и безнаказанно двигаться.

Каких пород эти песьи, не знаю. Гладкошерстные, пегие, рыжеватые, деловитые; то возятся с мелкими канцтоварами, то обтекаемыми конечностями хватаются за толстые бумажные края. А на чем этот лист с загибающимися углами держится, неизвестно. Стоило подумать об этом, камера шмякается, врезается в лист, проходит сквозь него, оставляя быстро затягивающуюся дырку, и что было на листе, прочесть невозможно – но это человеческий почерк, резко увеличившиеся чернильные петли, а по ту сторону листа наступает серое и разреженное, предпустота, и я пока ничего про нее не могу сказать.

(я хочу)

Я хочу застрелиться из водного пистолета. Он у меня есть.

Уровень 27

(камень)

Я бреду куда-то прочь. В жирной тьме, разбавленной струями дождя под колпаками света, пожилая женщина в оранжевом жилете сметает мусор, выуживая его кончиками прутьев из трещин и неровностей асфальта. Огромная метла настолько мокра, что выделяется чернотой даже в темноте. Подробностей дороги не видно, но женщина, среди луж и проезжающих иногда иномарок, упорно гладит и ерошит асфальт, гладит и ерошит, как будто это что-то меняет вокруг, как будто от этого зависит что-то важное, какая-то неназываемая расстановка сил. Дождь становится беспощадней, но старая дочь Сизифа, одинокий, абсурдный борец с энтропией, не бросает своего тщательного занятия. Проходя мимо, пригнув голову, я, пристыженная, неловко отвешиваю поклон.

(к черту литературу)

Д. (догнав и обхватив): «Вернись».

«Оставь!»

«Хватит детского сада!»

«Что ты хочешь от меня?»

«Ты с нами».

«Я никто и нигде!»

«Но ты с нами?»

«С тобой или с ним?»

«Это сейчас не важно».

«Все важно».

«Тогда иди и смотри».

«Не могу, я…»

Резко отрывает меня от асфальта («тараканы в твоей голове – это просто какие-то динозавры»), пробегает переулок до конца, на улице кафешек ставит на ноги, на всякий случай стиснув предплечье. Распахивает нашу дверь, подталкивает перед собой, улыбаясь барменам – мол, у девчонки алкогольная истерика, с кем не бывает.

«Отпусти, будут синяки».

«На женские предплечья, помеченные страстными синяками, смотрят с отстраненным уважением».

Подчиняюсь, удивившись фразе.

(петрушка)

Музыканты жарят вполне предсказуемый постпанк. Все самое важное Неандерталец (сейчас он в толпе других) уже произнес – а мы, увы, пропустили конкретику. Публика разгорячена. Мимо центрального столика я прохожу, закрыв глаза. Д. плюхает меня на стул со своей курткой (чувствую ее спиной). Д. улыбается:

– «Глотать разочарования» – это такая убедительная метафора. Она еще довольно выпуклая, не совсем стерлась. Ужинать картошкой пополам с разочарованиями. Перекусить бутербродом с разочарованиями. Мелкая петрушка разочарований. Покрошить в салат.

Знал бы он, как я далека от этого. От еды, от петрушки, от комфорта и от борьбы с ним, от иллюзий, от разочарований, от безопасности и от увлечения опасностью. Даже от мышления – в строгом смысле. От поиска какой бы то ни было значимости. От поиска каких бы то ни было дивидендов. Дивидендов от чего бы то ни было. Я уже по ту сторону всего этого.

(яблоки)

Я понимаю, что мы с нашими чаяниями – только частный случай какой-то масштабной катастрофы, которую нам предстоит еще осмыслить, еще проглотить. Что мы уже не можем быть блестящими ньютонами и трясти деревья в надежде на то, что каждому из нас на голову упадет свой «джонатан». И дело не в том, что яблоки не падают. Мы не можем не понимать, что райские «джонатаны» не объясняют ни одной из ситуаций, в которой сегодня оказываемся мы – и другие. А эйнштейнами все мы уже не станем – то есть не сможем объяснить себе, почему то, что происходит, происходит именно так.

Но сейчас я уязвлена даже не невозможностью вобрать все это. Не знанием о стеклянной смерти. Не мукой просроченных времен. Нет.

Не утрачиваемостью любви. Не неудобством абсолютного.

Я понимаю, что на самом деле сейчас я ранена чем-то другим, еще более жестким и неотменимым. Это честность. И что теперь, пока я не исчезну, я буду и буду на ощупь подбирать ей слова.

(и вдруг)

И вдруг реальности разверзаются: к нам направляется Неандерталец (его место у локальной трибуны занял другой оратор).

Мне становится так страшно, что, наконец, доходит, чем я тут занимаюсь. Это род самоосвежевания. Ангелы, искусственные ангелы, забросайте меня рюкзаками. Все пропало.

Уровень 28

(лоскутная техника)

В зрачках гнев, почти ярость, лицо принимает знакомое первобытное выражение. Не обращая внимания на Д., он разворачивается ко мне:

– А ты что здесь забыла? Чего ты ищешь? Не понимаешь, что происходит, а? Ступай вышивать крестиком! Осваивать технику пэчворк!!!

– Ты знаешь такие слова?

– Ступай отсюда! Какого черта?!

– Я хотела услышать…

– Ты компрометируешь! Твое место у швейной машинки!

Мой голос сейчас совершенно не слушается:

– А тебе не кажется, что все, что существует, и есть какая-то нарезка? И мы должны сшить кусочки…

– Ну что же ты… Только не вздумай плакать.

Но я уже стою, покачиваясь на длинных и слабых ногах, уткнувшись мокрым лицом ему в грудь, кирпичная кладка которой смягчена только свитером:

– Крэйзи пэчворк. Есть такая разновидность английской лоскутной техники, правда… Когда фрагменты разной величины и формы…

(Я слышу стук отодвигаемого стула. Д. выходит.)

– Только не говори, что пришла из-за меня.

– Нет.

– Ты понимаешь, что здесь опасно находиться? (по волосам скользит его ладонь)

– Да.

– Зачем ты здесь? Ты встречаешься с Д.? (резко собирает пряди на затылке в хвост)

– Нет. (с откинутой головой)

– Ты врешь.

– Нет.

– Уходи.

– Ты делаешь мне больно! Нет.

– Возможна облава.

– Ну и что.

– Дура. Ты ведь уехала из города? Ты где сейчас?

– Сейчас я с тобой.

– Дура. (гладит по голове)

Я беззвучно реву. Занавес.

(переключение)

Д. возвращается. Он подавлен немного, но не смущен – все понимает. Принес граненые стаканы с двойным виски – для нас. Неандерталец отстраняется. Я старательно запихиваюсь в себя и застегиваю мысленный зиппер, чтобы не вываливаться. Лицо стерто, но существуют косметические карандаши и красные губы в тюбике.

Осталось напиться по-свински – но это только идея, не желание.

– Я буду только вино, – говорю я. – Легкое, белое.

– Хочешь быть белой и пушистой? – с глупо-добродушной улыбкой произносит Д.

Я молчу. Д. уходит за белым вином. Я касаюсь неандертальской кисти. Я хотела бы этого не делать, но не могу. Он перехватывает мою ладонь. К нам подсаживается парень – русоволосый, худой, с задумчивым лицом, и Неандерталец меня отпускает.

– Скажи-ка, дядя, – обращается парень к Неандертальцу, – ты думаешь, что государство в принципе не может приносить пользу человеку? Никогда и нигде?

– Во всем мире государство только расширяет свое вмешательство в его жизнь. Тебя это устраивает, П.? – следует резкий ответ.

– Ну, так всегда есть какие-то институты. Институты сами по себе – это ведь не зло. Вот Российская Империя. В свои последние годы – не очень симпатичный институт, да. Но потом пришли разрушители, и стало все только хуже.

– А ты разве не видишь, что это процесс – происходит постепенное масштабирование анти-индивидуального? И это повсеместно. Молох государства переходит границы человека все более и более. Это не хорошо и не плохо. Так есть. Ты романтизируешь Молох.

– А ты не любишь – и это тоже субъективно.

– Да. Но в целом это нейтральный процесс. Ничего не сделаешь.

(коромысло)

П. усаживается поудобней. Неандерталец придвигает к нему стакан. Я, успокоившись, с любопытством слежу за их интеллектуальной перепалкой. Парень говорит:

– Я разделяю твою критику именно нашего государства. Но идея государства как такового – не зло. Без государства могут жить только конченные злодеи и убийцы.

– Процесс разрастания государства и захвата им территорий индивида – это процесс саморегуляции человеческой популяции. Мир перенаселен, а ты в мелком масштабе смотришь, – самонадеянно отвечает Неандерталец. – Взгляни на все в моей оптике, попробуй.

– Нейтральный процесс?

– Но смысл и последствия его отнюдь не нейтральны. Государство вышло из-под контроля людей. Институт сам себя рулит. Везде. И в Америке. И у нас.

– Зато в Европе оно обеспечивает более или менее нормальную жизнь. Государство как идея может (и должно) защищать.

– Тут могут быть разные точки зрения, – неожиданно для них подаю голос я. – Это не «зато». Это договор. Способность не заметить ложь обменивается на кажущуюся безопасность внутри идеи государства. В то, каково это государство на деле, большинство не вдается. Большинству достаточно самой разумности существования этой идеи. Почему это подвисло? Потому что оголтелая воля к власти одних прекрасно уравновешивается волей к дивану – других. Паритет сил. Такое коромысло.

– Ого! – присвистывает П. – А ты хорошо излагаешь!

Д. подходит с бокалом, в котором покачивается прозрачно-виноградная жидкость.

– А что не так, если люди добровольно идут на это? – дразня, продолжает П., с интересом глядя мне в лицо. Честно говоря, все трое смотрят мне в лицо, и от этого неуютно, но я собираю свою твердость:

– Но с экзистенциальной точки зрения это запрещенный прием. Они не понимают, что государство играет на их страхе перед смертью.

– И правильно делает, – помрачнев, замечает хрупкий П.

– Но оно не дает ни бессмертия, ни реальной безопасности, – вот в чем правда, – опустив голову, говорю я.

– Иллюзию ее дает, – подхватывает Неандерталец.

– Да. И здесь водораздел между обывателем, который соглашается сделать вид, что это реальная безопасность, и революционером, который в каком-то смысле слишком трезв.

(Парни переглядываются.)

– Все мы где-то между. Вы ближе к обывателю здесь, простите, П. Это не оценочно.

П. смотрит на меня с изумлением и говорит Неандертальцу:

– Она тоже должна выступить.

И тут и Неандерталец, и Д. в один голос громко кричат:

– Нет!!!

(ради радикализма)

И вот тут я понимаю: я это сделаю.

Не ради Неандертальца. Не для того, чтобы доказать ему, что я – не просто сексуальный объект. Не ради того, чтобы доказать им троим, что я – не верблюд, не дитя-цветок, не бумажный цветок, не тычинка бумажного цветка.

Ради чистой траты. Ради космоса (долги надо отдавать с процентами). Ради куража. Ради выхода за пределы двух своих «я». Ради невозможной правды промежутков.

Много ради чего.

Ради любви ко всему, в конце концов.

Ради максимальной любви ко всему – уже и на грани исчезновения.

Ради радикализма. Ради радости. Ради скорости апгрейда. Ради безумия упрямства. Ради упрямства безумия. И я не буду жалеть об этом.

Уровень 29

(бунт)

…Покачнувшись от головокружения и какого-то накатившего восторга-отчаянья, я встаю и взмахом рукава отбрасываю все лишнее – сомнения, пытающиеся удержать руки, салфетницу и спинку стула.

Я бросаюсь к центральному столику, пока не перехватили, и прошу прощения у оратора, собирающегося говорить что-то под психоделику, которая здесь и сейчас звучит так изысканно, так невпопадно-старомодно.

Я направляю ему в лицо – свое, ситуативно-безумное, и, точно внутри гипноза, тихо вынимаю из его руки микрофон.

«Люди [гомон: «Да, это мы!»]. Сейчас я скажу что-то по касательной, но мне очень важно это произнести. Вам покажется, что я говорю не о прямых социальных действиях [свист], а лишь об опосредованных, то есть об искусстве. Но попробуйте услышать то, что за вашим представлением об этом. Попробуйте услышать.

Все еще хуже, чем кажется. Отношения между человеком и государством безнадежно испорчены [одобрительный гул]. Это так. Но это не все. Плесенью и трещинами пошло не только это. Взгляните на отношения между словами и вещами. Словами и вещами вообще. Их испортило вранье. Их почти нет. Государство внесло свою лепту в этот процесс. Не оно одно. Кстати, государство – это не только институт, но и слово тоже [свист и выкрики «не то, не то»].

Да, я про искусство. Но и про речь вообще. В лоб все уже сказано, дублировать это с наивным видом бессмысленно. Все вещи давно названы и расчислены. Все слова использованы. В том числе такое плотное, как вещь, такое конкретное слово «бунт».

Я вижу, как в зал входит новая группа парней, но продолжаю говорить. Мне ничего не жаль, я словила кураж своей – запойной – честности. Я сейчас – целиком и полностью – вброшена в событие, я – с потрохами – персонаж пьесы, придуманной не мной.

Сдуваю упавшую на глаза прядь:

«Вы говорите о борьбе с тиранией. Вы не видите, что это – частный случай. Что тирания – следствие торжества энтропии, захватывающей мир. Что миру не хватает энергии, что все рассеивается! Именно в этот момент, когда мы уже сдались энтропии, приходит тиран и берет нас, теплых и вялых. И лишь потом мы начинаем говорить, что это насилие».

Среди общего возмущенного бедлама – страшные глаза Неандертальца. Ко мне бросаются со всех сторон. Гитара заткнулась. Пришедший в себя оратор-по-очереди отбирает у меня микрофон, но я всухую ору:

«Зачем вы скучаете по вещам?! Не надо возвращений их, не надо имитаций! Давайте займемся промежутками! Они ведь, наконец, обнаружились! Промежутками между вещами. Давайте займемся прорехами между теснотой слов! Давайте установим новые связи между объектами, а объекты вообще оставим в покое! Давайте уважать личное пространство объектов!»

Д. и П. вдвоем пытаются меня оттащить, но я цепляюсь пальцами за край привинченного к полу стола (спасибо проектировщикам или сценаристам, предусмотревшим это). Мое тело, которое они тянут каждый на себя, как пьяные атланты, распластывается в воздухе параллельно полу. Я почти парю, цепляясь за самый край.

«Странно думать об этом, когда все рушится и рушится, да? Как бы с точки зрения космоса, да? Вы думаете, наша проблема лишь в этом государстве? Ребята, очнитесь! Нам надо разделиться: кто-то борется с тиранией, кто-то с энтропией. Даже если исход ясен, надо продолжать».

(но почему)

Почему я это делаю как-то судорожно и публично? Я чувствую, что исчезаю. По частям и очень быстро – каждую минуту, секунду. И так мало уже меня! Как будто счетчик раз – и включился. Это произошло несколько дней назад. Сегодня утром он стал оглушителен. Я слышу постоянный тик-так. Чтобы смягчить этот звук, я бросаю ему жертву за жертвой – совершаю нелепейшие поступки. Но все бесполезно. Тик-так. Тик-так. Может быть, это просто работа сердца – но кто знает, может, и оба желудочка, подобно желудку, и правое предсердие – уже превратились в стекло (а левое еще – плоть). Может быть, «сердце» – это вообще уже только метафора, как в выражении «нота сердца»? Может быть, «дух» тоже остался только в духах? Кто знает? Кто знает??

(цирк и фейерверк)

Я не понимаю, где Неандерталец. Меня подхватывают под руки Д. и П., но выскочить мы не успеваем. Группа бритоголовых парней окружила нас (гвардейцы кардинала).

– Это она, – говорит бритокруглоголовый, довольно бережно дотрагиваясь до лацкана моего плаща, и я – не сразу – узнаю в нем мелкопоместного книголюба, в которого утром стреляла из водного пистолета. – Стоять. Это Страшный Суд, – и ухмыляется.

– Это страшный зуд, – глупо каламбурю я, не могу остановиться.

В клубе подозрительный запах дыма, замешанного на каких-то жирных неблагозвучиях и неблагополучиях. То ли топор, висящий в воздухе, потяжелел, то ли действительно сейчас будет сеча топорами.

– Поздно дерзить, – сообщает книголюб, – я вызвал наряд.

Как в замедленной съемке, я вижу, как хрупкий П. бьет его по лицу, и книголюба немного отбрасывает назад; как на П. наваливаются гвардейцы; как откуда-то сзади на них прыгает Неандерталец, а Д. выдергивает меня из бойни и тащит к запасному выходу («Задержи дыхание!»). Наши бегущие и спотыкающиеся ноги уже скрыты клубами какой-то ползущей гадости. Наружная дверь заперта, но между нею и внутренней обнаруживается еще одна, куда-то вбок, – здесь скрывается подсобка. Д. выбивает фанеру плечом, бросается к окну – оно есть, подоконник завален хламом – книги, банки с краской, бутылки, плошки с битыми краями. Я вырываюсь: «Он, он там!!» – но Д. упорно спасает меня, хотя в этом нет никакого смысла.

«Как же так?? Как же так?? Мы не можем бросить его!» Меня мотает, я рвусь назад. Из полурасстегнутой сумки, болтающейся на руке, что-то сыплется.

«Молчи!! Проверь телефон!» – он разбивает окно, сбрасывает все эти подоконные инсталляции («Твою мать!»), подсаживает: «Давай!» За нами уже распахивают дверь. Порезав ладонь, я неловко выпадаю на улицу, и следом шмякается Д. Полицейский «уазик» въезжает во двор, но мы успеваем подняться и пробежать вдоль окон в соседнюю рюмочную, поражающую даже в таком чаду событий своей более чем демократичной обстановкой, и, протиснувшись сквозь кучки бродяг, соображающих на троих, вкручиваемся в темь задворков.

Уровень 30

(твой сюжет)

У метро Д. ловит частника, запихивает меня вглубь салона, везет к себе. Что я делаю? Я реву. Я просто бьюсь в конвульсиях. «Д.! Объясни мне! Искать его, найти и опять потерять! Да что же это опять?! Уровень не пройден! Уровень не пройден! Ю луз! Опять!» Д., превратившись в картонную коробку, стенки которой уже прогнулись, очерчивает меня, укрывает, оформляет. У него очень трезвый голос:

– А чего ты хотела? Это твой сюжет.

– Но за что??

– А ты воображала, что ты – этакая новая Герда? Потерявшая свои туфельки? Найдешь его и спасешь? И спасешься? На что ты рассчитывала? Помолчи, помолчи пять минут (целует смятку моего лба).

– Звони ему! Набери скорее! Что с ними? А бедный П.?

– Не сейчас.

Меня мутит. Я валяюсь на его коленях. У меня передоз впечатлений. Но никакого отношения к эстетике они не имеют. Я не помню, что поддерживает мое существование. Когда-то это была красота визуальных образов. Но я не знаю уже, где эта красота. Ее ни в чем нет. Возможно, я снова мутирую и даже не пытаюсь к этому приспособиться.

Благоразумный водитель едет очень быстро и не задает вопросов.

(диск докручивается)

Как выясняется позже, Д. нарочно называет неточный адрес. Мы еще довольно долго пешком влечемся какими-то закоулками, пока не оказываемся перед дверью подъезда, неотличимого от других, в условном доме, неотличимом от других. Я даже как-то не верю, что Д. действительно здесь живет. В этом микрорайоне он мог бы жить в любом доме.

Лифт пахнет именно так, как должна пахнуть фраза «Прощай, молодость», отнятая у войлочных бот. Я не то чтобы висну на Д., но мне определенно требуется помощь. Моя ладонь оставляет на его куртке цвета хаки безобразные бурые следы. В жестах Д. нет и оттенка собственнических желаний (как-то он может вобрать их, хотя энергетически – я это чувствую – он все время со мной). А у меня нет сил регистрировать его благородство. Такова жестокость момента. Возможно, я вообще еще есть только лишь потому, что за меня – ситуативно – взял ответственность Д. То, что он это сделал, – целиком и полностью его выбор. Я отношусь к этому, как тень. Мне очень жаль. Обычно я стараюсь поддерживать людей в их основных «пафосах», если они – эти пафосы – не разрушают чужие территории. Однако в древнегреческих трагедиях были хоры теней, кажется. Я – это тень события. Оно отбрасывает меня.

К счастью, мы уже вошли. Д., сгрузив рюкзак, усаживает меня на рассохшийся стул с лордозными ножками (кажется, это съемная квартира), находит в карманах мобильный (цел!) и набирает неандертальский номер. Телефон не отвечает – абонент вне доступа сети. Номер П. разговаривает длинными гудками.

Обессиленный Д. сбрасывает ботинки, садится на пол и, молча глядя мне в глаза, начинает снимать забрызганные грязью туфли, которые и так сваливаются с моих ступней. Я дрожу. Мне хочется сказать что-то теплое и детское вроде «ты настоящий вдруг», но неподвижный язык лежит во рту, как уж, раздавленный на дороге. Д. долго смотрит на меня, а потом говорит:

– Не бойся. Мы будем звонить через каждые пять минут.

(провал)

Я застряла в промежутке между двумя звуками: между твердым – и безгласным.

Пользоваться словами странно. Быть носителем смыслов – нелепо. Речь, как и красота, еще никогда не спасала мир, – она отодвигала его гибель. Почему мы говорим? Из сочувствия друг к другу? Что такого действительно важного мы можем друг другу передать? Информацию о том, как справляться с этой жизнью? Сценарии и рецепты? Они не помогут. Погибающие нуждаются только в непосредственном тепле, а оно – за речью.

В таком случае речь – это подлинное безумие. Она давным-давно оторвалась от своей функциональности. Это слабые сигналы в космос, изначально не предполагающие ответ. Речь в маленькой и замкнутой системе всегда раскладывается как реплики в пьесе абсурда. Их неточность имеет множество оттенков, все это человеческое, слишком человеческое.

Точность же слишком диссонирует с массовой человеческой приблизительностью. Точность убивает. Ее не хотят. В то же время никто не станет спорить с тем, что неточная речь – это шум. Говорить точно и шуметь – по-разному бессмысленно.

Может быть, Бог – это просто центр приема точной речи. Но сигнал слишком слаб. Он идет, но не доходит. Эфир засорен, повсюду помехи. Бог – кого или что бы под этим ни подразумевали – безусловно, есть. Однако не стоит обольщаться. Ответ, если и поступит, то уже не к нам.

(последствия)

Д. снимает с меня плащ и относит меня в комнату.

Ее я не могу сейчас оглядеть, да и не хочу. Моя голова свешивается с диванной подушки, а тело спеленуто клетчатым пледом. Я чувствую злость и шипенье перекиси водорода. Я смотрю на яркую шапочку волос Д., которая пружинит, когда он дезинфицирует мою ладонь. Потом он опять звонит. Неандерталец и П. молчат. Д. ходит взад-вперед и опять звонит. Абоненты молчат. Они молчат какую-то капсульную вечность. Д. набирает и набирает.

И наконец Неандерталец откликается. Д. огромными шагами рубит комнату, разговаривая с ним, а я просто мотаюсь и слепну от едкой жидкости, склеивающей мне глаза. Голос Д. звучит тихо и страшно:

– Забрали? Адрес?… Что сказали?… Да, я приеду… Да, со мной. Дать ее?

Я подскакиваю с дивана, золотистая кисть Д. с телефоном прыгает у моего лица.

– Ты где?? – ору в гаджет (там помехи, мокрый шум автомобилей).

– Я дома. П. в кутузке. Он все взял на себя.

– Что же делать?!

– Тебе – ничего. Будь там, у Д. Завтра утром уедешь.

– Как нам вызволить его?

– Не твое дело. Мы с Д. разберемся.

– Я…

– Я не могу сейчас заниматься тобой. Отдай телефон Д.

– Я…

Д. забирает у меня мобильник. Они договариваются, пока я слипаюсь и путаюсь в осыпающемся лесу волос, ресниц, мыслетрупов.

– Не плачь. Нет. Мы не предатели. Мы не трусы. Мне надо было вытащить тебя. Он меня просил, если что-нибудь случится.

– Когда??

– Когда они вошли.

– Какое у него было лицо?

– Когда?

– Да боже мой! Когда он просил об этом!

– А что ты хочешь услышать? Напряженное лицо. Ты знаешь такое его выражение.

– А, да ничего я уже не знаю! Д., милый, что же делать?

– Быть.

– Как?

– Не как – этого я пока не знаю, – а – где. Здесь.

(молчанье)

Десятиминутное молчанье.

Уровень 31

(инерция)

– У меня есть виски.

Я сдаюсь. Внутри меня – музыка, и она говорит о пределах.

(возможности)

Я знаю, что я (каждый? и ты, Д.) – человек с ограниченными возможностями. Что я (и ты) – человек с неограниченными невозможностями.

Что я (и ты) – возможность для ограниченного числа лиц. Что я (так же, как и ты) не бесчеловечна и не безгранична.

Это все иначе: может быть, на самом деле я (ты? он?) и есть ГРАНИЦА – между человеческим и невозможным.

И вот это как раз сложно вынести. Но тут ничего не поделаешь. Потому что это удел. У дел ты или не у дел – а это твой удел.

(перещелк)

Жить, зная, что все уже пропало. Жить. Остро прекрасно.

(скидка)

Скидки есть (на столе какая-то рекламная бумажка), и счастье, возможно, есть (покоя как раз нет и воли нет). Я тоже, видимо, есть (когито и все дела). Даже так называемая «любовь» не исчезает вполне – она самовоспроизводится, она превращается, перетекает, плавится, булькает, кристаллизуется и воспаряет.

Смотри: моя «любовь» лежит на всех объектах. Тонким слоем, как радужный налет. Химия, конечно – все верно.

Я – еще под вопросом. Но не она.

Смотри не вглубь – что ты там не видел? Смотри на поверхности.

(пока не)

Все это я думаю, пока еще не сделала первый глоток. Я смотрю, как Д. достает широкогорлые (гордые) бокалы, живописную бутылку с остатками виски. Это очень замедленно. Дежурный артхаус. Но атмосферный такой. Мне уже тепло.

(между швов)

И что же будет с женским персонажем, давно отказавшимся от еды и разучившимся пить алкоголь, когда он, в рачкообразном чехле кланового пледа, выплаканный и тихий, сделает глоток очень выдержанного шотландского виски? В тот же миг он увидит всадника, наклонно скачущего по деревянному мосту под косым дождем, с седельной сумкой из вывороченной кожи, а в сумке будет болтаться горсть грецких орехов и размокшего чернослива, в где-то в углах, между швов, застрянут крупные бисерины морской соли вперемешку с песком. И запахнет торфом, и вдалеке увидится дым. И начнется апрель, и потянет талым снегом, водой холмов, а за мостом, в замшелом замке, конечно, будет бродить девушка (это я?) в дремуче-зеленом средневековом платье со шнуровкой. И всадник в доспехах хотел бы к ней, но ему нужно доставить желтую бумагу, свернутую трубкой и покоящуюся за его влажной рубахой из грубого полотна. И он скачет – косо, как падают струи дождя. А дальше? А дальше…

(невинность)

А дальше только абелярство нежности, только безмятежность поцелуев в сон, покрывающих лицо без черт, вытертое мокрым полотенцем, устраивание ребяческого кулька, подтыкание пледа, сидение на полу рядом, держание за руку, горячий шепот, сон.

Уровень 32

(оранжерея)

Проснувшись с вопросами «где я?» и «кто я?» на пересохших губах, я обнаруживаю себя в в позе эмбриона на узкой половине неразобранного дивана, застеленного детской простыней (по ней бегут стилизованные звери средней полосы). Моя ладонь забинтована. В комнате, кроме меня, никого. За окном идет дождь, но здесь пасмурно не только поэтому. Эта комната – настоящая оранжерея, большую часть ее пространства занимает зелень, тактично борющаяся за свет.

У окна (подоконник полностью заставлен цветочными горшками) тянутся к потолку чугунные прутья стоек, увитые побегами, которые лихо стремятся из кашпо, плотно сидящих в специальных стоечных кольцах. На паркетном полу, в этих деревянных волнах, тут и там, под окном и под креслом плывут пиро́ги сухих листьев.

Это природное барокко Бруно Шульца, он бы меня понял, – но только в карманном, комнатном, формате. Я не понимаю, почему я здесь, но я не могу и не хочу встать. На вешалке, цепляющейся металлической птичьей головой за полку с сувенирными фигурками, подрагивает моя лиловая блузка. А за окном дождь – надежды на то, что он скоро прекратится, нет никакой.

Я не знаю, куда мне нужно идти. Куда ехать. Я лежу и слушаю прибой шоссе. И мне так необыкновенно, что я сразу понимаю: я внутри какого-то совершенного и ничего больше не требующего молчанья, и стараюсь навсегда запомнить это состояние. Потому что знаю, что – в такой чистоте – его, возможно, больше и не будет. Такого периода больше не будет. Я сворачиваюсь под одеялом, как кончик хамелеоньего хвоста или как ус вьющегося растенья.

Да, я становлюсь растеньем. Я снова сплю и впитываю дождь.

(реализм)

Сумерки, раннее утро или ранний вечер. Я заперта в однокомнатной квартире. В кухне на столе, застеленном клеенкой, – пакет с апельсиновым соком, чашка с облупленным краем, зеленое яблоко, банка растворимого кофе, торопливая записка: «Я уехал в участок. На работу не пойду. Мой телефон …, на всякий случай, если у тебя не сохранился. Запасные ключи в комоде, но я хотел бы, чтобы ты меня дождалась». Значит, вечер.

Я выпиваю немного сока.

На стуле махровый халат и полотенце. Они отельно-белые. Добавив к этим благам дежурную зубную щетку, валяющуюся в моей косметичке, я отправляюсь в ванную. Эмаль дна отливает синевой – граница с белым резка, она где-то на уровне моих щиколоток. Так бывает, когда мужчины живут одни и носят только олдскульные джинсы. И стирают их сами.

(слежка)

А потом я опять сплю – прямо в халате. Мокрые волосы охлаждают сны, это двунаправленная фраза. И прохладные сны прекрасны.

Мне снится, будто у меня десятилетний сын и мы выходим с ним на прогулку, в моей летней сумке – красный блокнот; косметичка с носовым платком и гелем для убийства микробов – на тот случай, если мы будем что-то есть на улице («мама, а куда деваются их трупы? остаются на руках?»); еще – комок разноцветного палантина, служащего скатертью или импровизированной столешницей для слишком щербатых скамеек, и непедагогичные настольные игры мелкого формата (карты и что-то еще).

В этом сне, я, как и в жизни, действую в двух лицах – как я-1 и я-2, как актриса-персонаж и как режиссер, которого «несет», и он уже не управляет общим процессом (его лица как раз не видно, зато все видится его глазами и даже в ритме его дыхания). Как персонаж я похожа на немного растерянную маму, гуляющую с сыном в парке (все так и есть), и конечно, не знаю, что за нами следят. Как режиссер я знаю о слежке, но лишена чувства реальности и тормозов, и мне одинаково кажутся подозрительными: бабулька с коляской; подросток, проносящийся мимо на велосипеде; ворона, чуть не заглядывающая за плечо меня-персонажа; голуби, снующие рядом; муравей, бегущий по загорелой худой руке, которая держит – с раздувающимися на ветру «рубашками» – карты-карточки с изображениями опрокинутой восьмерки, сердца, ножа, веревки, мыла, блистера таблеток. Я-режиссер подает мне-персонажу знаки: не доставай блокнот, ничего не записывай! Я-персонаж не реагирует: слишком увлекается карточной игрой и забывает, что это кино.

И вот тут-то должно начаться самое главное.

Уровень 33

(последние известия)

А происходит вот что: в сухой тишине возникает железистая возня, замок отщелкивает. Надеюсь, я не вскрикнула – потому что сразу увиделось, как все остальные уже схвачены, и теперь они пришли за мной. Но это были поспешные шаги Д.

– Как ты? (сбросил на пол какие-то пакеты)

– Я… А ты? Он? П.?

– Сейчас расскажу, только поздороваюсь, – наклонился, коснулся губами щеки, вышел в прихожую повесить куртку, слышу оттуда: – П. вытащила его газета. Приехал замглавреда, разбирались, П. отпущен под подписку, пока, – возвращается ко мне и старается говорить спокойно: – Драка в общественном месте – такая версия. Он заступался за девушку – тебя – я свидетельствовал – и больше ничего там как бы не было. Ну, фингал осведомителю поставил. Бритоголовый не при исполнении. Это его личная самодеятельность. Он агитатор из предвыборного штаба – неофит, судя по манерам. Энтузиазист по работе с молодежью.

– Я его видела… у нас в городе.

– Не бойся. Хотя у него может быть широкая сеть. Так бывает у наркодиллеров. Поймали, заставили сотрудничать, вошел во вкус. Так бывает.

– Ты имел дело с такими? – я порываюсь встать.

– Приходилось.

Он присаживается на край дивана, я невольно принимаю исходное положение.

– Ты? Наркотики??

– Я исследовал субкультуры, не преувеличивай.

– Ты не говоришь главного, – говорю я требовательно, вцепившись в его пестрый свитер. – Почему ты молчишь о Неандертальце?

Д. напрягается, плечи кажутся прямыми углами, торс – квадратом.

– Потому что ничего интересного не могу тебе рассказать.

– Мне не нужно интересное! Мне нужна правда! Вы не встретились??

– […] Он не приехал.

– Что случилось??

– Его телефон заблокирован, – и нехотя: – я звонил его девушке.

– А у него девушка?

– Ну… так. Они встречались иногда.

– И?

– Она сказала, что мог вообще уехать, хотя я не думаю, он бы сообщил мне. Хотя…

– Куда?? – я сажусь, лицо Д. слишком близко, и страшно вычитывать из него то, что я так жажду – и так не хочу – узнать.

– Из страны. Сказала, что все шло к тому. Просила больше не беспокоить.

Молча грызу край пододеяльника.

– Я был у него на работе, – тихо возвращает меня на подушку.

– …

– Я часто заходил, это не могло вызвать подозрений.

– …

– Но оказалось, что он официально в отпуске.

– …

– С П. такая ситуация: газета, с одной стороны, ему помогла, с другой – там его уже уволили. Но давай пока не будем говорить об этом. Сейчас не будем говорить об этом.

– А когда же будем?? – это должен быть крик, но тут что-то не так со звуком.

– Когда соберемся с силами.

– Их нет.

– Ты права. Ты права.

(нестыковка)

Он склоняется ко мне, а я думаю о поражении. Оно тотально, в нем тоже мерещится что-то бесконечное, именно поэтому я могу его проглотить. Поражение. Поражение в правах, поражение в иллюзиях. Оказывается, на нем можно жить.

Но не называйте поражение одной из эффективных практик. Не надо. Мне нужен дао-навигатор.

(римские каникулы)

Я помню то лето. Я иду через школьный двор к рваной дыре в сетчатом заборе. На мне новая солнечная юбка с четырьмя оборками, сшитая мамой по выкройке из журнала «Бурда» (мошки принимают меня за клумбу). Волосы, как обычно, заплетены в косички – длинные, тугие, тонкие. Длинные и тонкие и руки-ноги. Сгибаясь застенчиво, они нежно мелькают – я сейчас вижу это кино. Девочка заворачивает за угол корпуса начальной школы, которую она недавно закончила, у кустов сирени ее ожидает поваленный мотоцикл и некто в белом шлеме в приспущенных джинсах. Сбавить ход быстро не получается, девочка тормозит в метре от эксгибициониста. Душный неестественный голос: «Иди-и сюда-а…» Мотоциклист так близко, что, кажется, может дотянуться и схватить за одну из четырех оборок, настроченных ярусами, и не то чтобы сквозь марево стыда видно его беззащитное глупое (ну подумаешь, приспичило писать прямо у школы – думает девочка), но становится так непонятно-понятно, что происходит что-то не то, что хочется бежать со всех длинных ног. А бежать невозможно, даже сдвинуться в первый миг невозможно! Тонкие ноги буквально обездвижены, они находятся в поле одуряющего голоса на низких частотах, и собрав всю свою тщедушную волю в центре тщедушного тела, девочка представляет, что бежит оттуда, как спортсменка из Эфиопии, как Электроник, со скоростью Электроника – а на самом деле идет, не меняя траектории и с прежней скоростью, якобы спокойно, по-летнему идет к дыре в ржавом сетчатом заборе – только на это и хватает сил. И почти не обернувшись (хотя ужас притягивает, заставляет на него взглянуть), на деревянном, костыльном, нелепо спокойном своем ходу произносит с доверчиво-воспитанной интонацией растерявшейся принцессы: «Ну что же вы…», точно это не обычные, а римские каникулы.

Вот это и есть отношения интеллигенции и власти. Хотя психоанализ власти – это вовсе не то, чем я хочу заниматься.

Уровень 34

(парад боеголовок)

– Власть отвратительна, как руки эксгибициониста.

Д. обнимает меня.

– Парад боеголовок…

– На грани фола. Остри давай.

– Нам нужен растворитель страха. Чтобы раздавать на улицах вместе с инструкцией: «Приподнимите век и… капните в зрачок».

Д. обнимает меня.

– Шути еще. Ты мастер формулировок. Шути, не плачь.

(вс¸)

Д. (глотая стекло в уголке моего глаза):

– Всё.

(дебют)

Бьорк, «Дебют» и «Пост», композиции нон-стоп. Хватавшие уличный воздух пальцы Д. холодны и пахнут земляничным мылом – по-детски, может, и мороженым. Торопился их вымыть – рукава закатаны, кожа до локтя в мелких каплях – роса в рыжем лесу. Близко. Подушечки выпутываются из прядей, скользят по лицу, как по ростру, мне кажется, там вместо меня изображение зверя: это лисица, которая таранит воздух, но не тиранит никого. Лисья фигура украшает корабль тела, так полагается, по старинным образцам. Телесный корабль в волнах банного халата, сбившегося и обнажающего правое плечо, левое бедро, кругляши-шарниры, прилаженные к хрупкому длинному – а может быть, все и наоборот: левое плечо, правое бедро. В смятении это не понятно. Корабль носит по волнам. Я-1, как всегда, наблюдает за я-2 со стороны.

(беспилотник нежности)

Запрокинутое лицо открывает пуговицу лимфоузла – шея беззащитна перед щекоткой дыхания, влажной и сухой медлительностью, а потом точной настойчивостью рта, пьющего трепет. Мелкие перебеги к мочке (помню, как одноклассницы подходили замерять линейкой эту ракушку, удивляющую всех своей микроскопичностью). Задыхание начинается сразу, острота колеблется между отложенной и невыносимой.

Быстрое смятение, смятка – примагничивают все, что есть в другом, – к тебе, вскрывают всю правду, всю непроясненность. Это проверка. Другое, обращенное к тебе, высвечивается твоей отзывчивостью, усиливается ею и ею превозносится. Ты знаешь, она могла бы принять все – вплоть до уничтожения всех твоих «я». В этом смысл абсолютной, не рассчитывающей открытости, нуждающейся только в дарении себя.

Но Д., поднимаясь с какого-то собственного дна, сейчас сам весь выступает на поверхность – он обращается в силу своей нежности, сминающей миры и помехи. Вот что в нем было и есть: решимость пропасть, провалиться. Он уже так переполнен мной, он с головой в моих жилках, моем мареве. Лимб безумия распухает, в этом куполе открываются жесты – медленные и внезапные. Ткань и тепло, твердь и вода меняются местами. Ладонь разнимает случайную дружбу халатных окраин – они не сопротивляются – они уже берега, между которыми долгое, убывающее, извилистое и бьющееся тело реки.

Всего его проходят его губы, разворачивающие русло, обращающие реку вспять и дающие волю притокам. А потом обе обморочные «я» слышат, как быстро вжикает зиппер, падают и оседают тяжелые джинсы.

Беспилотник нежности пикирует.

(не скажу)

Земляничные поляны и осенние сонаты. И больше ничего не скажу об этом.

Уровень 35

(звонок)

– У тебя телефон, – испуганно говорит Д., отрываясь от меня. – Где он?

Шлепанье босяка в прихожую. Сумка там.

Это номер Васиной бабушки.

– Да, Анна Сергеевна. Что-то случилось?

В трубке молчанье, только дышит маленький зверек, коротко и часто, синкопированно, с небольшими сбоями. Что-то взвивается во мне, вдруг и сразу. Я понимаю, что это Вася, мой ученик, который по десяти минут думает над ответом на любой вопрос – и только потому, что верит мне и видит меня. Он же не умеет разговаривать по телефону!

– Что случилось, мой милый??

– … Приходи. Вася боится. Бабушка плохо. Мама работа. Я один! Бабушка больница. Я один.

У него началось расстройство каких-то функций. Я лечу в ванную.

(так значит)

Так значит, сердце – это гнездо с голодными птенцами, которые изо всех сил держат в клювах извивающихся дождевых червей.

У каждого червя по пять сердец, но мы никогда не видели, как они выглядят. Сердца птенцов бьются испуганно и горячо. У дерева тоже есть свое тайное сердце. Но оно за пределами гнезда.

(наспех умываясь)

– Д., мне нужно срочно уехать.

– Куда? Сейчас уже поздно. (обнаженный в дверях)

– Мне нужно.

– Поехали вместе.

– Да. Нет. У тебя работа.

– А что случилось?

– Звонил мой ученик. Его бабушка в больнице.

– А где родители?

– Мать. Не знаю, где она. И что там на самом деле.

– Я не понимаю. Это не твоя ответственность.

– Ребенку страшно, милый.

– Но это же не твой ребенок!

– Мой.

– У тебя был ребенок?

– Не говори ерунды. Мальчик аутист.

– Здесь что-то не так. Аутисты не разговаривают по мобильным.

– Я нужна ему, Д.

– Ты нужна мне.

– Прости меня, но я еду.

– Я провожу тебя.

– Нет, мой хороший.

– …

– Я вернусь.

(гуттаперчевый солдатик)

Я еду в облупленном лифте, я знаю, что вру и не вру, что могу уже никогда больше сюда не вернуться. Калейдоскоп тряхнет, и мы уже не обнаружим себя в выбранном узоре, нас размечет очень далеко. Я готовлю себя к стойкой анти-оловянной жизни. При всем доходящем до рвоты отвращении к войне, при всей моей хваленой женственности мне придется стать солдатом – на фронтах вполне обреченной борьбы, из которой еще никто не выходил победителем. Я буду устраивать диверсии, подрывать мосты и опоры. Конечно, это мало что даст. Сил у меня немного. И все-таки они есть, и будет преступлением не вложить их в общечеловеческий фонд. То, что мне их не хватает даже для того, чтобы кое-как справиться с собственной жизнью, уже не имеет значения.

Способ вкрадчивого проникновения энтропии в мозг должен быть прост, как все эффективное, и я надеюсь его зафиксировать. Тут потребуются и полевые наблюдения, и эксперименты в лабораторных условиях. Я пока не очень представляю себе, как начинает действовать энтропия. Я только вижу последствия. Бывает, что ее работа подтачивает исподволь, незаметно, но иногда проявляется резко: в одно прекрасное утро человек перестает понимать, кто он. Нет, все те привычные и даже механические действия, которые он ежедневно совершал, он и теперь совершает исправно: чистит зубы, готовит завтрак, ищет носки-колготки, зонт, ключи от машины/проездной на метро, собирает детей в школу и/или свою сумку/портфель и отправляется на работу. Только это уже в строгом смысле не он. И самое честное, что может сделать человек в такой ситуации, – растерянно спросить: «Где я? Кто я?»

Я не хотела участвовать ни в какой войне. Но придется. Я буду стойким гуттаперчевым солдатиком, у которого за плечами детство одноногой балерины.

Я выхожу из подъезда Д. Я хочу сейчас побыть одна. Мне предстоит столкнуться с реальностью лоб в лоб. Я не хочу, чтобы меня кто-то защищал.

Уровень 36

(раскладушка)

Небо занялось огнями, ему есть чем заняться. Молодые люди играют на выбывание, початок рукопожатия все еще висит в воздухе. Каждая мысль раскладывается на три голоса. Упрямство, как раскладушка, стоит в углу воображаемой комнаты. Все это носишь с собой. Голова как дом. От традиций так тесно, что я не слушаю радио. Традиции перепутались с традесканциями.

(пускай)

Точность того, кто пытается продумывать до конца, относительна, любая тема более или менее узка – это длинная шерстяная нитка. Ничего из этого не может быть гарантом даже временной устойчивости объектов. Только страсть к чему-то (или кому-то) делает существование этого чего-то (кого-то) достаточно «реальным».

Объект только и возникает (как бы впервые) в настойчивом, грубо-ярком свете прожектора нашей мании.

Того, что считается умом, и для действия субъекта, и для жизни объекта совершенно недостаточно.

Маний не может быть много.

(крючки)

Да, я вижу: текст похож на рассыпавшееся письмо в толстостенной бутылке, которое выловят и попытаются прочесть глубоководные рыбы, но ничего не поймут в знаках, напоминающих им рыболовные крючки.

(рванина)

А мне для исследования дана – увы! – только эта «женская» жизнь, исполненная жестокого рукоделия. Именно эти искромсанные лоскуты человеческой ткани. И больше ничего. Я ищу новые сочетания цветов и фактур. Я захвачена феноменами рванины. Я осваиваю технику пэчворк, я увлеклась. Ну и зачем мне себя щадить?

Может быть, я действительно сошла с ума, и этим диким вектором к пониманию всего разрушаю какие-то важные тайны? Ничего, ничего. Я настолько хочу разобраться в том, как тут все устроено, и настолько изначально лишена опор, что готова и к этой жертве, и ко всему остальному.

(судьба или случай)

Может быть, все же есть какие-то варианты: быть творцом своей судьбы – или персонажем своей судьбы. Экстремальным тестером – или подопытным животным (символическим). Провокатором – или исследователем, добровольно испытывающим на себе провокации других.

Что это, для чего? Может быть, действительно нечто космическое слепым (или не совсем) методом выбирает себе испытуемых для того, чтобы нашими шкурами нащупывать оставшиеся с незапамятных времен гвозди, стесывать всюду таящиеся острые углы, создавать прецедентное право опыта, которое мы часто путаем с литературой? Для чего эти раны, в которые хлещет мир? Что я могу тут сказать? Что жить страшно и странно, щемяще прекрасно, практически невозможно?

Вася, что же я могу тебе сказать?

(не выходит)

Все дело в том, что у меня не выходит быть человеком. Просто и вполне человеком. В том-то и дело, что «человек» – это не стартовые условия существования. Это как раз решение задачи. Это ответ.

У меня пока не сходится.

(безмятежно)

Одинокий прохожий с полной бутылкой прозрачности сидит на скамейке, в капсуле обтекаемого вечера, напоминающего бледную виноградину; четкий березовый лист на асфальте окружен фрагментами пустоты; мягкий и слишком замедленно летящий свет фонарей скапливается по краям стекол – слишком длинных для узкого лица. Через несколько периодов, через несколько подъездов некто, распластавшийся в седле мотоцикла, говорит приятелю: «Чтобы кататься с девчонкой, можно купить такой 1999 года, а что, очень круто, реально накопить». Юный голос в полутьме, мякоть виноградного воздуха, бетонные заборы и почти невидимая колючая проволока, детские площадки, дворы, бликующие машины, потерянные ориентиры, дальние огни, случайный выход к шоссе.

Об авторе

Инга Кузнецова

Родилась 20 июня 1974 года в поселке Черноморский Краснодарского края, выросла в академгородке Протвино (Московская область), живет в Москве и Протвино.

Окончила факультет журналистики МГУ, в аспирантуре изучала философию.

Работала редактором в московских журналах и издательствах, литературным обозревателем «Радио России». Автор многочисленных публикаций в литературных журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Арион», «Волга» и др.

Автор поэтических книг: «Сны-синицы» (2002), «Внутреннее зрение» (2010), «Воздухоплавания» (2012), «Откровенность деревьев» (2016).

Лауреат молодежной премии «Триумф» (2003) и профессиональной премии поэтов «Московский счет» в номинации «Лучший дебют». Лауреат Международного Волошинского фестиваля (2012).

Создатель студии литературного развития подростков.

Стихи переведены на английский, французский, немецкий, польский, китайский, грузинский языки.

Блог автора:

facebook.com/inga.kuznetsova.77

Content

Инга Кузнецова
Пэчворк. После прочтения сжечь

Уровень 1

Уровень 2

Уровень 3

Уровень 4

Уровень 5

Уровень 6

Уровень 7

Уровень 8

Уровень 9

Уровень 10

Уровень 11

Уровень 12

Уровень 13

Уровень 14

Уровень 15

Уровень 16

Уровень 17

Уровень 18

Уровень 19

Уровень 20

Уровень 21

Уровень 22

Уровень 23

Уровень 24

Уровень 25

Уровень 26

Уровень 27

Уровень 28

Уровень 29

Уровень 30

Уровень 31

Уровень 32

Уровень 33

Уровень 34

Уровень 35

Уровень 36

Об авторе