Лайне Глэдис

ПРОБНЫЙ КАМЕНЬ

I

Где же это было?

Дорис мучительно напрягала память, но мысли не подчинялись ей, упрямо ускользали, и в сознании мелькали только бессвязные, отрывочные картины. И лишь одна вспыхивала перед ней чаще других — упорно, навязчиво, неотступно.

Где же это было?

Помнится, в какой-то глуши, куда занесло ее неведомо какими судьбами. Гастроли? Кажется. Или съемки. Может быть… Маленький городишко. И зоопарк — тоже маленький, тесный, старинный, с клетками вместо вольеровобширных, отгороженных лишь невидимой глазу стеной силового барьера. А в одной из клеток волк. Не старый еще, матерый волчище с широко развернутой грудью, но какой-то свалявшейся, потерявшей живой блеск шерстью и безнадежно повисшей на бессильно надломленной шее головой. Он не сидел, не лежал, не глядел тоскливо сквозь решетку, нет. Он монотонно, как заводная игрушка по столу, писал по клетке круги; если долго следить за ним, начинала кружиться голова.

Сейчас сама пишет и пишет круги. Один, два… десять.

И так без конца. Порой ей хочется остановиться, но что-то внутри не дает и гонит, гонит, гонит… Волчица в клетке.

И пусть нет у этой клетки прутьев — сильно изменилась обстановка в отделении смертников за последние тридцать лет, с тех пор, как на смену газовой камере пришел зомбинг. Торжество гуманизма! Камера не камера, а так, вроде бы просто комната, скромный такой гостиничный номерок, только выйдешь из него лишь один раз — и навсегда. Обычная комната, и только под потолком шевелится опалесцирующее «всевидящее око», стерегущее каждое твое движение, чтобы не приведи бог не сотворила ты с собой ничего, чтобы с тобой ничего не случилось, ибо к казни ты должна прийти здоровой, целой и невредимой.

Уж казалось бы: что-что, а объектив не должен смущать ее, никак не должен, ведь больше двадцати лет прожито перед объективом, ведь ты же не кто-нибудь, ты Дорис Пайк, «Мерилин Монро XXI века»… Но это проклятое «всевидящее око» не объектив, оно — враг, в нем есть чтото одушевленное, что-то бесконечно подлое и отвратительное. Соглядатай, доносчик, шпион, провожающий тяжелым леденящим взглядом каждый ее шаг, каждое движение.

И невольно хотелось поторопить время, пусть уж скорее бы, сколько там осталось — три дня? Четыре? Лучше все что угодно, лучше стать… А кем, собственно? Мало, мало знала она о зомбинге, никогда это ее не интересовало; так, какие-то расхожие газетные статейки, разговоры мимоходом… Да и не все ли равно — кем? Дорис Пайк умрет. Даже если ее тело останется жить. Умрет вместе с памятью своей о пушистых снегах Сиэттла и волшебных закатах над Вайкики, о глазах Тони (ах, как сияли они в то утро, первое утро вдвоем!) и заваленной цветами грим-уборной, об этом волке, писавшем круги по клетке в захудалом зоопарке какого-то богом забытого городка…

Дорис думала об этом спокойно. Последние три недели ею владела странная вялость, апатия. Может быть, спасительная для нее: ведь не выдержала, ни за что не выдержала бы она месяц такого напряжения, что владело ею в суде и первые дни после — после той проклятой минуты, когда старшина присяжных трижды, кивая, произносил своим простуженным голосом: «Да. Да. Да»…

Жуткая нелепость, несправедливость, подлость этого мира, осудившего ее ни за что, и хотелось криком разорвать грудь, чтобы слышно было во всем мире, но кто отсюда услышит? И кто поможет? Конечно. Все. Навсегда. И смирилась она с этим «навсегда», хотя не предполагала даже, что сумеет так вот смириться… Сперва она еще думала о последней в жизни реплике, которую произнесет седьмого сентября, когда придут за нею… Что-нибудь вроде:

Живите же и, если в силах вы

О счастье думать, наслаждайтесь счастьем…

Последний выход в роли Марии Стюарт… Но потом и эти мысли ушли, остались лишь безразличие и усталость да вот это бесконечное — до изнеможения — круговращение по камере. Один круг, два… десять… И сверху — гнетущий, пристальный взгляд опалесцирующего «всевидящего ока»…

II

Несколько минут Олаф посидел неподвижно, постукивая пальцами по вощеной столешнице, затем решительно пробежался по телефонной клавиатуре. Честно говоря, не очень ему хотелось этого, совсем даже не хотелось: кто же любит расписываться в своей слабости? Ну да никуда, как видно, не денешься…

— Магнус? Да, да… Каюсь. Хочу предложить сделку. Меняю твою голову на обед. Нет… Завтра? Что ж, если нельзя сегодня… Вот спасибо! Где угодно. По твоему выбору. Конечно, согласен. — Он взглянул на часы. — Да. Значит, в половине восьмого. Успею, старина.

Последнее заявление, впрочем, оказалось излишне самоуверенным. Пока он приводил себя в надлежащий вид, соответствующий обеду в «Тройке» да еще в обществе Мак-Мануса, пока ловил потом такси (нет чтобы догадаться и вызвать заранее!), пока они выбирались из пробки перед Дрейтон-Бриджем… Словом, он опоздал на добрых двадцать минут. Стол в маленьком угловом кабинете на антресолях был уже сервирован, и, окинув его беглым взглядом, Олаф почувствовал, как ощутимо тощает его бумажник, — И черт с ним!

Мак-Мапус поднялся ему навстречу.

— Привет, старина. Я тут уже распорядился, так что… — рукопожатие как-то естественно превратилось у него в некий приглашающий жест. — Прошу!

Олаф искренне воздавал должное экзотике русской кухни, испортить которую не могло даже сознание, что платить-то придется ему… И когда на смену всему этому торжеству желудка пришел самовар с отлично заваренным душистым чаем, а Мак-Манус, удовлетворенно вздохнув, раскурил сигару, Олаф заговорил о том, что, собственно, и привело его сюда. То есть, конечно, он был бы рад встретиться с Магнусом и без всякого делового повода, но почему-то так никогда не получалось. Однако это обоих вполне устраивало.

— Ну, и какой орешек ты хочешь на этот раз расколоть моим бедным лысым черепом? — поинтересовался Мак-Манус. — Излагай. И учти, чай способствует активизации мыслительных процессов…

В глубине души Олаф при всем желании не мог бы с этим согласиться, ибо ничто на свете не может заменить чашки хорошего кофе, но… В конце концов, сейчас ему нужны были макманусовы мыслительные процессы, свои он уже, похоже, исчерпал, а раз так — пусть его!

— Недели три назад, точнее, восьмого августа, ко мне явился клиент Лаверкрист. Киносценарист и писатель.

Клиент выгодный — он предложил мне десять тысяч независимо от результата, двадцать пять — если я добьюсь оправдания, плюс возмещение всех расходов.

— Неплохо, — прокомментировал Мак-Манус, выпуская могучую струю дыма. — Хотя и не слишком роскошно.

— Все зависит от точки зрения. Но главное — ты знаешь, что за дело он мне всучил?

— А разве ты не сам взялся?

— Сам, конечно. Просто не показался мне этот парень. Да ладно. Так вот, дело Дорис Пайк.

— Этой… суперзвезды?

— Именно. Дельце-то с тухлятинкой, сам понимаешь.

— Я знаю лишь то, что было в газетах. И то смотрел не слишком внимательно, честно говоря. А потому давайка ab ovo.

— Хорошо. Пятого июля в одной из квартир Добни Хауса произошел пожар. Сигнализация сработала исправно, пожарные прибыли быстро, взломали дверь, ликвидировали очаг — выгорело всего полкомнаты. И вызвали полицию. Потому что первым делом наткнулись на полуобгоревший труп хозяйки квартиры, некоей миссис Фанни Флакс. Несчастная женщина, полупаралитик, почти десять лет прикованная к креслу-каталке. Она и сидела в этой самой каталке, только полчерепа было снесено, а рядом валялся пистолет. И не какая-нибудь там дамская игрушка, а армейский «люггер». Изрядно искореженный — во время пожара рванули патроны в обойме.

— Что ж, ход довольно стандартный, ничего не скажешь: убийство и поджог, чтобы замести следы.

— Именно это и сказали ребята из команды инспектора Древверса. Они установили, что миссис Флакс приобрела эту квартиру десять лет назад, когда переехала сюда из Сан-Франциско. Жила одна, уединенно, последние семь лет у нее работала одна и та же приходящая прислуга, некая Элизабет Занак. В день убийства ее не было — алиби полное и надежное.

— Не люблю я полных алиби, Олаф…

— Это я проверил сам. Тут чисто. Едва ли не единственной знакомой миссис Флакс была Дорис Пайк, регулярно посещавшая квартиру в Добни-Хаус. Мисс Занак утверждает, что ее голос был даже введен в память мажордома.

— Был?

— Да. Деталь любопытная: все керстограммы в памяти домашнего компьютера стерты. Намеренно. А ведь это могла сделать только сама хозяйка…

— Насколько я знаю, да.

— Если только — не… Но об этом речь впереди, Магнус. Итак, по порядку. Было выяснено, что пистолет зарегистрирован па имя мисс Дорис Пайк, разрешение было оформлено в Калифорнии еще четырнадцать лет назад.

— Армейский «люггер»? Странный выбор, тебе не кажется?

— Дорис Пайк вообще странная личность. Во время съемок она исполняла все трюки сама — без каскадеров. И стреляла тоже. Отлично стреляла. Это подтверждают все. Словом, оружие ее, отпечатков на нем, естественно, не сохранилось. Как-никак, пожар, хоть и небольшой. Зато по всей квартире ее отпечатков хоть отбавляй. Она сама подтверждает, что в тот день утром навещала миссис Ллакс, но, по ее словам, ушла еще до двух, тогда как смерть, по мнению криминалистов, наступила не раньше четырех-пяти часов дня. Однако алиби у Дорис Пайк никакого: была, мол, дома, одна, никто ей не звонил, никто ее не видел и не слышал.

— Убедительно…

— Более чем. Итак, все образовалось. Древверс в считанные дни раскрыл преступление и нашел убийцу. Суд… Некоторые моменты остались невыясненными — мотивы, например; сам знаешь, безмотивное преступление встречается исключительно редко… Но так или иначе, присяжные вынесли обвинительный вердикт. Дорис Пайк виновна в преднамеренном убийстве Фанни Флакс и приговаривается к лишению личности. Приговор должен быть приведен в исполнение через месяц, то есть седьмого сентября. Лаверкрист явился ко мне на следующий день после суда. Рекомендовал ему именно меня старый Холлис…

— Стоп, — Мак-Манус прищурился, вспоминая. — Наследство Крейвена?

— Он самый. Но не в том суть. Лаверкрист — старый друг Дорис Пайк. В какой-то мере — партнер, если можно определить их взаимоотношения таким образом: пишет сценарии для всех почти фильмов с ее участием. Ну и в другом отношении — тоже ее партнер, чего и не скрывает. Естественно, знает он ее хорошо. И убежден, что она убить не могла. Причем я ему верю. То есть в искренность его верю. Человечишка он, конечно, хилый, из тех, знаешь ли, у кого корни в землю только на дюйм уходят. Но производит впечатление человека честного и неглупого. Более чем неглупого.

— Так, — сказал Мак-Манус и нацедил себе очередную чашку чая. — Это была преамбула, как я понимаю. Затем взялся за дело ты. И что же?

— Если бы я мог ответить тебе однозначно, мы не сидели бы сейчас здесь, Магнус. А Дорис Пайк не сидела бы в камере смертников Сан-Дорварда.

— Ну, тогда давай по порядку. Я слушаю.

И Олаф начал рассказывать по порядку. Это было непросто — чуть ли не в нескольких словах, в считанные минуты во всяком случае, уложить три недели работы, и работы не из самых легких. Но в таких делах он поднаторел давно-недаром за ним прочно установилась репутация одного из наиболее толковых частных детективов не только штата, но и всего побережья. Он не пытался даже излагать весь ход расследования в деталях, нет. Магнусу это и не нужно было. В этом Олаф был профессионалом и чувствовал, что ни одной осечки не допустил. Магнусова голова нужна ему была лишь для обобщения, осмысления, поисков выхода из положения, которое самому Олафу казалось едва ли не впервые за полтора десятка лет-безысходным. И уж если Магнус, умница Магнус, не сможет ничего придумать — значит, Дорис Пайк обречена.

Прежде всего, если убийца организовывает пожар, чтобы скрыть следы преступления, он не оставляет чуть ли не на самом видном месте пистолет, зарегистрированный на его имя. Нелогично, не так ли? Не рассчитывает же он, что пистолет сгорит или расплавится? К тому же женщины, как правило, если уж совершают преступления, то делают это более обдуманно и утонченно, чем мужчины…

Во-вторых, эта странная история с керстограммами — спектрографическими записями голосов, — заложенными в память мажордома. Ни Дорис Пайк, ни кто бы то ни было другой не мог этого сделать, ибо только хозяин волен ввести керстограмму в память или вычеркнуть ее. Всем остальным, с чьими голосами он знаком, мажордом повинуется, но лишь как гостям, не имеющим права распоряжаться списком.

В-третьих, пальцы. По всей квартире полно отпечатков — старых и новых, принадлежащих мисс Дорис Пайк.

Ее пальчики — всюду. И ни одного отпечатка пальцев самой хозяйки. Нигде.

Наконец, еще одно. В квартире царил культ Дорис Пайк. Афиши. Фотографии. Кристаллы записей. Кассеты фильмов… И — ни одной фотографии хозяйки дома. Ни одного семейного альбома. Ничего.

— Как тебе все это нравится, Магнус? — Олаф залпом выпил чашку чая, поморщился. — Слушай, а кофе здесь подают?

— Почему же нет? Сейчас… — Мак-Манус нажал кнопку вызова. Заведение, конечно, несовременное, никакой тебе автоматики, всех этих кибербаров и официантов на колесах, все по старинке, но кухня, согласись, отменная и кофе тоже…

Через несколько минут Олаф от души согласился с такой оценкой. Пожалуй, стоит сюда заглядывать почаще — если счет оплатит клиент, естественно… Кстати, а не оплатит ли сегодняшний счет милейший мистер Лаверкрист?

А что, пожалуй, это идея. Обед с доктором Магнусом МакМанусом, экспертом-психологом… Или что-нибудь в этом роде. Пустячок, но приятно!

Воспользовавшись паузой, в продолжение которой Олаф с видимым наслаждением потягивал кофе, Магнус, до сих пор слушавший не перебивая, позволил себе поинтересоваться:

— А что, кстати, связывало этих двух женщин? Нелюдимая полупарализованная Фанни Флакс — и звезда, кумир Дорис Пайк. Странная пара, Олаф, верно?

— Да нет, не такая уж странная, — ответил Олаф, отставляя чашку. — Об этом говорилось и на суде, и я сам проверял. Видишь ли, лет десять тому назад Дорис Пайк получила тяжелую травму позвоночника — я говорил уже, она не признавала дублеров-каскадеров… Лечилась. Долго. И вроде бы успешно. Но потом оказалось, что вследствие травмы начала развиваться опухоль в районе четвертого-пятого поясничных позвонков. Операция — и в результате паралич обеих ног. И — по мнению врачей — необратимый. А это значит — всю оставшуюся жизнь провести в кресле-каталке…

— Как Фанни Флакс? Любопытно!

— Именно так. И вот здесь впервые появляется на сцене некая лечебница в Санта-Нинье.

— Где?

— В Санта-Нинье. А что?

— Да нет, ничего… А как она называется?

— Больница? Госпиталь Добрых Самаритян. Это частная клиника. Небольшая. Сказать, что дорогая, — значит ничего не сказать. Однако… Словом, Дорис Пайк могла себе это позволить. И через полгода она снова на ногах. Там она и познакомилась с Фанни Флакс. Две женщины, почти сверстницы, поступившие в клинику с одинаковым диагнозом. Только в случае Фанни Флакс медицина оказалась бессильной. Обе одновременно покинули клинику, и с тех пор Дорис Пайк все время опекала миссис Флакс. Не то подруга, не то добрая самаритянка…

— Ясно.

— Хотел бы я сказать то же самое… Потому что неясного здесь гораздо больше, чем может показаться. Видишь ли, меня очень сильно смущало полное отсутствие хоть каких-нибудь следов личности хозяйки в квартире Фанни Флакс. И я связался с Федеральным Демографическим Центром. Так вот — Фанни Флакс, уроженки Сиэттла, девяносто пятого года рождения, по их сведениям, никогда не было…

— Что? — Мак-Манус подался вперед, а в глазах его мелькнуло то выражение, которого и добивался Олаф. Если до сих пор он слушал скорее из любезности, из дружеского расположения, то есть в любом случае ради Олафа, то с этой секунды начал слушать для себя.

— Именно. Единственная Фанни Флакс родилась в Сиэттле в пятьдесят — первом. И к тому же приходится родной бабкой Дорис Пайк. По матери. А теперь вопрос: кто же был убит пятого июля в Добни-Хаусе? Фанни Флакс, погребенная в Сан-Франциско в девяносто пятом, на могиле которой я побывал? Или некая неизвестная особа, жившая под ее именем?

— Если ты хотел удивить меня…

— То я это еще сделаю. Потому что главное впереди.

III

Недели две спустя после первого визита Лаверкрист занес Олафу письмо, хотя это скорее была коротенькая записка, напечатанная на машинке. Некто предлагал мистеру Лаверкристу, принимающему столь деятельное участие в судьбе Дорис Пайк, доказательство ее невиновности. Предлагал отнюдь не безвозмездно, естественно.

И вообще, попахивало от этой бумажки чем-то нехорошим-то ли мошенничеством, то ли шантажом…

Как чаще всего случается, на деле все оказалось проще- ни шантажа, ни мошенничества. Маленькому, сломанному и за ненадобностью выброшенному за борт человеку погрезился шанс уцепиться за бревно, обломок, соломинку, черт знает что, словом, — но ухватиться, удержаться, выплыть. Но в то же время за горячечными, насквозь пропитанными ненавистью словами этого человека вставало нечто мрачное, грозное и непонятное — оно то и вынудило Олафа обратиться к Мак-Манусу за помощью, ибо сам Олаф ощутил вдруг мучительное бессилие паралитика, глядящего на утопающего.

Незнакомец просил Лаверкриста прийти в маленькое кафе на пляже Саут-Сендз-Бей- уголке, даже во время уик-энда не слишком людном, и только знание некой фамильной тайны, очевидно, позволяло хозяевам заведения не прогореть окончательно. Тоже мне, горе-конспиратор, подумал Олаф, улыбаясь про себя, нужно начитаться самых дрянных детективов, чтобы выбрать такое место, где можно рассовать добрый десяток агентов, которые запишут любой разговор, заснимут любую передачу из рук в руки, задержат кого угодно… Можно подумать, уединенность- синоним безопасности!

Вместо Лаверкриста на свидание отправился Олаф. За стойкой бара томился хозяин, запыленный, как и бутылки за его спиной; за столиком в углу подремывал над полупустым стаканом пива один из завсегдатаев — судя по всему, рыбак из поселка, у которого в очередной раз сдох дизель на боте, и теперь, потягивая пиво, он оплакивал убытки.

Олаф явился раньше назначенного времени — не намеренно, а просто потому, что не слишком точно рассчитал.

Деваться было некуда, и он успел выпить пару бокалов пива, пока наконец не возник на пороге человек, больше всего напоминавший карикатурного ирландца — этакий Пэдди-пенсионер, настолько ирландский, что просто-напросто не мог оказаться ирландцем. Олаф не был уверен, что дожидается именно его, но на всякий случай демонстративно извлек из кармана номер «Аргуса» с фотографией Дорис Пайк на скамье подсудимых — опознавательный знак, предложенный автором письма. Ирландец направился прямо к нему.

— Мистер Лаверкрист?

Вот тебе раз! Он даже не знает в лицо того, кому пишет! Ну и болван!

— Нет, — коротко ответил Олаф и представился.

— Разговора не будет, — заявил ирландец и совсем было уже собрался повернуться и уйти, но Олаф удержал его.

— Не советую вам уходить, мистер…

— Пэдди О'Мур. Он ко всему еще и Пэдди! С ума сойти можно…

— …мистер О'Мур. Я представляю здесь мистера Лаверкриста и ни в коей мере не представляю полицию. Олаф вытащил из кармана и показал О'Муру запаянную в пластик ксерокопию лицензии. — Как видите, я частный детектив, а значит все, что будет сказано, останется между нами. И если вы действительно можете…

— Могу, — коротко кивнул О'Мур. — Еще как могу. Но — пойдемте, — и он увлек Олафа от стойки на открытую террасу перед кафе.

Все, что делал О'Мур, отличалось какой-то чудовищной поспешностью. Он не шел, а почти бежал, мелко семеня ногами; не ел, а пожирал — так, что Олафу все время хотелось то ли отвернуться, то ли успокоить его, пообещав вторую, третью, четвертую и любую по счету порцию; пил — залпом, забрасывая в себя виски, как таблетку аспирина; и все время говорил, говорил, говорил — Олафу практически не приходилось задавать вопросов.

Его смущало одно: а не придумано ли все это для того лишь, чтоб выманить завтрак? Впрочем, вряд ли человечишка этот при всей своей конченности играет настолько мелко. И — главное — то, что рассказывает он, слишком фантастично, чтобы не содержать правды. Хоть частицы правды. Вопрос лишь — какова эта частица? Ибо если правдиво все — то ситуация хуже, много сложнее и хуже, чем можно было себе представить…

Но, признаться, Олафу все же с трудом верилось, что может на самом деле существовать подобное. Мафия — да, это дело знакомое и понятное; подпольные синдикаты — что ж, никого ими в наши дни не удивишь, уже второй век стали они чем-то до обыденности привычным; наконец, всяческие секретные и полусекретные государственные проекты, где творится черт знает что, и носа туда лучше не совать, как говорится, во избежание… Но здесь все было иначе. Самые обычные учреждения — открытые, благонамеренные, гуманные. Цепочка, скорее даже сеть, многие узлы которой оставались неведомыми не только Олафу, но и О'Муру, хотя тот и имел ко всему этому самое непосредственное отношение. Да что там — мелок он был, этот несчастный ирландец, крохотный винтик гигантской машины, не способный осознать подлинные ее масштабы и цели. Он знал понаслышке, что где-то на севере, в Висконсине, есть Центр экспериментальной медицины и в числе прочих ведутся там разработки, как-то связанные с происходящим здесь, в Госпитале Добрых Самаритян, где он заведует архивом. Слышал от кого-то, будто тут же, в Санта-Нинье, есть еще одно заведение, Интернат имени Флоранс Найтингейл, другой узелок невидимой сети, раскинувшейся над страной. Поговаривали, что в интернате воспитывались «рожденные в колбе» — дети без родителей, появившиеся на свет в результате селекции генетического материала, хранящегося в омываемых жидким гелием гипотермических камерах генотеки, упрятанной где-то в Голубых горах (вот и еще один узелок!). Селекция, генокомбинаторика — и на свет появляются существа с запрограммированными способностями, овеществление мечты евгенистов трех веков… А рядом с ними растут клоны — из единой родительской клетки выращенные копии исходного организма. Это ближе, понятнее, человечнее, наконец. В самом деле: вы бездетны, холосты или бесплодны — неважно, но хотите иметь наследника, и. не просто наследника, такого можно взять хоть из сиротского дома, а свою кровь, свое полное подобие.

Пожалуйста! Оно вырастет, подобие это, из единственной вашей клетки, вырастет где-то там, в Висконсине, где находится загадочный комплекс «Биоклон», затем ребенок попадет в Интернат имени Флоранс Найтингейл, потом вы его усыновите… Все законно, хотя и дорого, чертовски дорого, но ведь не каждому это и предлагают, а тем лишь, кто в состоянии платить… И, наконец, главное. То, что видел О'Мур своими глазами, что происходило перед ним — на бумаге, правда, на магнитной ленте, в кассетах кристаллопамяти, потому что перед ним, скрытым в недрах архива, никогда не являлись живые люди, а лишь информационные склепки их судеб. Это последнее — репликаты.

С ними-то и связана трагедия Дорис Пайк.

Да полно, трагедия ли? Трагедией это стало потом, позже, много позже. И вообще, дорого дал бы О'Мур, чтобы поменяться местами с Дорис Пайк. Не сейчас, конечно, когда сидит она в камере смертников тюрьмы СанДорвард, а тогда, когда впервые приехала она в Санта-Нинью, в Госпиталь Добрых Самаритян.

О начале тернистого пути, приведшего Дорис Пайк в Санта-Нинью, Олаф знал: травма, лечение, казавшееся сперва успешным, потом — неожиданно опухоль где-то возле четвертого-пятого поясничных позвонков, операция, опять же вроде бы успешная, а в итоге — полный паралич обеих ног. Бесконечные клиники, консультации светил медицинского мира… Наконец приговор: «необратимо». И за всеми этими перипетиями ее судьбы зорко следил некто, такой же вот маленький винтик гигантской машины, и сейчас совершенно неважно, как именно звали его — Пэдди О'Мур, Джон Брауп или Эбенезер Смит. Важно, что потерявшая всякую надежду женщина получила вдруг приглашение приехать в Санта-Нинью: «Мы ничего не можем обещать и тем более гарантировать, мисс Пайк, но последние наши исследования в этой области позволяют надеяться…» Конечно же, она поехала. И пошли недели обследования — уже которого по счету в ее мытарствах.

А потом была беседа с главным врачом Конуэем МакИнтайром. И хотя никто кроме них двоих не присутствовал при этом разговоре, представить себе, о чем шла речь, не слишком трудно.

Увы, для мисс Пайк ничего утешительного обследование не принесло. Ее случай — один из тех, когда медицина, даже сегодняшняя, очень многое умеющая, оказывается бессильной. Но… Какое еще может быть «но»? Видите ли, там, где медицина вынуждена развести руками, выступает на сцену иная наука. Какая? Не столь уж важно, это слишком специальная терминология, которая вряд ли сможет сказать что-либо мисс Пайк. Одна из специальных сугубо специальных — биологических дисциплин. Важно иное — она может оказать мисс Пайк помощь. Реальную.

Исцеление? Нет, увы. Но зато мисс Пайк может обрести свою абсолютно точную копию, свое второе я, свой, как это у нас здесь называется, репликат. Мы вырастим его всего за несколько месяцев, точнее-за десять-двенадцать педель. В мир войдет вторая Дорис Пайк, обладающая всей памятью первой на тот день, когда с нее будут сняты нужные данные. Они, собственно, уже сняты — в процессе обследования. Репликат сможет осуществить все творческие замыслы мисс Пайк. Да, конечно, самой мисс Пайк придется уйти в тень. Сменить имя. Потому что ее репликат будет помнить только, что в нашей клинике ей помогли. Вылечили. Иначе ничем не избавить ее — репликат — от комплекса неполноценности. Но ведь для мисс Пайк это все равно будет ее второе «я», это будет как бы она сама. И все, чего добьется репликат, будет успехом самой мисс Пайк… К сожалению, это единственное, что мы в состоянии предложить. Может быть, когда-нибудь…

А пока — увы… Имей болезнь мисс Пайк другой характер — можно было бы, вырастив такой же репликат, но попроще, лишенный личности, памяти, использовать его как донорский материал для пересадки любого органа.

Однако трансплантацией мисс Пайк не помочь. Да, конечно, такое предложение надо обдумать. И все же — это еще одна жизнь, пусть мисс Пайк взглянет с такой точки зрения. Разве не заманчиво — прожить две жизни одновременно? О, конечно же, мы не такие уж добрые самаритяне. Но мы считаемся и с реальными возможностями клиента. Обычно это делается так… Как, неужели мисс Пайк могла подумать, что ей отведена роль подопытного кролика? Репликатов уже немало. О нет, кто они — врачебная тайна. Так вот, обычно с клиентом подписывается контракт. Если он не может позволить себе заплатить всю сумму сразу. Скажем, на десять лет. Или больше — в зависимости от того процента, который Дорис Пайк обязуется отчислять в адрес клиники со всех своих заработков.

Предположим, это будет пятьдесят процентов. Отнюдь не грабеж, что вы! Двадцать пять процентов идет в погашение долга за репликацию, а остальные клиника переводит на имя… словом, то имя, которое выбирает себе клиент.

Конечно, двадцать пять процентов — это не все сто, однако… Ведь репликату нужно жить, и жить достойно своего имени. Хороша будет кинозвезда, живущая более чем скромно… Таким образом, заранее устраняются и любые финансовые недоразумения между клиентом и репликатом. Мудро, не правда ли?..

И вот проходят недели, и в один из дней в палату Дорис Пайк привозят женщину… Нет, теперь уже иначе.

В палату Фанни Флакс (с выбором псевдонима нередко бывает так: первым делом приходит в голову не самое удачное, скажем, имя собственной бабки, но потом уже не переделаешь…) привозят новую пациентку. Мисс Дорис Пайк. С ней была похожая история, но, в отличие от Фанни Флакс, ей смогли помочь. Две женщины, имеющие много общего в характерах, вкусах, взглядах, быстро сходятся…

— Да, — сказал Олаф, — ваш рассказ чрезвычайно интересен, мистер О'Мур. И предположим даже, что я вам поверил. Но чем это поможет Дорис Пайк? Той Дорис Пайк, что дожидается сейчас зомбинга в Сан-Дорварде?

— Святой Брандан! Так я же о том и говорю, мистер Вестман, я же о том и толкую битый час! Ведь психика репликата откорректирована. Чуть-чуть, но откорректирована. Чтобы репликат не смог взбунтоваться против своего… первоисточника. И потому Дорис Пайк не могла убить Фанни Флакс. Просто не могла физически — как вы не можете сейчас взять и взлететь под потолок.

— И вы можете доказать это?

— А то как же? Но не думайте, будто я таскаю доказательства с собой. Они спрятаны в надежном месте. Если мы с вами сговоримся…

— И вы не боитесь, что ваши… добрые самаритяне не погладят вас по головке за такую болтливость?

— А мне уже все равно. Я ушел из клиники. Сбежал. Гореть им вовек в гиене огненной! Я отдал им тридцать лет, тридцать лет за гроши. И отдал охотно, добровольно… Потому что перед нами — мелочью — вешали ослиную морковку. Если с вами что-то случится, фирма лечит бесплатно. Любая трансплантация, любой репликат… Мой дед умер от рака. Мой отец умер от рака. Теперь пришел мой черед. И что же? Меня надули. Будь они прокляты, как они меня надули! Ну и я их надул. Я сбежал. И ваши деньги нужны мне для того, чтобы… Нет, не лечиться, конечно, это бессмысленно, я знаю. Но по-человечески прожить оставшееся. Полгода, год — от силы. Но — как хочу, мистер Вестман. И плевать мне на них! Я сумею удрать туда, где они меня не найдут. И прожить спокойно. Есть и пить — что хочу. Спать где хочу и с кем хочу.

— Хорошо, — кивнул Олаф. — Это ваши проблемы, мистер О'Мур. Но я должен видеть доказательства. Своими глазами. Чтобы убедиться, насколько весомы они для суда. И если они окажутся таковы — что ж, мой клиент заплатит вам. Это я гарантирую.

— Прекрасно. Тогда — завтра. Только не здесь. Скажем… В верхнем баре «Амбассадора». В три.

IV

— Где же документы? — требовательно спросил, подаваясь вперед, Мак-Манус. — Показывай!

— Рад бы… — развел руками Олаф. — Вечером того же дня Пэдди О'Мур выбросился из окна своего номера в «Амбассадоре». Одиннадцатый этаж…

— Добрые самаритяне?

— Трудно сказать. Может быть. Он сильно недооценивал их, это ясно. Такая организация, существуй она на самом деле, должна быть если не всеведущей и вездесущей, то около того. Но, возможно, он просто решил выйти из игры. Без посторонней помощи. В его состоянии…

— Ты пробовал докопаться?

— Пытался. Но я не в ладах с тамошней полицией. У лейтенанта Файруэлла шерсть встает дыбом при одном моем имени.

— И ты сдался?.

— Отступил, скажем там. У меня ведь нет гарантий, что вся история — не плод больного воображения О'Мура… И решил посоветоваться с тобой.

Олаф не первый раз прибегал к помощи могучего компьютера, скрытого под черепной коробкой Мак-Мануса.

Со стороны, возможно, такой альянс и мог показаться странным — частный детектив и профессор-антрополог. Но Мак-Манус не был заурядным ученым. И не только в том смысле, что как ученый он был незауряден, — это само собой. Но к тому же он обладал феноменальной памятью, острым мышлением и искренним интересом к любым загадкам- будь то поиски снежного человека или раскрытие какой-нибудь криминальной истории, на которой многие уже сломали себе зубы. Более того, Олаф был одним из немногих, кто знал, что за псевдонимом Эллери Стаут, которым был подписан не один десяток нашумевших детективов, скрывался на самом деле Магнус Мак-Манус.

Он был вхож в самые неожиданные крути, обладал самыми непредсказуемыми связями, и потому их союз с Олафом Вестманом, постепенно превратившийся в дружбу, был вполне естественным и органичным. В наиболее сложных случаях, когда Олаф готов был уже спасовать, он превращался просто в руки, управлял которыми мозг МакМануса. И при этом в Олафе не возникало даже тени зависти, такое положение не порождало у пего даже намека на комплекс неполноценности, потому что… Нет, не мог он рационально объяснить, почему. Потому, что это был Магнус. И все тут.

— Плохо, — помолчав, констатировал Магнус.

— Сам знаю.

— Очень плохо, — медленно повторил Мак-Манус. Видишь ли, Олаф, похоже, что все рассказанное тебе О'Муром — правда.

— Правда?

— Я не случайно переспросил, когда ты впервые упомянул о Санта-Нинье. Не впервые всплывает это райское местечко… И Интернат имени Флоранс Найтингейл тоже упоминался… Было года три-четыре назад такое… Тебе ничего не говорят фамилии Крайнджер и Хотчич?

Олаф добросовестно порылся в памяти.

— Нет.

— Была статья Эллен Хилл в «Инкуайер». Об этих двоих и об этом самом интернате. Сенсация! Но… Все както тихо и незаметно увяло. Опытной рукой было сделано, чисто, аккуратно. Так что, друг мой, ты вышел на чужие следы. И горячие. Будь у нас документы О'Мура… Да и то не уверен.

— Так что же, лапки задрать?

— Зачем? Ты знаешь теперь, что Дорис Пайк не могла убить. И хотя на сегодня это недоказуемо — это уже немало. Остается найти подлинного убийцу. Ведь твое дело — защита Дорис Пайк, не так ли?

— Так. Но где искать, Магнус? Я переворошил все. Никакого третьего, неизвестного, в этом деле нет.

— Нет… — протянул Магнус. — Нет… Ну и правильно, что нет.

— То есть?

— Господи, Олаф, но сколько же можно бродить с завязанными глазами? Сними ты повязку, черт возьми!

Приложил-таки его Магнус. И, возможно, за дело. Но — легче-то не стало!

— Я бы и рад, Магнус, но как?

— Если А не может быть убийцей В, а С не существует в природе, то логично предположить…

«Где были мои глаза», — подумал Олаф…

— Ты хочешь сказать?..

— Да.

— Фанни Флакс? Но зачем, почему?

— Это как раз просто. Даже слишком просто. Но только сейчас нам нужны не психологические изыски. Нам нужны доказательства. Согласен?

— Еще бы.

— А вот с этим дело у нас обстоит худо. Из рук вон худо. Не задевая наших добрых самаритян, доказать существование двойника Дорис Пайк невозможно. А ведь только наличие двойника объясняет все. Пожар нужен был не для того, чтобы замести следы преступления. Ведь его трактовали именно так. И я сначала думал о том же. И еще о том, что преступнику не повезло пожарники приехали слишком быстро, труп не успел сгореть. Но ведь этого и не требовалось! Преступнику удалось все, чего он добивался: труп стал неузнаваемым, никто не нашел бы сходства в чертах Фанни Флакс и Дорис Пайк. А обгоревшие пальцы не давали возможности установить идентичность отпечатков. И керстограммы в мажордоме были уничтожены как свидетельство полной идентичности их голосов. Так что, положа руку на сердце, я не представляю себе, как пробить стену улик, воздвигнутую Фанни Флакс. Если только-нам не поможет чудо…

— Ну, с чудесами в наш век небогато… Если не говорить о чудесах науки.

— Чудеса науки? — Магнус задумался. — Постой-ка… Черт возьми! Слушай, Олаф, что важнее: буква или дух?

— Не понимаю. — Хорошо, сформулируем иначе: торжество справедливости или способ, которым она восторжествует?

— Справедливость, конечно, — чуть пожал плечами Олаф. — Ради справедливости я могу поступиться совестью. С ней я сговорюсь. Но что ты задумал?

— Подожди немного, — сказал Магнус, — я сейчас.

Он вернулся в кабинет минут через десять — довольный донельзя, улыбающийся, хлопнул Олафа по плечу:

— Ну, давай расплачивайся — и вперед. К чудесам науки и техники.

V

Назвать скорость, с какой примчался Лаверкрист, рекордной- значило ничего не сказать.

— Вы гений, мистер Вестман, клянусь! — чуть ли не закричал Лаверкрист, едва оказавшись на пороге кабинета Олафа.

Олаф улыбнулся.

— То есть?

— Губернатор подписал месячную отсрочку.

— Прекрасно.

— И Айрин утверждает, что пересмотр дела гарантирован и что Дорис будет освобождена за отсутствием состава преступления не позже чем через две недели.

— Что ж, я был бы последним идиотом, если б не согласился с миссис Даблуайт, — снова улыбнулся Олаф.

Айрин Даблуайт была адвокатом Дорис Пайк, и не далее как четверть часа назад Олаф имел с ней весьма основательную беседу по телефону, беседу, закончившуюся к обоюдному удовлетворению.

— Мистер Вестман, вы сказали, что полиция обнаружит дневник Фанни Флакс, — и полиция нашла его. Вы сказали, что на этом основании можно будет добиться отсрочки, — и отсрочка подписана. Но…

— Что?

— Что там, в дневнике? Вы знаете?

— На что бы я годился, если б не знал?

— Значит, это вы первым нашли дневник?

— Конечно.

— Тогда при чем здесь полиция?

— Видите ли, мистер Лаверкрист, всегда лучше, если улики находит сама полиция. Правда, иногда ей приходится подсказывать — что ж, для того и существуют такие, как я.

— И спасибо вам за это! Но… Скажите… Айрин еще не видела дневника, она только говорила с инспектором Древверсом, и он заверил ее… Что там, в дневнике?

— Вы хотите знать это? Зачем? Разве не главное для вас — жизнь Дорис Пайк? Какое вам дело, мистер Лаверкрист, зачем и почему решила покончить с собой незнакомая вам больная женщина?

— Но ведь это касается Дорис… И к тому же — я должен знать это. В конце концов, для меня это и профессиональный интерес…

— Ах так, — Олаф постарался виду не подать, несколько ему противен такой поворот. — В сущности, после того как аутентичность текста установлена экспертизой и свидетельскими показаниями…

— Как?

— Видите ли, мистер Лаверкрист, Фанни Флакс уничтожила керстограмму своего голоса, заложенную в мажордом, как, впрочем, и все остальные. Но не бывает идеальных преступлений. Она забыла о своей машине. Знаете, такой специальный форд-универсал для инвалидов, куда можно въехать сзади на кресле-каталке и зафиксировать ее на водительском месте. Часть команд в таких машинах подается голосом. Уничтожить керстограмму в машине миссис Флакс забыла, как полиция забыла машину проверить. И мисс Зайак сразу же узнала голос Фанни Флакс. Так вот, поскольку аутентичность текста не вызывает никаких сомнений, инспектор Древверс, я думаю, предоставит в распоряжение адвоката копию. Вы сможете с ней ознакомиться — дня через два-три.

— Только? А раньше?

— Раньше? — Олаф задумался. А черт с ним, решил он вдруг, в конце концов, он немногим рискует. Зато любопытно будет посмотреть… — Что ж, можно и раньше.

Он подошел к маленькому стенному сейфу, достал оттуда коробочку стандартный сафьянопластовый футляр для кассет кристаллопамяти. Несколько секунд Олаф подержал футляр в ладони, потом повернулся и протянул его Лаверкристу. — Прошу. Только учтите — копию я снимал на свой страх и риск. Так что помалкивайте об этом, идет?

— Конечно! — Лаверкрист схватил футляр, раскрыл.

Зеленый кристалл искристо вспыхнул в солнечном луче. — Я могу воспользоваться вашим кристаллофоном?

— Пожалуйста.

— Хотя нет, постойте. Это… Это надо отметить. Нет-нет, по-настоящему мы отметим потом, вместе с Дорис. А сейчас — давайте мысленно выпьем. За ваш успех и за…

— Ну зачем же мысленно, — перебил Олаф. Высокопарные излияния Лаверкриста раздражали, но вместе с тем занимали его. Он подошел к бару, открыл.

— Что вы предпочитаете, мистер Лаверкрист?

— Джин, если не возражаете.

Хоть что-то мужское в этом человеке! Даже странно — он должен бы предпочесть какую-нибудь коктейльную бурду… Олаф плеснул в стаканы на два пальца «гордона», добавил горького индийского тоника.

— Прошу.

— Мистер Вестман, когда я впервые шел к вам, у меня не было даже тени надежды. Все кончено, считал я, и хотел лишь успокоить совесть, чтобы знать, что сделано все, не упущен ни малейший шанс, самая ничтожная вероятность. Мир казался мрачным и безнадежным. Потому что из него уходила — навек, а это страшное слово, клянусь, Дорис. Ее красота. Ее обаяние. Ее талант. Вы даже представить себе не можете, что это такое — талант Дорис Пайк. Ее дар перевоплощения. Дар понимания… Я писал для нее тринадцать лет. Все лучшее, что я сделал, — было для нее. И теряло без нее смысл. Вы не просто вернули мне Дорис, женщину, которую я люблю, вы вернули мне смысл и цель жизни, мистер Вестман! И я хочу выпить за вас, маг и волшебник!

Ну и ну, подумал Олаф, вот это фонтан! Однако он выпил и, поставив стакан, стал смотреть, как Лаверкрист чуть подрагивающими от волнения руками вставляет зеленый синтетический камешек в гнездо кристаллофона.

— Действуйте, — сказал Олаф Лаверкристу. — А я с вашего позволения покину вас ненадолго.

Сценарист молча кивнул.

Когда сорок минут спустя Олаф вернулся в свой кабинет, Лаверкрист сидел перед кристаллофоном. В руке у него был пустой стакан, а рядом стояла бутылка «гордона», позаимствованная из бара Олафа. Бутылка была уже на треть пустой. Вот и доверяй этим писателям, подумал Олаф, внутренне улыбаясь. Всякую восторженность с Лаверкриста как рукой сняло.

— Это… правда, мистер Вестман? — медленно спросил он, не поднимая глаз.

— Что именно? — поинтересовался Олаф, сделав вид, что не понял. Играть-так играть до конца.

— Эта больница… Двойники… Моя Дорис — чудовище Франкенштейна?!!

— Ну уж и чудовище… А в остальном, по-видимому, правда.

— Боже мой… — Лаверкрист налил себе, выпил залпом. — Если бы я знал, если бы я только знал…

— И что было бы? Вы не стали бы спасать Дорис Пайк?

— Спасать? Нет… То есть, да. Конечно, стал бы. Но… С ума сойти!..

Лаверкрист встал.

— Чек на столе, мистер Вестман. Вы свое дело сделали. Спасибо. Я выписал на двадцать пять тысяч, а счет за расходы пришлите, я оплачу. Да… А вот как теперь жить?..

Олаф долго смотрел ему вслед. Вот так-то. Маленький зеленый камешек оказался пробным камнем. И со всей безжалостной очевидностью продемонстрировал, кто чего стоит.

Чего стоит этот… король киносценаристов, например.

Он мог любить Дорис Пайк, восхищаться ею, а стоило ему узнать — и притом вот так, из исповеди женщины, которая вполне могла оказаться душевнобольной, например, — узнать, что Дорис Пайк человек, но не рожденный женщиной, и она сразу же стала для него чудовищем Франкенштейна. Киноштамп. И все кончено. Как, оказывается, это просто!..

Или чего стоит Магнус. Наверное, ему это тоже далось непросто. Сложнее даже, чем Олафу, потому что плох тот частный сыщик, которому ни разу не доводилось вступать в конфликт с законом. В конце концов, сколько раз проникал он в чужие дома без благословения прокурора или выуживал из человека сведения вопреки пятой поправке к конституции… Магнус — иное дело… И тем не менее именно ему первому пришел в голову этот фокус воспользоваться тем же оружием, что Фанни Флакс.

В который уже раз Олаф внутренне содрогнулся, пытаясь представить себе путь, приведший Фанни Флакс к преступлению. Сколько же ненависти должно было скопиться в ее душе! И то сказать — десять лет в кресле на колесах. Потеряно все — слава, любовь, преклонение, которым была она окружена, даже собственное имя, наконец. Но и с этим она бы смирилась, претворись в реальность тот мираж, которым поманили ее в Госпитале Добрых Самаритян. Если бы смогла она вести по жизни, наставляя и подобно богу лепя из глины образ и подобие свое, ту, новую Дорис Пайк! Но в этом не было нужды.

Ведь не только весь талант, но и опыт, все знания и умения унаследовала от нее Дорис Пайк. И в жизни новоявленной Дорис Пайк не было места для Фанни Флакс, не продолжением, дочерью-сверстницей которой она стала, а заменой, полным аналогом. И Фанни Флакс оставалось лишь со стороны наблюдать, как постепенно становится ее двойник всем, чем могла бы стать она сама. Десять лет смотреть на чужой успех и думать: «Это могла быть я!..» И вот-итог. Самоубийство, самоубийство, продуманное и артистически, исполненное, — талантлива, талантлива была Дорис Пайк, Фанни Флакс или ее еще назвать! — превратившееся по сути дела в убийство, ибо неумолимо должно было повлечь за собой казнь Дорис Пайк. И еще вопрос, что лучше — пуля «люггера» или высокогуманный зомбинг, триумф психотехники XXI века.

Но при всей своей артистичности Фанни Флакс не могла предусмотреть всего. Того, например, что ситуацию можно вывернуть наизнанку, что полное подобие Фанни Флакс и Дорис Пайк можно использовать для создания доказательства невиновности Дорис.

Именно создание: тридцать один час провели они втроем — Олаф, Мак-Манус и один из бесчисленных его приятелей, Джерри Новак, аттестованный Магнусом как лучший звукооператор если не континента, то уж Ю-БИСИ наверняка. Тридцать один час в маленькой облицованной мягкими панелями, словно палата для буйнопомешанных, студии. Слава богу, что Дорис Пайк была актрисой и из множества фонограмм ее ролей можно смонтировать практически любой текст! В том числе — исповедь Фанни Флакс. Славный удар по добрым самаритянам!

С покойницы взятки гладки, ее уже не постигнет судьба Пэдди О'Мура. Дорис Пайк лишь привлечет к себе еще больше внимания, получит дополнительную рекламу, которая и не снилась никому из ее коллег. И если рядом с ней будет человек, способный внушить, что ничем не отличается она от остальных людей, что судьба ее, может быть, исключительна, но отнюдь не чудовищна, — что ж, тогда и за нее можно быть спокойным. Лаверкрист, правда, на такую роль не годится, но… Посмотрим.

Не заботили Олафа и добрые самаритяне. Пусть ими занимается Магнус, если уж ему это необходимо. В конце концов, прогресс чуть ли не каждый день подсовывает нам все новые и новые свои данайские дары. Позавчера это была нейтронная бомба, вчера — зомбинг, сегодня — репликаты добрых самаритян, и кто знает, что принесет с собою завтрашний день. Мир усложняется, и никакими силами нельзя превратить вечное его движение в мертвую неподвижность остановленного мига. Есть лишь один способ решать любые проблемы в этом движущемся мире — оставаться человеком, действуя в ладу с собственной совестью. Если совесть Магнуса требует битвы с самаритянами-что ж, пусть его. И если нужна будет ему помощь — Олаф встанет с ним плечом к плечу. С самого же Олафа пока достаточно одного — честно выполнить свой долг. И когда. Дорис Пайк покинет степы СанДорварда, он будет вполне удовлетворен. На сегодня.

А завтрашние проблемы и решать надо завтра.

А сейчас надо было еще подкинуть кассету кристаллопамяти в тайник, обнаруженный в свое время Олафом при повторном осмотре квартиры Фанни Флакс. Полиция прохлопала его, иногда и такое случается, но в то время это казалось неважным, и лишь теперь оказалось, что и тайнику отведена своя роль. Предстояло и заложить керстограмму в командный механизм машины Фанни Флакс — самое простое дело, потому что машина преспокойно стояла в подвальном гараже Добни-Хауса, а керстограммой могла послужить любая фраза, произнесенная голосом Дорис Пайк. И, наконец, последнее — звонок инспектору Древверсу. Бедняга придется долго ломать голову, чей мелодичный женский голос сообщил о существовании тайника в квартире Фанни Флакс и посоветовал поинтересоваться его содержимым, но вряд ли придет ему в голову мысль поинтересоваться об этом у почетной миссис Мак-Манус… Вот, собственно, и все.

Хотя нет, осталось еще кое-что. Олаф подошел к столу и набрал телефонный номер. Лео Коллинз, заведующий отделом хроники «Аргуса», откликнулся сразу же.

— Лео, — сказал Олаф, — у меня к тебе маленькая просьба.

— Пожалуйста, старина, — радушно пробасил тот. — Ты самый честный из поставщиков информации, когда не молчишь. В чем дело?

— Я сказал тебе вчера, что дело Дорис Пайк будет пересмотрено…

— Было. С меня причитается. — …так вот, когда узнаешь точно, в какой день ее выпустят, — свистни мне. Договорились?

— И всего-то?

— Точно.

— Будет исполнено.

— Спасибо, Лео. И еще надо будет купить цветы.

VI

Дорис сидела на койке и сосредоточенно научала себя.

Зеркала в камере не было — еще бы, не дай бог, заключенный разобьет его и, осколком вскрыв себе вены, уйдет таким образом от уготованной ему казни. Поэтому она рассматривала свои руки, ноги — так, словно играла в очередном научно-фантастическом фильме космического пришельца, разум которого вселился в тело земного человека и теперь постигает новую оболочку.

Но она не постигала — прощалась. Смотрела и не могла насмотреться на собственное тело, которое останется жить, когда ее, Дорис Пайк, уже не будет на свете.

Как-то не укладывалось это в сознании — зомбинг.

Древнее африканское поверье о зомби — мертвецах, оживленных темным колдовством, покорно выполняющих волю своего повелителя, — обрело ныне страшную реальность.

Исчезает память, душа, сознание — можно называть это как угодно, но за любыми словами скрывается то, что делает человека человеком. Говорят, это совсем не больно. Кто может знать? Ведь память исчезает вместе с человеком… Магнитные импульсы, градиенты, гауссы — ей приходилось слышать всю эту тарабарщину в связи с зомбингом. Но разве важно — как? Важно, что ее тело, прекрасное, тренированное, с пластичными, отточенными движениями, станет телом идиотки. Младенчество в сорок три года — что может быть страшнее?! И даже новейшими ускоренными методами к пятидесяти его, это тело, смогут обучить лишь настолько, чтобы женщина, феникс, возрожденный из пепла Дорис Пайк, смогла обслужить себя и, может быть, выполнять какую-то примитивную, не требующую квалификации работу…

Уж лучше бы унести свое тело с собой в могилу, как в прежние времена, чем отдавать его на такое поругание!

Дорис Пайк сидела, рассматривая свои руки, пошевеливая узкими, тонкими пальцами, когда за ее спиной беззвучно отворилась дверь и на пороге, улыбаясь, появилась Айрин Даблуайт. Адвокат дважды окликнула Дорис, чтобы вырвать ее из состояния углубленного и полубессмысленного созерцания, в которое она была погружена.

Дорис слушала, но ей все время казалось, что в воздухе бессмысленно витает великое множество слов. Слова, слова, слова… Зачем быть такой многословной, Айрин? «Отсрочка», «пересмотр»… Похоже, в этом был какой-то смысл, может быть, даже очень для нее важный, но Дорис никак не могла его постичь. Она чувствовала, что у нее нет сил ни на что-ни радоваться, ни скорбеть.

Душа ее была выжжена, словно луг после пала.

И Дорис не приходило в голову, что зола лишь удобряет почву для всходов новой весны.

Content

Лайне Глэдис
ПРОБНЫЙ КАМЕНЬ