Онколига

Алексей Шерстобитов

В ОСНОВНОМ ОСНОВАНО НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ

Моей маме, моему дедушке, Екатерине Козловой, каждому из миллионов чад Божиих в мучениях сгоревших в отчаянной схватке, и разделившим с ними тяжесть участи онкологии, посвящается.

«Последний же враг истребится — смерть»

(1 посл. Коринфянам св. ап. Павла Гл.15 ст. 26)

«Претерпевший же до конца спасется»

(Евангелие от Матвея Гл.24 ст.13)

Консультант по медицинским вопросам Марина Шерстобитова

Редактор Марина Шерстобитова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Так получилось, что крайний день очередного свидания, в колонии строгого режима, с супругой Мариной, чуть ли не весь прошел в разговорах об онкологии и людей, захваченных врасплох этим страшным, коварным, беспощадным недугом. Вопроса онкологии мы коснулись не в первый раз — тема животрепещущим нервом затрагивала обе семьи, теперь слившихся в нашем браке. Еще год назад, я понял своей неравнодушности к этому несчастью, настигающему треть населения нашей Родины. Треть! А что мы об этом знаем?!

Марина не первый год работает волонтером в «Онколиге» — фонде, помогающем этим бойцам со смертельным кровожадным врагом. Ужасно, но эти люди в большинстве своем часто предоставлены самим себе, не окружены заботой, как скажем ВИЧ-инфицированные или те же наркоманы, кареты скорой помощи к двум последним категориям граждан, как на пожар, сторонясь изо всех сил первой; онкострадальцы урезаны в заботе государства — часть бюджета, выделяемая на онкологию, а тем более доходящая до болящих и помощь им, вообще несравнима с суммами, почти бесполезно «зарываемыми» в наркоманской теме, а ведь в отличии от Вич-инфицированных, подавляющую часть которых составляют люди с нетрадиционной половой ориентацией и наркозависимые, то есть сделавшие выбор в сторону своих заболеваний сами, онкобольные — пораженные, можно сказать «со спины» или «из-за угла», предательским организмом, растущем в человеческом, паразитируя, разрушая, истязая беспричинно, нелицеприятно, с индивидуальным подходом.

Почему к ним относятся так же, как эта болезнь, и чиновники от медицины, само общество, молчит литература, а некоторые «наиболее талантливые» предлагают создать резервацию для этих, таких же, как и остальные, рабов Божиих, выбивающихся из сил, остается загадкой с позиции разума, морали, нравственности, милосердия.

Господь не поразил этим недугом даже библейского «многострадального Иова», проведя его через многое другое, позволив врагу роду человеческому довести его почти до самого печального, без преувеличения, изуверского конца, после воздав по вере и делам страстотерпца. Эта же болезнь заводит страдальцев еще дальше: когда пораженный онкологией замучен настолько, что решает, будто это конец, на самом деле — это только начало!

Ужасны и страдательны ступени возрастания и развития внутри человека этого врага, сопровождающиеся уменьшением желаний этих людей — с восхождением по этой лестнице, они научаются любить жизнь настолько, что способны отказаться от нее, совершенно мучительной, совсем, ради нескольких минут прежней здоровой, но быстро одумавшись, продолжают осознавать: сегодняшнее их положение нельзя назвать жизнью, и, как ни странно, при этом они живую более полноценной, с точки зрения духовности, нежели здоровые, хотя, в отличии от них, и желают ее скорейшего окончания!

Когда вначале приходит понимание опасности прежнему образу жизни, идиллии истории любви родителя с чадом, супруга с супругом, прочего, первая реакция: «Ну где же Бог?!», после, почти всем становится очевидно, что Господь никуда не исчезал, напротив приблизившись вплотную, но отчаяние старается изо всех сил отвернуть страдающего испуганного человека от Создателя, — это, как раз тот момент, когда Он поднимает больного на руки. Вспомните себя в детстве, когда родитель пытался поднять своего ребенка на руки, чтобы успокоить его, но тот, изворачиваясь, ведомый непонятными для взрослого желаниями детского эгоизма, следует пути не любви, а страсти!

Почему так, почему начинает рушиться мир сразу нескольких людей, почему мать не может вырастить свое дитя, уходя, оставляет его в этом мире в одиночестве; почему Господь, сначала, дарует любовь, а потом забирает к себе одного из влюбленных; почему умирают дети, а не те, что среди человеков славятся непорядочностью, злобой, жадностью, властностью, те, кому бы по идее и нужно покидать эту жизнь такой мучительной смертью, но уходят достойные жизни, а обуянные страстьми и безобразиями наслаждаются своей никчемной жизнью долго и почти безболезненно?! Сие кажется не понятным с первого взгляда, так же, как невероятно моментальное полное и адекватное восприятия новости об этой болезни, как милости Божией, о которой мечтают настоящие монахи, доходящие в своих молитвах до просьб взять на себя такую ношу вместо других, кому предназначено в планах Проведения Господнего.

Эта тема бесконечна, пугающая настолько, что люди, еще здоровые боятся касаться ее даже в мыслях, с ужасом начиная верить, будто касание хотя бы мыслью самой темы, может привлечь этого беспощадного врага к их пышущему здоровьем телу…

По обыкновению, после окончания свидания, охваченный печалью вынужденного, хоть и временного, расставания, я посетил лагерную церковь, очередь молитвенного правила дошла до молитвы об усопших. Поставив зажженную свечку перед Распятием, про себя начал перечислять упокоившихся рабов Божиих. Уже окончив, почему то не смог оторвать взгляда от пробитых гвоздями насквозь ног Спасителя, его распятые руки, будто стремились обнять меня, кровь, капая, стекала к земле — я, как и мои предки, из праха земного, омытого этой святой кровью, виновник этой жертвы! И тут меня осенило, спастись можно, лишь через покаяние! Мы хорошо знаем этот единственный путь, но зная, не принимаем настолько, что бы полностью отдаться Создателю…

После покидания этого временного мира, каждого ждут мытарства, но есть некоторые из нас, удостоившиеся их еще при жизни. Они страшны и длительны в очевидном начале вечной жизни, пока душа человека еще без нового тела, и уже рассталась с прошлым. Никто не может точно сказать, в чем они заключены, нам не дано знать доподлинно, одно ясно — таких страдании, как там, земля не видела, но мы можем спросить у избранных мучеников, каковы они здесь? По сравнению с безвременьем они краткосрочны, потому что краткосрочно и само путешествие любого родившегося в этом мире. Если помочь этим больным, проходящим мытарства здесь, то они обязательно помогут вам там — молитва каждого из них станет не медом на ваши раны, а тем, бесценным, не хватающим весомым довеском к добрым, богоугодным делам, что зачитываются вашим Ангелом в противовес обвинениям бесов.

Можно в это не верить, можно даже быть убежденным, что вас минует чаша сия — пусть так, но почему тогда почти все из этих несчастных не становятся воплощением зла от своих невероятных испытаний и переживаний, не злятся на мир, но сопереживают даже маленькому котенку, не имеющему чем язык омочить, почему ценя каждую минуту, тратят ее не на насаждения, а на созидание, почему в них не копится, вполне заслуженная, ненависть к медицинским чиновникам, часто отказывающим им в полной и адекватной помощи, не понимающих их, остающихся, после их ухода, жить, хотя вряд ли этого своим ничтожным и бесполезным существованием заслуживают? Есть, конечно, исключения, но они лишь подтверждают написанное.

Почему именно об ушедших мы понимаем, говоря в сердцах: «отмучился», о чем говорим, тем самым утверждая, что для покинувшего этот несправедливый мир, этот «уход» стал не только окончанием мук, но продолжением существования, чему мы интуитивно, почти неосознанно радуемся в своем сердце, вдруг, явственно ощущая его местоположение в нашей груди? Потому что души вечны, и еще у живых, не загрубевших сердцем, они способны ощущать радость спасенной души, чем перешагивают рубеж страха и о своем будущем, которое обязательно, рано или поздно ворвется в очевидное Вечности, покинутое зачем-то ненадолго.

Мы не можем не чувствовать это беспокойство перед самой кончиной умирающего, бывает так, что страх его настолько велик, что передается нам, как только мы осознаем происходящее на наших глазах, расставание души с телом, мы и сами ощущаем всплеск отчаяния, будто визг косы этого перехода — всего то промежутка времени и не более, разрезавшей соединяющую их плевру.

Отчаяние, возникающее у души усопшего, благодаря нечистоте совести — ибо все грешны, передается нам, как предупреждение по милости Создателя — покайтесь, искупляйте созидая, чтобы не отчаиваться так же! Но не так у тех, кто боролся с этим отчаянием, повязанный метастазами, изрытый миазмами, обессиленный химиотерапией и облучением, они, преодолев отчаяние этого перехода, спокойно переходят из одного мира в другой, отчистив в покаянии свою совесть; наши души спокойны за них так же, как и они за себя, каждый из них — подтверждение беспочвенности наших сомнений в очевидном будущем; каждый из них пример ответа на вопрос «Что делать?» — дорогу осилит идущий, Царствие Небесное силою берется — лишь раскаявшийся способен искупать в боли и страдании, становясь справедливым и милосердным даже в изнеможении к другим, даже здоровым, служа им часто не понятым примером; каждый из них — это картина вопиющего к здоровым: храните, что имеете, благодарите за данное вам, любите, ибо не знаете, что теряете!..

Я смотрел на капающую кровь Спасителя, каждая, пронизывая насквозь утаскивала тысячи моих согрешений, и пролетая насквозь звенела разбивающимся о Вечность: «КАЙ-СЯ! КАЙ-СЯ! КАЙ-СЯ!», но только каяться, значит, оставаться на месте!

Я начал перечислять имена усопших, «отодвинул» в сторону убиенных своими руками, ибо ни погибли от пули, из оставшихся, оказывается, тридцать процентов проходили «мытарства» здесь на земле…, значит, один к трем, что и каждый из нас последует их пути — это должен осознать каждый прочитавший эти строки еще здоровый, и каждый прочитавший уже занедуживший.

Вспомните о своих друзьях и родственниках, поставив их в ряд, последним займите место среди них, теперь рассчитайтесь на «первый, второй, третий»…, кто знает, каким номерам придется сделать шаг, вступив на стезю страданий… Помните и молитесь!..

Вам, кто не успел прочитать и ушел, кто прочитал и готовится покинуть этот мир, кто прочитал и помог уходящим, посвящается!

Здесь можно найти друзей и помощь

Фонды и организации помощи и поддержки онкобольных:

Взрослые:

Фонд «Подари жизнь» — https://podari-zhizn.ru

Фонд «АдВита» — http://advita.ru/

АНО «Онколига» — http://onkoliga.ru

Благотворительный Интернет-фонд «Помоги. орг» — http://www.pomogi.org/

Фонд помощи хосписам «Вера» — http://www.hospicefund.ru/

Фонд борьбы с лейкемией — https://leikozu.net/

Детские:

Благотворительный фонд «Жизнь» — http://www.deti-life.ru/

Благотворительный фонд «Настенька» — http://www.nastenka.ru/

Благотворительный фонд «Счастливый мир» — https://blagotvoritelnyi-fond.ru/

Благотворительный фонд Константина Хабенского — http://bfkh.ru/

Благотворительный фонд имени Арины Тубис — fondarina.ru

КНИГА ПЕРВАЯ

СВЕДЕННЫЕ СТЕЗИ

«Если человека нельзя вылечить — это не значит,

что ему нельзя помочь!»

(Нюта Федермессер — врач-онколог)

КОНСТИТУЦИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

СТАТЬЯ 41

— Каждый имеет право на охрану здоровья и медицинскую помощь. Медицинская помощь в государственных и муниципальных учреждениях здравоохранения оказывается гражданам бесплатно за счет средств соответствующего бюджета, страховых взносов, других поступлений.

— В Российской Федерации финансируются федеральные программы охраны и укрепления здоровья населения, принимаются меры по развитию государственной, муниципальной, частной систем здравоохранения, поощряется деятельность, способствующая укреплению здоровья человека, развитию физической культуры и спорта, экологическому и санитарно-эпидемиологическому благополучию.

— Сокрытие должностными лицами фактов и обстоятельств, создающих угрозу для жизни и здоровья людей, влечет за собой ответственность в соответствии с федеральным законом.

СТЫНУВШАЯ КРОВЬ

«Господи милостивый, дай мне спокойствие, научи меня принять то, что я не в силах

изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить и мудрость отличить

одно от другого! Буди милостив мне

грешному! Да будет сие во славу Твою, во

спасение мое, по бесконечному милосердию

твоему, и да будет воля Твоя во веки веков

Аминь!»

— Сестренка, ради Бога…, закройте форточку… — Через силу, стараясь произнести, как можно четче, выдавил из самых глубин, пересиливающих остатки здоровья, страданий совершенно лысый, будто сделанный из серовато-розовато фарфора, мужчина. Опущенные книзу, отяжелевшие верхние веки, прикрывали вымотанный безысходностью взгляд некогда светло — ореховых глаз, не выглядевший при этом волооким, скорее, обескровленным, обездвижимым, прозрачным настолько, что сквозь них просматривался холодок, давно уже «вживавшейся» в его тело, смерти.

Ни один тонко чувствующий человек не способен перенести запросто такого взгляда, оставшись наедине с таким больным, тем более, не обратить внимание на еле слышные стоны.

Совершенное обездушивание и бесчувствие, присущие, некоторым занимаемым не свои места в онкологических диспансерах, клиниках, центрах, медиков, заеденных своими проблемами, своими переживаниями, часто безденежьем, не редко безвыходностью, легли в основание фразы, ставшей ответом:

— Пятьсот рублей…, и я еще и пледик принесу… — Лицо Михалыча нисколько не поменялось, лишь мертвеющий взгляд заблестел, затеплился, глаза улыбнулись, как-то изнутри, на что способны, только совершенно лишенные сил, но полные духом, люди. Мужчина вздохнул, как смог и выдохнул:

— СпасиБог…, лучше сберегу… — «Урод! Сэкономит он! Копейку ему жалко! Пол рожи уже сгнило — одни зеньки и язык, через щеку вываливатся, зубы в оскале, а все экономит… — ссс-беее-реее-гууу… — тьфу!» — медсестра сжала зубы, чтобы не повторить это вслух, но немотивированная злоба все равно выпирала, да и вонь, исходящая от больного уже порядочно достала:

— От тебя воняет, как от помойки, терпи уже! Ты думаешь, что один, а вас таких еще тринадцать на сегодня записано… — И уж совсем прорвало:

— И вообще, кто вам…, какого вы сюда ходите?! И нам жить мешаете, и себя мучаете! Ну вот не боролись бы вы с этой заразой, давно спокойно бы на тот свет отправились бы и все… Детям квартиру бы оставили, а так все на лечение ж наверняка ушло — а на хрена?! Все равно сдохните!..

— Я думал у меня кровь совсем охладела, но она от вашей ненависти к нам еще стыть может… Простите, что не могу поднять ваш прожиточный уровень…, а детей у меня нет, и не было…, впрочем, как и квартиры… — С дырой, вместо щеки понятно говорить крайне сложно, но он медленно, выговаривал, даже скорее, говорил почти мычанием, выталкиваемым слогами, что было более — менее понятно.

— Ты еще и бомж?! Твою….

— Нет… — я честный мент… — На эти слова оба переглянулись, и глядя в глаза друг друга улыбнулись…, каждый о своем…

Небольшая комната, обычная палата химиотерапии в онкодиспансере, рассчитанная на четверых — ничего особенного: несколько систем, под капельницы, столик, пошарканные стены, кафельный пол, не очень ровный потолок, каждую трещинку, которой пациенты знают наизусть, проходящие здесь терапию, люминесцентная лампа, каталка в углу, запах, въевшейся рвоты, оставленные, просверленные взглядами отчаяние и надежды, в виде виртуальных, проникающих в тело стен раковин.

Среди этого единственным движущимся предметом, идентифицируемым живым, было только эта женщина, о которой можно было сказать, как о человеке, уже успевшем превратиться в совершенного циника и непробиваемого безэмоционального существа с часто не соответствующим выражением лица происходящему у нее внутри. Зато выражение глаз было более чем красноречивым:

— Ну а я честный медработник…, другая… в два раза больше попросила бы…

Дверь отворилась, помещение мгновенно наполнилось тяжело, почти со свистом, дышащим полноватым, таким же лысым, как Михалыч, человеком. Блестящая выпуклая неровность черепа, впрочем, шла ему, будто носилась всю их совместную жизнь:

— Здоров!.. — И не дожидаясь ответа, будто у себя дома, продолжил:

— Ну вот и я уже — немного припоздал!.. Ё! Совсем что ли… — дубак такой… — Подойдя к окну, закрыл форточку, бросив взгляд по всей площади пола, обнаружил обогреватель и включил его.

— Что вы делаете!?… — Лидочка, чуть было, не бросившись на вошедшего, уже хотела звать на помощь, но осеклась от одного встречного взгляда.

— Ты это…, бубню захлопни свою…, давай, давай шевели коряжками…

— Да я полицию…

— Хе, хе… Когда шпана ментов боялась-то?!.. Долго тебе еще с этим возиться-то, хотя вместе-то веселее…, давай-ка, красавица, заштырь меня на красоту? — Вспомнив, что лежащий под капельницей бывший милиционер, женщина, закрылась им:

— А она здесь… — Показывая взглядом на беззащитно лежавшего Михалыча, совершенно не испугавшегося, напротив несколько даже воспрянувшего, запротестовала барышня, на что немощный поддержал с неохотой:

— Был… следаком по особо важным… — Вошедший приблизился, всмотрелся, и почти сразу, немного удивленный, уже хотел снять повязку, заслонявшую бОльшую нижнюю половину лица, но решил все же поинтересоваться:

— Что-то я всех в городе знаю, а тыыы… — не припомню…

— Хлыст, Ваня…, Хлыст… — Крепыш, к которому обратился говорящий, назвав Его «Ваней», поменялся в лице, скрипнул зубами и костяшками пальцев, сжавшихся несильно в кулаки, почувствовал испарину, выступившую на лысине — вообще весь вид, заставили, и без того испуганную женщину, сделать несколько шагов к стене, вжаться в нее, и почувствовав слабость в ногах, опуститься на корточки. Глаза закрылись с одной мыслью: «Неудачный день!».

— Хлыст?! Михалыч…, ты что ли?!.. — Рука стоявшего рядом с больным, сжимавшая к этому моменту огромный пистолет, продолжила движение, самым кончиком ствола отодвигала ткань. Как только открылась прикрываемая ей дыра в щеке, физиономию смотрящего обезобразило гримасой неприязни, отвращения, жалости.

— Е-мое! Че с тобой?!

— Как и у всех здешних завсегдатаев… — рак гортани четвертой степени…[1]

— Даааа нуууу… Ты жеее… эээ…, я жееее…, ох, как же я тебя помню…, ты ж…, да ты в натуре, мостряга был! А че ты тут, а не в своей этой…, ведомственной больничке? Тебя-то на халяву должны лечить.

— Ваня, это я пока таких, как ты ловил и нужен был, еще мог на что-то рассчитывать, а сейчас вся пенсия в первый же день в аптеку утекает… — Иван смотрел на легендарного человека, известного всему криминальному миру — факты, будто мифы о подвигах Геракла, о котором первыми были на слуху у первокурсников профильных ВУЗов, этого человека знали даже простые телезрители, да что там все, кто хоть немного касался криминальных новостей…, смотрел и не мог понять, почему этот, когда-то здоровяк, умница, преданнейший своему делу и неподкупнейший, среди подобных ему, влачит такое горькое и не заслуженное существование.

Висевший на вешалке, изношенный почти до дыр, старый пиджак, видавший виды других кабинетов и мизансцен, да и его самого, Ваню «Полторабатька» — скрытнейшего из всех известных криминальных личностей, впрочем, фартового, поскольку его так и не удалось посадить, даже Хлысту, откровенно «говорил» о сегодняшнем положении следователя — «важняка», раскрывшего большинство громких, не слетавших «со слуха» обывателей десятками лет, преступлений.

— Эта…, Михалыч, таккк…, это же еще тот твой лапсердачок-то…, ты ж в нем меня еще принимал, лет двадцать назад… Че ж мусора то «цветные» [2]подзабыли о заслугах? Аааа…, что уж там, наши то блатюжки тоже всё на ширку извели давно, только и могут помочь, мол, «держись братуха». Хм…, у вас же махина — министерство целое! Ты че не в госпитале-то?

— «Полторабатька», «Полторабатька»…, так я тебя и не угрел на нары…, может за это меня и посчитали недостойным персональной пенсии и специального медицинского обслуживания — как занедужил этим вот…, так и списали в обычную поликлинику… Хлыст, произнося фразу за фразой, удивлялся, что собеседник совершенно четко понимает его, хотя он совершено не старается быть расслышанным, из-за отсутствия сил на это, медсестра ничего не понимая, пыталась ориентироваться на слова вновь вошедшего, и можно только посочувствовать ей, что происходило у нее в голове.

«Полторабатька» продолжал:

— В натуре, «Шура веники вязала». [3]Канителился, канителился, а все мимо ништяков — не фартовый ты…, хотя и порядочный мусор. А я…, так и не за что ж меня тогда и «вязать» — то было!.. — Обалдевшая от всего происходящего медсестра, как-то механически преодолевая страх, встала и принялась, «заливать» в колбу принесенные вошедшим медикаменты, почти, не отрывая взгляда от черной железяки, начавшей пархать в руке Ивана, после ее угрозы вызвать полицию, то и дело размахивавшего ей, будто забывшего о ее существовании. Набравшись смелости, уже любопытства для, девушка не очень вовремя поинтересовалась:

— А это у вас…, пистолет…, да?… — Оба мужчины повернулись, только сейчас осознав необычность для нее такой ситуации, и по силам своим засмеялись. Оружие исчезло, Андрей Михайлович Хлыст, после этого сразу стошнивший, прямо на пол, сегодняшним скудным завтраком, почувствовал на несколько минут двойное облегчение.

Иван Семенович Сталин, завалился в кресло рядом в ожидании начала процедуры, потребовав медсестру позвать его лечащего врача, оказавшегося заведующим диспансера и по совместительству ведущим специалистом, а за одно и санитарку, пообещав возместить её заботу — странно было бы по-другому.

Нужно заметить, что эту процедура должна происходить не только под пристальным вниманием доктора реаниматолога, поскольку бывают случае, когда такую жесткую терапию сердце пациента не выдерживает, но всегда бывают исключения, тем чаще, чем меньшей суммой денег обладает последний.

— Михалыч, ты это…, торопишься?

— Нет, Ваня, последние несколько лет, я перестал торопиться, теперь эта гадина, внутри меня растущая, бежит даже впереди моих мыслей. А что?

— Да ты ж мне как родственник…, правда, не самый любимый…

— Если бы доказал тогда твое участие в афере, да и второй раз, ты всех вокруг пальца обвел — классный ты фармазон, бОзара нет![4]

— Я…, я тебе потом, расскажу, кого, почему, за что ты ловил в той «афере», и зачем мне это нужно было, в моем случае, разумеется… — При этих словах интонации Ивана приняли, какой-то, для знающих его хорошо, странный, непривычный оттенок, Хлыст отметил, что предложение было выстроено несколько по иному, особенно странным это показалось на фоне в масть сказанным предыдущим речевым оборотам так и не пойманного преступника…

Через два часа ничего не поменялось, казалось силы подыссякли, но общаться хотелось:

— Михалыч, а ты действительно думал, что я фармазон и вся та делюга выгорела?[5]

— Хм, теперь сомнения имеются…

— Не имей сомнений, будь уверен, тогда ты мне пришить ничего не смог, потому как ничего и не было.

— Как так?!

— А вот так. Не был я никогда мошенником, и все, что ты обо мне знаешь — фуфель, был бы уверен, что ты за свое ремесло заново не возьмешься, может и поведал чего, а так…

— Да мог бы я тебя тогда завязать на полную катушку — это в два счета, только… вот что…, деньги то те, которые якобы были украдены, никуда не пропадали…, а долю с них все, кому положено было с этой делюги, получили…, и на дело ходили, и на дележке присутствовали, а преступления, как такового то не было! Вот зачем тебе это нужно было, я не понял, будто специально этим хотел, что-то другое скрыть.

— Все верно Андрей Михайлович, все так…. Верной тропой маршируешь, да только впотьмах…, потом, как-нибудь высвечу…

— Когда умирать буду?…

— А хоть бы и так…, будь спокоен, такие, как мы живут вечно — выздоровеешь, я так хочу, пусть и без половины рожи останешься, а выздоровеешь!.. Ну тебе, неужели, твое министерство совсем не помогает?

— Не будем о грустном, тебе вон тоже не очень-то твое «министерство»…

— Это я сюда сам определился — зачем мне столько денег тратить. Можно эту хемеротеррапию и дома проходить, и реанимобиль под домом стоять будет — плати только…

— И сколько ж?

— Да от косаря до пяти «зелени» легко — доктор дома, машина внизу, каждый час пятьдесят тысяч рубликов…

— Сколько же мне таких, как ты посадить нужно было, что бы на это заработать?!

— Не сажать, а отпускать, хоть кого-то нужно было за долю малую, а вообще в вашем ведомстве дела заводили, чтобы потом продавать отнятую свободу. Один ты даже на горб не заработал, что бы в грамоту о безупречной службе завернуться.

— Заткнись!..

— Не поверишь, даже обидно за тебя! К тебе ведь многие из наших с уважухой и почтением…

— Просрал я всю жизнь и ничего стоящего то не сделал, лучше бы землицу пахал, да детей растил! Ладно… А ты что тут?

— Кровушка «побелела»…, конечно, не то, что у тебя… пол морды к чертям собачим, но тоже…, говорят шансы есть…

Последние два слова услышал больной, ввозимый на каталке в палату.

— Мир дому вашему и милости Божией!.. — Последнее прозвучало, будто сказанное очень уставшим человеком, на срезе последних мгновений бодрствования, уже захваченных крепкими узами сна. Опыт общения в криминальной среде и одному, и второму, подсказал: хорошего от такого приветствия не жди — кто мягко стелет, тот жестко жнет! Кажущийся несдержанным в своих высказываниях Сталин с легкой ухмылочкой, ответил:

— И тебе, мил человек, не кашлять…, чей будешь?… — Безо всякого злого умысла произнесенная фраза, подтолкнула на неожиданный ответ, перекладываемого санитарами на кушетку, непомерно худого человека, смотревшегося по сравнению, даже с худосочным Хлыстом, тростиночкой, случайно попавшей на тыквенную грядку:

— Божий…, из костей и кожи, из тех же ворот, что и весь народ… — Моментально сплотившись мыслью о неминуемом разочаровании в соседе по процедуре, следователь и поддельный «фармазон», навострили уши — хотя и не был похож «новичок» на бывшего арестанта, но показался одним из тех, что проводят половину тюремного срока в церкви. Чаще люди забывали, кто их спасал в заключении, по освобождению быстро забывая о Боге, этот, кажется, не забыл, но и не показался зацикленным. Иван продолжил:

— «Хозяйсткий» что ли?…[6]

— Извините?..

— Нууу…, чалился?

— Не понимаю…, извините, ради Бога!

— В тюрьме сидел?

— Бог миловал… — Образ мышления и мировоззрение обоих ранее оккупировавших палату, не сразу позволили обнаружить мысли выход к разумному объяснению услышанного, пока очевидное не раскрылось само собой.

«Худому», с трудом выговаривающему каждое слово, хотелось поставить точку в разговоре, явно не уместному и несвоевременному в этот период, поэтому, продолжая поворачивать руки под иглу от капельницы, он постарался закончить еще не начавшееся:

— Отец Олег…, протоиерей, желудка уже нет, как и половины остального кишечника — слава Богу за все! Братья, прошу вас…, чуть попозже… — помолюсь пока…

— БОзара нееет. Тыыы… это…, отче, не серчай… Угу… отдыхай… — Более-менее чувствующий себя Иван, поменял позу, оказавшись чуть ближе к Хлысту. Появление батюшки оказало свое воздействие на обоих. И тот и другой достаточно видели за свою жизнь чужих страданий, мучений, болей, многое причиняли и сами, за что иногда совестивились и даже каялись, впрочем, совершенно не признавая своей неправоты в содеянном.

Появление отца Олега несло почему-то облегчение — только одно появление, с этим непомерным и непонятным смирением и совсем сбившим с привычного хода мыслей «помолюсь пока», когда любой, только принявший в себя дозу, предположительно губительной для онкологических опухолей и метастаз, и точно вредоносных для человеческих организмов, химический препаратов, с трудом боролся с наваливающейся усталостью, болью, тошнотой, желая отвлечься от гнетущего и навязчивого настроения, отчаяния, от бьющегося в висках: «наверное, опять не поможет».

Эти палаты, постоянные очереди, одинаково и одно и то же не выражающие взгляды, таких же, как они, безнадежно больных, вынужденные переносить непонимание всего остального мира, его неприязнь, холодность, нескрываемую отторженность, точащие, давно истекшее, терпение, однообразные проблемы, все это ломало, перемалывало, вбивало в цемент однообразного вынужденного подвига, никому, кроме них самих, не нужного сопротивления одному и тому же врагу — онкологическому монстру, поглощающего день от дня десятки тысяч, еще недавно полных жизни, планов, мечтаний, наслаждений, активных и не очень представителей человечества, с каким-то странным предпочтением тех, кто нуждался в прохождении чистилища — для подавляющего большинства конечного смертью от последнего испытания, для меньшинства, якобы выживающего, лишь одного из них.

Большинство научается смиряться со своими положением, не теряя надежды, даже на смертном одре, смиряется с болезнью, участью, не сбывшимися мечтами, не достигнутыми целями, пологая оставшуюся часть своей жизни на выбранное стремление. Вот в этом последнем только и различались, разнились, будут не похожи они, да пожалуй, еще в отношении родственников к происходящему с ними.

Все страхи и опасения, весь, переполненный переживаниями, эмоциональный фон, не многим отличается у способных обеспечить себе хорошее лечение и не имеющих такую возможность совсем. Да и какая разница, смотришь ты на приближающийся промежуток времени перехода «от сюда туда», называемый смерть, с конфеткой во рту, лежа на мягких перинах или черпая суп, приготовленный из гнилой картошки и содержимого банки дешевой тушенки, наполненной, чем угодно только не мясом, сидя на деревянном, оставшимся от деда, табурете!

Глупо мучить себя переживаниями о том, каким будет «ваш уход», если все существование на земле, не отметилось ничем замечательным, достойным благодарности человеческой и славы Божией — тщетной прошла жизнь, ничтожны и равны, как все, вы перед смертью. Открывающаяся приближающаяся очевидность пугает уже понятными перспективами в Вечности, нить милости Божией вот-вот обрывается, как канат над пропастью под вашими ногами, мытарства, как Дар при жизни, оказываются ожиданием ада, но еще есть возможность присоединиться к поющим «Аллилуйя», еще возможно будет победно бросить в личины недругов — производных недуга: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?!» [7]— условие прежнее, как и Господь все тот же — покаяние! Да не оставит никого Бог пред кончиной без этого дара Своей безграничной милости!..

Настолько тонка и очевидна бывает интуитивная чувствительность онкологических больных, как, наверное, и всех болящих тяжелыми, не исцеляемыми смертельными недугами, в отношении своих «соратников», что удивление от ощутимого и Андреем, и Иваном, почти физически, исходящего тепла, тихого радостного смирения, сбывшегося еще при жизни, вымоленного чуда, в ореоле которого и пребывал, лежа в безмолвии, беспамятстве, сияя так же ослепительно, как и совершенно не материально, что чувственно только внутренне добрыми сердцами людей, которые, бывающими, кстати, далеко не сразу заметными, случаясь и у, казалось бы, далеко не добрых высших созданий Божиих. Одно внедрение в вашу жизнь, оканчивающуюся таким кажущимся несчастием, потому как ничем другим поначалу казаться и не может, такого человека, возможно и совершенно немощного физически, но лучащего этой светлой силой надежды и поддержки, возбудит в вас, в совсем отчаявшемся и озлобленном, желании идти дальше, не сдаваясь, не унывая — его пример сподвигнет к поддержке вас и ваших родственников, что быстро убедит их в вашем выздоровление.

Одно такое доброе чудо на сто событий подавляющих вашу волю и веру, способно зарядить и утвердить вброшенное Богом духовное зерно, с духовной точки зрения, на благодатную почву, с материальной — на совершенно не здоровую и не годную уже ни для чего. Как мягкий, нежный, невероятно живучий росток пробьет он любою преграду к солнцу, быстро разовьется в мощное древо милосердия, окормляя своими плодами, каждого жаждущего их.

Смертное зло прорастает в слабости, привлекая к помощи уже проникшего в сердце ожесточение, любое бессмертное доброе начинание не нуждается в поддержке, ибо Садовник его Сам Господь! Первое не может дать силы, но лживо пытается заместить дары Создателя, заброшенные нами в отчаянии, рано или поздно, воинствующий дух злобы, уберет распорки свои крыльев, оставив данную поначалу взаймы поклонившемуся ему человеку, ненависть к Богу, поскольку страх его нечем от человеческого не отличается, и он так же страшиться возмездия в Судный День, как и любой потомок Адама, и так же, как любой из нас уверен — страдать легче вместе, чем в одиночестве. Легче принять мучение в толпе подобных же тебе, чем зная свою падшую сущность страдать за свою вину вне других взглядов в одиночестве, не видя и не чувствую боли других.

Может быть, поэтому страдания воспринявших в себя не по собственной воле это жало медленной мучительной смерти несчастных счастливцев, и протекают в основном в одиночестве, ибо не сын погибели с ними, а Господь держит их на руках Своих!..

Явление отца Олега оказалось не столько неожиданным, сколько глубоко проникающим воздействием в их сердца, заставившее разорвать привычное течение круговорота мыслей. Эти люди хорошо умели, благодаря опасному образу жизни, задумываться глубоко и подробно, но не глубоко и эмоционально переживать.

Господь знает каждого и вчера, и сегодня, и завтра, и на Страшном Суде, спасая, милосердствуя, любя, вынося и вынеся уже нелицеприятный приговор. В Вечности и Истине нет времени — этому Он и учит страдальцев, убеждая, прежде всего — все испытания временны, как и краткий путь в узких и неудобных проходах врат на пути, ведущих в Царствие Божие. Все тяжелое, страшащее, мучительное, любому испытывающему эти муки кажется непереносимым, прежде всего, из-за представляющейся бесконечности этих испытаний, ибо страшны мучения и боль не своей силой, а своей продолжительностью!..

Тем для разговоров было множество, но чудным образом, мысль, о любой из них, обрывалась в самом начале, язык пресекался на первых буквах фразы, становясь тяжелым, переполняющим полость уст неважностью и пустотелостью остановившейся сути, головы заполнила туманная тяжелая бесцельность, безнадежность, вакуум, пробиваемые лишь одним лучиком — путеводным, исходящим, издалека пульсирующим светом. Обоим показалось, что каждый имеет что-то общее с накрытой клетчатым одеялом кучкой остро выпирающих костей, венчанной на подушке, обтянутой кожей, обезвоженной, идеально вторящей своей формой черепу, головой священника, с как-то неожиданно появившейся на ней черной шапочки с крестом на лбу.

Впалые глазницы, колющие глазными яблоками, покрытые полупрозрачными обнаженными веками, напоминали восковые мощи давно отошедшего «в Бозе», богоугодного своими делами, человека: «Помести такого в серебряную раку, одетого в схиму, чем не чудодейственная святыня?!» — такая мысль безотчетно и беззлобно царапнула Андрея Михайловича. Советь, всплыв, попыталась было застыдить ранившего ее святотатством, но застыла, увидев благообразный профиль отца Олега — «Ни такой ли он у святых Божиих еще при жизни?!» — вслух же у человека вырвалось, неожиданное для него самого:

— То-то…, а я еще далеко, да и дойти не умею… — Внутри себя и о себе, не замечая всего внешнего, совершенно покинув все проблемы, страхи, старого-нового знакомца, почему-то, как-то неожиданно полюбившегося, даже отодвинув ужасную болезнь на неощутимый план, продолжал Хлыст: «Что „не умею“, того даже и не знаю! Такая нужная работа — тягло неподъемное, а сейчас обида на тщету прошлого, ибо и зачесть то мне не чего будет защитнику моему на Суде то Страшном, из того, что оправдало бы мое существование! Что я сделал? Разве может цениться деятельность человека, если она не созидает?! Защищал я!.. А защищал ли, в этом ли был мотив моей работы? Просто ли работал ради обязанностей и долга или тщеславие быть лучшим гнало меня, зачем работал мой мозг? Что он наработал? Как можно считать свою деятельность полезной, если ты есть только винтик в сломанной машине, движимой не самим двигателем, а тягловой мощью чужих бед и несчастий?! Зачем я был нужен, если работал честно, почти идеально, без огрехов, а под конец карьеры, оказывается, стал неугоден, поскольку не захотел переступить через себя, выполнить подлое указание сверху, опорочив невинного человека?! Вот кроме этого-то и гордиться то более нечем! Расскажи Ване, поведай я это, ведь осмеет! Он то всю свою жизнь хаял государства, то одно, то сменившее следующее, теперь нынешнее, я же все служил, служил, служил верой и правдой, а правда то вот она, на койке рядом, скрытая в изможденном почти трупе, обтянутом кожей — я все о печалях да о своих болях, а он „помолюсь пока“!».

— Андрюх, ты чего? Не пугай — лица на тебе нет!.. — Сталин, даже вперед подался, чуть не грохнувшись с кресла, пытаясь заглянуть в глаза неожиданно ставшего близким человека:

— Шепчешь чего-то, совсем не ты…

— Вань, а ведь знаешь…, может быть…, знаешь, ведь сейчас на всем белом свете тебя ближе и нет никого у меня…

— Ну, мент, ты даешь! Ты ж меня крыл по-черному половину моей жизни, а теперь в родственники…

— Угу…, то-то и оно…, а знаешь, почему меня на пенсию…

— Так ты ж стар, как фикалия мамонта, да и затмил, наверное, собою новое, рвущееся к регалиям и постам, свежеиспеченное новое дер…, прости…, что-то я разошелся… А что ты имеешь в виду?

— Да нет, Иван Семенович, я отказался одному именитому преступнику статейку предъявить больше содеянного, он хоть и преступил закон, но в этом нисколько не повинен был…

— Ну и молодец, хоть выгорело чего?

— Я о тебе лучшего мнения был, хрен ты моржовый, а не родня!

— Ты, Андрюх, мою «родню», будь она не ладна, по нарам рассаживал десятками, а теперь в жилетку плачешься, я так понял, что тебя турнули под зад коленом, за твою же неподкупность и честность, так сказать, за отказ выполнить указивку сверху, что помешало этому замечательному «сверху», хапнуть приличную сумму, а то и создало опасность таковую возможность вообще потерять. Ты сам-то понимаешь, что там, на верхах этих, по-другому мыслят, хотя, каким образом эти перемены происходят с карьерным ростом, для меня неведомо — были такие же, как мы с тобой, а потом раз, и небожители, буквально «бессмертные»! Так вот, без обид: ты по обязанности жил, а они исходят из: «а мне это нужно»; «чем он мне дорог»; «что я за это поимею». А потому и нечего удивляться «перу в ж. у», и кресту ни на грудь, а на спину! Твое счастье, что не посмертно…

— Все верно ты поешь, птаха вещая, и ведь выходит, если так рассуждать, что ты правильно жил…, да только не верно это!

— Не верно?! Да половину, кого ты до суда довел, потом по условно досрочному освобождению на те же нивы за бабло выпускали, только уже под «мусорские крыши». Ты зачем их сажал то?!

— Ну как в законе…

— Ну и кого твой закон исправил или наказал?

— Ну всяко было, по крайней мере, ко мне лично претензий ни у кого… Я закон законно применял..

— Я тебе больше скажу — даже никто не обижался! Все по справедливости у тебя было… — Что-то смутило говорившего, оба ненадолго замолчали, и через минуту-другую, осененный догадкою Сталин выпалил, глядя на батюшку:

— А ведь…, Андрюх, ты ведь не к себе справедливого и соответствующего отношения требовал, но справедлив к другим был: виноват — получи; без вины — пшел вон домой! Может я, чего-то недопонимаю, но не в этом ли обязанности каждого — честно и верно поступать в отношении других, оставляя свою жизнь на милость …, это…, Бога?! Выходит ты жил то правильно, а вот…, и сегодняшний день не наказание вовсе, ааа…, так сказать…, «химчистка»! А?!.. Ты вон на оперов, которые с тобой-то работали, оглянись, посмотри…

— Да там тоже все…, одни пенсионеры…

— Ааа…, ты вот ответь: почему ты не в своей ментовкой клинике лечишься?

— Таккк…, сказали, что какое-то…, то ли распоряжение, то ли закон…

— Ладно…, ты ведь мне тоже не посторонний, да и обманул я тебя…

— В смысле?

— Да не был я «фармазоном» никогда…, яяя…, Андрюш, по другой стезе шествовал, но об этом потом…

— Ну как решишься… — я ведь не у дел…

— Вот как поверю в это, тогда и поговорим… Так че ты такой бледный то, чай не прибраться [8]собрался?

— Да тошнит — на противорвотные денег не хватило, без них…

— Да ну! Ну ты…, ах, в следующий раз непременно вместе пойдем, на это-то у меня хватит! И ведь в натуре, как родной ты мне… — за один то день!.. Извини перебил…

— Да уж…, вот смотрю на попа этого…, вот ты знаешь…, ну приглядись, что видишь?… — Кроме пошлятины о внешнем виде, пока ничего путного Ивану в голову не приходило, хотя и признавался он себе, в каком-то странном ощущении, о нем и поведал:

— Ничего, кроме почти трупа не вижу, а вот, чувствую… Вот ты знаешь, Михалыч, никак я не мог понять, как можно с придыханием, как это…, к мощам этим в храмах прикладываться и радуясь, благодатное получать. Я ведь и верую то так…, сам не пойму как — ни Богу свечку, ни черту кочерга, как один священник мне по выходу из церкви-то сказал: «Ну что, добрый человек, что свечку поставить, что верблюда покормить?», а ведь он и прав был, хотя я чуть было ему «корыто» [9]не разнес в хлам…, скорее в себя верю, да в удачно и профессионально направленную пулю. Вот, скажем, мешаешь ты мне, враг ты мне, положим, смертельный, ну осеню я тебя крестом, прощу, молитву за тебя прочитаю, ну и что? А ничего, как хотел ты меня, к примеру, вальнуть, так и вальнешь, даже не задумаешься! Ну не могу я по-другому думать, ну не в состоянии поверить я…, как это Промыслу Божию, в этом случае, довериться…, ну ведь завалишь и дело с концом! Как уповать то, когда все очевидно! А пуля…, в общем, как-то я не могу ни во что, в смысле не видимое, не осязаемое, вот так безусловно, поверить. А вот смотрю на батюшку-то…, какой-то он и не священник — кожа да кости, уже на косе у смерти болтается, лысый, без бороды, шапочка эта, как сапог на градуснике…, ааа…, ну вот, хочу я за ним идти…, и все тут! Какая-то сила в нем, в, вот так вот, упавшей груде костей, вот как сказал «помолюсь пока», так самому захотелось! Теперь даже, если бы ты в меня целился, то и руку с валыной своей опустил бы! Ну вот что это за хрень?!

— А ты почему, Вань, Сталин то?!

— Чего?… — Иван опешил — такое откровение на него за всю его жизнь, может быть, впервые обрушилось, а его не то что не поддержали, а просто в сторону увести пытаются. Всмотрелся в Хлыста, но споткнувшись о его, какой-то необычный, будто отцовский переживающий, взгляд, и сам проникся еще большей теплотой.

— Сталин, говорю, почему твоя фамилия?

— А это тут причем? Аааа… — длинная история. Я о батюшке…

— Вот и я о нем, я ведь понял почему — он Божий! Вот поднимется кто-нибудь и крикнет: «Кто Господень, — ко мне!» [10]— он ведь первый пойдет, и с радостью погибнет… А вот я…

— Да и я…

— Покайтесь, братья!.. — Неожиданно твердо и резко прозвучал почти незнакомый голос, лежащего. Оба опешили, будто перед Крестом на Голгофе неожиданно оказались, и как-то не задумываясь, одновременно прохрипели:

— Каюсь…

— Каюсь, грешен, отче!..

— Давно ли исповедовались и причащались?

— Давно…

— Ни разу…, как-то…

— Горе мне, коль не сподвигну на это… Эх, подсобить чем… — Священник пошевелился, но сил хватило только на бок перевернуться. Рука вывалившись из под одеяла, выпала из манжета рубашки, задержавшейся о матрац, оголив анатомическую четкость, подробности строения, будто без кожи, с просвечивающимися венами и мышечными волокнами, что резанул по глазам… Повиснув бессильно и бесконтрольно, она оканчивалась благословлением со знаком из сложенных пальцев «Ис. Хр.», то есть Иисус Христос, чем обыкновенно благословляют священники паству.

— Слава Богу! Вы ведь тоже немощны…, надеюсь ни как я… Скоро мне к Отцу моему, скоро…, благословляю вас…, обоих…, исповедуйтесь.

— Сейчас?

— Как получится…, можете сейчас, а может подготовиться, подумайте, день от дня повспоминайте всю жизнь…, к вечеру…, к вечеру половчее буду, тогда, если Господь управит, а нет, так… — просто знайте: первая возможность для этого, последней оказаться может, не откладывайте! Господь с вами — Он всегда между говорящих о Нем… Стоите ли, сидите ли, идете ли, а все перед ним будьте и думайте… — Он то каждого знает и от каждого ждет… Благословляю… — Пальцы нечаянно стали расслабляться, меняя конфигурацию знака, но человек, то ли усилием воли, то ли веры, собирал их вновь в нужную геометрию, что-то шепча, пока совсем не отключился. Под кожей тонких век пробежали зрачки, закатившись почти к надбровным дугам, застыв с надеждой на возвращение…

Двое пока бодрствующих перекрестились, хотя ранее и тяги к этому не испытывали… Обнаженные веки отяжелели, благословленные души, растаяв от присутствия охватившей всех благодати, будто и правда Бог взяв каждого в Свою десницу, приподнял и вдохнул Духа Святого в пересохшие, привыкшие к, исходящему из них смраду, богохульства, греха и матершины: чем переполнены сердца ваши, тем полны и уста ваши; словами оправдаетесь, словами и осудитесь…

ВИДЕНИЯ[11]

Все только произошедшее, не совсем полностью осозналось Михалычем и Иваном, какое-то обволакивающее воздействие этих, произнесенных священником, слов, теперь с ощущением тепла, начало проникать вглубь сознания. Возможно, наложилась и усталость от разговоров, смешанное с действием, вливаемой в них жуткой «химии», способной уничтожить все, что угодно, обнадеживающей, не далеко не всегда спасающей.

Почти яд — именно за ним выстраивается очередь, вокруг него крутится целый бизнес, на нем наживаются сотни мошенников, спекулянтов, лжеврачей, мешая настоящим докторам, грабя больных, кащунствуя над несчастными.

Мозг обоих потребовал одновременно немедленного и бесповоротного отвлечения, что повлекло их в обманчивые объятия видений, которые в свое время каждого должны были подтолкнуть к тому, на что благословил батюшка:

«Поворачивая голову, он, еще не различив приближавшегося человека, почувствовал радость от наступающей встречи. Невероятно, но невозможность происходящего здесь и сейчас совершенно не удивила. Голос отца, да, да, именно отца, покинувшего этот мир еще в его юности, когда он только принимал решение кем же ему готовиться стать, нарушил оглушающую тишину, одновременно окрасив окружающий мир невероятными для земли красками:

— Мой мальчик!

— Папа, но ведь тебя убили…, я за тебя мстил…

— Такой же несмышленый, как всегда, отомстить нельзя — месть понятие больного разума, единственная правильная реакция на душевную боль, причиненную тебе — это прощение, чем оно глубже, тем легче тебе будет там, и тем проще здесь…

— Что «проще» что…, и где это «здесь»? … — Отец продолжал, совсем не замечая заинтересованности сына в неважном:

— Помнишь, когда ты шкодил, бывало, я наказывал тебя?

— Ты родитель и это твоя обязанность — воспитывать, как же мне тебя не хватает!

— Тогда ты боялся наказания, оно тебя обижало, даже унижало, но странно, я помню, как однажды ты признался, будто тебе проще что-либо сделать — что угодно, чем признать свою вину и попросить прощение.

— Да, так…

— Причем до сих пор так…, чем ты становился старше, тем крепче в тебе закреплялось эта привычка…

— Но ведь не было тебя!

— Зато ты не был одинок…

— Нет, пап, я был жутко одиноким человеком: ни жены, ни детей, ни кого, даже в знакомых люди не задерживались долго — мы не могли найти ничего общего…

— Но как только ты признавался в своих шалостях, со слезами прося прощение, то выражал нахлынувшее чувство любви ко мне, пока я сам не начинал плакать.

— Я видел, как ты меня любишь!

— И любил сам! Почему же ты разучился это делать?

— Может быть, может быть, я должен был по долгу службы ненавидеть…

— Глупости и дерзости ты сейчас произнес — нет ни одного богоугодного долга или обязанности, который заставлял бы ненавидеть других, если только находящееся в себе! Как же все извратил человек! Все, что мы делаем, будучи живыми, ведет нас к скорбям, ими и спасетесь.

— Но к чему это все, я просто рад тебя видеть!

— Да ведь ты способен любить только человеческое, даже стоя на краю жизни и смерти! Господь раскрыл пред тобою эту пропасть, дал прочувствовать и слабость конечного, и силу Вечности, почему же, только ощутив физический страх и почувствовав физическую боль, ты сразу забываешь об их временности?!

— Ты осуждаешь меня?

— Нет — Один Господь вправе это делать… Но у тебя еще есть время, ты еще можешь успеть…

— Что я могу успеть? Что бы ты хотел?

— Почувствуй с Ним, то же, что чувствовал, будучи моим сыном…

— С кем, отец?

— С Богом…».

По резком прекращении видения дневной свет резко ворвался в широко открытые глаза, Хлыст даже не успел понять, где закончился привидевшееся, а где началась явь, и вообще было ли первое, и отсутствовало ли второе:

— Что?

— Что «что»? Михалыч, ты меня сегодня постоянно пугаешь! Говорил, говорил, потом упал, вскочил, прямо сразу, назвал меня «отцом»…

— Я что, что-то говорил?

— Да ты не умокал… Вскочил и сказал, что пошел…

— Куда?

— Ну это уж слишком…

— А ты?

— А что я?

— Нууу, ты сказал «с Богом»…

— Ну да, что на язык первое попало, то и ляпнул… — Андрей Михайлович силился вспомнить, что происходило в действительности, а что привиделось. Галлюцинации после химиотерапии у него бывали через раз, но ведение зацепило впервые своей глубокой сутью, до этого все больше бессвязные и пустые, полные мистики и сюрреализма. Так и не вспомнив, что он говорил, мужчина был уверен в реальности запомнившегося разговора с отцом: «Так на что же в этом случае глюк-то наставлял?! Батя, что-то совсем витийствовал…, или мудрствовал…, и кто сказал или ответил „с Богом“?! Хм… с отцом, что ли, как с Богом, или с Богом, как с отцом?»:

— Вань, а что я еще-то говорил…, что я распинался то?

— Вообще не чего не помнишь?

— Не-а…

— Это другое дело, наверное глюкануло с «химии»… А что ты запомнил то последнее?

— Дааа…, батюшка [12]на что-то благословил…

— Ого! Да это до полудня было…

— А сейчас?

— Да у тебя часы на руке… — Бывший следователь взглянул на циферблат и немного растерялся — обе стрелки показывали 12.00.

— Тааак этааа…, только что, что ли…

— Нет, Андрюш, это ровно двенадцать часов назад.

— А где я?

— Ну хоть помнишь кто ты… У меня дома…

— А почему? Почему не у себя?

— А ты мне не смог сказать, где ты живешь…

— А где батюшка?

— Да хрен его знает! Мы его не стали ждать… ладно, давай так, мне тоже хреново, ты видимо отключился, хорошо хоть сам от такси дошел…, давай-ка спать сейчас, утро вечера мудренее… Завтра разберемся…

— Да у меня времени столько нет…

— Ну, делай что хочешь, только хату не спали…

Хозяин квартиры был уже в пижаме, благодаря чему смотрелся смешно, не хватало еще пистолета, которым он размахивал с утра, примешивая к действию жаргонные словечки, часто вставляемые меж обычных.

«Лысый и в пижами „Полторабатько“…, к тому же свободный, а в тюрьмушке он так же одевался бы?» — мысль одна глупее другой, скользили по, ощущаемому холодным, мозгу, царапая своими шероховатостями, где-то сбоку справа, будто там давили и проворачивали шарик от мороженного: «Надо срочно обследоваться, не дай Бог МТС,[13] это ж совсем уже… А! все равно сдохну!»…

Из комнаты с раскрытой дверью раздался храп, похожий на звуки, издаваемые языком при выдувании воздуха, когда кончик его касается попеременно то верхней, то нижней губы: «А вот у меня уже так не получится — воздух будет выходить, через отсутствующую щеку…».

Спать не хотелось, а вот от еды он бы не отказался — после назначения «Преднизалона» [14]всегда хотелось не просто кушать, но сжирать все, что не приколочено! За первый месяц он прибавил почти пятнадцать килограмм. Так случалось со всеми, диеты для раковых больных не предусмотрено, есть только предпочтения и назначения, красной икры Хлысту купить было не на что, а вот «запарики»,[15] всегда были в его распоряжении.

Михалыч отправился на кухню, предполагая такую же, как у него ситуацию, но войдя, даже потерялся — его комната в «коммуналке» наверняка поместилась бы в один из двух холодильников, расположившихся вдоль одной стены. Уже опасаясь того, что можно в них обнаружить, он осторожно подкрался к крайнему и аккуратно открыл дверцу. В ответ послышался жалобный писк нескольких первых тактов гимна страны, оборвавшихся непристойным ругательством — так устройство объявляло о своем открытии.

Пожав плечами, пенсионер заглянул внутрь и остолбенел от неожиданности — все полки были забиты банками с красной икрой.[16]

Первая за сегодняшний день, после прохождения процедуры химиотерапии, слюна, жирным комом собралась под быстро увеличившимся в размере языком и тут же выкатилась сбоку в отсутствующую щеку и повисла, быстро удлиняясь. Совсем этого не заметив, бывший полковник юстиции, сглотнул пустоту, и не раздумывая, взял самую маленькую и самую большую банку, понимая, что, скорее всего, начнет сразу с обоих.

Не в состоянии удержаться, слабея от нарастающего непреодолимого желания каждое мгновение, он опустился на дрожащих коленях у раскрытого богатства, пытаясь рукой открыть крышку. Резьба крышки застыла, как кровь в его венах, так же не желая двигаться ни в одну сторону.

Большая литровая банка, мешалась подмышкой, руки, начавшие трястись от нетерпения и, доведшего до такого состояния, желания, совсем опустились, банка выскользнула и от удара о половую плитку разбилась: «Неоспоримая улика» — подумалось бывшему менту; «Мать его…, добрался, кажется до холодильника» — предположилось, в прошлом преступнику.

Через несколько секунд мысли обоих нашли свое подтверждение в освидетельствовании одним поедания икры с пола другим.

— Ну и как?!

— Неожиданно…

— Оно и видно…

— Теперь понимаю клептоманов…

— А я следователей… Шучу… Ты че по человечески не можешь?…

— Да я лет десять не ел…, да и разве люди столько икры хранят?…

— Ну это ты на холодную загнул…

— Икру эту не ел…

— А у тебя гемоглобин какой?

— Да почти никакой… Сорок еле-еле…

— А как же тебе «химию» то разрешили…

— А я анализы подделал — ну не мог уже терпеть — боль адская…

— Ну «обезболы» [17]купил бы…

— Да доктор…, дай Бог ему здоровья…, я хотел сэкономить, купил у него — по ангельски то читать не умею, а он мне БАДы продал… Сил-то нет ходить в аптеку — скупой платит дважды…

— Ну разбил бы ему «корыто» в дребезги! Забрал бы и его и свое бабло…

— Да не привык я силой, все законно…, а вот тут первый раз, решился нарушить…

— Тьфу ты, ну ей Богу ребенок, да и только… Ну хочешь завтра пойдем объясним кто он есть по жизни, падла?!

— Он прекрасно это знает…, ты это, Иван Семеныч, не обессудь за бардак то…

— Да что ты, только пол не вылизывай и…, ай, ну что ж ты с пола то! Ложку хоть возьми!..

На полу ни осталось ни одной икринки, плитка блестела, будто ее действительно вылизали, а Хлыст пытался открыть вторую баночку, ту что была поменьше.

Сталин, качая головой, поднял бывшего противника под мышки, с трудом перенес его в кресло у журнального столиком, и с трудом дыша, пошел за другом банкой, маслом, хлебом, включил чайник по пути, возвращаясь захватил бутылку «Монастырского Кагора», но вернувшись, застал Михалыча неожиданно заснувшим:

— Ну вот, от крыши до ворот один шаг…., если падать…, конечно… — Завалившись в кресло напротив, укрылся пледиком и мгновенно забылся то ли тяжелым сном, то его очередь настала пасть под ударом галлюцинаций:

«Как-то неудобно себя чувствуя в шортах, майке, повязанном поверх нее пионерском галстуке и пилотке на, почему-то кудрявой шевелюре, с бровями, ресницами, вообще совершенно здоровым, осознал себя стоящим Иван на кухонном табурете, посреди маленькой кухоньки родительской квартиры. Мысли перелистывались, словно картотека, ни одно предположение не подходило под происходящее: ни свой внешний вид, ни сама мизансцена, ни антураж старой советской квартиры родителей алкоголиков, по очереди отбывающих лечение в ЛТП.[18] «Да что это зааа…! Волосы на башке, когда я их уже забыл в натуре! «Касяк» [19]на шее, гольфы! Как я перед братвой оправдаюсь, это ж не обосновать ни одним форс-мажером! И че я тут завис между полом и потолком?». Взрослый внешне мужчина чувствовал себя совершенным ребенком, испытывая совсем забытые чувства детства: «Сейчас отец придет! А я даже не знаю за что на этом «лобном месте» стою! Что ж я сделал-то? Он ведь спросит, и если я не отвечу, буду стоять дальше — это ж ни есть, ни спать, ни шевелиться пока он не простит! Но за что? Что ж я сделал-то! Так, так, так… Блинчик гореленький, ну что же мне…» — послышались приближающиеся шаги, издали сопровождающиеся голосом нетрезвого родителя:

— Ну что «чума на мою голову», осознал, что натворил?!

— Да папочка… — Голос Ивана, не смотря на его шестой десяток годиков показался ему не соответствующим даже пионерскому периоду его жизни, скорее первым экспериментам сложения слов в предложения. Почему-то при всем его необузданном чувстве юмора это обстоятельство не вызвало смех, а напротив выбило объемную струйку слез. Отец с удивлением заметив слезы:

— Чего ревешь то, будто не мною, а пальцем деланный?! Стыдно, что ли? А мне думаешь легко?! Я ради этого «пузыря»[20] на работе надрываюсь, а ты его прячешь! Мать — стерва, слава Богу, в тюрьмушке, я уж успокоился — тырить у меня водку не кому, так ты теперь нашелся — не рано?!

— Папочка, я… — это не я, папочка!

— А кто, сучий потрах! Неделю стоять будешь и рассказывать «Вскормленный в неволе… петух молодой!». Давай! Воркуй… Либо неделю стоять будешь на этом табурете, как петушара на жердочке, либо…, где водка, сученыш?!.. — Тут Сталин понял, что у отца пропала бутылка, что толкнуло к гениальной мысли — разбудить Хлыста, попросив его принести сюда содержимое второго холодильника… Моментально последовавшее этому предложению опровержение такого подхода, ввергло, толи в панику, толи в отчаяние, а скорее, оставив, где-то посередине. Он перекрестился. Отец взревел:

— Ты что отродье! Ты как смеешь! Ты сын коммуниста! Да я тебя сгною!.. — Сын продолжил: «Скорее всего на табурете…». Мужчина сделал шаг к своему отпрыску, на чем-то поскользнулся, потерял равновесие, падая, попытался схватиться за мальчика — Ивана Семеновича, но вместо этого ударился основанием черепа о край массивного деревянного сидения. В тишине, застывшим от неожиданности и испуга, Ваню взбодрила следующая насмешливая над родителем мыслишка: «Дед делал табурет на совесть, а попалась папина башка на трезвость — поделом! Вот только кому? Сейчас мусора нагрянут, соратничек мой по болячке тут, как тут, нарисуется, и после моего пассажа по поводу красной икры, браслетики на моих пионэээрских ручках, застегнет, мол, тогда упустил с мошенничеством, а папашку-то теперь припомню! Вот и помогай людям!».

Папа, застонал. Страх наказания за ослушание оставило Ваню стоящим, как и прежде, на табурете, хотелось помочь, но еще большее желание одолевало сильнее — убежать, пока не досталось!

Сталин рванул, пролетев над лежачим отцом, смежную комнату, коридор, уперся во входную дверь, кое как открыл, сразу напоровшись на людей в белом, входящих в сопровождении людей в черном. В белом:

— Пожалуйте Иван Семенович на «красную [21]химиотерапийку», у вас еще три сеанса, мы вам тройную дозу вкатим… — Ваня опешил, хотел воспротивиться — ведь это однозначно смерть! Но люди в черном, мило так, с интонациями вкрадчивыми и даже лебезящими:

— Не извольте беспокоиться, Иван Семенович, мы все уладим, ведь вы и папу так любили, и при жизни совершенно безгрешным были — мы вашу жертвочку на свои рамена вывесим и с ними в бой пойдем…

— Почему это «были», я и сейчас еще есть!

— Это мы принепременно сейчас исправим… — И так злобненько хихикая, тем, что в белом приказывают:

— Увеличьте дозу в пятеро, он нам бы хорош был с пенкой изо рта!.. — Тут Сталин понял, что не сможет отвертеться, нужно что-то делать, а поскольку мыслить в ином направлении не был приучен, подумал, что это шантаж, что от него хотят добиться признания, но вот только в чем: «мать их так и этак»! Страх подкрепленный пониманием полного в отношении себя бесправия, и для себя безысходности, подвинул его к самому краю сумасшествия:

— Я папу только что убил!

— Этого мало! Хотя любопытно, и где же трупик незабвенного вашего родителя?

— На кухне…, там….

— Не успели-с закопать-с… Странненько, обычно у вас с этим быстренько… Но этого же мало, вы же знаете, что мы знаем, все, что знаете вы сами…, и это знание свое сдерживаем, дабы вы свое знание сами нам раскрыли, дабы подтвердить наше…, пардон за тавтологию… — ну нам же надо на что-то жить!.. — Ваня осознал, что это тот самый конец, о котором он совсем забыл думать, полагая, что умрет от онкологии. Надежда на выздоровление была, но почему-то боязнь ареста испарилась сразу после оглашения диагноза…

— А что же мне вам сказать?

— А мы поможем… — Тут самый смешной в черном вытащил из кармана брюк огромный рулон туалетной бумаги, не понятно, каким образом там помещавшийся, совершенно исписанный какими-то фамилиями, конец её он протянул своему собрату, отвратительно поковырявшемуся в своей голове, благодаря чему вытащил большой блестящий рог, намотав на него конец бумаги:

— У нас тут списочек, мы за вами все, знаете ли записываем… А вы оказывается честным человеком захотели стать! Михалычу своему, на ладан дышащему, решили открыться! Так он же мусорок, и узнав скольких вы на тот свет то отправили, свой долг обязательно выполнит… — До Сталина дошло, что его толи раскрыли, то ли это не люди, а… — догадка почти убила его, но больше всего, он испугался мысли, что останется здесь навсегда, так и не успев поведать о своих грехах на исповеди…

Неожиданно из кухни послышались мелодичные тихие звуки, какого-то напева. В проходе появился священник, отдаленно кого-то напоминавший, под руки он тащил то ли раненного, то ли пьяного мужчину. Пьяный поднял голову, обнаружив заплаканное, извиняющееся лицо:

— Сын, прости!.. — Далее говорил священник, причем умудряясь одновременно обращаться то к сыну, то к отцу и петь псалмы:

— Молись за сына! Ты больше не можешь за себя…, а он будет молить Бога за тебя… Сын молись за отца, спасай родителя — Господь милостив, а вам, бесы: да запретит Господь — изыди нечистая сила Именем Отца и Сына и Святаго Духа! Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного… — И в белом, и в черном, встав на четыре конечности бросились на утек, кто обычно, кто иноходью, уже в след послышалось: «Эх жаль свиного стада нет рядышком!».

Отче отпустил отца Вани, так же вставшего на четыре конечности, с виноватым видом пустившись вслед убегающим чернея на глазах, становясь похожим на головешку.

— Что это отче?

— Сила молитвы…

— Аааа…

— Самоубийц,[22] сын мой, ждет страшная кара — они отвергли Божий Промысел, оскорбив Духа Святаго, нет им места среди чистых душ, ибо сами себя осудили самоубийством…

— А эти «копытные»?

— А как Господь изгнал легион бесов из бесноватого, позволив им войти в стадо свиней, которых те потопили в море, так и все остальные изгоняемые, до сих пор об этом и мечтают.

— А я что же?

— А тебе я уже сказал: покайся — души, загубленные тобою, ждут…».

Иван проснулся в холодном поту от криков, раздирающих его слух совсем рядом. В голове билось, толчками крови, ясное понимание необходимости следовать наставлениям отца Олега. Родителя он не любил, да и это для него при таком отношении, было просто невозможно, но сейчас понял: не в любви дело, а в обязанности перед ним и Богом. «Не забыть бы!» — только подумалось и сразу забылось…

Хлыст, царапая голову, катался по полу, кровяные царапины штрихующие кафель, размазывались, телом самого же, неимоверно страдающего от боли человека. Проснувшийся встав, доплелся до него, и попытался остановить, но сил не было, потому упал рядом в полном отчаянии — нестерпимая физическая боль другого человека отзывалась не только, не бывавшими ранее такими сильными и глубокими сопереживаниями, но и, как-то ощутимо вбивалась тупой тошнотой в грудь и верх живота — его стошнило.

Извергнутая масса очень быстро перемешалась усилиями же катающегося по поверхности пола Михалыча с кровью. Несчастный уже мычал, язык выскочил через дыру в щеке, кровавая пена замазала ворот непонятного цвета рубашки, глаза надрывались красной клеткой разбухших сосудов, и вдруг все резко закончилось.

Оба лежали в луже собственных производных своего несчастья — как же человек страшно и ясно может ощущать с боязнью предполагаемое окончание наступившего облегчения, и как забывается о конечности только отступившего, когда боль снова возвращается!

Жало онкологии не управляемо, ему нет объяснения, больные настолько измучены, что даже опасаются гневиться и ругать боль, как-то по детски интуитивно надеясь — не оскорби ее и она не скоро вернется, но не обидь или не привлеки ее внимание и она, хоть ненадолго забудется, увлечется другими несчастными, потеряет память о дороге, ведущей к нему, уже совершенно вымотанному, обессильному, обезнадежному. Но именно, когда кажется, будто все закончилось — все только и начинается!

Эта фраза преследует каждого из них, облекаясь в разную суть, значащую что угодно: кончающиеся силы, надежду, возможности, жизнь, сам недуг, его развитие или затухание, веру, веру, веру…

— Михалыч…, ты жив?…

— Ннн… ни хочу, не могу, не могу больше так!..

— Ты что! Нельзя!

— То глюки, то боль, то поиск денег, то непонимание, то издевательства, как же я жду смерть! Я прошу, молю ее, я требую эту гадину прийти и забрать все, что во мне, вместе со мной! Я больше так не могу…

— Ну давай обезбола вколим…

— Ты что, Ваня, с Луны упал что ли! Где я их возьму? Это же целый круг ада, который нужно пройти, что бы получить…, они, давая крохи, уверяют, что этого хватит на пять дней, а этот морфий уходит за полтора дня, а потом снова, снова, снова, я не знаю, где взять силы… Убей меня, а!

— Охренеть можно — и так еле дышу, еще и за мусора сидеть! Может таблеточку?

— А есть… Дорогой ты мой, мне же отдать то нечем…

— Иди в ж. у! Босяцкий подгон тебе от Вани «Полторабатька»… — С трудом поднявшись на колени, Иван так и пошел на «четырех точках» уверенной походкой в другую комнату, что-то фырча себе под нос. Через пять минут, пролетевших для Хлыста, веянием ветерка, после немного затихшей страшной боли, он услышал:

— Андрюх, а ты че предпочитаешь, «шишки» или…

— Да я в лесу не был уже век целый…, да и при чем здесь… Ваня, опять начинается…

— Ща, бегу… — И уже потише:

— Рухлядь старая, это тебе не шпану по подвалам вылавливать!.. — И снова так, чтобы он слышал:

— Ща я тебя заряжу!.. Несу, несу… — Сталин появился в проходе двери уже на ногах, улыбающимся до ушей, с заговорщическим видом неся небольшой стеклянный поднос, накрытый шелковой тряпицей:

— Ща пыхнем и помолодеем — в натуре бомба, сам увидишь…

— Нннн, как болииит… Что это за…

— Канабис в чистом виде…

— Канапля, что ли?! Ты что болен! Я же мент!

— Дурак ты, а не мент! Я сам ни-ни в былые годы, выпивал-то раз в год по обещанию…

— Ваня — это статья!

— Михалыч, давай так, пока ты мой гость, а заметь ты мне еще не надоел, хотя прованял своим «плоскоклеточным ороговевающим» [23]всю мою хату, пусть хоть привлекательно пахнуть в квартире будет… Это — о-б-е-з-б-о-л-и-в-а-ю-щ-е-е!

— Ааааа! Как ты был отбросом общества…., ё мое, как же больно!.. — Не слушая гостя, Иван протянул кончик мундштука Андрею, тот отмахнулся, но не попал в маленький кальян. Не встретив сопротивление, рука пролетела мимо, зацепив по инерции, стоящую у стола большую красивую вазу, упавшую на бок и покатившуюся с грохотом в сторону стены. Оба замолкли в оцепенении, ожидая, когда она расколется.

Не докатившись до стены около метра, она налетела на осколок разбитой вчера стеклянной банки из под икры, немного подпрыгнула, пролетела над полом несколько сантиметров, благополучно опустилась, продолжив движение до самой стены. Достигнув самого опасного места и ударившись о преграду, дорогой сосуд откатился немного назад и застыл.

Послышался одинаково облегчающий звук выпускаемого воздуха: один со свистом, второй, с еле слышным хрипом, оба переглянулись, вспомнив о предмете спора и уже было открыли рок, как раздался почти нежный, треск, показавшийся громом среди ясного неба. Сморщившись, хозяин квартиры нехотя начал поворачивать голову, в то время, как глаза его следовали в обратную сторону, не желая видеть очевидную картину гибели бесценной вещи:

— Нет, нет, нет…

— Угу… Ваня, ну ты это. Так вышло… Я наверное пойду… — Боль снова подутихла, а общая обстановка в сумме со вчерашней некрасивой картиной поедания икры, виделась из ряда вон…, да и курить план, бывший следовательно просто не мог, поскольку это угрожало целостности его мировоззрения…

— Хрен тебе! Теперь придется выслушать от куда эта ваза, чем она дорога, да лекцию, пожалуй, о пользе употребления марихуаны в дозах ПРОПИСАННЫХ МЕДИКАМИ.

— Ваня, прости, но я не могу… — это выше моих сил… ннннн!.. — Боль вернулась нестерпимой работой миллиона отбойных молотков в правой части черепа, представляемых мозгодобывающих гномов:

— Да будь тебе неладно…, а другого нет…

— Тебе всего одну затяжку нужно сделать, слово даю — это обезболивающий эффект даст!.. — Трясущимися мелкой дрожью руками, стоя на коленях, сжав зубы до треска открытой в зияющей дыре челюсти, Андрей схватил протянутую руку ниже локтя «Полторабатька» своей правой, подвел к своему рту мундштук, а дальше удивил партнера по «забаве», закрыв одной рукой трахеостомическую дырку на горле * (Трахеостоми́я — хирургическая операция образования временного или стойкого соустья полости трахеи с окружающей средой, осуществляемое путем введения в трахею канюли или подшиванием стенки трахеи к коже.), а другую приложив к дырке в щеке, чтобы дыму некуда было деться — только так он полностью мог попасть в легкие. Обхватив трубочку зубами, сделал, на сколько возможно, сильный и глубокий вдох, несколько малюсеньких завиточков дыма, все же просочились сквозь пальцы, и пока он сдерживал его в себе, тоненькая струйка убегала в соответствии с каждым ударом сердца, превращаясь в маленькие колечки.

— Не выдыхай, пока не скажу! Раз, два, три…, ну давай уже, че застыл то… — Выдыхая, с выражением испуга на лице, Хлыст закашлял, чуть ли не выплевывая свои легкие, но сдержался — делать так делать!

Лет пять назад Хлыст бросил курить. Ему нравилась эта привычка, но врачи чуть ли не приказали, обнаружив то ли кисту, то ли опухоль. Он не сразу послушался, за что его сразу начали лечить, хоть и оказалось — не от того. Когда идентифицировали опухоль злокачественной, она была уже на третьей стадии, и вот с того момента началась эпопея мучений. Каждый день что-то происходило, будто его кто-то испытывал на прочность, все происходящее было со знаком минус.

Он, ничего не подозревая, поведал о своей болячке, и неожиданно, не понимая причины, через пару месяцев обнаружил, что общения с ним избегают. Молодые следователи, всегда смотрящие «ему в рот», просто здоровались, пробегая мимо, стараясь обойтись без рукопожатия, будто спешат по делам, старые сослуживцы всегда находили причину, что бы покинуть курилку сразу при его появлении, даже находящиеся в одном кабинете с ним, отодвинули от его стола свои, руки их оказывались либо занятыми, либо мокрыми, либо грязными, после чистки оружия, что бы не отвечать на протянутую его. Пользоваться одной посудой, да что там, одними письменными приборами тоже никто не хотел!

Начальник, обычно каждое утро нового рабочего дня, начинавший с разговора с ним и с его советов, перестал приглашать к себе, попросив, в случае появившейся необходимости, передавать что-то через других.

В главк дорогу ему тоже закрыли, от спорта освободили, а до этого, после игры в волейбол, не мылись в той же душевой кабинке, которой попользовался он, даже присаживаясь на скамью в раздевалке после него или стул в столовой, место соприкосновения с брюками некоторые стряхивали.

Андрей Михайлович не сразу понял причину такого изменения в отношениях, а услышав о ней от одного молодого сослуживца, было возмутился глупому озвученному объяснению, но напоролся, сначала, на глухую стену неприязни, после на открытое отвращение:

— Да что с вами?! Что произошло то, я все тот же, ну поболею и все…

— Андрей Михайлович, вы нас поймите, у нас семьи, дети, мы не хотим заразиться этим…

— Да чем, е — мое?!

— Вы больны раком, а это для нас всех опасно…

— Минуточку… — Тут он начал обращаться к бывшим рядом:

— Ну вот ты Вадим Саныч, ты же гепатитчик, но это не имеет значения…, а у тебя Пертуш, дочь и зять ВИЧевые, у Генки вообще «тубик» [24]после Чечни, и ничего, вы же все те же…

— Не ну ты сравнил… — Тут началась очень нелицеприятная, даже отвратительная возня, взаимные обвинения, которых Хлыст уже не слышал, пребывая в шоке. Многие сделали вид, будто не знали о болезнях других сотрудников и из близких, хотя все было на слуху, но очень быстро объединились, высказали свое «фи» и рассыпались, как ни в чем не бывало, объявив о вынужденных ограничениях в отношениях.

Буквально через неделю, ему «спустили» из главка простенькое, казалось бы, дело, с признательными показаниями, одного известного, и не только в криминальной среде, преступника — «щепача» [25]с мохнатым стажем, авторитет которого расценивался на уровне вора в законе. Дело явно было заказным, поскольку наркотики подкинули его пожилой супруге, благодаря чему старому сидельцу пришлось «взять их на себя». Начальству нужно было «закрыть» его на больший срок, который «корячился» старику за «его», якобы, провинности перед органами, и Андрею Михайловичу было указано предъявить «сбыт» накросодержащих средств в особо крупных размерах, то есть «выписать билет» отсидевшему около сорока лет, далеко не молодому человеку, в один конец.

Они были знакомы, Хлыст уже «крестил» его однажды на три года, расстались они последний раз дружелюбно, с юморком пожав друг другу руки, но сейчас ситуация, нависла над обоими серьёзной опасностью, поскольку и один и другой понимали, если не этот следователь, то другой исполнит, так или иначе, этот приказ, но этот, как раз и не был в состоянии переступить через себя, а потому отказал в грубой форме начальству, на что ему в тот же день, через кого-то передали, что в его услугах управление больше не нуждается и с завтрашнего дня он может более не считать себя работником следственного комитета.

Дальше началась волокита, от постепенных вычет из предполагаемой пенсии, обязанной быть достаточно приличным содержанием легенды сыска, до эпопеи в спецгоспитале, каждый раз ему в чем то отказывали, уменьшая льготы, возможности, будто издеваясь, передавая их другим, вовсе не нуждающихся в них и, тем более, не заслуживших. Он терпел, смирялся, пока в день назначенной второй химиотерапии, на которую он явился во все оружии, ему не объявили, что он теперь приписан к обычной гражданской клинике и терапию может и будет проходит в обычном онкологическом диспансере, где всем было совершенно плевать кто он и что он…

— Эй! Михалыч, ты че, творишь то?! Выдыхай, позеленел уже…, ну слава Богу, я уж думал ты забыл, как это делать… — На Ивана смотрели огромные до блеска отполированные восторгом глаза, обладая большим опытом в части человеческих эмоций, Сталин констатировал для себя: «Сейчас он может отдать даже собственную душу в благодарность за это облегчение…, так, теперь важно, объяснить, что больше не стоит увеличивать дозу…»:

— Андрюх, че молчишь то? Ну как голова, челюсть, вооще самочуха-то как?

— Аааа ууууф… Этооо, чавой то? Ты, тут…, я как заново родился… Это наркотик?

— Так… Вряд ли ты сейчас внимательным сможешь быть… Канабис относится к наркосодержащим средствам…

— Уф! Да я это знаю, следователь же…

— Ну а чего тогда не понятно?

— Ты говорил, что есть статьи какие-то, медицинские исследования, даже разрешено где-то и применяется — это правда, что этому употреблению есть обоснование?

— Ты что на Луне что ли все это время жил? Да каждый наш, ну в смысле онкологический знает, что и это, и другие, типа наркотики в определенных дозах, действуют, как обезболы… Конечно, если бы эти врачи давали бы обезболивающие, бозара нет, и этого не нужно было бы…

— Ну да, у нас безысход, я сам году в седьмом или восьмом посадил одного ветеринара…, смех конечно, то есть ужас, конечно, но закон был (созданная в 2003 году Федеральная служба по контролю за оборотом наркотиков РФ [26]начала необоснованные гонения на ветврачей за использование кетамина, поставив вопрос об ужесточении правил его использования в РФ. Уголовные дела, заведенные в отношении 26 ветврачей, привели к полной парализации работы ветслужб и, по сути, к запрету на профессию. В создавшейся ситуации ветврачи оказались между двух огней: в случае проведения операций с наркозом — быть осужденными за сбыт наркотиков по 228 ст. УК РФ, или — в случае операций без наркоза — за жестокое обращение с животными по 245 ст. УК РФ.), иии…, в общем он на операции животинку обезболил, его и поймали на этом — постановление было, основанное на новом законе — изъять наркосодержащие средства из оборота в среде ветеринарии, мол, животные потерпят, ну в общем настоящие то врачи, не могли видеть, как животные мучаются и, конечно, игнорировали, вот нам и «спустили» задачу привести ситуацию в соответствие с новым законом. Опера «приносили несчастных в клювике» и нам деваться было некуда, а они и рады были стараться…

— Вы что больные, что ли… Хотя что удивляться, сначала, животных мучили, а как испугались, что Европа прознали, на людей перешли?

— Прав, тысячу раз прав! Действительно, Европейцы и вообще весь цивилизованный мир просто дар речи потеряли, узнав об этой живодерни, ну а люди…, а что люди, я был слуга закона…, верой и правдой служил, дальше этих строк в уголовном кодексе не видел, да и смотреть не хотел и права не имел, так и в ВУЗах учат — не ваше дело, почему и зачем… — Сталин и себя-то не очень любил, далеко не всегда был, не только справедлив, но и прав по отношению к людям, что его мало смущало при принятии решении, но какое-то внутреннее, очень трепетное отношение в необходимости быть справедливым, и чуть ли не защитником беззащитных тварей и детей, всколыхнуло в нем нечто, сродни неприязни к этому человеку.

Вдруг он вспомнил мелкие подробности из общения в бытность того следователем по его собственному уголовному делу, какие-то подловатые уловки, маленькие пакости, вот это очевидное показное превосходство в создавшемся положении, когда он арестант СИЗО не мог быть равным ему, хотя и чувствовал себя выше морально и даже нравственно.

Тогда Хлыст не мог зацепить его ни на чем, понимал проигрышность своей позиции, слабость, а точнее отсутствие фактов, из-за чего должен был уже отпустить, хотя бы под «подписку о невыезде», но продолжал держать, а в конце устроив, на профессиональном языке «прожарку» — запихнул сегодняшнего «брата» по несчастью в «пресс-хату» [27]где того били, как боксерскую грушу, пытаясь выколотить признание, хоть в чем-нибудь.

Почему-то память Ивана имела свойство выборочности и, предпочитая забывать плохое, акцентировала свое внимание, при разглядывании прошлого, на положительных моментах. Таковых оказалось всего два: следователь признал тогда свою несостоятельность, даже извинился, пообещав, что больше никогда не будет поднимать тему этого обвинения, даже, если она снова всплывет, но она и не могла появиться на горизонте…

Сейчас он смотрел на этого странного, с его точки зрения, человека, в общем-то честного, просто не умеющего проигрывать, забывая при этом, что на кану не просто его гордыня, а судьба человека:

— Странный ты, Андрей Михайлович, человек, не понять мне тебя…

— Мшо выыыымоот?… — Услышанное удивило, подумалось: «О как зацепила коварная травка!», он переспросил, из чего стало понятно, что все в порядке с человеком, а вот с речевым аппаратом не важно.

Осознав, что Иван ничего не понимает, пенсионер следственного комитета, вынул из кармана черный карандаш и маленькие, аккуратно нарезанные кусочки бумаги, воспользовавшись которыми, написал:

— У меня с дикцией проблемы — гортань же!

— Ну и что?! До этого-то понимал…

— Я сам не понял как — другие не понимают. Врачи только бол. — мен. могут…

— А как же я тебя понимал-то?

— ??? Х.З. (Хто его знает) … Может телепатия?

— Ладно…, но я все же скажу…: ты либо себе свое мировоззрение соткал из буковок своего любимого уголовного кодекса, который и определяет для тебя границу между добром злом, либо совсем увлекся борьбой с понятным только тебе одному определением зла, где какие-то люди, типа твоих начальников этого самого зла творить не могут… — Хлыст с удивлением обратил внимание на правильно поставленную речь с красивыми оборотами, с совершенно отсутствующими словами паразитами, ругательствами, постепенно начиная понимать, что настоящий Сталин совершенно не такой, каким старается выглядеть.

— Ннннн… — Андрей замотал головой, что-то замычал, потекла слюна из под языка, оросив страшные разноцветные язвы, заигравшие на свету.

— Не мычи, попробуй, как раньше, не торопясь… — Ваня попытался, переключившись, понять, почему раньше он понимал его, а сейчас перестал, да ведь и медсестра понимала в онкодиспансере.

— Ниии тааак…

— О! другое дело!

— Ну а как?!

— Дефекты, конечно, есть… — Сталин удивился четкости последней фразы, ибо начал понимать, что дикции при отсутствии гирметизации полости рта быть не может, но он понимал, не слышал, а именно понимал, довольно четко…

— Дефекты, конечно, есть — изменение сознание на основе профессиональных особенностей… Понимаешь меня?… — Иван кивнул.

— Но как таковые добро и зло для меня лично отсутствовали — есть приказ, высвечивающий цель, остальное не так уж важно — все же очень четко прописано: такое-то преступление — такая-то статья; такое-то поведение подозреваемого побуждает на такие-то действия; есть причина — будет и следствие. Торжество справедливости в полном доказательстве совершенного преступления, зафиксированного в материалах дела таким образом, чтобы преступник не ушел от наказания, а дальше решает уже суд…

— Несколько строк в книжке с законом, значит, тебя побуждает… Ты талантливейший человек! А всю жизнь положил на поиски доказательств и их фиксации на бумаге! Вся твоя жизнь — фиксация, соображаешь? Очень близко к фикции. А потом закон, для того, чтобы его использовать законно, хотя в соответствии с имеющейся Конституцией, хотя что с вас брать, когда сами законокрючкотворцы творят не думая ни о каком соответствии…

— Да нет, как раз таки, к реалиям — не было бы меня…, таких, как я, граждане оставались бы беззащитны перед преступлениями и преступниками, понимаешь…

— В том то и дело, что боритесь вы честно, а только гидре хвосты рубите вместо голов! А они у нее, как у ящерицы — чаще сами отваливаются. Да и вообще, вы хоть знаете, что отрубая головы, обезглавленные шеи прижигать нужно?!..

— Ну, Вань, я по крупной «уголовке» специализировался, а с «прижигать» ты сейчас верно!..

— Да я не в осуждение, я то… А!.. Ладно, проехали… Как ты себя чухаешь-то?

— Да полегче, Вань, но все равно, когда обезболы кололи, лучше было…

— Ну так у тебя уже стадия то…, а травка, она же… тебе опиаты прописывали?

— Их…, их…, но с этим такая кутерьма…

— Ну что займемся опиатами?

— В смысле? Я не выдержу эти поездки и очереди… Раз не дождался приема — закрыли кабинет, доктор домой, а меня вывели меня на порог поликлиники, там и провел всю ночь…, с утра был первый, а врач мой, неплохой мужик, измотанный и выжатый, как тряпка половая, ушел в отпуск, оказывается со вчерашнего дня, а без него никак, вот тут я так хлебнул!

— Знакомо…, у меня тут есть пара мыслей о заменителях — знакомцы из «наших» онкологических, бывшая шпана…, ну в общем, заменили обезболивающее на героин…, очень даже заменили — все равно умирали, а так хоть без боли…

— Нннн…. Не ззаааоооо!

— Опять замычал!

— Яяяя нееаааууу ааак!

— Не можешь?

— Неее…

— Заставим! Иначе от болей сдохешь… Да ты не дрефь, это не ширяют, закапаешь и все… Или что подсесть боишься что ли?

— Нууу а-а…

— Эх, дурья ты башка…, вот мусор и есть мусор…, а опиаты, которые ты так жаждешь получить, думаешь не тоже самое?

— Хм… угу… понял…

— Ну вот другое дело… Ща позвоню, чтобы привезли…

— Не, не, неее…

— Ну тогда мучайся…

— Я домой…

— Да уж подзадержался ты у меня, гость любезный… Что ж с тобой делать, и ведь не бросишь!..

— Куда ты сейчас?

У меня последний раз остался — курс закончить нужно, так что в диспансер…

Ваня вызвал такси, оплатил его, сунул в карман, совсем обессилившего Хлыста несколько тысяч рублей, и бумажку со своим номером телефона, предварительно взяв его. На том и распрощались.

Сил совершенно не было, что показалось странным — раньше он быстро восстанавливался после «красной» химиотерапии, а сейчас никак: «наверное, этот дермодемом вымотал меня совершенно! Бедолага, месяца два — три осталось! Плоскоклеточный и шанса не дает! Мужик то хороший, честный, ну как с ним так обошлись?!». Веки стали закрывать, но телефонный звонок заставил, пересилив себя, добраться до телефона:

— Ааало…

— Иван Семенович?

— Положим…

— Не узнал?

— Тьфу ты, привет, док! Ты прям во время…

— Сучилось чего? Как ты?

— Да вчерась «красную» сделал, сегодня совсем слабый, будто всю ночь били…

— Семеныч, а облучали до этого, как я прописал?

— Угу…

— Че еще принимал?

— Все аптеку сожрал, заедая красной икрой…

— Да что вы эту икру то ложками…, это у тебя первая процедура, или уже весь курс закончил?

— Честно больше не лезут эти красные шарики… Ты о таблетках? Да все, блин не лезет! Ты уж вернулся или еще на даче?

— Да… На даче… Так с мамой был…

— Ну с мамой так с мамой — святое дело… Че мне делать то, что-то после вчерашнего поплохело, думал через день делать «химию»…

— Ты же не в первый раз — это нормально… Давай каждый день процедурь… Гемоглобин то как был?

— Да надо бы — только начал курс то… Да пойдет выше среднего… Ты прав конечно!

— Могу подъехать, мне все равно в ту сторону…

— Что ты зачистил, у тебя-то все путем?

— Да у кого теперь все путем-то?

— Вот так вот лет сорок назад, когда я тебя у старшеклассников то отбивал, и не думал, что в такой ж. порез попадем…

— Через сколько будешь там?

— Дай часик… Как бы мне ждать не пришлось у двери…

— Ты чего на бесплатную?

— Дааа…, что-то…, дернул меня… — тебя ж не было!

— Да ты сам всех и все знаешь… Экзотики захотелось? Надышался поди?

— Да у меня ж нюха после контузии в Афгане, так и не появилось. Ладно, давай, жду тебя…

— Ну ты… обнял!

О.Д.[28], ИЛЮША И ДРУГОЕ

— Привет, сестричка!

— Здравствуйте, Иван Семенович, вы снова на «красную»? Странно вас здесь видеть, неужели приглянулся кто?

— Красотуля, тебя бы я давно заграбастал, да выгляжу пока не очень… Да и Илья запрет поставил…

— Дааа, он у нас только к пациентам добр…

— А где же он?

— А где самая большая очередь, там и он…

— Ааа… точно — забыл… И где ж у вас самая, самая?…

— Сейчас узнаю… — После первого сеанса «химии» в диспансере Иван и, правда, был не в восторге. Он привык к другому отношению, к лучшему комфорту, да и пациенты здесь были обычные люди, хотя эта мерзость, которую по имени стараются не называть болящие, равняет всех, почти, как сам переход в мир иной.

Сталин обернулся на внезапный шум у процедурной палаты, где вчера столкнулся с Хлыстом. Неприятное предчувствие кольнуло под «ложечкой»: «Андрюха же тоже сюда поехал!» — из двери показался еле стоящий на ногах мужик, держащий с руках систему с болтающей на ней капельницей, по цвету лица, полуоткрытому рту, как бывает у обезвоженных долгой лихорадкой больных, полуприкрытых глаз и повисшей на груди голове, было видно, что ему нужна помощь, но вместо просьбы помочь ему, он требовал ее для другого.

Иван, еще не накопил сил, распластанным валялся на диване, принимая на свое тело атаку за атакой мурашек, от одной только мысли, что после очередного сеанса ему будет еще хуже, чем сейчас, но не отпускающая мысль о своем новом-старом знакомом, оказалась сильнее. Он попытался встать из глубокого седалища, с трудом, наклоняясь телом вперед так, чтобы центр тяжести заставил его перевалиться и оторвать задницу, но где-то на полове пути повалился на бок. Вовремя подоспела знакомая медсестренка, ушедшая узнавать о местонахождении врача:

— Что-то вы совсем плохи! Гемоглобин то как?

— Был бы плох до «химии» не пустили….

— Ну да… Извините… Я нашла Фоминцева, Илья Алексеевич…., и в уборную зайти не успел, как его облепили…

— А меня вот влипили…, влип… Верочка посмотрите, кто там..

— Где?

— Да вот в той палате, кто там?

— А…, поняла… — Девушка еще не успела подойти к почти падающему у двери палаты, взывающему о помощи, больному, как из-за угла вылетели два санитара в сопровождении реаниматолога, ревущим, как серена. Бывшие в коридоре с пониманием вжимались в стены, ведь в следующим раз они сами вполне могут оказаться на месте того, к кому спешила команда. Медсестра схватила мужчину с системой и приложив невероятную для нее мощь, подняла, оставшегося вертикально относительно пола, и перенесла на диван к Ване:

— Пусть здесь постоит!.. — Больной упал, как подкошенный, Сталин смог молча поймать только систему с капельницей, так и оставшись с ней в руках: «По ходу, до вечера в диване, придется быть стойкой для его капельницы вот этому пассажиру…».

Вероника, уже неслась в палату, готовая помочь чем угодно. Через минуту, она почти бегом вперед спиной, вылетела из нее, вслед за ней почти не касаясь пола, плыла каталка, не толкаемая, а несомая санитарами, врач, как казалось окружающим, летел рядом, совершая какие-то невероятные пассы обеими занятыми руками. Женщина успевала разворачиваться, открывать двери, поддерживать подаваемые реаниматологом, какие-то предметы, отвечала на вопросы и предупреждала о необходимости посторониться впереди стоящих.

Палата интенсивной терапии располагалась этажом выше, а время, кажется, поджимало: «Интересно, кто же это все таки?» — на вопрос Ивана самому себе, с каталки свалился и начал «дирижировать» в такт движению рукав знакомого старого пиджака — по всей видимости его кинул какой-то доброжелатель поверх тела Хлыста.

— Хлыст, твою… Ты что, гандила, бросить меня вздумал?!.. — В голове пронеслось: «Когда шпана ментов боялась?!», следом последовала другая, совсем не присущая ему мысль: «Да какая разница, мент или шпана, Андрюха, держись!». Решив остаться с позвавшим на помощь, при этом еле державшемся на своих ногах, мужчиной, «Полторабатька», как-то разгорелся к нему благодарностью за такую услугу, и уже было хотел заговорив, поблагодарить, но посмотрев, понял, тот сам, чуть ли не при смерти:

— Да что же это… Вот что значит за бабки в гордом одиночестве «химичиться», там тебе и сестричка, и врач, и друг детства и телевизор, и…, а здесь… — Ваня вспомнил, как проходя мимо одной из палат, увидел не молодую женщину, проходящую терапию сидя на обычном стуле, впрочем, это только сейчас до него дошло, зачем она там сидела:

— Господи! Даже не в кресле! Даже у меня, мужика от этого кровь в жилах стынет!.. — Неожиданно его привлек голос почти из преисподней, звучащий у самого уха, Сталин вздрогнул:

— Что?!

— К исповеди готовились?

— Какой наааа исповеди… Е моё! Ты?! Бррр…, вы, батюшка… — вот уж не признал, век свободным будешь, нууу…, в смысле проживешь… Так это вы Хлыста то спасли? А вы же не ходячий!

— А я и не хо… — На этом силы священника снова иссякли и он привалившись головой к соседу, впал в полуспячку — полузадумчивость. «Если Илюха не придет, я здесь с этим протоиереем Олегом окочурюсь… А что — неплохо, он меня и отмолит…, если, конечно, на том свете вспомнит, кто ему эту капельницу держит» — почему-то сразу склонило в сон, последним видением из настоящего могло стать приближение, почти ангела — милой невысокой девушки, совсем худенькой, с большими, нет, огромными глазами, полными переживаний, надежды, удивления, но первые, произнесенные ее слова, вернули к бодрствованию с другой мыслью: «Никогда не слышал голоса ангела…»:

— Папочка, а почему ты здесь…, ну да…, здесь же поудобнее… — Она посмотрела на отца, следом на еле открываемые веки его соседа, так и не дождавшись, конечно, дочь протоиерея, бережно переняла капельницу из рук просыпающегося, благодарно погладив их.

— Спасибо вам, давно не видела его сидящим…

— Здравствуйте… Я тоже думал, что он ходить не может…

— Что вы…, меня Алей зовут, Алевтина значит, он лежачий…, сосем… — «Хм…, как и мою дочь…, когда-то…, знак, что ли, какой-то?!». Она опустила головку и исподлобья, взглянула на родителя, тот почувствовал и встрепенулся, приоткрыв глаза, а увидев ее, улыбнулся из последних сил:

— Лежи, лежи, то есть сиди, папочка! Я подержу, вот и мужчина…

— Иван…

— Иван держал, а я уж тем более справлюсь… — Иваном овладели смешанные, как буря с ураганом, чувства. С одной стороны он не мог оторвать взгляд от появившегося существа, сравнивая ее с возможными чертами лица своей дочку, которую видел последний раз еще ребенком, с другой распереживался, что было для не характерно, об Михалыче, с третьей — он совсем уже опаздывал на свою химиотерапию и к Фоминцеву, и главное — с появлением дочери священника ему страстно захотелось жить, давно не испытываемое с такой остротой чувство! Решив застыть рядом с самой, так внезапно, посетившей его жизнью в девичьем обличии, он с трудом забравшись в глубокий карман пиджака, вынул телефон и осторожно начал набирать смс:

— «Илюх, я на втором этаже, даже не могу подняться с дивана…, и даже не хочу… пока не на процедуре… обнял»… — Нажатие на кнопку посыла сообщения показалось ему целым подвигом, и как поощрением за него будет, сколько-то времени поведенное с этой девушкой…

Илья Алексеевич этого не знал, и при первой возможности рванул к другу… Застав картину полного отсутствия своего бывшего одноклассника в этом мире, он отметил, давно не видимый в его глазах блеск жизни. Не совсем понимая причину, вслух сказал:

— Ну вот, здоровяк, я же говорил — ешь свеклу вместо своей этой красной икры, будет тебе гемоглобиновое счастье! Ты че застыл то?… — Иван глазами показал на застывшую, стоявшую на коленях пред отцом, Алевтину.

— Алевтина Олеговна, вот от вас-то не ожидал такого! А ну ка быстро в палату, вы что забыли, что таким иммунитетом, как у наших пациентов, любой сквозняк опасен! Быстро в палату…

— Я его одна не подниму…

— А…, ну да… Вставай, старикашка, чего расселся! Вдвоем справимся…

— Илюш, я не могу…

— Что с тобой?

— Сил нет совсем, вчера еще более — менее, а сегодня…

— Гемоглобин сколько?

— Дааа…

— Так всем сидеть на месте…

— Да мыыы…

Через две минуты протоиерея занесли в палату, а Ивана Семеновича с помпой вез на каталке сам главврач диспансера. Эспресс-анализ показал ужасно низкий уровень гемоглобина, врач потребовал бумажку с предыдущим анализом, посмотрев, убедился в правоте заявляемого другом, почесал в затылке и собрался было пойти в лабораторию, как отрыв дверь, увидел огромную очередь:

— Да это же не мой кабинет! От куда они здесь?!

— Да ты что не знаешь?

— Где мой кабинет я прекрасно знаю… — Чуть ли не со злостью изрыгнул Илья, но быстро осекся, вспомнив, что тем, кто за дверью, хуже, чем ему в тысячу раз…

— Так кАпаться будешь здесь, пойдет?

— Дааа…

— Ну «да», так «да»! … — Дав медсестре необходимое указание в отношении друга, уселся за стол и начал прием, как это часто у него бывало, без записи… С каждым появляющимся своими ли усилиями, родственников, с больными прибывали и облака, ощущаемых буквально физически, пережитого вчера, чувствуемого сейчас, опасения ожидаемого завтра. Глаза входящих, редко полные жизни, однозначно выражали глубину понимания ее бесценности, с надеждой, что этой самой бесценностью их жизни проникнется и сам доктор.

Бездонная глубина — вот мера всякого здесь побывавшего за три часа процедуры. Все сто восемьдесят минут не закрывался от удивления рот больного, его накапливаемые впечатления от увиденного и услышанного, ввергли его с состояние бесконечного отчаяния и безграничного бессилия. Ему, человеку, ничего не стоящему убить другого, захотелось помочь каждому из входящих. Не зная их, ему было все равно плохи они или хороши, каждого сплачивала с ним общая беда, пришедшая ни от куда, без причины, какая-то чуждая нашему понимаю о жизни, ни дать — ни взять, существо, словно обладающее интеллектом, своим у каждого, индивидуальным характером, психологией, планами.

Этот паразит, не желал жить сам и не давал это делать организму, захватываемому им по долям малым, этой твари нет возможности сопротивляться, иммунитет не знает средств противления, а потому сдается, даже не пробуя спасти человека, которого врачи вынуждены искусственно лишать его же собственного иммунитета, иначе химиотерапия не сможет помочь!

Это был непрестанный поток, излияния речей которого настолько засорил сознание Ивана, затемненное еще вливаемой в него химией, что он перестал через пару часов реагировать не только на истории, просьбы, вопросы, плачь, стенания, но и на самих входящих.

Будто очухиваясь раз от раз, первое на что он направлял свой взгляд — глаза Фоминцева. Первый раз взгляд этот заставил вспомнить Сталина уверения Хлыста в прожитой почти бесполезной, вне созидания, жизни. Теперь он понял, что вовсе не жил и сам, и все знакомые им люди вместе взятые, совершенно не важно, чем они занимались. Этот строил! Точнее восстанавливал, что много сложнее строительства заново, с нуля, без плана и чертежа, из того, что есть, хотя и выбор не велик.

Врач — первая буква заглавная благодаря не первенству слова в предложении, а величине содеянного ежедневно. Он внимал в себя боль, выведовал из чего можно выстроить новую надежду, окутывал в нее выбранное лечение, наставлял, успокаивал, одинаково для каждого, не важно от имеющихся средств, запущенности болезни, состояния здоровья, черт характера, обреченности. Каждый! выходил обнадеженным, даже, если понимал, что жить осталось месяц — два. На что была его надежда? На будущее — у вечно живущей души будущее — это Вечность! Такой знал, что сделал все, что смог не только для своего тела, но и души.

Сам верующий, он заставлял поверить и атеиста, и разуверившегося в справедливость, и отчаявшегося сопротивляться, и отказывающегося принимать неизбежность собственного ухода сейчас. Для последних этого существования становилось, чуть ли не необходимостью, стоит ли говорить о других.

«От куда берет он силы, где конец его терпению, когда же он попросит, хоть что-то для себя? Он ни разу не оправдался, не проронил ни слова о себе, своих нуждах, а их не может не быть, не заявил о своей усталости, не оскорбился на ругань, обвинения, издевательства, не попросил хоть минуту отдыха. Он принял всех! А я?! А я думал все это время только о себе, о том, как все они надоели, о том, как хочется окончания мучений, о тающей надежде, о зле всего мира, из которого выключил себя, видя проявление этого демона только в свою сторону, хотя сам был его исчадием… Я, я, я и более никто, кроме меня!

Как может думать только о них и нисколько о себе?! Вот так рождаются кумиры, полубоги, легенды, хотя он только человек — был, есть и будет. Если бы все были, как он, то он смог бы быть более свободным, менее занятым, а главное мы более здоровыми, и чаще ремиссирующими — якобы временно выздоравливающими. Но не мы выздоравливаем, а «он» — это подлое, коварное, паразитирующее на людях существо, затаивается почему-то в организме, по ему одному известным причинам, хотя бывает так, что затаившись, не находит в себе более сил, что бы выползти снова!

Что пугает его, или гонит прочь? Почему он так не исчезает у меня…, пока не исчезает?! Я хочу, что бы произошло и у меня, я хочу выздороветь, даже не знаю зачем и не важно на сколько времени! Мне всегда будет мало времени и мало жизни! Господи, как же я слаб! Только о себе! Как же он, этот внешне тщедушный человек, Илья, может только о них…, о нас?! Я ничтожество, а он…, он Твоя милость и милосердие в одном лице, но и на него обижаются, но и его ругают, и его поджидают опасности, и он когда-нибудь заболеет чем-то и когда-нибудь покинет этот мир. Наверняка таких, как он Ты встречаешь Сам! Господи помилуй!» — и ни одна другая мысль не посмела перебить эти размышления, переворачивающие глыбу за глыбой в сознании этого несчастного человека, совершенно по-иному выстраивая и его собственное мировоззрение под воздействием происходящего, и разве это не чудо?!..

Прием окончился вместе или одновременно с «процедуркой», хотя по ее тяжести и самой причине ее проведения, подобный уменьшительно-ласкательный тон сам по себе не уместен!..

Если узнать этих, прошедших только что перед глазами врача и пациента, людей поближе, начать с ними, хотя бы переписываться, сколько же можно познать о душе человеческой, обычно скрытой для постороннего, даже пристального взгляда, а если аккуратно вклиниться в их общение с другими страдальцами, которым многие живут, умирая, но поддерживая других, то осветится ваше сердце, светом и теплом не виданным, дарованным душам только прохождением мучений, осознанием близости Боженьки, собственной бесстрастной конечности, причем не такой, как хотелось бы самому, но спасительной, единственно нужной, ведь, что бы исправить что-то, приходится и потрудиться, и сил потратить, и себя в чем-то перебороть. А ведь целая жизнь человеческая, ложащаяся своими событиями, ежедневным выбором, ошибками, поступками в основание будущего, так же и обоснование его при честном подходе…

— Уффф…, ну что Ваня, отстрелялся, дорогой мой?…

— Да я то что…, вот ты — эээт даааа! Никогда такого не видел, как же ты все это способен выдерживать?!

— Да этоооо… — сегодня легкий день, никто ведь не знал, что я выйду…

— Легкий?!.. Стыдно мне вот так на таком то фоне, развалившись тошноту эту переваривать в себе, сколько ж ты в себя вобрал то!

— Ладно, бабка старая, распричитался, сейчас платочек повяжу… Господь оценит… Ты что-то хотел сказать о ком-то, я подзабыл…

— А! Точно! Нашел я тут «несписанную торбу», мусорок один…

— Кто?

— Да следак…, следователь, который меня в свое время прессовал…

— Да прости ты ему — Господь нам всем Судия!

— Да неее — не то! Здесь он, это его в реанимацию отправили…

— Иии?…

— Да скорефанились мы…

— Ваня…, с тобой все нормально? Ну-ка дайка, я раскладку по фарму посмотрю, может тебе не то прописали?

— Да неее… Все пучиком, просто проникся я к нему. Бедолага он, так-то порядочный мент… тьфу ты! Человек он порядочный, да только бросили все…

— И что же ты хочешь?…

— Ну…, помочь — может зачтется, как ты говоришь…

— Да ну! Ты, да о Боге задумался?! Зачтется, Ваня, зачтется обязательно… А я то чем могу?

— Пойдем, хоть посмотрим…

— Да у меня дел невпроворот! А…, будь по-твоему…

Врач катил кресло — каталку впереди себя с задумчивостью всматриваясь в оголенный затылок друга детства: «Что там в этой буйной головушке происходит?! Зачем ему это нужно, ведь ни о ком никогда не заботился — ни семьи, ни детей, ни родителей не помнит…, ах, сирота-сиротушка, и что вышло с него, а ведь сердце то доброе, да только от других добра никогда и не видевшее…» — Сталин и сам понять не мог, что им движет. Бывали моменты, когда он сам хотел вызвать в себе прежнюю неприязнь к Андрею, но получалось, как-то мягко, скорее, с оправданием, с апломбом извинения самого себя: «Виноват же я, а не он, ведь я преступник, а он слуга закона! И почему мне показалось, что жизнь свою он не прожил, а профукал — он пользу принес, от таких, как я защищал…, кого только не понятно! Это я проср. л свою жизнь, с чем я пришел к ее концу, что я могу передать, да и ведь некому! Даже сердцем своим не поделился ни с кем! И я еще его осуждаю, да он ангел, по сравнению со мной…, хотя, если и ангел, то Илюха…».

По пути встретилась женщина, тоже катящая кресло — каталку, по правую руку с ней шла Алевтина: «Батюшка» — подумалось об одном и том же обоим.

Поравнявшись, остановились, как по приказу. Сидевший, совершенно исхудавший, с тяжелыми вымотанными веками, прикрывавшими живые, глубокие, полные духовной мощи глаза, только и говорившие о том, что он еще жив, священник в своей неизменной черной скуфейке с крестиком на лбу, оторвал подбородок от костлявой груди, торчащей из под видавшей виды, вылинявшей майки. Илья повернул каталку с Ваней навстречу второй, сам встал сбоку, взял совершенно высохшую руку отца Олега, пощупал пульс, сжал зубы, затем губы, поиграл скулами, выдохнул с силой через нос, и резко поднявшись, скомандовал:

— Аля бегом за Верочкой, пусть определит до вечера в палату, капельницу с гепатопротектором [29]и…, а! скоро сам буду, поторопитесь…

— Нет, не нужно, Илья, я…, лучше другим…, кому хуже, кому нужно…

— Ну хуже вас то, тут больше никому нет…, без разговоров! В храме будете командовать!

В тишине разъехались, в тишине, удалились, в тишине мысли разбивались об эмоции, унять, которые сил никаких не было!..

— Ааа!.. Понял, наконец, о ком ты говоришь — Андрей Михайлович Хлыст… Звонили мне по его поводу… Странный такой звоночек…

— Кто звонил?

— Да, я не запомнил, с работы кажется…

— Чем странный…

— Предупредили быть с ним осторожным, но помочь, чем возможно…

— И что это значит?

— Вот и не знаю, ни осторожничать причин нет, ни помочь особенно в его случае нечем!.. — Буквально перед ними открылась дверь, из нее выкатили каталку, как раз с Михалычем, сзади послышались спешные шаги нескольких человек, сопровождаемые тяжелым дыханием и криком: «Посторонись!». Хлыста поставили к стене, какое-то тело затащили в реанимационный бокс и дверь закрылась. Высокий мужчина, буквально взмокший, с красный лицом, дышащий ртом, оказался тем самым врачом-реаниматологом, примчавшимся за бывшим следователем:

— Так, Андреич…, этого «завел», прокапал, стабилен… С этим не знаю, покарауль пока пяток минут здесь… — Ивану показалось, что он на хоккейной площадке, в самой гуще разыгрывающейся комбинации:

— Постоим?

— Угу — отдохнем… Это ты о нем?… — Показывая легким, чуть заметным движением на почти бездыханно лежащего на каталке Хлыста, поинтересовался Фоминцев.

— Он самый…

— Не долго ему осталось, на финише, хотя Господь милостив…

— А что батюшка?

— Батюшка…, батюшка на себя чужой крест взвалил и, как ни странно, вполне счастлив…

— Это как это?…

— Может не повериться, но факт… В общем обследовалась у меня одна его прихожанка…, добрая, еще достаточно молодая женщина…, мама четырех деток, после четвертых родов обнаружили уплотнение в правой грудной железе, опухоль злокачественная третья стадия, метастазированная, быстро прогрессирующая, сделали МРТ (магнитно — резонансная томография — способ получения томографических} медицинских изображений для исследования внутренних органов и тканей с использованием явления ядерного магнитного резонанса}), в общем ни одного места в ее теле не нашли, где бы не было метастаз, ну голова только чистая… С ней, как раз отец Олег был, такой очень деятельный…, дааа…, пока обследовали, болезнь до четвертой стадии скакнула. Так вот, поговорили мы и с ней, и с ним…, он и говорит после, мол, я Бога молить буду, что бы снизошла милость Его, а на ушко шепнул: «даст Бог — увидим чудо». Ну я и не придал значения — чего уже только не видел здесь, Господь действительно много чудес являл, и я тому свидетель…

— Например?

— Да ты и сам, наверное, слышал — недавно у нас объявился мужик, я сам ему давал пару месяцев жизни от силы, он от жены в деревню уехал, все бросил, «на последок хоть рыбки половить»…

— Да ну? Что-то я пропустил…

— Вот тебе и «ну». А тут через два года явился, рассказывает, что как надоело рыбу то ловить, познакомился с деревенской молодухой, с ним приезжала, кстати, такая доброжелательная хлопотунья — хохотушка, жена то все гнобила и давила, а эта прямо сама жизнь… Обследовали — ни одной метостазки, ничего! чист, яки девственная плевра! Вот куда все делось?!

— Обалдеть!

— Так вот, проходит пару месяцев, Алевтина…, ну видел дочка отче, привозит отца на каталке, вот точь-в-точь, как ты сейчас видел, исхудал, почти черен, обессилен, но глаза горят!

— Я к нему, а тут в дверь эта мама многодетная, прямо к нему, в ноги бах! Я даже опешил, и причитает, тот только крестится и улыбается, на Небо глядя. В общем, у нее ничего, а священника диагносцировалась онкология желудка, слава Богу операбельная, но все равно поздно… «Вымолил» говорит, спрашиваю: «Ради чего?» — а он мне: «Ради Бога и предков грешных! Господь обещал спасти и его грешного». Я не сразу понял…, да и как понять, когда в такое поверить сложно. Это, кстати, некоторым образом, тайна — мне открыл, что бы я мог рассказать о чуде, тем, кто в этом нуждается — чудеса случаются с теми, кто в них верит!

— И чего та мама то многодетная, где ж она?

— Так каталку и везла… А что это ты так задумался, будто приведение увидел?

— Да отче…, отец Олег…, так случилось, что в одной палате «химию» проходили, так вот он сказал, настоятельно так — исповедуйтесь… Сон мне потом приснился, до сих пор не пойму, вот ему, кстати, мусорку то, тоже привиделось…

— Господь людей и стези их никогда просто так не сводит… А батюшка что говорит всегда сбывается — все заметили… Так, Вань у меня всего пять минуток осталось, дел невпроворот! Ты чего хотел то по поводу Михалыча то своего?

— Да организовать бы ему достойное лечение… — Илья посмотрел на друга детства, не было подобной заботы о ком-то в его привычках:

— Зацепило тебя что-то… Я то не многим помочь могу…, за деньги если только, но это не ко мне… Честно, даже не знаю, чем ему можно сейчас, на этой стадии только своевременные наркотические анальгетики в нужном количестве — самая нужна помощь… Не жилец он совсем. Но с ними я помочь ничем не могу, и вряд ли кто из врачей, ты же знаешь сейчас положение — и вы, и мы заложники этих законов — кому изо всех сих хочется представить сектор лечения онкологии источником наркоты, а на деле, людей мучают! Мне и самому… — Зазвонил телефон, Илья Андреевич вынул из кармана дешевенький смартфон:

— Да-да, мамульчик… Что такое, дорогая? Как!? Снова?!.. А анальгетик…, а! совсем не в терпеж… Уже четыре часа! Что же ты молчала, я то думал еще есть… Вот то ж! и мне взять негде… Мамочка, дорогая, ты пожалуйста держись, я скоро буду… — Скоро не получилось — у кабинета главврача снова выстроилась, очередь, график намеченного изменить или что-то отменить тоже не представлялось возможным, лечащий врач матери Ильи Андреевича, тоже страдающей тем же недугом, вызывающим уже нестерпимые боли, кстати, тот же, что и у Хлыста, был в отпуске, да и помочь он уже ничем не мог, поскольку максимально определенные, каким-то гениальным чиновником здравоохранения на месяц 50 ампул морфина, действующие всего два часа каждая, при постоянных непереносимых болях, кончаются ровно через сто часов, а в месяце их…

Сын был не в состоянии, что либо предпринять, ему главврачу онкодиспансера приходилось каждую неделю нести не ходящую родительницу к другому своему коллеге, что бы выписать рецепт! Кто-то из страдальцев, не в состоянии вынести болей кончает жизнь самоубийством, как адмирал флота Вячеслав Апанасенко, застрелившийся из своего наградного пистолета, кто-то терпит, а кто совсем отчаявшись, ради облегчения участи своему родственнику, прибегает к невероятному, для законопослушного человека, средству, но это будет, со стороны главврача, чуть позже…

Два дюжих санитара, помогли дойти Хлысту до машины, Ваня дотопал сам. Получив пару инъекции, будто вливших море сил, стоявших Сталину кругленькой суммы, он решил во чтобы то ни стало, облегчить жизнь своего старого оппонента, а сейчас собрату по испытанию:

— Андрюх, ну ты как, очухался?

— Пойдет, Вань… Спасибо тебе… Гораздо лучше, чем вчера, хотя, конечно, трудновато… ну слава Богу сегодня крайняя процедура этой «химии», надо теперь анализы сдавать…

— Не имей волнений, завтра все устрою в лучшем виде, хватит тебе экстрим проходить.

— Болит только…

— Я знаю, что делать, потерпи часок… — Назвав таксисту не свой и Хлыста адрес, начал рассказывать об отце Олеге, чем не на шутку заинтриговал. А впереди было много неожиданного.

НЕВОЗМОЖНЫЕ СРЕДСТВА

Автомобиль остановился у одной из сотен подворотен старого города, еще несколько десятилетий назад многие граждане завидовали имеющим здесь квартиры, сегодня этот район считался одни из самых неблагополучных.

В скверике напротив все скамейки и качели были заняты отнюдь не детишками, а приведениеобразными существами, почти поголовно в тренировочных костюмах, с капюшонами на головах, в обнимку с большими пластмассовыми бутылками сладких напитков. Через какое-то время из арки выходил человек и направлялся в глубину сквера, с разных мест, некоторые из «приведений», поднимались и шли навстречу. О чем-то переговорив, разбившись на более мелкие кучки, эти, почти равнодушные, к происходящему в окружающем мире, существа с уже загоревшимися глазами, ёрзающими суставами, многими нетерпеливыми лишними движениями, рассасывались по ближним подъездам вливать в себя очередную дозу.

Через минуту к только подъехавшей машине подошла женщина, на вид вполне приличная, хотя порок, пронизывающий ее насквозь не заметить было не возможно. Она не принимала наркотики, но зарабатывая на жизнь «ногами», став лет десть назад промежуточным звеном между продавцом и покупателем, эта прелестная «пивная фея» возомнила себя вправе решать человеческие судьбы, что было от части верно:

— Прииифэт мальчыки! Смотрю вы из приличных. Раньше вас тут не видела.

— Мы онкологические… за сколько принесешь?

— Мои золотенькие ножки бегают за двести пятьдесят на каждую..

— По Божески… На все…, Посмотри мне в глаза, красотка…

— Заманчивый ты мой… и что же в них?…

— Боль, нам терять не чего… Либо ты нам поможешь, либо, я «Теплого» наберу…

— «Тепленикий»…, ну ради него я и скидочку сделаю… Да поняла я уже, мальчики, поняла… Для легавых лохов полно, вижу же, что вы не из таких… — «Берунья» * (Или «берун» — человек, за дозу или за деньги покупающий наркотики и доставляющий покупателю) исчезла в подворотне, таксист, привыкший к разному всякому, понимающий зачем он сюда привез двух мужчин, в уме прибавил за суету пятьсот рублей, как было положено, по общепринятой таксе, и продолжал тихо наслаждаться легкой музыкой, изливаемой колонками магнитолы.

Хлыст, слышавший весь разговор, пытаясь понять хоть что-то, сквозь доставшую его уже боль, решил что-то прояснить:

— Ваня, это кто?

— «Берунья»…

— Чего она берет и зачем?

— Потом узнаешь… Не волнуйся, я тебе помогу… тебя трясет всего, держись, дружище…

— Да я уже давно так…, ужасно, но… скорее бы это закончилось, сколько уже можно! Долго мы здесь еще? Может быть я домой…

— Дома легче не будет, а с этим зельем, ты скоро будешь в ажуре. О! Наша фея топает… водила, будь на стреме!.. — Женщина быстренько и опасливо подошла, постоянно оглядываясь, что-то отдала в приоткрытое окошка, и быстро двинулась в обратную сторону от сквера, ускоряя шаг, будто жена праведного Лота, уходящая с мужем из Содома и Гамора от возмездия Божия.

Как на зло, машина не заводилась, водитель, уже несколько раз поворачивающий ключ в замке зажигания, добивался только жужжащего изо всех сил стартера, вот-вот цепляющего, но не заводящего. Сталин спокойно полез за пазуху, вынул здоровенный «Дезет Игл» — «Орел Пустыни», постучал кончиком по затылку мужчины, что одновременно почувствовали и Хлыст, моментально забывший про боль, и сам водитель, взмокший холодным потом:

— Не торопись, старичок, жизнь одна, и прожить ее нужно не с трясущимися руками и головой, а с чистыми и сухими трусишками… — Да вот трусишки об этом не знали. Намоченное сиденье прибавило в уме стоимость поездки, глаза наполнились слезами, вразумляющая мысль вскочила прыщем на теле мозга, поранив его кору: «Никогда больше не связывайся с наркоманами!!!» — будто услышав «Полторабатька» вслух парировал:

— А мы и не наркоманы, а вот тыщенку наброшу… — От радости перспектив двигатель взревел и произошло это ровно в момент, когда какой-то мужчина, закутавшийся в шарф по самые уши, выходил из арки.

Иван обратил на него внимание, как на единственного представлявшего собой, хоть какое-то движение, опознал в нем отсутствие опасности, а потому выдохнул и продолжил:

— Ну вот и все…, давай поворачивай, объезжай сквер и в сторону проспекта… — Вышедший мужчина, в это время вступил на территорию сквера. Что-то в его походке показалось знакомым, подумалось, сначала, о плохом и, возможно, угрожающем — правая рука была засунута за пазуху, что вызвало подозрение: «Да ладно — меня здесь никто ждать не мог! Да и идет не озираясь, да вообще не готов, „поляну не пасет“ — лошара какой-то!» — вспомнились слова «беруньи» о лохе, который и пострадает, затем поплыли из памяти наркоманы, попадающие именно так в лапы «наркоментов», в основном живущих такими «разработками», вместо того, чтобы накрывать сами точки распространения… Какое-то не хорошее предчувствие царапнуло в области «солнечного сплетения», что прозвучало в голос, совсем громко:

— Да кто же это?… — Хлыст тоже пристально смотрел на идущего, навстречу которому с близстоящих качелей и скамеек уже встали трое — в общем-то все, как всегда. Сейчас встретятся, перекинутся двумя — тремя словами, и рассосутся, будто никого и не было. Так и хотелось думать, и уже улегалась волна беспокойства, как вдруг одновременная догадка достигнув разума, выплеснулась вслух:

— Доктор!..

— Илюха!.. — В этот момент машина подъезжала, как раз к тому месту, куда мог подойти через десять — пятнадцать шагов вышедший из подворотни, не обратись прямо сейчас к нему издалека один из вставших и направлявшихся в его сторону. Слова прозвучали громко, были слышны, через открытые окна такси:

— Мужчина, можно вас на минуточку…, стоять, сука, полиция!!!.. — Шарф соскочил, оголив лицо Ильи Фоминцева. Совершенно растерявшись от моментально обрушившегося осознания ситуации, в которую он попал сам, усугубленный совершенным безысходом с мамой, с теми больными, ослаблением мук, которых он жил, всем, что рушилось сразу в эту минуту:

— Нет, нет, нет… — Он попытался побежать, на него прыгнули, сбили с ног, заломали руки, посыпались удары, как ребенок он кричал:

— Маааамааа… — Но не от страха, а от отчаяния и понимания, что она не получит сейчас жизненноважной дозы, облегчающей ее нечеловеческие муки, он не попадет домой, за ней некому будет ухаживать, ведь она не ходячая, а значит, ни в туалет, не вымыть, ни накормить, ни вызвать скорую, ни помочь, не быть в последние минуты жизни, не услышать и не сказать последнее «прости», ни поддержать — он не только не помог, но убил ее, точнее убивал медленно, бесцеремонно, совершенно не желая этого:

— Вы не понимаете, вы не можете этого… Да поймите же… — Его никто не слушал, зато радовались очередной чужой трагедии, должной принести, либо деньги, в виде взятки за закрытие дела, которых, разумеется не было, либо «заслуженной» похвалы за новое задержание наркодиллера, либо… — все одно удача!

Периферическим зрением Илья видел остановившуюся машину, вышедшего человека, за ним другого, но это чуть позже, в момент же самого задержания было следующее: Андрей Михайлович Хлыст вспомнил еще недавние ощущения своей службы, получаемые во время первого допроса, он еще не полностью осознал свое положение и хотел воспользоваться своим, когда-то бывшим авторитетом, чтобы помочь:

— Сейчас решим… — Иван Семенович Сталин, кстати, фамилия его была ошибка паспортистки, настоящая его фамилия была — Салин, но переделывать не стали, оставив более звучную, был более приземленным в виду своего опыта отношений с полицией именно со стороны арестованного и допрашиваемого, поэтому обрубил все в начинаниях:

— Сиди уже!.. А то и тебя туда же, а то пойдешь «паровозом» в преступном сообществе — у вас это, как два пальца…, а в тюрьмушке тебе просто так героин никто не предложит…, так и сдохнешь в обезьяннике смертью мусора-предателя… — эти еще и на прошлое твое тень бросят, тем более со мною в одной компании… — Каждый решил предпринимать что-то по-своему.

Водитель вынужден был остановиться, как вкопанный, совершенно поддавшись общему возмущению и желая в первом порыве по-настоящему помочь, поэтому и не рванул с места происшествия, думая дождаться до конца, и лишь потом, понимая куда влип, ретировался…

Ваня вышел из машины, будто и не болел, совершено безмолвно, снял пистолет с предохранителя, аккуратно потянул огромную затворную раму назад, что увидел один из полицейских, сразу отпрыгнувших от доктора, два других пока, через чур увлеченные «приемом», пыхтели и ругались, выплясывая на Фоминцеве.

Прозвучавший первый выстрел, пока в воздух, обезоружил отпрыгнувшего первым, заставив застыть остальных. Мысли их не складывались в общую картину, поскольку не ложились ни в одну из возможных клише поведения преступника.

— Тебе че, казел?!.. — Такое обращение Ване не понравилось, но он сдержался, хотя и страстно желал сделать пару дырок в этих головах. Выпустив пару пуль совсем рядом с лежавшими на докторе, он потребовал отдать ему оружие и подойти к столбу. Почему-то все, включая и Илью, послушались.

Подойдя, опять таки, молча к другу детства, Иван Андреевич, поправил одежду на нем, подвязал шарфик, так чтобы закрыть его лицо, совершенно четко представив происходившее давным-давно, когда он заступался за него еще в детстве — те же чувства, та же уверенность в правоте совершаемого, тот же взгляд друга детства, те же переживания, те же взаимные улыбки и застывший вокруг них мир…

Направив, впечатляющего диаметра, ствол пистолета на трех обалдевших и еще не пришедших в себя борцов с наркотиками, в том числе и непосредственно уничтожением их путем употребления внутрь себя, Сталин заставил полицейских самих пристегнуться рука к руке таким образом, что бы железобетонный столб оказался посреди них.

Обида от представшей перед ним картины не прошла, призадумавшись, он проверил карманы, и найдя ключи от автомобилей с пультами сигнализаций, велел доктору нажимая на кнопки, найти по отзывам все три, сам же принялся успокаивать Андрея Михайловича, отчаянно пытавшегося что-то предпринять. Прислушавшись к бормотанию, он понял, что тот защищал «честных служак», требуя их отпустить, а самим ехать…, на чем был грубо оборван…

— В мусарню, что ли, давать показания на нашего доктора, который тебе, суке конченной, уже четвертый год жизнь спасает!.. — Что сразу вразумило. Далее добило Хлыста сообщение о марках обнаруженных машин офицеров, произнесенных Ильей:

— «Порше Коен», БМВ 740, Мерседес, здоровый, как лимузин! Обалдеть! Что делаем?!

— Честные, говоришь?!

— Так может быть это служебные?

— Ох…, когда ж ты уже поумнеешь то?!.. — В этот мгновение послышался визг стирающихся покрышек, улепетывающего такси — наконец-то таксист, собравшись с силами, нашел в себе мужество оторваться от «честной компании»:

— Вот… добрый воистину человек! Дай Бог тебе здоровье!.. — Покрутив пультами от сигнализаций машин, он продолжил:

— Ну че…, братва, походу нам срываться на фельдиперстовым тачках от сюда — каждому по Ферарри!..

Три машины мчались на перегонки, выпуская пар взведенных состояний своих водителей. От куда только взялись силы у Хлыста?! Но он пока был первый — сорвавшись, словно с жесткого поводка, он «отжигал» за всю самодисциплинированную свою прежнюю жизнь, осваивая на собственном опыте «босяцкое», ранее ненавидимое, да и не понимаемое существование.

Доктор, до сих пор, уже по прошествии десяти минут, никак не мог поверить своему счастью, даже немного подзабыл о ждущей маме, и только, единственный отдающий полный отчет о случившемся и грозящем, Иван, уже продумав полностью весь план предстоящих действий, прикрывал дорогих ему людей с тыла.

Впереди маячил пост, ему предшествовал нужный поворот, Мерседес со Сталиным за рулем, предпринял рывок, возглавив гонку и показав личным примером, свернул вправо. Далее путь лежал к одной из многочисленных автомобильных стоянок — отстойников, находящихся впритык с конторой ГНК, где несли службу трое, ныне ведущих хоровод вокруг столба. Три тачки, полностью тонированных, хорошо знакомых охраннику стоянки, подкатили на всех парах с требовательным сигналом. Не разобрав кто за рулем, впрочем, и не подозревая подвоха, представитель вневедомственной охраны, поднял шлагбаум и отдал «воинское приветствие», получив в ответ веселую какофонию автомобильных же сигналов.

Не притормаживая, машины гуськом проскочили, устремившись к самому краю забора, примыкающего к полицейской стоянке. Быстро оставив чужие машины, троица, где двое помогая третьему передвигаться, покинула, через дырку в заборе, место парковки.

— Так, пацаны, вы давайте тачку ловите и…, док, давай к тебе, но за квартал до дома остановитесь и выйдете…, Андрюх, ты в ответе за Илюху, не накосячьте!

— А ты?

— Нууу, у меня мечта детства вот-вот сбудется!.. — С этими словами они разошлись. Как только Ваня скрылся в той же дырке, через которую они только вышли, рядом с двумя оставшимися притормозила старая «Волга» — ГАЗ — 24: «Ну слава Богу — через двадцать минут будут дома… Ну я ща зажгу! В натуре мечта!» — с веселящей его мыслью «Полторабатька» залез в припаркованный им Мерседес, дернул ручку открывания бензобака, уже было вылезая обратно, задумался, глядя на «бардачок» — чем-то он его манил: «Ну раз так!» — открыв его, он увидел сверток из непрозрачного плотного пластика с несколькими странными печатями: «Хм… Кило (упакованный, еще иностранным поставщиком, героин). Не меньше, за ним валялась пачка зеленых купюр: «Не, ну в натуре фарт катит! И за моральный ущерб тут же! Нужно пересмотреть свое отношение к мусорам — ментики, обожаю вас!»…

Открутив пробочку бензобака, он засунул туда продавив мембрану, резиновый шланг, валявшийся в салоне, наверняка служивший жгутом при инъекции героина, сделал несколько вдохов, побежавшая струя бензина быстро наполняла разрастающуюся лужу. немного побрызгав в салоны двух других автомобилей, он вынул один из трех изъятых телефонов полицейских, выбрал один без кода, включил видеозапись и поджег разлитое горючее, полыхнувшее почти бурей, чуть не захватившей незадачливого оператора, занятого еще одним непристойным делом под камеру.

На всякий случай, Иван отошел к дырке в заборе, и начал наводить объектив на государственные автомобильные номера. Дождавшись, пока пламя не перекинулось на машину стоящую на полицейской стоянке, продолжающий снимать пожар уже от дороги, поднял руку, останавливая машину…

Через тридцать секунд, совершенно выбившегося из сил, но почти счастливого, его увозил другой «Мерседес Бенц Вито» — удобненький минивен, с приятной релаксирующей музыкой. Пока было время, Сталин «пробил» счета изъятых телефонов, обнаружив кругленькие суммы на них, перечислил на номер благотворительного некомерческого фонда милосердия «Онколига», с председателем которого Таней Ермаковой, давно дружил. «Упавшие» на счет почти двести тысяч рублей, быстро подняли настроение многим больным, которым очень быстро поступила помощь: «Ну вот…, как быстро можно приучить любого человека делать благотворительные, полезные дела…, а ведь никто и не знает, что эти трое такие хорошие люди! Ничего вечерком подправим»…

Через полчаса, конечно, уже по-своему телефону, но у доктора дома, он позвонил Татьяне:

— Танюх, здорово, красавица!

— Ой! Ванюша, привет! Представляешь…

— Еще как, послушай немного, у меня времени в обрез. Просьба к тебе…

— Все нормально, Иван?

— Все пучиком… Тут тебе на счет упали сегодня 200000…

— Так это ты?!

— Вот неугомонная…

— Ваааняяяя!

— Значит так, угомонись, а то следующего перевода не будет!..

— Еще?! Вся во внимании…

— Так, Танюх, это так сказать…, а долго объяснять, короче, нужно людей отблагодарить…

— Вань, я уже не в тренде…, хе хе хе — шутка!

— Да? А я вот даже задумался… На меня не ссылайся, мол, тебе позвонили из управления ГНК города, и сообщили, что проводится акция в пользу онкобольных, приуроченная к празднованию пятидесятилетнего юбилея выдающего следователя всех времен и народов Андрея Михайловича Хлыста, набрана вот такая-то сумма денег, которую решено перевести на счет твоего фонда. Так записывай основных благотворителей… — Далее он назвал три фамилии уже к этому времени освобожденных от столба полицейских и пообещал, что еще столько же переведут позже…

— Ну, Ваня…, ну ты, как всегда, ничего не поняла…, но…, все сделаю, ведь и правда помогли… — Услышав свою фамилию, Хлыст приподнялся на локте, и неожиданно для себя, почувствовал, что может делать что-то, от чего давно отвык… Вспомнив, что причиной тому принятый орально раствор героина, приобретенного с такими приключениями в подворотне, Михалыч застонал:

— Оооох…

— Что с тобой, Андрюх? Вшторило что ли?!..

— Я ж теперь наркоман…

— Да нет, друг мой…, ты на морфии уже год сидишь, и наркоманом себя не чувствуешь, а после одного глотка этого растворчика, духом упал…

— Это нужно осознать! Когда ты всю жизнь…, а! да что там… Будь, что будет, теперь уже все равно… И знаешь, спасибо тебе, Иван Семенович Салин, да, да, я то помню твою настоящую фамилию, ловок ты однако… Ты уж меня извини — много я тебе бед то причинил, а ты вот какой настоящий… Дай Бог тебе здоровья!

— Хорошее пожелание, и тебе дай Бог чуда!

— С кем ты там обо мне-то?

— Неее… — сейчас не скажу, надеюсь, ты сам об этом в скором времени узнаешь, не имей волнений — только хорошее!..

— Что ж ты там опять-то выдумал?!

— Ты знаешь, вот сколько живу на этом белом свете, столько удивляюсь, а ведь чудес мир наш полон, через край бьют, да только мало кто замечает! Вот, кажется, ну все человек испробовал, что бы добиться желаемого, даже положенного ему по заслугам, льготам, возрасту, по болезни, по статьям конституции, в конце — концов, ан нет, вот найдется какой-нибудь гандила, чтобы все испоганить!

— Ну мы и сами то хороши, че на мир то пинать?..

— Да я не о том… А потом приходит время и ты понимаешь, что Господь дает возможность сделать все по-другому — проще, честнее, справедливее…, хотя, Господь ли…, а, ну как вышло, так и вышло — другим не повадно будет…

— Ты о чем?… — Как раз во время на кухню, где шел этот диалог, вошел Илья, казавшийся совершенно разбитым и обезнадеженным, руки, болтавшиеся плетьми, задевали за все возможные выступы и углы, будто существовал он не здесь, а в другом, каком-то лишенном радости и надежды, месте. Увидев таким своего друга детства, Иван занервничал:

— Илюх, а сейчас-то чего? Что с тобой?!

— Мама…, я ведь до сих пор испуг этот чувствую!.. Ты же знаешь ведь зачем я туда поперся?…

— Знаю, только не пойму, ты же можешь сам выписать анальгетики эти ср… ые…, зачем ты рисковал то так?!

— Могу, но в ограниченных количествах… Я уже ей выписывал в два раза больше, потом другой врач — районный, знакомец мой близкий, и еще один — всего двести ампул…, раз выписали в обход этим долбанным законам, второй, но на третий, они и мне отказали — они хорошие люди, но боятся, никто сидеть не хочет!.. Я уже два месяца под статьей этой 228…, но ради мамы… — ей немного осталось — скоро уйдет! но без этого морфина она, как в аду, постоянные крики, стоны — это не возможно! Она меня, своего любимого сына, просит убить ее…, я так больше не мог! Я сын, я врач, я не садист, в конце концов! Плюнул и пошел…, вот два месяца получалось, как-то…, меня предупреждали…, сами наркоманы тамошние, предупреждали, что «проложат» меня под этих милиционеров, таких всегда полиции сдадут, что бы их самих не трогали…, ну вот…, вот и получается, что точка эта постоянно в безопасности и продавцы там все известны иии…, и работает она уже несколько лет совершенно не прячась, а арестовывают, кого угодно, только не распространителей — они платят, хорошо платят, а мама мучается, а я так больше не мог, вот и пошел…

— Ну старина, успокойся, вот держи, только Андрюхе отсыпь половину, ему тоже нужно… — Иван достал из кармана совсем забытый пакет, «изъятый» в «бардачке» Мерседеса…

— Это, это…, это это — то, что я думаю?

— Ну да… — мусорской подгон! Я ж говорю — среди них есть нормальные парняги… Это еще не все, они просили передать бабло, за моральный ущерб…, я вот подумал, что нужно поделить на три части: одну тебе, вторую Хлысту, третью нашей «Онколиге» — не все ж брать то…

— Не возьмет…, Таня Ермакова не возьмет, у нее…, в фонде правило у онкологических брать…

— Вот еще бред-то! Значит у выздоровевших можно, а у нас, если излишки и возможность есть… Возьмет! Это ж от родной полиции — это как преподнести… — Прозвучавший телефонный звонок оборвал разговор, Ваня поднял свою трубу:

— Да, Танюшь… Чего? Не понял… — И нажал кнопку динамика, что бы переговоры были слышны всем:

— Ванечка…, не знаю, чего ты там намутил, тут такая волна поднялась!

— Затушим, успокоим, не переживай — рассказывай…

— Я, как положено…, как обычно, все о происшедшем…, ну там благотворители такие-то, такие-то, столько-то столько и так далее, ну как всегда передала, что бы поблагодарили…, в этот, как его, «Лайф», они перезванивают и…, ну я там с мальчиком с одним контачу, он говорит, мы выбросили в интернет, и так далее… всю инфу, а им перезванивают из органов и начинают требовать от куда, кто, чего и так далее, ну я на полицейских и вышла. Через полчаса они у меня, мол, от куда деньги, кто перевел…, я им всю инфу о переводах, что ты мне дал — говорю, что вы удивляетесь, вот смотрите все деньги перечислены со счетов телефонов ваших сотрудников…, они: «Во блин! И правда!», а к этому времени, ну как всегда, текст «Лайфа» подхватили другие, кто-то выяснил, кто этот перец Хлыст, а он в натуре крутой перчище!.. — Услышав свое имя, Андрей Михайлович, сначала, увеличил глаза до колоссального размера, что-то промычал, но услышав о своей крутизне даже выпрямился в спине, на сколько позволила скрюченность и гыгнул от удовольствия, хотя и снова очень быстро вернулся в состояние переживательного непонимания, Ермакова продолжала:

— Мне то монопенусуально, что у них там за разборки, в общем пресса подняла за пару часов весь послужной список, а там…, мать моя женщина! у этого Хлыста, только что «Ордена Победы» нет и Ли Харви Освальда не он под суд оформил… Уже сколько только версий не напридумывали по поводу этого дня памяти легендарного следователя…, короче, по ходу, придется его памяти день посвещать и памятник ставить… — Михалыч от услышанного, особенно от памятника при жизни, недовольно замычал, запротестовал, сплюнул через оголенную щеку и заругался в голос, Татьяна услышал, удивленно поинтересовалась:

— Кто у тебя там мычит, как мерин…, мы на громкой, что ли?

— На громкой, на громкой… — это Андрей Михалович своей совершенно живой персоной возмущается, так-то это «Михалыч»! и он жив вполне…

— Е мое! Точно! Ну звиняй, «Михалыч», не признала! Так это ты такой могучий?!.. — Михалыч, снова выпрямился, поставил руки в боки, просиял, неприкрытой «шторкой» частью лица и что-то одобрительное промычал в ответ…

Сталин, со сведенными друг к другу бровями, решил кое-что прояснить:

— Другими словами, пересрали все, и выход у них только один — признать авторитет Михалыча, поблагодарить благотворителей и закрыть дело?

— Ну по повода дела не знаю, там что-то возбудили против какого-то столба, или о столбе — фигня какая-то…, а вот рекламу фонду и сбор средств в пользу наших больных обещались приурочить к этому дню…

— К тебе претензий никаких?

— А я то че?!

— А чего они хотели то?

— Да ищут каких-то…, то ли троих, то ли двоих, один из которых калека в маске Зорро, и три угнанных ими автомобиля…

— О как! А в чем обвиняют? В угоне? Нападении при исполнении?

— Что-то типа угрозы жизни, бла, бла, бла, а про угон ничего — вообще ни слова…

— Ну да, действительно, от куда у честных сотрудников такие тачилы…, хе, хе, хе…

— А! самое главное! В новостях, сейчас покажут фотороботы этих лихих парней и чего-то расскажут…

— Е мое, так это уже сейчас! Братва, включай «ящик»!..

Телевизионный эфир криминальных новостей разорвало сообщение о поджоге автомобилей на штрафной стоянке, пламя с которой перебросилось на спецтехнику и машины полицейских управления ГНК города. Диктор с удивлением и азартом, сменяющих друг друга вещал о ворвавшихся на территорию этой стоянки трех дорогих иномарках, принадлежавших женам троих офицеров ГНК, где их подпалили, в результате чего пострадали более двух десятков дорогих машин, самая дешевая из которых стоила не менее четырех миллионов рублей. В одом из трех автомобилей найдена сумка с деньгами, большая часть из которых не подлежит идентификации, предположительно, бандиты, совершив в разных местах города какие-то преступления, похитили для облегчения этой задачи, именно эти машины, что бы еще и бросить тень на офицеров спецподразделения. Скорее всего, на этой стоянке преступники пытались скрыть похищенное… — Причина выбора именно этой стоянки, поджег автомобилей, и оставление денег в багажнике одной из них, ведущим телепрограммы не объяснялся. Далее следовало:

— Все, что известно о преступниках, это то, что их было минимум трое… — Хлыст съязвил:

— Ну, конечно, иначе на трех машинах не прокатишьтся!.. — Программа продолжалась:

— Один из них калека в маске Зорро, вооружены крупнокалиберным штурмовым пистолетом типа «Дезерт Игл», 45 калибра, скорее всего преступники относятся к принимающие наркотические средства. В момент совершения преступления (какого не осветилось), бандиты соверши нападение на офицеров ГНК… — Тут неожиданно, скорее всего, по ошибки появился видео ряд, показывающий «хоровод» вокруг столба, потом быстро сменившийся интервью с этими же персонажами, наперебой рассказывающими о произошедшем, в конце выступил совершенно вымотавшийся, судя по внешнему виду, заместитель начальника управления, объявивший, что возбуждено два дела: одно уголовное, второе — внутреннее расследование. О результатах он обещал доложить по их появлению.

В конце ведущий с улыбкой добавил, что это не все, мол инцидент имел продолжение в виде выложенного в Ю-Тьюбе ролика, кусочек видео из которого замелькал на экране: крупным планом взятые государственные номера, пылающие иномарки, струя мочи, направленная в сторону гибнущих машин, как, якобы, издевательская попытка затушить огонь, сопровождаемые голосом, скорее всего, поджигателя за кадром: «Пацаны! Все, что могу!», что было сопровождено следующими комментариями:

— Мы не можем точно сказать, что именно имел в виду преступник, то ли попытку затушить пламя, то ли месть, то ли…, однозначна популярность этого видео на Ю-Тьюбе, набравшая всего за несколько часов два с половиной миллиона просмотров, что составляет рекорд, а значит, и причитающуюся премию. Интересно, кто за ней придет, ведь видео было послано с одного из телефонов пострадавших полицейских. Так же остается пока тайной, кому именно принадлежали сгоревшие частично деньги и каким образом у неработающих жен полицейских появись такие автомобили… На последок, нам сказали, что это происшествие каким-то образом связано с днем памяти легендарного следователя Хлыста Андрея Михайловича, ни раз выступавшего у нас в передаче, недавно умершего после тяжелой и продолжительной болезни. В честь этого выдающегося человека руководство МВД нашего города организовало среди сотрудников сбор средств на счет некоммерческого фонда помощи онкологическим больным «ОНКОЛИГА», мы тоже решили поучаствовать и предлагаем сделать свой вклад каждому сочувствующему, вот номер счета внизу экрана бегущей строкой…

Далее следовала двухминутная видео нарезка из выступлений еще здорового Хлыста…

Все втроем, включая и Сталина сидели с приоткрытыми ртами, Хлыст с незакрывающимся вообще, его глаза переполняли слезу благодарности, раскаяния за содеянное сегодня, повязка дрожала от содрогания распухших губ:

— Помнят, помнят и ценят… Как я мог, как я мог?!!!

— Дааа…, Андрюх, ты велик!

— Заткнись поддонок, ты все испортил! День памяти! Меня помнят и ценят!.. — Доктор и «Полторабатька», удивленные теперь вдвойне, переглянулись, пожали плечами, но сдержавшись, промолчали.

Слезы лились, замещая одна другую… Не в состоянии видеть эту картину, Иван поднялся вынуть деньги, изъятые из «бардачка» Мерседеса, но не успел, как на нем повис Хлыст, неразборчиво ругаясь… Сталин, сделал шаг в сторону, Андрей упал и замолчал. Оба друга детства, присели на корточки над упавшим, переглянулись и по очереди поинтересовались:

— Че с тобой, Андрюш?

— Ты о чем думаешь то?… — Видно было, что что-то с Хлыстом происходит, находясь в полном замешательстве от произошедших очень быстрых смен мнений, так и не придя к единому, он что-то промычал, что понял только, как всегда Ваня, ответивший, качая головой из стороны в стороны:

— Дааа, как у тебя все в головушке перепуталось….

— А что он сказал то?

— Что не полностью согласен с услышанным… — дошло до него, что и как произошло наконец-то…

— Не, ну ты действительно наворотил дел!

— Да ни это главное то!

— А что же?!

— Премия за видео…, там нормальная сумма…

— Хе хе хе…, ну ты…, так ты не только поджог, но и еще опрыскал из своего …, и заснял все на видео!

— Угу, и еще отослал с телефона одного из этих борцов с наркотиками… — Улыбка с лица Ильи Алексеевича спала, кожа посерела, взгляд потух…

— Че с тобой?

— Вспомнил, что было бы, не появись ты вовремя! Спасибо тебе! Пойду к маме…, вы давайте располагайтесь…, надо мне развеяться, что-то слишком много новых средств для восстановления справедливости я сегодня узнал…

ЕКАТЕРИНА

— Ну а сколько вы хотите получать в виде пенсии? У нас все онкологические столько получаю…, по пятнадцать тысяч только ВИЧевые… — Девушка из соцзащиты, осеклась, побоявшись, что кто-то услышит, сбросив на два тона громкость, продолжила уже доверительно, почти извиняясь:

— Ну вы поймите правильно, я понимаю, что наркоманам у нас в стране сейчас больше внимания, целые программы, куча денег на них…, они вот и в наркологических больницах, как короли, вокруг них, как вокруг ВИП-персон, ну не повезло вам, вот эту вот гадость подхватить…, но мы ведь тоже ничего не можем поделать. У них тоже вот пенсия, льготы, и плодятся они, как грибки после дождичка… Понимаю, что вы не сами, не кололись, ни в чем не виноваты, да, они от «передозов» умирают, а вы от страшных болей, но я ничего не могу…, дорогая моя… — ну вот такая несправедливость! Но пенсия то вот, у вас все равно есть…, миленькая, мы тоже стараемся, гроши конечно, иии…, и вам в десятки раз больше, чем им нужно…, и понимаю, что им только захотеть стоит по настоящему, что бы начать бороться со своей тягой к наркотикам, а вам и при желании, и как угодно, эту гадость, вот так вот, одним желанием, не перебороть… Ну не понимают у нас чиновники этого, ну не знаю я, почему так, миленькая…, ну что же я могу, я ведь просто клерк… — Девушка, уже чуть не плача, пыталась успокоить совершенно отчаявшуюся молодую мать, только узнавшую, что решением, каких-то депутатов * (Малышик, номер и название постановления печерского депутата, о котором ты говорила) ее и ее ребенка лишили пособия, как одинокую мать, и это при том, что она год назад узнала о своем недуге, лишившись сразу работы, благополучия, упокоившегося мужа, груди, всех надежд на будущее, а теперь и этих крох!

— Миленькая, я позвонила Катерине, она сейчас будет — это невероятный человек, тоже из ваших — волонтер из «Онколиги», совершенное солнышко и обязательно, что-нибудь да придумает…

В углу, кто стоя, кто сидя на корточках, несколько молодых людей хихикали и пускали злые непристойные реплики в сторону говорящих женщин с двухгодовалым, выбившимся из сил, засыпающим ребенком.

— Ну как вам не стыдно, человеку нездоровиться, пожалейте хоть ребеночка, заснуть ведь никак не может…

— А мы тоже пенсионеры, тоже больные… — Худые, неопрятного вида, прыщавые, в засаленных, давно не стиранных, тренировочных костюмах, в противосолнечных очках, с капюшонами поверх голов, почему-то воспринимали эту ситуацию забавной. Что нужно было, они получили еще с утра, теперь пребывая в приподнятом настроении, ожидали прихода своего «товарища», должного получать сегодня пенсию. ВИЧевые наркоманы вполне неплохо чувствовали себя — 15000 рублей пенсии по болезни, в полтора раза, кстати, больше, чем у онкологических, при том, что многие из последних просто не имеют ни сил, ни времени, ни возможности работать, а деньги на лечение, химиотерапии, облучения, поддерживающие медикаменты в месяц уходят десятки тысяч, в то время, как «торчки» нуждаются только в очередной дозе…

— Так, ребята, что вы тут собрались, идите по домам, не смущайте людей! Давайте, давайте!

— Ты что творишь, мокрощелка, болезных гонишь, мы можно сказать, на сухарях…, еле на ногах держимся…, мы сейчас позвоним куда нужно…, сиди себе и права наши не ущемляй!.. — Поднялся гвалт, кто-то из присутствующих, предпочел не вмешиваться, таких было большинство, кто-то вмешался, поддерживая молодежь, кто-то, не зная сути перепалки, начал ругать администрацию…

Как раз вовремя ворвалась в помещение, какая-то полненькая невысокая женщина, светлые волосы давали понять внимательному наблюдателю, что это чужие, а не свои. Не разбираясь в причинах развивающегося скандала, она, тяжело дыша, быстрыми шагами направилась к столику, у которого уже происходила стычка. Работница отпрянула к стенке, мамаша, накрыв собой коляску с ребенком, вздрагивала всем телом, бесшумно рыдая и от обиды, и от бессилия, и от безысходности. Самый развязанный и плохо контролирующий свои действия парень, без половины нижней челюсти с палочкой, свободной рукой схватил ее за волосы и рванул, что было мощи на себя.

Неожиданно волосы отделились от головы безо всякого сопротивления, от чего он, не удержав равновесия, подался назад и начал падать. Наркоманы от неожиданности такого действия своего единомышленника, опешили и замолчали. Воспользовавшись заминкой, Екатерина, а это подоспела именно она, протерлась между хамами и матерью:

— Успокойся милочка, все хорошо, сейчас разберемся… — Поворачиваясь к наркоманам:

— А ну в сторону…, а тебе «крокодильщик»[30] хренов, не стыдно?! Матери то у вас есть?!

— Да кто ее рожать то просил?! Нарожают, а потом лезут за льготами…

— Подонок, у нее пенсия девять тысяч, и льгота была восемьсот рублей, и ту отобрали! У тебя, один «заход» * (Одна доза) столько стоит?! а ей это государство дает на ребенка на месяц! И это отобрали…

— Меньше народу — больше кислорода!.. — Поднимаясь, издевательски прокинул с усмешкой «крокодильщик»…

— И то верно, от куда вы все беретесь, наркогады — всех вас в топку!.. — Немолодой, крепкого телосложения, мужчина двинулся в их сторону чуть прихрамывая, видимо, имея обиду на эту, все больше увеличивающуюся, прослойку, совершенно обезумевшего в своей поддельной толерантности, общества, так им оберегаемую, все злее и злее подбирая слова:

— Президент обещал последнего из вас провести по Красной площади еще два года назад, да видно передумал или не дали! А как дать то, на вас же столько бабла отмывают, а простому инвалиду из-за таких, как вы, только «гайки закручивают»… Ненавижу!

— Мужик, ты че!.. — Испугавшись такого «наезда», тем более понимая, что этого отморозка их права нисколько не волнуют, молодые люди, подхватив калеку, быстро ретировались восвояси.

— Спасибо вам…, нас и правда защитить не кому… — Мужчина улыбнулся, покачал головой:

— Вот такие же на меня, боевого офицера…, а я две войны прошел! в подворотне впятером налетели с маленькими ломиками… троих ушатал, а один сзади монтировкой по затылку — еле выжил…, и всего тысячу рублей взяли… Хм…, нашли через год, посадили… за десяток таких же, как я…, а освободятся, и что…, исправит их что ли кто-то?! Опять за свое, если от «передоза» не сохнут… А у меня пенсия по инвалидности, появившейся благодаря их усилиям, меньше, чем у ВИЧевого, я смотрел… Жаль, конечно, тех, кто по недоразумению иммунодефицит словил, но их единицы, да и молчат они… — эти люди, переживают свое несчастье, потому, как достоинство и честь имеют…

— Да уж…, во всем вы правы…, да что толку то?! Спасибо вам большое… тоже, наверное, терпите несправедливости то?

— Да, что уж, что причитать то… Работы, конечно, калечному найти трудно, чиновникам наплевать — трубят одно, творят другое…, но я как-то все больше на себя надеюсь, хотя поначалу-то в ихние обещания то верил… Я ракеткик бывший, Горбачев, сука, Родиной проторговал — все наши эСС-сы [31]…, и вот…, потом пошел по контракту, попал на войну, ааа…, да что там, пенсия небольшая военная — копейки…, плюс грошик по инвалидности, а ведь и царапинки после двух войн то ни одной, а…, вот выбиваю сейчас добавочку в полторы тысячи, третья неделя пошла…, из очередей не вылезаю, ну хоть здоровье более-менее, голова только…, да и сослуживцы помогают, чем можно…, ох попался бы мне сейчас этой «горбатый», я бы ему хребет то переломал! Спрятался в Германии…

— Давно это было…, давно, сегодняшним днем жить нужно учиться, да не получается…

— Да надо…, пойду я девчонки, вы это…, держитесь, и дрянь эту, чтобы перебороли, надо жить!.. — Вояка оставил номер телефона и попрощавшись испарился за дверью, оставив их в тех же проблемах…

— Аля, а у вас, что же это обнаружили до или после родов… — Уже после знакомства, когда все втроем оказались в машине спасительницы, Екатерина обратилась к молодой матери.

— После…, и почему то сразу четвертую стадию…

— Да-да, сейчас много вот так сразу после родов и сразу четвертая стадия… И у меня ведь тоже РМЖ — 4,[32] только у меня совсем песня…, вот как ты родила, мне так же и поставили, правда негармонозависимый, и второй стадии. Девять лет назад это было…, и так активно взялись лечить…, а мне лучше не становится и не становится, это как в анекдоте, когда охотники в лося, пьющего воду из реки, стреляют, а он пьет и думает: «Что ж такое, я все пью и пью, а мне все хуже и хуже!»… Вот и меня так же… О! Смотри-ка голосует! Давай-ка подберем, хоть заправиться на что будет… — В остановившуюся машину с двумя женщинами и одним ребенком заглянул пожилой мужчина:

— О как! Подвезете?

— А куда едем-то, уважаемый?

— Да мне бы до онкодиспансера, тут недалеко…

— Ну вот, не заправимся…

— Что вы говорите?

— Садитесь, конечно, подвезем «коллегу»… — Уже выгружаясь с трудом, мужчина протянул двести рублей:

— Спасибо вам, Екатерина, другой бы за триста подвез…

— Так…, деньги уберите, лучше вот…, другим нашим, будет возможность помочь, помогите… И ведь еще ни раз встретимся…

— Даже не знаю, чем вас отблагодарить то?

— В церкви будете, свечку поставьте, с Богом!.. — Аля всю дорогу молчала, немного рассказав о себе, устав, замолчала и Катя. Удалось по ходу подвезти двух клиентов, оба недоброжилательно отнеслись к такому предложению подбросить их «по пути», но соглашались из-за малой запрашиваемой цены за проезд…

— За весь день ни одного хорошего слова, кроме, как от своих… Знаешь, Аля, ты во-первых надежду не теряй, а во вторых помни, что мы все, ставшие единомышленниками, пусть и по своей воле, «Онколиги», друг друга поддерживаем, как можем, больше, конечно, словом, но ведь знаешь, это такая мощная поддержка!

— А что лось-то?

— Какой, дорогая?

— Ну ты про лося и себя рассказывала — какая-то аналогия…

— А! Так меня лечили от негармонозависимого, а через четыре года определись, что он гармонозависимый…

— А какая разница?

— Да лечение совершенно разное… Вот он у меня и развился со второй до четвертой…, и началось! На фоне прежнего лечение, к которому организм уже адаптировался, приходилось подбирать другое…, денег нет, в поликлинике издеваются, то анализ сделают без тромбофлибитов, потом заставляют доплачивать за него, то неправильно укажут уровень гемоглобина, и с таким низким не допускают до химиотерапии, то очередь не дождешься, в общем «мокрой морде и ветер на встречу»…, но это у всех так, все проходят через это, а еще от нас, как от тифозных шарахаются…, а те, кто не шарахается, денежек на нас хочет заработать… А последнее время, начали талантливых и отзывчивых врачей практически преследовать, будто и нас, и их со света белого сжить хотят… В общем всем не сладко… Живешь вот так вот, а вокруг люди в своей полупустой жизни существуют, даже не видя что бесценным обладают — здоровьем…

Знаешь, я ведь и благодарна этой «штуке» (онкологии), она ведь, как пришла, я начала постепенно мир окружающий по-другому видеть, многое переоценила, вот знаешь, как-то не боюсь без денег остаться, если увижу, какую-то кошечку или собачку, когда покупаю им поесть, даже, если денежка последняя — она то не может заработать, а у меня есть кусок хлеба дома и немного масла…, а они такие отзывчивые, все свое тепло тебе за это отдают, будто подзаряжают…

— Кать, ну ведь ты из сил последних выбиваешься! Так ведь не выздороветь!

— Ну ведь они, как ты же… Вот тебе отказать, все равно что им, а им, все равно, что тебе… Не правильно это — Господь дает нам нужное, а не нужное и не допускает, все планы не нужные, лишние, вредные, рушит…

— Ну а о себе-то подумать?…

— А что о себе, я давно отучилась жить для себя, опираясь на «хочу»…, мне давно немного достаточно и, знаешь, сколько излишков сразу появилось, сколько времени…, да и силы экономлю, правда их все меньше и меньше, но и их учусь распределять — вот недавно пролежнем две недели лежала, под себя даже ходила, а сейчас видишь…

— Неужели и мне и так же придется… Не хочу, не хочу я так!!! Я ведь еще молодая, у меня только жизнь началась…

Таких истерик Екатерина Козлова видела десятки, сама через них проходила — это неизбежно, человек, всячески, в течении всей свое жизни, гонит от себя мысли об окончании своего существования здесь, отчаиваются при этом только не верящие в бессмертность души. Жизнь человека, «познакомившегося с онкологией, причем не только заболев ей, но сопереживая близкому или став Настоящим Врачом онкологом, быстро меняет его мировоззрение, на прожитое им, на смысл жизни. Впуская в себя многое из существования и переживаний другого себе подобного существа, не особенно привыкнув считаться с чужими нуждами, желаниями, планами, здоровьем, образом жизни, бытом, семьей, любовью, счастье, ни с чем, вы неожиданно замечаете многое близкое и чуть ли не родное, что несправедливо попадает под удар, который в одиночку вынести почти не возможно. Враг не приходит один, но человеческое существо впускает в себя множество — опаснейшие из них: отчаяние, неверие, непреодолимый страх безысходности.

Человеческие существа давно привыкли и мирятся с существованием внутри себя миллиардов других полезных и не очень, болезнетворных и смертельных при определенных условиях микроорганизмов, мало кто это осознает, большинство вообще не думает, некоторые даже специально впускают в себя паразитов, скажем ленточных червей, надеясь похудеть, но как в организм падает именно эта зараза — не известно никому! Клетки этого перспективного недуга внедряясь в организм находятся в ожидании своего дня, как говорят врачи: «До своего рака доживет каждый, если раньше не умрет» — кажется, смерть от чего другого — это единственный способ обмануть его. При этом факт остается фактом — это заболевание предпочитает хороших людей, плохому человеку редко перепадает честь быть атакованным онкологией…

Почему так? Богу виднее…

Мы все знаем, что нет безгрешных, но множество среди нас таких, которые большей частью своего сознания на стороне Спасителя, хоть и не осознают это, впрочем, для нас они обычные, как и все, но «Господу виднее»! Им совсем немного не хватает, что бы сделать окончательный выбор в пользу света, но они просто не задумываются над этим.

А действительно, чего не хватает человеку, что бы в духовном плане сравняться с Ангелами? Перечень практически бесконечен, а в принципе — любить Бога и все созданное Им больше себя!..

И что же не хватало Екатерине, если именно такой она и была?…

Мы люди, но и у нас часто много случается не по-человечески! Читаешь в Евангелии о двух сыновьях, одни из которых поначалу отказал отцу в исполнении его просьбы, но после, застыдившись голоса собственной совести, сделал просимое родителем, как и должно быть; второй же с готовность согласился и подчинился, но ничего не сделал.

В человеке два начала, если так можно выразиться: одно настоящее по образу Божиему, второе поддельное ему же. И борются они друг с другом непрестанно, бывает даже уже победив, одно из них, всю жизнь главенствует, но перед самой смертью, вдруг уступает, и вот — в чем найдет нас Господь восходящими к суду, в том и судить будет…

Мы не знаем, что происходило в душе и пламенело на сердце этой мужественной женщины, но мы знаем, что было следствием этой борьбы — любовь и только любовь!..

Сил ходить уже не было, поэтому Катя согласилась посидеть со спящим малышом в своей машине, пока Аля отправилась в поликлинику сдавать бесплатные анализы, узнать о занятии очереди к врачу, получить кое-какие бумаги.

Этот волонтер, скорее сам нуждался сейчас в помощи, но опасения стать ненужной, бесполезной, совсем повиснуть на чьей-то шее, не смочь содержать дочь, при этом, от куда-то взявшаяся убежденность, что мир что-то потеряет, если она не выполнит обязанность, возложенную на себя, чего не сможет принять своим сердцем и рассудком, придавала ей всегда достаточное количество сил в самое нужное время.

По всей видимости, сейчас был не такой промежуток времени и она обессиленная смотрела в след уходящей мамочке, с пониманием, что не может допустить и тени отчаяния у этой женщины, ведь, если ты чувствуешь поддержку, пусть и незнакомого человека, почему-то доверяешь ему, значит, это и есть часть того шанса, который тебе дарует Господь — бери и не забудь воздать Ему сторицей! А Ему — это значит нуждающемуся, которого Бог обязательно приведет к тебе, ведь часто Спаситель именно так и поступает, давая каждому…, КАЖДОМУ из нас свой шанс для спасения!

Только так человек может заработать сокровище, собираемое на Небесах, ибо другого с собой не взять, но копится оно в закромах Вечности, помимо нашего желания, и дай Бог, что бы сундуки были полны настощих духовных ценностей, а не гнили в грязи жадности земной…

Невероятно но факт — эти люди умеют любить по заповеданному: «да любите друг друга, как Я возлюбил вас!».[33]

«Господи, совсем еще ребенок» — подумалось Екатерине, провожающей усталым взглядом удаляющуюся новую подругу. Позвонив Тане Ермаковой, рассказала об Алевтине, сказала, что хочет помогать ей:

— Если ее сейчас не поддержать, не направить, свихнется совсем… А ведь сейчас очередной трудный период…, предыдущее она переборола, но сейчас с таким ужасом столкнется…, я пока с ребенком ее…

— А где она, Катюшь?

— Да в поликлинику пошла, анализы сдавать…

— Эх, нужно было ей в платную, наверное, сейчас намучается…

— Ну лучше своего опыта-то нет ничего, а потом я то здесь… Да и денежек, честно говоря нет у нее совсем, ты ж знаешь, сейчас очередной депутат-умник выдвинул предложение матерей-одиночек лишить пособия, а другие поддержали, видно им этих копеек не хватает презервативы, чтобы себе подобных не плодить! Ну пусть — если не мы, то кто же поможет?!..

— И у нас на счету голяк! Эти двести тысяч за один день по ребятам разлетелись…

— Хм… Да уж, а у нас в стадион уже вбухали уже почти пятьдесят миллиардов, а в нем и чаши нет пока…

— Аййй! Что ж такое то, разрываешься, разрываешься…, вот скажи мне, зачем нужна была Олимпиада за такие деньги, ну вот зачем?! На них же можно было помочь всем и в прошлом, и в настоящем, и в будущем!!! Ну вот нахрена мне этот стадион, когда у меня муж с этой заразой борется…, невероятно!!! ну ведь каждая семья, рано или поздно, с онкологией встречается, а у нас шаром покати! Только сказки одни! У нас с тобой половина лиги в «Бозе почило», оставшись без помощи! О программах лечения, реабилитации, диагностики на каждом углу кричат, да что эти две с половиной программки для всех — как капля воды для миллион жаждущих! В болях без анальгетиков, в нищете, потому что все продали, ради лечения, которое полностью так и не получили, а мы к Олимпиаде говились, пятьсот дней до ее начала праздновали! ну вот привести бы этих чиновников и бизнесменов, хапнувшись столько, что не унесешь, поставить перед болящими и их родственниками и заставить объяснить зачееееем им это предпочтение!

— Танюшь, родная, ну ведь прошло уж…, Бог с ними со всеми…

— Нет! Нет! И нет! Так нельзя! Ведь копейки же нужны по сравнению с этими стадионами, копееейки! Ну не возможно же — каждый шаг с боем и это при прописанной в конституции бесплатной медицине! Вот зачем о ней писать, каждый год праздновать ее существование, если она не соблюдается, не выполняется, будто не существует. Ну написали бы, к примеру: «Каждому гражданину Российской Федерации может предоставляться не бесплатные здравоохранение или образование, или право на работу, а хрен на постном масле!» — ну вот тебе Крест Святой, ну никто бы не обиделся — хрен так хрен, не обещали и не обещали!

— Танюшь, ну что уж теперь, не мы властны над этим миром, а князь мира сего — падший ангел, был Денницей, а стал дьивол…, нельзя же ему уподобляться, ну!

— Да я так устала, нервов не осталось, никому не верю почти, вот только вам… Ребята вон помогают байкеры, вот не любят их, как только не называют, а они сколько положительных эмоций нашим ребятам дают… Да и так помогают… Ну ты пока на «посту»? Смотри, сама-то вымоталась уже…

— Да…, что-то из машины выползти не могу, а в туалет приспичило…

— А ты ж вроде бы в памперсах последнее время то ездила…

— Да они ж денег стоят…, да я так — от Макдональдса до Макдональдса… вроде бы успеваю… Ну сейчас… — вернется красавица — детятку-то ее не оставишь…, мать вернется, а и сил уже накопила…

— А как твоя то дочка — Дашуня-то?…

— Слава Богу, нас как отец бросил, так она так повзрослела! Самостоятельная стала совсем, будто глава семьи…

Тем временем Аля возвращалась довольная хоть одной удачей. Господи помилуй! Что же это за жизнь, когда смертельно больной человек, получив бумажку с результатами анализов, уже счастлив, хотя там подтверждение не выздоровления, а болезни?!

Катюша расцвела навстречу удивительно теплой улыбкой:

— Все хорошо?

— Ага, смотри бланк в руках, а денежек не потратила, правда сказали, что очередь придется занимать с четырех утра, иначе к врачу не попасть, а тут он прямо и переработать боится… Ну ничего не отступлюсь…

— Ну молодец… Сейчас я сбегаю тут недалеко… — «Техника бега», показанная новой подруги, вызвала у ее слезы и сжатые до боли губы, видя, как та преодолевает боль, возникающую при движении, с трудом при этом переставляя распухшие обессилевшие ноги. Катя, к тому же далеко не всегда носила парик — он был один, и она берегла его, как она говорила, для важных дел… Никто не знал, что она имела в виду, а мы скажем — для похорон! Почему-то этим людям, часто важно, какими их запомнят именно в гробу, какими они будут выглядеть на фотографии, приклеенном к памятнику… А мы запомним ваши взгляды, вашу поддержку, добрые слова, мужество, терпение и ваши улыбки сквозь слезы, в надежде, что они нас поддержат и хоть немного успокоят, и наши души не расстанутся никогда!..

Полненькая, лысенькая со своими наполовину разрушенными химиотерапией, костями, пропавшими, как и у всех онкологических, венами, изуродованными ногтями — Катя так и писала в резюме о поиске работы: «Почти бесплатно толстенький, лысенький, смешной и добрый водитель…». Непонятно как эта мужественная женщина выносила перегрузки неподъемные и для крепких мужиков, и конечно, ее брали на работу, как минимум до тех пор, пока не узнавали, что она больна, а бывало и не обращали на это внимание.

Без обид с улыбкой на своем добром лице, она прощалась с этими людьми, только что уволившими её, всегда от всего сердца, желая здоровья и благополучия…

Мне кажется библейский «многострадальный Иов» вряд ли выдержал бы такие испытания, на что говорят последние святые Божии: «Скорбями своими да спасетесь!», уже не мучениями, как страстотерпцы или великомученики, а страстями, ибо в этом веке их не счесть и вместе они, как одна великая не прекращающаяся мука — Господи, слава Тебе за все!..

Доковыляв к машине, Катя поинтересовалась с уверенностью, что вопрос не окажется неожиданным:

— Ну и как у нас гемоглобинчик?

— 1.9…

— Нууу, не айс, конечно, но меня с таким к «химии» пускают…, но ты на всякий случай, у врача поинтересуйся, что бы в холостую не пальнуть — это у них на «раз, два, три» — одни подают, другие отбивают, футболят да и только!.. А тромбоциты?

— Хм, а тут прочерк…

— Что значит «прочерк»? Этот анализ без них не делается — это я тебе авторитетно заявляю!

— Ну вот сама посмотри… — В бумажке на месте ожидаемой цифры зияло нечто, похожее на длинное тире…

— Да они что, обалдели, что ли! Так я и знала, ну-ка пойдем… Так…, лучше чуть подъедем…

— Да они…

— Ребеночка с собой бери, а то оставишь… — Мама, с поджатой губкой, хмыкала носом, вытирая одну за другой выкатывающуюся слезу, исполняла все в точности, боясь даже представить, что именно замышляет новая подруга. Катерина, как бультерьер вцеплялась в каждую следующую жертву, на которую «переводили стрелки», выглядело это следующим образом, начиная с регистратуры:

— На каком основании нет результатов?

— У нас аппарат сломался и не делает его…

— Да что вы говорите, вот у вас же тут написано, читайте пожалуйста: «Отдельно проводимые анализы…» — В этом перечне все есть, что для общего анализа, аппарат не делает, а для платного делает?!.. — Действительно получалось так, будто показатели анализа, необходимые для онкобольных, было возможно сделать только сдав два или при анализа, когда обычно все всегда делалось одним, причем тот же аппарат был сломан для бесплатного анализа, одновременно работая для платного!

— У нас так положено…

— А вот по инструкции Минздрава номер такой-то от такого-то числа вы обязаны предоставить бесплатно…

— Умная что ли шибко?!

— Нет гневная! Немедленно сделайте, что обязаны…

— Мы не обязаны…

— Ваша фамилия…

— Ой, мне нужно отойти… — При этом работница регистратуры поликлиники очень хорошо понимая, что ее уход не обрадует очередь, все своим видом показывала на виновницу ее уходу, чем разжигала гнев у толпы. Но не тут-то было:

— Я вас все равно достану!!!..

— Не задерживайте очередь! Граждане, вы посмотрите, вы с такой скандалисткой никуда не успеете… — Не унималась «регистраторша».

— Я очередь отстояла, как все…, а вы, граждане, слушайте внимательнее, что бы и вас так же не обманули — Все анализы вам должны обязаны бесплатно!!!

— Не все… Я сейчас полицию позову…

— Во, во… Телефончик дать?!

— Что вы хотите?!

— Переделайте анализ немедленно, мы сами отнесем… Если вы этого не сделаете у нее будет просрочен график химиотерапии, а вы знаете к чему это приведет…, и не кричите, а то я сейчас гаркну!… а график нарушать и на день нельзя — я вас обвиню в доведении до самоубийства…

— А кто…, а это-то причем…

— Если не пойдете на встречу, я прямо здесь вскроюсь!.. — При этом Катя вытащила из кармана маленького размера пилочку для ногтей, с микроскопическим ножичком, который, благодаря ее решительности, все равно произвел впечатление.

— Это не по православному!

— Ничего, Господь мою такую жертву примет!

— Ну ты и сука!

— И тебе дай Бог здоровья!..

— Хорошо, давай свою страховку… — Через две минуты Алевтине дали направление на анализы, сказав, что ее ждут в таком-то кабинете…

— Спасибо вам большое…

— Подруге своей скажите… ух!

— Ой, извините, а вы не отдали мне медицинский страховой полис… — Аля, совершенно наивно и представить о другом не могла…

— А он был?

— Да вы бы без него и шевелиться не стали… — Вновь вступилась Катя…

— Да неее, мы вам по памяти дали — помним вас, не давали вы ничего…

— Да вы что, я сама его протянула, вот этой вот женщине…

— Да сколько можно, что вы скандалите то все!

— Господи помилуй, у меня самой уже такое было, правда, не у вас… Девочки, ради Бога, пожалуйста, посмотрите, он у вас, нам же без полиса никак… — Катя уже почти не в состоянии стоять, из последних сил, еле шевелила языком…

— Да нет же, я сказала — нееедаааваалиии!.. — В этот момент к окошку подошла другая работница регистратуры:

— Ладно…, вот возьмите другой…

— Что значит другой?

— Ну на другую фамилию…

— Это как?…

— Да какая вам разница?!.. Берите и топайте, вас же ждут, там тоже время ограничено…

— Да так не пойдет!..

— Берете… — Аля, опиревшись о стенку впав в паническое состояние, потихоньку сползала вниз вместе с ребенком… Ничего не выражавшие глаза, с почти отсутствующим взглядом, несли печать отчаяния за весь мир. Именно от этого взгляда силы вернулись к Катерине, причем вместе с разумной, все объясняющей мыслью: «Ну конечно! Эти тетки ее полис отдали женщине, чей полис предложили сейчас нам, а нам дают ее — обалдеть! Нужно ее найти и поменяться!»:

— Фамилия ее какая?

— Кого, ваша?…

— Чей это полис?

— Дерюгина С. В. … — Схватив чужой страховой полис, Катя рявкнула на всю поликлинику: «Дерюгина!», и вставив костыль под мышку, подняв Алевтину с ребенком, потащила их за собой:

— Пойдем дорогая, а то мы так «слона не продадим»…

— А зачем нам его продавать…, нет же ничего…

— Ничего, потом поймешь. Дерюгина С. В. отзовитесь!.. — Поскольку в регистратуре не вспомнили, куда направили эту даму, пришлось пройти все здание, в одном из коридоров на крик, раздался смех и затем:

— Что, опять?!.. — Оказывается подобное было с Дерюгиной не в первый раз, она рассмеялась, предполагая, что ее ищут работницы поликлиники, как раз в момент, когда Катя потеряв сознание, упала со всего маха на плитку, при этом, не забыв отпустить подругу, что нужно заметить, случается довольно редко — потерявшие равновесие люди, цепляются за все, что угодно, лишь бы сохранить его. Забота о других, как и безусловная к ним любовь, у этой женщины была заложена с молоком матери…

После устройства такого скандала, да еще человеком не приписанным к поликлинике, упавшей отказались делать рентген, хотя было очевидно — одна из костей ступни явно сломана.

Все вместе ухудшило ее, и без того, плохое состояние, что заставило на остатках бензина, добраться до дома, на карачках заползти на второй этаж, и только здесь обложить разламывающуюся от боли ногу льдом. Прощаясь новые подруги, конечно, обменялись номерами телефонов, и уже из квартиры, лежа на диване, Екатерина, убеждала, успокаивала, направляла ее и некоторых других, еще не набравших опыта членов «Онколиги», по телефону.

Молодая мама, не послушав предупреждений опытного человека, предупреждавшего, что такой уровень гемоглобина разными врачами и разными химиотерапевтами расценивается по-разному, и хорошо бы сначала пропить соответствующий медикамент для поднятия уровня этого показателя, поскольку даже при имеющемся направлении на химиотерапию, ей могут отказать.

Благодаря усилиям Кати, девушка сделала и получила на руки результаты недостающего анализа, отвела родственникам, а точнее пожилой чете, из сострадания помогавшей ей, дочку, закончила какие-то дела, собралась и отправилась на химиотеррапию.

Такси подвезло готовую во все оружия Алевтину к онкодиспансеру, ровно в назначенное время — 24.00. Добрая в общем-то женщина лечащий врач, ждала ее в коридоре, химиотерапевта не оказалось. Будто старая подруга расспросила о дочке, пригласила в кабинет, даже угостила чаем, но резко поменялась, буквально, как солнечная погода на пасмурную, когда начала читать медицинскую карту.

Несколько взволновавшись от такой перемены, приехавшая попыталась, как-то отвлечь доктора рассказами о ходе болезни, о том, что сейчас значительно лучше, чем вначале, на что слушавшая протянула ей один листочек из медицинской карты, будто с китайской грамотой, написанной рукой врача писавшего направление в ее родной поликлинике, где еще недавно произошел, известный нам скандал.

— А что же здесь написано, я ни слова не понимаю.

— Посмотрите, дорогая моя, странно вообще-то, она…, ваша врач сама констатировала недостаточный уровень гемоглобина, иии…, при этом, вместо того, чтобы назначить вам двухнедельный курс ради поднятия его уровня, направила к нам…

— Что же теперь?

— Ну «химию» нельзя, вы ж умрете… или еще чего…

— И что же мне делать? Я за свой счет на работе взяла, мне больше не дадут…

— Ну я то точно ничего не могу, вот если бы вы у нас «химию» прошли, мы бы после, что-то сделали бы, а так вам нужно снова в поликлинику, вам там дадут бесплатные таблеточки…, гемоглобинчик поднимите и к нам снова…

В час ночи за Алей заехала Екатерина, поскольку денег на такси, да и вообще ни на что у нее больше не было. Вся в слезах, еле объяснив в чем дело, та растрогала и без того выбившуюся из сил женщину, которая бодрствовала, мало того находилась в травм пункте, где ей сделали снимок — конечно, оказался перелом, на который и наложили гипс. Выслушав совсем растерявшуюся подругу, Катя не смогла отказать в помощи и забрала, обещая выслушать по дороге.

— Ну, давай, заскакивай, я тебе уж не смогу дверцу открыть — совсем окалечилась…

— Что мне теперь делать, Катеночек?!

— А что ж ты не посмотрела-то… Хотя ты ж говорила, что 1.9…, мне с таким уровнем делают, эх, предупреждала я тебя… И че врач то сказал?

— Что вот эти вот…, нужные гормоны дадут бесплатно в поликлинике…, а я ведь из три недели подряд пила их, только позавчера закончила, и что ж их снова пить что ли?

— И пить, и есть, и в ж… запихивать, тут не до шуток, только, наверное лучше другим, чем-то это поднимать…, так, давай ко мне, у меня там пару упаковок осталось — от одного вида коробочек этих гемоглобин точно подскочит, вот увидишь… А в поликлинике…, что ж тебя врач то не предупредил, ведь знает, как в ОД [34]относятся к этому…

— Да она была другим занята… такая заботливая тетенька, хотела помочь, многое предлагала…

— Чем же, если не секрет? Так-то уже помогла…

— Да уговаривала купить у нее БАДы [35]за 4000 рублей, целую лекцию прочитала, такая внимательная оказалась…

— А зачем тебе БАДы? Ты что… — тебе их точно не нужно, она что новый метод лечения узнала при помощи пищевых добавок! И ты что?

— А у меня денежек же нет совсем…

— Ну и хорошо, что не было — все зря, ну что за люди! Заботливая говоришь?! Хотела тебя на бабки развести, а предупредить забыла!.. — Забрав нужные обещанные таблетки, вынесенные Дашенькой — дочерью Кати, она повезла молодую маму к пожилой чете, забирать ребенка, потом отвезла ее домой:

— Ну больше помочь тебе не чем…, ты уж извини, я и так уж без сил и ногу ломит — у меня ж после девяти лет вливания этой химии, кости превратились в прессованный песок, как скорлупки от яиц лопаются, а заживать не желают…

— Ты такая, такая, ты такая милая и хорошая…

— Хе, хе, хе — Карлсончик я лысый, а милой была — это верно, да «Преднизолон» из меня такого проглотика сначала сделал, а потом…, вот и вес от туда… как-нибудь покажу тебе себя в «боевой раскраске»..

— Спасибо тебе! Как ты это все выдерживаешь?

— А вот чтобы тебе показать, что возможно все, и выдерживаю!.. Ладно, поеду к родственникам — просили на свадьбе покатать…

— Ты что?! Тебе ж нельзя! Они тебя катать должны…

— Знаешь, никто никому в этой жизни ничего не должен… А вот по себе скажу: вот пока чувствую себя, кому-то нужной — дышу, а вот перестану, и что тогда?…

— Но ведь дочке то всегда мама нужна…

— Дашуня у меня прелесть, мой ребеночек, моя доченька… умирать буду, а пылинки с нее сдувать не перестану…

РЕЙТИНГ — ВСЕ!

— Тань, ты куда запропастилась то? Звоню, звоню, типа Козлова [36]вызывает Ермакову…

— Привет, дорогая, наконец-то…, да я все по поводу тебя и вожусь — все будут тебя снимать!.. — Катю не возможно было не любить! Такой, очень светлый человечек, со стальным стержнем внутри, если взглянуть изнутри ее души, ее собственным взглядом, стало бы понятно, каким она видела весь окружающий ее мир, составляющих только хорошее, доброе, положительное, ибо противоположностей этому она не замечала, который она не могла не любить. Но через этот взгляд было крайне сложно проникнуть внутрь ее самой, а между тем, там мучительно и тревожно умирал очень редкий по внутренней красоте и доброте человек.

Татьяна, будучи проницательным другой, сострадательной женщиной, прошедшей все круги ада в этой теме, может быть и не так четко и подробно, но все же видела, внутреннее сложное состояние подруги, и желая, хоть как-то облегчить, впрочем, не одной Кате, а очень многим, из обращающихся в фонд, организованный ею, существование, постоянно выдумывала, изобретая, что-то полезное, отвлекающее, поддерживающее. Так и появилась идея написать в какую-нибудь телевизионную передачу о Катиной судьбе, приписав, что ее дочь очень хочет попасть в гости к Деду Морозу в Великий Устюг…

— Кто же, они?

— Да ведь я говорила, что послала…, а может и забыла, Кать, извини!.. Позвонили с «Женское и мужское» — Гордон ведет, может видела…, такой душка-умняш…, на послезавтра — уже билеты куплены, там тебя ждут, с дочкой поедешь, я тебя сопровожу, не переживай, не брошу! Обещали устроить просто и в лучшем виде. История твоя всех взволновала от неправильно поставленного диагноза в онкодиспансере, до скандала с мужем…, и то, что ты сейчас делаешь: сбор помощи Донецку, спасение бездомных животных и так далее…

— Погоди, Танюшь, я же даже…, Новый год вот-вот, а мне еще столько сделать, дочке подарок, да и вообще…, да и, может быть, не нужно было столько рассказывать…

— Не поверишь, они хотят передачу с тобой и дочкой сделать новогодней, заодно и подарок преподнесут! Тебе понравится…

— Да я то что…, ты же знаешь, я только сегодняшним днем, как и многие из нас, живу… Дочка подарочек ждет…, прямо собакой бредит…

— Какая собака, не поняла?

— Да Хаску хочет — такие лаечки лапотушные, большие, мохнатенькие…

— Ааа, ну там обещают мечту Дашенькину воплотить в Великом Устюге…

Студия слепила и жарила софитами, столько внимания к себе Екатерина Козлова никогда не испытывала. Гримеры, консультанты, продюсеры, режиссеры, звукооператоры, кто только к ней и дочке не подходил, столько приятных слов, даже комплементов, за один вечер, создали немного обманчивое впечатление надвигающегося чуда.

Чудо произошло действительно — поездка в Великий Устюг состоялась вместе с соведущей Гордона и ее детками. Воистину подарок и великолепная отдушина, совершенно бесценная, тем более, для одинокой мамы с ребенком, не имеющей возможность устроить своему чаду такое путешествие.

Конечно, детки известного человека, совершенно не делающие разницы между собой и Дашей, так же радующиеся, на равных играющие, не глядящих ни на мать, ни на ребенка, как на носителей, чего-то опасного, недостойных, не таких, как они, изгоев. Сложно было потом смотреть в записи на себя же — таких счастливых и восторженных по телевизору, но понимание того, что это было, память приятных переживаний, не покидающее чувство благодарности всем и каждому, оставалось мощным послевкусием, поправлявшим любую горечь сегодняшнего приторно безобразного вкуса.

Глядя на свое сокровище, Катя научилась вести ход мыслей, сталкивая свои переживания с любовью к дочке, что помогало избегать приливов отчаяния. Как только разум начинал жаловаться, стенать, пытаться кого-то обвинить, или заявить о ужасной несправедливости, она говорила почти в слух: «Господи, благодарю тебя, что это произошло со мной, а не с Дашуней! Пусть все возможное несчастье в ее жизни, ляжет на мои плечи — лучше я заберу все с собой в могилу! Как же счастлива, что Ты такой милостивый!».

Вообще такие люди довольно изобретательны, и прежде всего, благодаря своему умению замечать во всем положительные моменты, скажем, глядя на ленивое и холодное отношение мамаш к своим детям, на общение между близкими людьми, цинизм современного бездушия, не умение ценить уже данное Создателем, она говорила сама себе: «Болезнь, я тебя не люблю, но не умею никак заставить себя возненавидеть твое появление в моем организме. Я ведь привыкла быть честной и прежде всего к самой себе, и теперь я не могу отделаться от мысли, что должна даже благодарить тебя, как мы обязаны благодарить нелюбимых нами учителей и воспитателей, не потакавшим нашим желаниям, но давших нам образование, воспитывавших, ломанием в чем-то наши характеры, детскую блажь, несусветное подражание, как правило, самому плохому и вредному. Да, да, благодарю тебя, как призму, позволившую мне и моим близким рассмотреть мир настоящим, научиться ценить и хранить имеемое. Я понимаю, что в силах Твоих, Господи, решить остановить ход недуга, да и раньше избрать нечто другое, но раз Ты выбрал меня, значит, по-другому я не поняла бы не поняла!

Господи, через это безобразие Ты показал мне насколько богато одарил меня своей милостью! Я ведь и не знала, что могу все это, что способна на такие поступки, что мир, созданный Тобой настолько прекрасен, даже вся это ненависть людей к друг другу и при этом страсть к деньгам, не в состоянии затмить красоту, в каждом из них, Твоего образа. Ты каждому дал много больше, чем нам нужно, но мы почему-то отказываемся почти от всего, выдумываем новое, лишнее, вредное, стремимся к поддельному, отталкиваемся от ненастоящего, но Ты сейчас смог раскрыть мои глаза на все. Даже страшно представить,

Что было бы, не произойди со мной это несчастье… Я, конечно, не могу осознать себя счастливой в полной мере, но это лишь в виду не умения понять безсмертность своей души, своей зацикленности в этой временности, в жажде и желаниях… Да, я боюсь умереть, не в состоянии принять это событие, как переход из ущербного мира в реальность идеального. Но теперь я точно знаю, что это случиться, знаю, никак раньше, и никак большинство, знающего, но не думающего об этом таинственном промежутке времени, но…, как бы хотелось уйти во время, безболезненно, неожиданно, с уверенностью, что это не навсегда… Я и знаю, что это не навсегда… Но как же не хочется знать, что моя девочка останется сиротой! А может быть…, пусть моя смерть станет освобождением всех, кто меня любит, от тяжких мыслей, пусть даст каждому кусочек меня, в котором я смогла бы жить так, чтобы они, чувствуя это, согревались…, каждый, ощущая помощь, стремясь к спасению… Господи! Какая же я дура! Ну конечно, так и будет, ведь я смогу уже не так, как сейчас молиться о них, не видя Тебя, теряясь в собственных переживаниях, догадках, глупых мыслях, а стоя перед Тобой, просить с уверенностью, что дастся… Как же хочется сейчас просить о многом, чтобы облегчить участь переживаемых за меня и страдающих от этой моей болезни моих любимых и родных, и как хочется, что бы исчезла причина это делать! Я не знаю, если задуматься, чтобы я предпочла остаться вот в таком положении или воспользоваться, вдруг представившейся возможности, избежать этого — о как бы этого хотелось! Но что-то во мне требует этого? Что бы было, не заболей я?! Кто сказал, что было бы лучше?! Я глубоко уверена, что таким образом заложенная в жертву моя жизнь, не простая бессмысленная жертва…, не может быть, чтобы все происходящее было просто несчастьем! Нет ни так, потому, что всему есть причина, которая всегда следствие, какой-то предыдущей… Наверняка есть люди, скажем монахи, те из них, что настоящими молитвами молятся за каждого живущего на земле, желающие взять в себя всю боль мира, наверняка есть и предназначенные тобой для этого, и Ты не можешь быть к таким равнодушным, Ты учишь воздавать сторицей, а значит и сам воздаешь так же. В каждом из нас продолжает жить существо наших предков, мы генетически и духовно связаны, а значит, ради вытерпевших муки и страдания, ты даруешь их потомкам благоденствие и милость. Да, да, генетически — этот механизм несет в себе уже заложенное к своему обладателю и Твое отношение ради заложивших в него предками своими поступками, угодными тебе или не угодными, Твою милость на тысячи поколении или Твой гнев на четыре рода — это простое и понятное объяснение и не поверить ему не возможно!

Не мы ли принявшие в себя, пусть и не безропотно эту бяку, есть такие вот страдающие за весь мир, ради милости Твоей к нашему потомству?!.. Мне кажется, что эти опухоли и метастазы, питающиеся злобой из окружающего мира, от этого именно попускаются Тобой почти всегда в телах добрых людей, способных и сопереживать, и помогать, и созидать доброе, вечное, Тебе угодное, что еще нужно заслужить, как последнее испытание, перед уходом в Царство Твое. Многим кажется, что это наказание, именно от такого мнение и приходят они в отчаяние. Монахи молят о такой участи, и получая ее, благодарят! Мы же узнавая о ней, впадаем в панику, с которой боремся узнавая о том, что в своем несчастье не одиноки! О как полярен мир! Мы не умеем думать о Вечном, хоть и с готовностью принимаем истинность этого заявления, мы знаем, что ничто не исчезает никуда, мы во всем ищем ответы, мы все пытаемся объяснить удобно нам, а отнюдь не соответственно истине, мы предпочитаем правду выгодную нам, придуманную нами, ей опровергая настоящее.

Я боюсь, как грешный человек чистоты Истины, но высшее мужество признать действие Проведения Твоего в отношении себя справедливым! Я спрашиваю себя: благо ли для меня моя болезнь? И честно ли отвечаю, витийствуя, бегая от очевидного, но не удобного ответа, желая крикнуть так, что бы Бог, услышав меня, изменил мое сегодняшнее существование. Я не люблю этот недуг, хотя должна благодарить за него, но не имею мужества сделать этого, как минимум, потому, что мне больно и я не хочу этой боли, я желаю наслаждения здоровьем, хоть и не ценила его раньше, пусть просто наслаждений без наслаждений, таких, что бы наслаждаться отсутствием болезни, слабости, болей, страха приближающейся кончины — вот истинное наслаждение, которое не может оценить здоровый!!! И это понимание, подтвержденное опытным знанием, дала мне болезнь, которую я не люблю и никак не могу возненавидеть! Зачем мне было это знание и понимание, когда у меня не было болезни?! Зачем мне это в могиле?! Быть может, это я могу передать еще здоровым и тем самым спасти их, наставить, образумить, показать Тебя, Господи и Твое милосердие?! Быть может это мне пригодится потом в другом мире? Но ведь я знаю, что в Царствии Небесном нет боли физической! Но кто сказал, что физическая боль больнее душевной, кто сказал, что физическая боль невыносимей духовного отчаяния?! Паника — это обычное воздействие на организм химических процессов, но раз на Небе не будет боли, значит, не будет и химических процессов! Но постоянное состоянии гибнущей души и будет паника и здесь, и там, за чертой временного. Что же толкает бессмертную душу в панику там, ведь не химия же катализатор тому на том свете? Нет! Предтеча паники — оставление вне надежды, то есть покидание ее Богом! Потеря веры — страшнее бессилия, потому что оно временно! Что бы со мной не было, нельзя забывать, что донес Господь до нас Своей Жертвой — Вы спасены в надежде! А это значит, что никто не может отнять ее, поскольку она сопряжена с Вечностью, и ничто из временного не в силах поменять плоды Христовой Жертвы!

О как Истина сама по себе, как только к ней приближаешься, порождает ненависть, так же, как и болезнь действует она, мы боимся заразиться истинной, но почему?! Почему каждый говорящий в убежденности своей, что все, что Богом не делается — к лучшему? Мы не верим в Вечность, так чтобы принять ее безусловно, для нас все конечно, кроме боли, страха и всего их сопровождающего. Мы любим не то! Мы любим больше себя временного больше своей бессмертной души, а значит, важное и любимое нами не мы сами, но оболочка нас — счастливая, безболезненная, безпроблемная, ее жизнь с наслаждениями плоти и наших эмоциональных слабостей и эгоистичных страстей — и это для нас счастье! Оно не настоящее, каждый это знает, знает настолько, что не желает признать этого, отталкивая неудобную и пугающую Истину. Настоящее счастье не может быть истинным, если не касается вечного! Мы ищим Истину, но страстно желаем, что бы она оказалась тем, что мы любим, мы и ищим ее таким образом, что бы она оказалась всем тем, что нами любимо, мы не можем полюбить того, что нам не приятно, чего мы опасаемся, не понимаем, не видим, и при этом мы не хотим обманываться, поскольку знаем, что поймем обман, прежде всего, сами, и сами же изобличим себя в нем… Горе нам — мы ненавидим истинное из страстной любви к тому, что считаем истинной, к тому, что нам удобнее считать настоящим.

Мое человеческое, завязанное с моим физическим я не любит болезнь, но то, что связано навсегда с духовным моим я, не позволяет возненавидеть недуг, поскольку он благо, чего признать я разумом не могу, не хочу, боюсь, а потому и не желаю быть жертвой, хотя и понимаю, что воздастся за ее сторицей и мне, и тем, за кого она приносится попущением Божиим. Почему я не радею о спасении души, трудясь о спасении, никуда уже не годного, тела? Странно это я хочу помогать, для меня ничего не стоит отдать последнее, поделиться нужным мне самой, вступиться за другого, но я не способна на то же самое ради себя, я ведь даже не спорю, когда это нужно ради себя, всегда уступаю. Это душевные порывы, но все по-другому, когда приходит отчаяние — оно уже не химические процессы — это грех, приведший Иуду Искариота к самоубийству. А ведь ему всего-то нужно было прийти к распятому Иисусу, который ждал его и молился о нем, даже распятым! прийти, принести покаяние и просить прощение, как это сделал благоразумный разбойник… Почему одним дано, а другим нет?!.. Ну вот мне же дано — это жало точит мою плоть, но я с радостью готова отказаться от нее! Но ради чего я готова отказаться? Кажущегося поддельного счастья, которое ничто, по сравнению с истинным, к которому ведет меня Господь, сквозь это испытание?! Надо научиться стать честной не только к другим, но и к себе! Я ОШИБАЛАСЬ, И Я ЗНАЮ В ЧЕМ, НО ИСПРАВЛЕННОЕ, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОШИБКОЙ! Господи милостивый, дай мне сил!».

***

«Да, да, да: такова человеческая душа; слепая, вялая, мерзкая и непотребная, она хочет спрятаться, но не хочет, чтобы от нее что-то пряталось. Воздается же ей наоборот: она от истины спрятаться не может, истина же от ее прячется.

И все же так, в нищете своей, предпочитает она радоваться истине, а не лжи. Счастлива же будет она, когда, без всякой помехи, будет радоваться самой, единой Истине, началу всего истинного»[37].

Как легко в обстоятельствах не меняющихся и привычных, признанными временным, хоть каким-то благополучием, быть сильным, и как не любит этого время, и любая стезя, возможно, постоянство — это категория ни мира внешнего, а характеристика мира внутреннего самого человека, без которого рушится любое благополучие, гармония, жизнь.

***

Была и вторая передача, второй с ней Новый год, но разве может быть второй раз, как первый?! Зачем что-то делается на телевидении? Любой здравомыслящий человек ответит — рейтинг причина всего, чем выше рейтинг, тем дороже время за секунду рекламы. Кому интересны судьбы, жизни, беды? Этим миром правят деньги, а значит, и люди этого мира, как бы они не пытались сопротивляться, рано или поздно, подчиняются тем же правилам и законам…

Позвонив Татьяне Ермаковой, представитель программы поинтересовался делами и здоровьем Кати. Президент фонда — человек простой, а потому с благодарностью начала рассказывать, в какой-то момент посетовала на отсутствии квартиры «у девочек», мол, Катя вынуждена снимать жилье на окраине Петергофа:

— Борется потихонечку, опухоль утихомирили, вот с метастазами сражается, другим помогает, вот собирает помощь для Донбаса, бездомных животных спасает, другим больным нашим помогает, да еще и работает, что бы на все это заработать — на таких земля наша держится, знаете, она каждому дню рада и много счастливей других, но все равно тяжко — у мужа вот попросила денег, когда совсем трудно было, он бросил их, выперев из квартиры, согласившись признать только одну комнату из трехкомнатной квартиры. «Замечательный человек», пошел ей навстречу, предложив в замен крошечной суммы, отказаться от ее доли — согласилась. Лечение…, дочка…, опять таки, он же их выгнал, а значит, снимать жилье, а новая работа столько не дает, но более всего Катя сейчас к профессору Карачуну Алексею Михайловичу попасть пытается, и никак не получается…

— Ужас какой! Мы обещаем, что-нибудь придумать, вы же знаете, телевидение имеет неограниченные возможности. Надеюсь с профессором то помочь точно сможем, да и ему это будет на руку, такая реклама для него — прямо в прямом эфире, на Первом… — от президентского канала никто не отказывался. Скоро перезвоним, ждите звоночка… — Он и последовал, не особенно долгожданный, хотя и обнадеживающий, ведь в надеждах Кати этот человек, профессор Карачун, позиционирующий себя совершенным светилом онкологии, даже под свет которого было проблематично попасть по записи, оставался последней мерой противоборства с недугом с любой точки зрения, ну и конечно такое внимание просто приятно было.

Катя давно научилась ценить даваемое Богом, а сейчас, окружающий ее минимализм суши положительного и позитивного в океане негатива и мерзости, казался просто прекрасным. Когда у человека, шествие по его стезе, предназначенной Богом, урезает, кусочек за кусочком видимое благополучие, возможности, здоровье, которых становится все меньше с каждым мгновением, как песчинок в песочных часах, он научается радоваться и просто замедлению этих падений. Когда самой надежды остается на пару полупрозрачных, витающих в воздухе легких, пылинок, после ухода последней песчинки в воронку времени, они начинают казаться грандиозными возможностями, невероятными богатствами, и вот именно здесь, Господь внимательно внимает каждой мысли, оценивая каждую на вес золота духовного. Человек продолжающий делиться и этим с таким же страждущими, как и он сам, спасается, спасая тем самый и целый мир.

Люди неожиданно узнающие о таком человеке могут измениться, но Бог не всем дает коснуться такой благодати, большинство, даже не желая понять, зачем этот человек, ничего не имея, этим почти «ничего» еще и делится! Лишь в аду, эти непонимающие оценят поданный им перст такого нищего, омоченный в капле воды, чтобы облегчить их участь вечной жажды, которая на земле грешной милостивым Создателем утолялась по первому желанию. Не дастся им ничего — ибо «есть время раскидывать камни, а есть время собирать их»!..

Дочь росла умничкой, мама на нее нарадоваться не могла, иногда Катя ловила себя на мысли, что та взрослее нее самой, больше понимает, пытается совершенно по-взрослому делить боль и переживания, успокаивала, ничего не требуя взамен, потому что любовь — мера всего и при ее наличии всего в достатке на столько, что и две последние лепты на милосердие отдать не жалко.

Жили обе душа в душу, будто весь мир принадлежал только им. Всего окружающего мрака, не видела ни одна, ни вторая, от того и помощь людям и животным давалась им легко и безо всякого сожаления о потерянных деньгах на покупку кормов и лечение калечных тварей Божиих. Как они относились к слабым и беззащитным, так и Господь давал, обе беззлобные, прощали еще до обиды, оправдывали и не злились, и Господь благоволил — что еще нужно, когда есть хоть немного здоровья.

У Кати начали отрастать волосы, постепенно утихли, то и дело бередящие сознание, мысли о приближающемся несчастьи дочки, которая вот-вот останется без матери, свою боязнь такого расставания она научилась не переносить в своем воображении на девочку, как делают интуитивно многие любящие родители, представляя муки и стенания своих чад, от чего обе стороны обыкновенно, буквально впадают в отчаяние. Преодолев очередную неудачу с усмирением метастаз, радуясь уже тому, что они не увеличиваются и «спит» основная опухоль, а значит, Господь дал передышку и можно готовиться к новому броску на эту болячку, Катя Козлова радовалась каждому дню — как не радоваться, ведь он был!

Позади были те вечера, полные боли и уныния, когда она боялась заснуть, а с утра не проснуться, когда понимание отсутствие денег еще неделю назад, не изменится и завтра, вбивало столбом в болото бессилия и безысходности, при том, что продано все возможное, просить не могла, а встать сил не было! Дочь давно научилась не только понимать мамино настроение и его причину, но знала, как поддержать всего одним взглядом, улыбкой, словом.

Как первого сентября не дать ребенку то же, чем будут обладать все одноклассники?! Ужасно представить свою любимую, вверженную в одиночество ущемленности, кровинушку, частичку тебя самой, с тем же расцветом твоей собственной же души, переживания и обиды которой ты ощущаешь так же подробно и сильно, как свои личные. И обессиленный человек встает, неизвестно от куда беря силы, предпринимая невозможное. Господь же, ценя намерения не пустые, но переполняющие болью сердце, а ничтожностью зависящего от человека сложенной с очевидностью нищеты духовной, не способной бороться с мирскими тяжестями и неустойчивостью податливого панике разума, кающуюся душу, дает даже больше необходимого…, и помните в эти моменты, именно сейчас — Он, как милость любви своей, дарует ощущение свои рук, которыми держит вас, неся, не позволяя коснуться этой временной стези, от рассказов о которой в страхе шарахаются сильные мира сего, веруя не в Бога, а в приметы, опасения, сомнения, надеясь на накопленные богатства земные — рухлядь заразную, порабощающую и ум, и сердце, и душу…

Перезвонили из «Мужское и женское» довольно быстро. Из трубки телефона неслось несдержанно — восторженное комплементарное и льстивое Екатерине Козловой, ее доченьке, самой Татьяне Ермаковой, как бывает в моменты, когда кому-то необходимо что-то заполучить. Лесть — страшнейшее из оружий:

— Мы все так любим Катечку, мы скучаем…, вы знаете, ее история…, но больше всего она сама…, какой же это светлый человек, очень ее любим и считаем другом нашей программы…, все, все передают большие приветы! Мы очень хотим ее еще раз снять и, снова, именно на новый год, зрители так просят, ну и мы все хотим, Гордон сам просит! Да и самое главное — профессор с радостью согласился сделать все возможное, мы познакомим вас с ним прямо в прямом эфире, где он пообещав на всю страну, не сможет уже отвертеться… — Татьяна сама взорвалась небывалой радостью за «девочек», любая такая поддержка, а тем более обещание, наконец-то добраться до нужного профессора, к которому ни она, ни Екатерина никак не могли пробиться, считая его своей основной надеждой.

Татьяна уже многое видела, поэтому в ее вопросе, все таки, доля пессимизма просочилась сквозь радость — не очень она верила в мягкость выстилаемого, зная, что на чужом спать, все равно будет жестко:

— Но это же…, вы уверены, что профессор согласится? Ведь он может пообещать, а потом не выполнить — сказать то можно, а вот соответствовать…, а Катерине совсем нервничать нельзя! Может быть, сначала устроить им встречу, он наш питерский, а потом и показать…

— Да вы что?! У нас сбоев не бывает, мы же «Первый» — не переживайте нам не отказывают и потом мы проконтролируем! А потом ваша Катенька такое солнышко, что кого хочешь растопит…

Как любое, по скрытой своей сути, не богоугодное дело, хоть и выглядящее шагом милосердным, добрым, светлым — это распалось, только коснувшись рук, залитыми слезами внезапно свалившегося счастья.

Не станем описывать происходящего в студии на съемках программы «Мужское — женское», в съемках студийных историй, где рассматривается тема с положительными и отрицательными персонажами, всегда много крика, возбуждающих и раздражающих интрижек и нюансов, обычно обеими сторонами тщательно скрываемые, но выпытанные пронырливыми продюсерами, редакторами, журналистами, старательно выбрасываемые на всеобщее обозрение, от чего выигрывают только голодный до низких зрелищ зритель и рейтинг самой программы.

Надо отдать должное — эта программа вышла проницательной, никто из видевших ее, не остался равнодушным к Кате и Даше, морально и словесно их поддерживали все, люди, способные высказаться и как-то озвучить свои мысли.

В основном, более всего, тронули два момента, ради которых и организовывалось все зрелище, старательно снимаемое с нескольких точек, что бы удобнее после было монтировать. Подобранная музыка, кадры разговора с профессором, искренне удивляющегося, как им до сих не удалось встретиться, с нетерпением ждущего их первой аудиенции по возвращении в северную столицу, пообещавшего многое и совершенно бесплатно, ибо для таких людей, как Катя и ее дочь все ворота открыты.

Затем, что было настоящей неожиданностью, а главное, совершенно не имело опоры ни на какие просьбы ни от Кати, ни от Татьяны, не имевших даже мыслей о подобном, ведущий передачи Гордон подошел и протягивая, какие-то документы и ключи, объявил, что решением руководства компании во главе с Константином Эрнстом, на которого и ссылался, принято решение подарить трехкомнатную квартиру, в новом доме в очень хорошем районе, что разумеется, снималось крупным планом. Не верящие своему счастью, пронизанные безграничной благодарностью к каждому, здесь присутствующему и хоть немного участвующему, плачущие мать с ребенком, совершенно не скрывали своих эмоций, светящиеся внезапным чужим милосердием — их вид подернул очеловечиванием даже железные сердца, скованные жестокорузлостью цинизма и безразличия.

Пробегающая по лицам зрителей око камеры, в своей спешки умудрявшейся схватывать редкую сегодня способность людей сорадоваться, не соблазняясь завистью чужого счастья, выпавшего на чью-то долю доброго случая.

Не столько восторг захватил весь зал, и совсем не экзальтированная увлеченность, а сама доброта и духовное тепло, зажженные счастливой улыбкой ребенка и измученной, но еще не потерявшей способность радоваться, впавшей в совершенно детское умиление, мамы.

С жадностью изощренного гурмана бросились объективы поглощать пылающие светом эмоции, редко посещающие эти студии, резко взлетели рейтинги, но не все еще совершили, придерживающиеся своих планов, искушенные собиратели чувственности и эмоциональности, теперь мощный всплеск всеобщего восторга необходимо было отшлифовать, вряд ли это понятно обычному человеку, но прилично и нормально для пожирателей рекламы: в зал внесли большого прелестного щенка породы «Хаска», давно желаемого Дашей — такой счастливой мать еще не видела свою дочь!

Если бы кому-то, зачем-то понадобилось десяток ведер слез умиления, что редкость любой эпохи существования человечества, то это можно было получить здесь и сейчас.

Наличие и безусловная преданность низости, развитая в лучших традициях лицемерия, как и сама изощренность вытягивания человеческого сердечного пламени, способного обогреть своим теплом и светом всю вселенную, стоящая выше всего человеческого и добродетельного, теперь не вызывает сомнений у этих профессионалов.

Не было бы в этом чего-то гадливого, если бы действительно совершалось доброе дело, пусть и не исходящее из мотиваций просто доброго начала, пусть меркантильного, для чего-то, даже жадно и злорадостно, мол, добились — вынули самое сокровенное, показали каждому, натянув и на себя одеяло милосердия, благотворительности, добра, пусть так, если благодаря этому стал счастлив ребенок, а потому и мать. Хотя чему удивляться, разве может в такой студии, где снимаются в основном передачи, наполненные страстями, а не теплостью веры и светом любви, почти всегда наполненная гамом, руганью, противоборством, человеческими страхами и страданием, когда журналисты, ведомые одним желанием — вытащить из самого нутряного тайника индивидуума его самое грязное, непотребное, скрываемое, пользуясь даже честным словом защитить, а на деле обвинить, но всегда воспользоваться, как дровами, этими разгневанными в своей неустроенности, обиде, несчастье людьми, участвующими, часто за деньги в этих студийных историях, поступая так от безысходности, нищеты, крайней нужды, а иногда и глупости, дабы разогнать машину повышения рейтингов, вдруг разгореться настоящее, а не поддельное пламя любви к человеку, милосердия к нему, стремления к пониманию, поддержке и помощи, пусть и за чужой счет?

В праве ли мы задать такой вопрос, после произошедшего с Екатериной Козловой и ее дочерью сразу после этой передачи и имеющего место быть гнусного продолжения? Можем и должны! Господь знает каждого и каждого судить будить!..

Кем нужно быть, что бы выудив все эти потаенные, спрятанные людьми, в глубине себя, эмоции, ввергнуть, переполненных надеждами в перемене жизни и хоть каком-то благополучии людей, в мир мрака и отчаяния?! Зачем нужно было вынимать мать и дочь из привычного оборота их существования, вполне устраивающего, ценимого, пусть и условной, основанной на жизни только сегодня, пусть хлипкой, но статичности, так же обнадеживающей, хоть медленными, наверное, временными улучшениями, но зависящими от них самих, только им принадлежащих, только для них существующих?

Вполне счастливыми после съемок ожидали они окончания маленького банкетика, которым заканчивается каждая программа, после которого мать и дитя повезли на вокзал. Но каким-то нехорошим предзнаменованием стало, сначала, появление главного редактора, объявившей, что щеночка, к которому Дашенька прильнув, как к своей родной части тела, начиная с самого момента сделанного подарка, придется отдать, поскольку в поезд собаку без документов не пустят. Девочка нехотя согласилась, убежденная, что буквально завтра все будет оформлено, и послезавтра они опять соединятся.

Читатель, наверное, догадывается, что будь добрые намерения у этих людей, все документы были бы оформлены заранее, это так же справедливо, как и трудно представляемо состояние ожидания в течении нескольких дней после возвращения в Санкт-Петербург, со стонами, переживание, слезами и не пониманием, зачем этим дядям и тетям было нужно делать ей больно, лгать, лицемерить, когда она ничего не просила! На что же способны эти люди, если они такой ценой покупают слезы ребенка?!

Дорогой читатель, эти строки пишет человек, считающий себя виновным в смерти такого же беззащитного ангела — не мне их писать! Я не имею на это ни морального, ни духовного права, но видимо больше некому встать в один ряд с членами «Онколиги», ради восстановления доброй памяти Кати Козловой и благополучия ее осиротевшей дочери, кроме бывшего киллера, пытающегося искупить свое прошлое, хоть чем-то!..

Эти люди настолько милосердны, что позволили мне стать волонтером в своем фонде, пусть я не многое сегодня могу, но и присоединенный мой голос к их отчаянному крику да станет полезным!..

Вряд ли причиненная взрослыми боль, когда-нибудь исчезнет из памяти Дарьи Козловой, вряд ли воспоминания этих страданий, исчезнут из сознания близких людей, пытавшихся, хоть чем-то поддержать маму с дочкой. Остается только недоумевать по поводу поступка главного редактора, кажется не отдающего отчет о взаимосвязях поступка человека с его будущим, и будущим его детей, а ведь разрушение только сбывшейся мечты и для взрослого трагедия, так почему же при понимании этого, ничего не смогло удержать такую хорошую и проницательную тетечку, казавшейся такой до съемок, и ставшую настоящей злой фурией, после.

С отобранным у ребенка щенком, видимо, перепутавшая добро со злом местами женщина, (женщина ли?!) покинула вокзал, отправившись домой, чтобы подарить трофей своему чаду, совершенно забыв о чужом — уверяю вас, теперь эту ничем не загладить!.

Интересно, что ей и ее дочери напоминает эта собака, теперь выросшая, если, конечно, наигравшись, эта мадам не вышвырнула животное на улицу.[38]

Арендуемая Екатериной Козловой квартира, уже в течении двух лет, оставалась спасительным пристанищем, оплачиваемым отнюдь не отцом дочери, не дававшим ни копейки на ее воспитание, зато проживавшем в огромной трехкомнатной квартире, часть, принадлежавшую дочери, из которой можно было отсудить, но Катя, опасаясь этими тяжбами нанести травму Дашеньке, не рискнула. Они просто жили вдвоем, и просто вдвоем теперь вернулись, будто нигде и не были. Их просто куда-то свозили зачем-то, где кто-то снял очень нужную ему очередную передачу.

В первый месяц после возвращения она боролась с недугом так же настойчиво, как и продолжала собирать помощь Донбасу, таская на себе мешки с сахарным песком, мукой, крупами, ящики с консервными банками, медикаментами, вещами, складируя все в своей снимаемой квартире. Остатки сил быстро иссякли настолько, что в последние пол года Катя была способна заниматься только обзвонами, соединяя поставщиков и перевозчиков, участие личное в чем-то сократилось до минимума и было лишь в редкие промежутки между больницами, впрочем, ходить она уже почти не могла, только улыбалась, защищала своих друзей — автора и его супругу от нападков журналистов, последовавших за их свадьбой, продолжала воспитывать дочь, показывая чудеса силы духа личным примером.

Татьяна не в состоянии перенести такой трагедии подруги, занялась выбиванием обещанной квартиры, и вот тут раскрылось настоящее лицо всей этой чудесной телевизионной публики…

КОМУ ПОТЕРИ, А КОМУ ПРИБЫЛЬ

«Я жду смерти 12 год, но она лишь «издевается»

на до мной в надежде, что я отвернусь от Бога!»

(Катя Козлова)

— Тань да брось ты эту затею, ну не выгорит ничего — не те люди! Ну нет у них ни порядочности в привычке, не порядка в голове… Только проблем себе наживешь, их понять с точки зрения здравого смысла нееевооозмооожнооо…

— Ну уж нет! Ваня, ты как знаешь, а я так не могу — Кате ни лечиться не на что, ни жить не где, ни вообще…, ты то как так можешь говорить!

— Ну я то могу…, потому что знаю их образ мышления, он как у наркоманов прямолинеен — ам, да ам, и другому не дам…, пока не лопнут!.. Мне проще наскрести денежек и помочь Кате…

— Ту же знаешь, она не возьмет ни под каким соусом…

— Ну бабы! Вот послал Господь на нашу голову геморрой!

— На себя посмотри — то понос, то золотуха!

— Это точно… Ну, Тань, я тут помочь ничем не могу, ты ж знаешь, я все по закону, если адвокат нужен пожалуйста, или там оплатить его услуги…

— В «Онколиге» все есть…, только денег нет! А люди у нас золотые! Эх, собраться бы всем фондам под одной эгидой, вот таким бы кулачищем пройти по всем неровностям, да посшибать все выпуклости…

— Е мое, хорошо, что я тебя не надоумил крупнокалиберный пулемет в руки взять, ты бы быстро все с землей сравняла и так же быстро бы выстроила… Страшный ты человек!..

— Пулемет…, Вань постой, а вот…

— Так я пошел… Обнима, целу, Пух…. — С улыбкой глядя ему в след, Таня бросила про себя: «Ах ты, забыла про девочку с дочкой…, про Алевтиночку то и Женечку то сказать, Ах, Иван Семенович, скор что в слове, что в действии…, что же он там про пулемет то…».

«Полторабатька» опаздывал на встречу, сам-то он более-менее себя чувствовал, отошел уже от химиотерапии, даже облучиться успел, результаты были не плохие, но только, как подготовительные к пересадке костного мозга, решение о котором он еще не принял, всячески пытаясь избежать его. Как он сам говорил — ему повезло, что эта болячка прилипла в таком возрасте, именно такую взрослые переносят проще, да и ему давали 90 процентную гарантию выздоровления, без этой трансплантации, которая сама по себе, еще то, испытание!

Болезнь сильно поменяла его, теперь она, став призмой всех его взглядов, перевернула весь его внутренний мир: если раньше он брал и забирал, потому что сам себе определил такое право, то теперь он обязал себя давать. Сталин никогда не был злым человеком, хотя и нес зло с точки зрения десять заповедей. Бывшая точка зрения — жизни не достойны люди ставшие животными, и на этом можно зарабатывать, поменялась: первая часть этой фразы осталась прежней, вторая еще не сформировалась точно, но убивать он теперь не мог — это и было его тайной для всего мира…

Не то, чтобы он этим зарабатывал, деньги, конечно, брал, хотя бывали и квартиры и машины, даже драгоценности — люди расплачивались, чем могли. С кого-то он вообще не брал ничего, а полученное удачно вкладывал. Еще недавно Иван оправдывался перед собой, что его бизнес, от прочего крупного, бывающего всегда криминальным, многим не отличается. Что греха таить, приобретаемый капитал в 90-х почти весь был либо с примесью, либо с запахом крови и отнюдь не животных, на его руках были одни мерзавцы, к которым он, честно причислял и себя, пока совершенно ни в чем не раскаиваясь, считая, что не в чем.

Сталин ненавидел педофилов, именно их в основном он отправлял пачками на тот свет, оправдывая свой бизнес слабостью закона в их отношении, от которого они легко откупались полностью, или сбегали, будучи настоящими маньяками в психиатрические клиники, проходя там лечения, выходя, чтобы совершить очередное злодеяние и так несколько раз! Была и особая порода этих нелюдей, совершенно недосягаемых, благодаря своему положению, правда их недосягаемость имела значение, для всех, кого угодно, только не для него…

Сегодня он был одинок, хотя когда-то была семья, жена, маленькая дочь — это было лихое время. Супругу он не любил, а вот дочь — к ней, будучи тогда человеком, совершенно эгоистичный, неожиданно для себя, проникся тонким, захватывающим чувством. Девочка грела его своей взаимностью, была способна отвлечь от любой кошмарной мысли, успокоить, а если бы он был способен поддаваться панике, только одним своим взглядом привела бы в чувство. Не было ни обстоятельств ни условий, при который он, хотя бы на секундочку не вспоминал о ее существовании, но, как это часто бывает, сам стал причиной несчастья, хотя многие читатели, вряд ли смогут придерживаться этого утверждения, не находя связи между злом причиняемым самим человеком и последствиями этого зла, отзывающихся на его детях.

Речь, как раз о том случае, когда Сталин был вынужден познакомиться с Хлыстом. Следственно-оперативная группа стечением обстоятельств подобралась в своем расследовании одного убийства к его деятельности. Сам он не имел отношения к расследуемому преступлению, но один из арестованных фигурантов по этому делу, показал на него, как на некоего важного разработчика недавно осуществленного дерзкого плана, подробностей которого он не знал, сделав это в надежде, что ему зачтется.

По аналитическим выводам Хлыста идеально подходило именно это убийство, но не как одиночное преступление, а звено в цепочке. На самом деле милиционеров ввели в заблуждения, изо всех сил стараясь отвести от себя подозрение. Вот что значит недостаток фактов, спешка, удачно складывающиеся обстоятельства, создающие общую четкую картину того, что на самом деле не было.

Хлыст подозревал интуитивно в чем-то ошибочность, но опровергнуть стройность доказательств не смог, что заставило действовать по появившему, благодаря его же работе, указанию сверху. Все это дошло до Ивана и он был вынужден создавать себе алиби, оправдывая свою действительную непричастность. В результате появилось интересная разработка, куда он включил несколько ситуаций им инициированных, основой которой послужил один налет на государственную структуру, с якобы изъятой очень крупной суммой денег. На самом деле налета не был, но имело место, якобы, организованная по договоренность экспроприация денежных средств из банка без применения всякого насилия, так сказать мошенническим путем. Объяснять схему нет смысла, ибо это и опасно, и заманчиво на будущее для реальных банков.

Несколько десятков мешков, набитых бумагой, а не денежными знаками, вынесли и погрузили в бронированную машину, исчезнувшую в неизвестном направлении. Каждый участник, в том числе и «воровской общак», получили причитающееся доли, о чем, разумеется сразу узнали соответствующие структуры.

Организатором и генератором всей операции называли именно «Полторабатька», и точно все проходило именно в то время и в том месте, где необходимо было подтвердить его личное присутствие, что и было алиби по отношению к тому убийству. Одно маленькое, но самое важное «но» — никакие деньги из банка никуда не вывозились, никакой пропажи не зафиксировано, а значит, преступление вроде бы есть, а предмета его нет!

Прокурор, как это бывает, подписал ордер на арест Ивана, который, естественно получив об этом предупреждение, явился сам с чистым сердцем, и искренним выражением глаз, излучая непонимание. Он был готов к нескольким месяцам в тюрьме, что не предвещало ни проблем, ни особого неудобства, поскольку и камера была готова, и криминальный мир относился к нему с большим уважением, особенно после такой доли «на воров», да и дома было все в «ажуре».

После кратенького допроса Сталин оказался в камере, с приличной публикой, и всем необходимым — все шло своим чередом. Жена с дочкой — малюткой, отправилась за пару дней до этого на итальянское побережье, где был снят симпатичный домик, в случае, если он не освободиться ко времени их возвращения, она должна была продлить пребывание там до момента его обретения вне стен тюрьмы.

После двух месяцев супруга, соскучившаяся по подругам, ночным клубам, тусовкам, салонам и всем прилагающимся к этому образу жизни, убедила себя, что может принимать решение сама, а потому вернулась в Россию, наняла нянечку, воспитательницу, и охранника, а сама пустилась во все тяжкие, кроме измены мужу.

К этому времени, переставшие получать «грев» местные авторитеты, поскольку Ваня перекрыл на время нахождения в тюрьме каналы поступления средств, решили «напрячь» его, предполагая, что в СИЗО он побоится им отказать, опасаясь за жизнь и благополучие своей семьи. Ничего не подозревая о возвращении своих женщин, поскольку никто об этом предупрежден не был, жена думала скрыть свой поступок, правда не понятно каким образом, «Полторабатька» смело продолжал следовать выбранной ранее линии поведения, понимая, что еще через месяц, максимум два, Хлыст будет вынужден закрыть дело и выпустить его на волю. В принципе, до сих пор, ни у одно, ни у второго претензий пока друг к другу не было, следователю приказали — он делал; Ивану было необходимо — он поступил, как решил сам.

Совершенно случайно, Андрей Михайлович узнал о возвращении супруги своего подследственного и ничего не подозревая, поздравил с, наверняка, скоро ожидаемым им свиданием, пообещал не строить никаких препон ни жене, ни дочери.

Сталин в это поверил, но отреагировал соответственно соскучившемуся отцу и любящему мужу, на деле в расстроенных чувствах, позвонив на телефон супруге, по возвращению в камеру:

— Аллооо…

— Здравствуй! Ты что творишь! Немедленно обратно уезжай! Ты даже не представляешь в какое положение своим появлением ты ставишь меня, и что угрожает тебе! Немедленно!.. — Конечно, жена совершенно в расстроенных чувствах, тем более понимая, что все ее благополучие зависит от не любимого ею мужа, медленно начала собираться, но дух противоречия в ее, наполовину пустой, головке, к тому же, затуманенной надвигающимися увеселительными мероприятиями, на которые она уже была приглашена, вновь убедил, что ей виднее, когда и куда ехать.

Предприняв все, что в ее силах, что бы создать впечатление немедленного отъезда, дама, переехала на квартиру подруги, где часто происходили всевозможные сборища гламура и богемы. Дочь хотела покоя, ей не нравилось все происходящее, девочка почти всегда плакала, совершенно не обращая внимание на чужих тетенек, мать отталкивала от себя ребенка, часто даже забывая о ее существовании, зато недруги мужа, очень быстро нашли местоположение обоих, чем, не имея привычки откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, воспользовались, заехав на очередной вечерок, как приглашенные, и пробыв несколько минут, так же незаметно исчезли вместе с мамой и дочерью.

Зная равнодушие Ивана к жене и понимая ее обреченность в этой ситуации, воспользовались ей по предназначению, не выпуская из спальни три дня к ряду, потом завернув еще живую женщину в тряпки, затолкали в большой холодильник, где она благополучно заживо замерзла.

Не дождавшись от мужа и отца реакции, поскольку тот пребывал в уверенности нахождения своей семьи в Италии в месте только одну ему известному, холодильник вывезли на помойку, а дочь в неизвестном направлении.

Всем этим заправлял довольно известный в городе криминальный авторитет, дерзкий человек с множеством пороков — он был застрелен первым, через несколько дней, после освобождения Ивана Семеновича. Его двое охранников были найдены на той самой помойке, где еще покоился злополучный холодильник с телом жены. Предварительно бандюшки, выкопали могилу для женщины — времени для лучших похорон не было, да и Сталин посчитал, что лучшего она не достойна, после чего отвечали на все вопросы, даже на те, ответ на которые знать не могли. Девочка пропала в неизвестном направлении.

Было несколько предположений, куда ее могли деть, постепенно отец перешерстил все, но поиски и прошедшие годы не дали ничего. Не смог он добраться только до одного человека, поскольку не мог его подозревать или обвинить в чем-то без, хотя бы, какой-то наводки, но чувствовало сердце причастность к пропаже Саши «Нечая», которого и намеревался он посетитьчерз пару лет после произошедшего несчастья, да тот сначала, был арестован, а потом исчез на несколько лет за границей. Так все и кануло в Лета, пока недавно «Полторабатька» не узнал о его возвращении. Попасть в гости к старому знакомцу, ради пару животрепещущих вопросов, Иван предполагал перед самым озвученным диагнозом, но дальнейшая закрутившаяся суета, прошедшие почти двадцать лет с момента пропажи его девочки, постоянно откладывали это мероприятие, которое могло закончится, как угодно…

Дочь, если осталась в живых, должна была вырасти, ей недавно должен было исполниться двадцать лет. Все приметы, которыми мог пользоваться родитель: серебряные сережки в виде крестиков и отсутствие половинки фаланги мизинца на левой руке — последствие маленького несчастного случая.

Эта девочка — единственный человек, которого он до сих вспоминал с теплым чувством, и который для этого человека, что-то значил!

Вся история тогдашней эпопей закончилась, разогнав в разные углы жизненного ринга и следователя и подследственного. Узнав о произошедшем, Иван был вынужден искать любые ходы для скорейшего освобождения, самым коротким оказался — замена следователя, что повлекло взыскания и выговоры для Андрея Михайловича, прекрасно понимавшего от куда «дует ветер», и что подсказало — он на веном пути, иначе зачем предпринимать подобные действия.

Последнее, что он сделал, перед передачей дел другому следователю — посадил «Полторабатька» в «пресс-хату» в надежде, что тот предпочтет признаться, чем потерять здоровье. Сталин легко вынес пять дней, последние три оказались уже прессом криминального мира, для достижений целей, ради который была украдена семья, но понимая, что любое согласие — это, скорее всего, смерть жены и дочери (первой уже не было в живых, да и остальных не собирались оставлять на этом свете никого, в том числе и Ивана).

С этим вот взаимно располагающим чувством и встретились оба далеко, не здоровых человека в палате ОД на химиотерапии чуть больше месяца назад, с чего мы и начали это повествование. Именно поэтому не понимал Хлыст хорошего отношения к себе, и чувствовал себя виноватым Сталин, и именно поэтому считал должным рассказать о себе все, но не знал, когда это сделать лучше и с чего начать…

***

Посредник ждал в кафе, несколько пачек с ампулами дорогого препарата, обязанного облегчить участь Хлыста, уже была наполовину оплачена — вынужденная контрабанда только удорожала и без того недешевые медикаменты, но они того стоили. Причиной вынужденного обращения к услугам контрабандистов стал недавно принятый совершенно неразумный закон (Федеральный закон «Об обращении лекарственных средств, поправка от 1 января 2016 года)…

Хлыст выглядел обрывком старой тряпки, висящей на двери скотного двора, от которой каждый раз, проходя мимо, козы отрывали клок. Силы почти покинули его, он уже не ходил, стоять не мог совсем, но зато накатывал несколько километров в день на подаренной ему Сталиным, как он называл — «тачанке с электроприводом», с управлением на одном из подлокотников кресле — каталке:

— Вань, ну, блин, и агрегат на нем же и следить, и в погоню за кем-то, да хоть в космос — прямо жить захотелось! И еще, когда разгонишься, вся вонь от моей тухнущей башки позади остается!

— Угу, то-то народ шугается, когда твое забрало с подбородка ветром сносит…

— Эт да… Ну так чего делать-то… Только вот не пойму я, зачем ты…, ну в смысле почему ты так…, мы тогда врагами расстались…, я ведь тогда…

— Да и я тогда тебя так вот…, хотя, честно говоря не думал, что тебя твои так вот причешут… За что тебя начальство то невзлюбило?

— Зависть, я же и так кого только не брал в свою группу по блату — балласт, типа, работают…, медальки за раскрытие и так далее, получают, потом на повышение уходт, и от туда, как положено, сверху на голову гадят! А сколько раз, бывало, потрудишься, уже материалы дела подготовишь, уже на ознакомление подследственному предоставляешь, а тут бац, и другого следователя вместо меня, а он не в «зуб ногой»…, ну чаще-то такое делали, что бы, вот как тебя отпустить и дело развалить… Знаешь как: пустили по следу бультерьера, он напал на след, нашел по нему кого нужно, доказал, а кто-то взял все это показал, и как готовый, опасный для клиента продукт, и продал его…, а ты в ж. е! даже премию не получил, поскольку в пустую поработал…

— Что и кроме моего еще такие моменты были?

— Ну ты то не первый такой и не последний… Ну а теперь, Семеныч…, ну вот скажи, зачем тебе вся эта кутерьма с моим снятием то нужна была, ведь понимал, что сам я тебя через месецок выпущу, ну зачем?!

— Да понимал я, дружище это лучше тебя самого, что не меньше месяца ты меня продержишь! Говорить с тобой бесполезно, ты же не уговариваемый, не подкупаемый…, нууу иии…

— Вот именно, что «ну и»… — нет ничего такого, мне кажется, что бы вытерпеть тогда не мог, для же тебя было… Сидел, как у Бога в запазухе, все, что хочешь у тебя было…, от коньяка, до арбузов — в шоколаде ведь чалился… Ну что тебе так встряло то?

— Ты ведь обо мне ничего не знаешь… Зачем тебе все это?..

— Да кажется мне, что ты что-то передо мною искупаешь, что ли… Хм… А ведь нечего тебе искупать-то!.. Мы ведь не на одной баррикаде то были…, по разные стороны, друг на друга через прицел смотрели, а не с открытым забралом в переглядочки игрались!..

— Ну хорошо…, надеюсь я на твою порядочность… В общем, не было никого преступления, потому и деньги в банке целы…, из своих личных кубышек я и «босякам» и шпане отчинил, что бы видимость создать, была на то причина — подкинул я тебе фуфель расследовать, сам его и заварил, да не рассчитал, что жена дура!.. — влип я по полной, Андрюха — это самый тяжелый и страшный кусок моей жизни, а ты невольно встал со своей принципиальностью между мною и возможностью спасти семью…

— Это как так…

— Да вот так! Пока я на нарах пузо почесывал, перестал дольку шпане давать, так от себя давал, не в обязон, конечно…, а им мало всегда…, это ты думаешь, что я из шпаны, а они во мне «фраерка ушастого» видели, а настоящего ни ты, ни они…

— Вообще ничего не понял…

— А и понимать нечего, пока я под тобой был, семью свою в Италии спрятал — знал, что попытаются, через нее на меня воздействовать…, а! В общем, выкрали они и жену, и дочь — жену «по кругу» и в расход, а дочь… — уже скоро двадцать лет ищу…, не знаю, Андрюх, — не найти мне ее… Вот так…, и нет у меня больше никого… А ты мне препоной тогда стал, мне на свободу в один день нужно было выскочить, а из-за тебя мне месяц корячился…, так что не обессудь! Не знаю даже, чего я к тебе так проникся! Вот почему я тебя единственный понимаю, ведь никто больше твоего бормотания то понять не может, а я прямо с первых слов…

— Не знаю, сам удивляюсь всему, ведь если бы не ты…, я ведь не забыл, как впервые в жизни слабинку дал — помнишь, вот ровно здесь, вот на этом полу целую банку красной икры размазал по полу, а потом собирал и ел… — не бывает в этой жизни ничего просто так: всему есть причина, и все есть причина!..

— Они ведь думали, что я в натуре фраерок! И я…, я когда этих двоих на помойке завалил, они так ведь до конца и не верили, что по пуле получат, даже хихикали, когда труп жены закапывали…

— Постой этооо… Так я ж это дело вел, вот только женщины там не было никакой — это ж прямо через день или два, как ты откинулся (освободился) их и нашли, ух их помучили — ты что ли?

— Хм… Искал, пытался хоть что-то узнать, да эти пентюхи почти ничего и не знали…

— Да, странное дело было, тогда многие не на шутку перепугались — за несколько с десяток трупов и причины никто понять не мог, а больше всех разнервничался «Нечай»…

— Чего нечаял?…

— Да жулик же ваш — этот Саша «Нечай»…

— Хм… А знаешь, может быть…, я теперь понимаю, зачем мы с тобой так сошлись — что ты мне сказать должен…, в смысле…, может быть, ты скажешь и сам не понимая, что в сказанном есть скрытый смысл, а для меня он будет откровением — я тебя должен услышать!.. Странная мысль…, но ведь ты сам сказал, что ничего без причины не бывает… Хм… А что значит «разнервничался» — это как-то выражалось?

— Да сначала человечек от него «подполз», с такой…, неприятной рожей, а потом он сам, как бы случайно встретился невзначай… Предложил денег — кругленькую сумму…

— За что интересно?

— За тебя…, за то, что бы я тебя раскрутил…, на тебя хоть, что-то повесил, ну хотя бы этих двоих на помойке…

— Так…, а ведь он единственный, навеееерное, о ком я… — забыл я про него совсем…, а ведь я ему столько сделал, ведь он с моей «посадкой» то в тюрьмушку многое потерял…

— Он, к тому же педофил… — это я на всякий случай, наши его прижали разок — откупился…, и почему таких вот отпускают, а других за буханку хлеба на пять лет…

— Это уже риторика…, я пока подумаю, а ты себе жахни эту новую бурду, из штатии (США) «контрабасом» [39]приперли, вот с этой вот байдой нужно мешать и колоть…

— Да я же иголки боюсь, как порядочный арестант члена…

— Ух, замурчал мусорок…

— Да с тобой свяжешься… Ладно, повернись-ка, сейчас сделаем… — «Нечай» не выходил из головы Ивана, с каждой мыслью он все более подходил под кандидатуру самого заинтересованного лица, но как он мог быть связан с пропажей дочери пока оставалось загадкой. Так бывает: мысль, кажущаяся поначалу стоящей, к моменту ее воплощения, почему-то теряет заряд инерции, так и оставаясь только мыслью, а ведь он еще перед болезнью посетить этого самого «Нечая»…, ну теперь сам Бог велел…

— Ну вот, продырявил я тебя седалище, только не говори никому, а то воспримут неправильно… Слушай, Андрюш, а что ты еще о «Нечае» помнишь что-нибудь? Он, может быть, по каким-то делам еще проходил, с чем его делюги то связаны были?

— Да заложники, были, причем он от них ничего не требовал, будто взял ради для гарантии выполнения обещаний…, ну типа того…, а потом хотел отпустить, такое, кстати, с ним уже бывало, у нас же по уголовному кодексу, статью не предъявляют, если взял, а потом сам отпустил, бесплатно, так сказать, без выкупа…

— Все то у вас через… А зачем он брал в заложники, а потом отпускал?…

— Ну кто-то гарантию требует, а он вот родственников в зиндан кидает, выполнит человек данное слова, вернет ему родственника, не выполнит, туда же к родственникам полезет…

— Я все о своем — если предположить, что он дочь мою к себе взял, то зачем?

— Может быть, что бы ты его не тронул? Может быть во всем этом…

— Я бы его сразу…

— А ты бы тронул?

— Ннн…, ты прав…, не тронул бы…

— Ну вот и ответ…

— Ну так то он один остался, всех остальных я уже проверил…

— А живых, осмелюсь спросить, среди них много осталось?

— Кое-кто, кто заслужил…

— А кто решал?

— А! Теперь бы так, может быть и не сделал… — Теперь у Ивана появилась цель, а с ней и небольшая надежда, кто знает, может быть, дочь его и жива…

***

Прошло несколько дней, развитие скандала с квартирой, подаренной Кате разгорался не на шутку. Сначала, Татьяну ласково убеждали, что ей показалось, будто Екатерине и ее дочери подарили что-то, затем, резко предупреждали, что не ее дело, она боролась, пока ей не намекнули, типа, это депутат государственной думы сначала захотел, а потом передумал, даже назвали фамилию, которому тут же по интернету отправилось письмо с уведомлением о произошедшем и вопросом, а в курсе ли он вообще о произошедшем…

Ответа не последовало, зато посыпались угрозы, пока косвенные, закончившиеся уверением в бесполезности предпринимаемого, поскольку ей, Татьяне Ермаковой ничего лично не дарили и не преподносили, поэтому оставалось подключить саму Катю, как просителя в надежде наличия у этих людей, хотя бы капельки совести…

— Катенька, я действительно права не имею ничего требовать, хотя бы от твоего имени могу, но, опять таки, без твоей доброй воли, я безоружна…

— Я ни хочу, Таня, у меня почти сил нет, дорогая…, ты же знаешь у меня рецидив, я едва заставляю себя перед Дашенькой держаться… А она…, бедный мой ребенок, она столько думает о квартире, до сих пор верит и ждет этого щеночка, уже столько прошло… Одноклассники спрашивают, когда к себе пригласит, учителя до сих пор поздравляют, друзья мои за меня нарадоваться не могут, даже родственники, мои замечательные, теперь думают, как бы в эту квартиру влезть… И все радуются, и все поздравляют, и понять не могут, почему я эту халабуду на окраине снимаю, а переезжать не хочу, зачем себя и дочь мучаю! Ну что мне им сказать?! Дашенька каждый день только об этом — уже свою комнату украсила, цвет стен выбрала…, а что мне ей ответить, а что ей друзьям сказать, ведь все видели по телевизору, ведь все до сих пор верят, что это произошло, и теперь о нас, что только не думают! А что я могу сказать — ведь в такое поверить не возможно… Вот, что Танюшь, делать? Сейчас начну писать, так они такое наговорят, я то ладно, а Дашка, она же с ума сойдет… Я, теперь это…. Хоть бы хасочку оставили…

— Так, спокойно, пиши, остальное я беру на себя, мы всех на ноги поднимем, мы такую бурю раскачаем, всех журналистов свистать наверх! Ради Дашеньки…, так нельзя…, ребеночка нашего так обидеть не дам… Катенок, голову выше, пиши прямо сейчас… — Екатерина Козлова написала…

После поднявшейся волны угрозы посыпались и на нее, как из рога изобилия, звонили и грозили с самого канала, представлялись представителями и друзьями самого Гордона, с каких-то органов, неофициальные друзья канала, передавали угрозы, якобы, и от Эрнста, обещая то кирпич с крыши, то машину без номеров в спину, то неприятности дочери, вплоть до кражи Дашеньки. Разумеется все было запротоколировано, написаны соответствующие заявления в полиции, и дай здоровья стражам закона, возбуждены уголовные дела по соответствующим статьям.

Участие друзей фонда — это отдельная история, ребята из «Ночных волков», заядлые байкеры, организовали круглосуточную охрану самой Кати, Дашеньки и их квартиры, сопровождали обоих, куда бы они не направлялись, хотя опухоль несчастной «ожила» и с дерзкой быстротой распространяла новые метастазы, проникающие везде. Она уже не вставала почти, передвигалась на «тачанке», но без электропривода. Максим и Юра, все в коже и жилетках с соответствующей символикой, почти постоянно в течении нескольких месяцев не отходили от Кати, став ее преданными друзьями — это к вопросу о людях, увлекающихся мотобайками и всем этому сопутствующему.

Именно их «железные кони», один из которых с коляской, стали средствами передвижения, благо было тепло.

Поняв, что видео передачи, где были подарены и квартира и собака, «главшпаны» программы начали ото всюду убирать даже фотографии с видео записи, конечно, они остались, ну кому нужна справедливость, когда почти весь мир поклоняется «золотому тельцу» и «голубому экрану» в обоих смыслах?!

Оружие не складывали, помогали и поддерживали все, кто мог. Битва началась в апреле, в июне, Катерина была на празднике «Онколиги», когда для ребят, борющихся с этим недугом, общими силами лиги, делается подарок — исполняется любое желание. Катюша, несмотря на все сияла пуще искрящего яркими лучами солнышка, была, как и ее дочь по-настоящему счастлива, а через неделю, ей было объявлено, что жить ей осталось не больше двух месяцев…

Екатерина Козлова ушла … 11 октября 2016 года.

Проводив Дашу в школу, почувствовала себя плохо. Понимая, что с ней происходит, и сколько ей осталась, Катя позвонила Татьяне Ермаковой, можно только представить насколько эмоциональным состоялся разговор, сколько недосказанного, недосделанного оставалось в этих словах, сухих, произносимых сквозь, еле сдерживаемые слезы и комок в горле. Она просила не оставить дочь, всех простить, благословила и попрощалась.

Затем сил хватило набрать номер телефона скорой помощи и вызвать «карету» на дом. Окончание жизненного пути в этот день не было легким и безболезненным. Уезжая, еле превозмогая боль физическую и душевную, она понимала, что это последний путь, который предстояло проделать на этом свете. Причиной смерти была установлена печеночная недостаточность или, как еще называют — «инсульт печени»…

Господи! Прими душу ее с миром!

***

Когда из земной жизни уходит человек, занимавший какую-то часть сердец у других людей, мир внезапно пустеет для них, что-то в нем меняется. Нам сложно правильно реагировать на ход истории, в котором такое событие воспринимается действительно потерей, а не переменой места обитания близкого нам существа, мы привыкли верить только в осязаемое и материально очевидное. Но мы часто говорим в таких случаях, что дорогой нам человек и теперь всегда с нами, и утверждаем это, опираясь не на пустое место, каким кажется небольшой бугорок на кладбище, накрывший тело усопшего, а на свои ощущения, подсказанные более чувствительными к духовному — сердцем и душой.

Во что мы верим? Обычно в то, что удобно или подходяще в данный момент, чаще всего даже не имеющее точного определения.

Господь милостив даже к этому и постоянно дает видения верных направлений, но мы все же остаемся слепы, даже уже привыкнув к храму и к молитве, мы умудряемся сомневаться и блудить, в такие минуты, ощущения потери невидимого и не предсказуемого, чувствуем мы поддержку, не явственно, но словно касанием дуновения ветерка, при его очевидном отсутствии — они теперь не с нами, они с Богом, и стоя перед Ним, молятся за нас, так же, как мы обязаны делать это здесь. Вот и делайте!..

Им не нужны поминки, не нужны наши слезы, каждая капля утяжеляет и без того тревожное состояние души до суда, не нужны выпитая нами и принесенная на могилу водка, даже цветы, и тем более наша грусть — они ждут молитв…

Каждое слово может стать мощью, если о вас вспомнили хорошо, за тридевять земель, вы почувствуете, если о вас сказали плохо, забудьте, простив сразу, иначе червоточинка слова, расточит огромную пещеру, через отверстие которой, вытечет желчь ненависти, отнимающая ваши силы, любовь, добрые начинания.

Любое ругательство, отраженное от вашего сердца смирением вопьется в сердце злопыхателя. Любая добрая просьба, воспримется Богом, облегчив существование душ в ожидании Страшного суда. Они уже отмучились, время их подвигов оборвалось на том, что они готовили на свой суд, так же будет и с вами.

Душа каждого, витая в сопровождении своего Ангела, по местам, знакомым ей, вспоминая каждую мелочь, которая в свое время всплывет из «Книги жизни», там или здесь и к вам, еще живущему будут возвращаться воспоминаниями, чем-то навеянными — как же хорошо было бы вспомнить о них вместе с усопшим…, но кто сказал, что его душа не рядом сейчас? Покинув этот мир и вы встретитесь с душами близких, узнаете, чем оскорбили и подержали их из земного своего существования, там вам не удастся сослаться на незнание — оно дано каждому, и любой знает, что обязан сделать в свое время.

Жизнь душ в период пребывания на земле ни одной из них не дается легко, каждая страдает первично от наших же грехов, вторично от нашей нераскаянности — да не возьмет никто праха нераскаянного с собой на Небо!

Раба Божия Екатерина покинула этот мир, но каждый с сердцем, пронзенным ее любовью, чувствует ее присутствие, в момент, когда отворачивается от злого. Воспоминание о ней, не может не отвлечь от земного и не привлечь к радости исходящей из мгновений общения с ней, всплывающих из памяти.

Покойся с миром, Господь с тобой!..

***

Наверное, Катя чувствовала свою необходимость, иначе как бы могла воплотиться ее неистребимая способности окружать своей участливой любовью человека, погибающего от ее отсутствия. Зла, как такового нет, мы порождаем его сами, а потом не в силах отказаться от него, как от кажущейся части себя, желаем оправдать, а иногда и представить его по-другому самим себе и окружающим. Обманувшиеся таким образом и опасались ею, ибо приближение этого человека было способно высветить в каждом личное, нарушающее в нем самом гармонию и опасное для него же, но мы и, правда, часто влюбляемся в собственный обман, предпочитая его, даруемому нам безвозмездно, истинному.

У Кати был муж, отец ее дочери, но он предал их, но даже предающий уже был прощен и беззлобно, со смиренным пониманием, вспоминаем. Друзья Кати, осознавая уже приближение ее кончины, обещали, но больше из любви к ней и ее дочке, удочерить Дашу, для успокоения эта благообразная чета из Карелии, тоже вкусившая горький сок из древа онкологии, дабы успокоить мать о будущем дочери, открыли счет и перевели на него крупную сумму денег. Добрая и проницательная душа оставленной, но простившей женщины, вполне осознающей свое положение, пожелала восстановление отношений отца и дочери, именно поэтому незадолго до смерти она рассказала ему об этом счете. Кто знает, чем воспылал этот мужчина в действительности — нам остается только молится, чтобы не деньги стали причиной неожиданно прорвавшейся любви к чаду. Каждый способен покаяться, каждому дается шанс, каждый способен исправить свою ошибку, которая перестает в этом случае быть таковой.

Было бы хорошо узнать о настоящей причине этих чувств и восстановленных отношениях, непрестанно об этом молится душа усопшей, пожелаем этого и мы.

Если, не дай Бог, случится произойти такому несчастью, и мотивом служат только деньги, все мы знаем — обещанное Екатерине Козловой в отношении ее дочери с удовольствием выполнят, ибо не любить этого ребенка, так же не возможно, как и забыть ее мать…

Уголовные дела в связи со смертью истца закрыты, теперь людям, не ценящим свое слово и не знающим свое истинное лицо, опасаться нечего, и да пошлет Господь покаяние каждому ради спасения наших душ грешных!

Зло мира остается с ним, доброе уходит в выси, облегчая и полет, и чистоту души, подумайте, с чем мы останемся существовать при жизни, и что теряем в бесконечном будущем…

НЕ БОЙСЯ — ГОСПОДЬ С ТОБОЙ!

«Господи, возьми мою жизнь в свою руку

и сделай с ней то, что я хочу сделать, но не могу»

(Митрополит Антоний Сурожский)

Вид покойника мало кого оставляет равнодушным, особенно, упокоившегося насильственной смертью или после продолжительной тяжелой болезни. Люди — странные существа и даже в момент, казалось бы, очевидно отрывающегося портала между временным и земным, в момент отделения души от тела, продолжают бояться грозящего в конечной жизни, но не опасаясь нависшей над ними трагедии в бесконечности.

Многие из «Онколиги» пришли проводить тело самого сильного из них борца со своим недугом, все же проигравшего в схватке, хотя и выстояв до конца сражения с оружием в руках. Никто из них не думал, что рано или поздно для каждого из них настанет через последнего боя, в котором он падет! Но лишь тело останется побежденным… Душа же непобедимой, сопроводит в прах превращающуюся плоть, сама же уже преодолев, как промежуток времени саму смерть, с презрением взглянув на безнадежно разлагающееся тело бывшего мучителя — онкологическую опухоль.

Перед ними лежал «богатырь» по духу, милосерднейший из людей, человек, часто забывающий о себе, не бросающий оружие доблести, даже обессилев совершенно.

Многие воины мечтают уйти из жизни вступив в сражение с превосходящими силами противника, совершая подвиги невиданные, конечно, на глазах людей, дабы слава в потомках жила вечно. Но ничто не существует вечно, кроме Создателя, бессмертна не слава, но душа и нет тяжелее сражения, чем с самим собой, а тем более с самим с собой, отягченным страшнейшим из недугов. Вот где подвиг настоящий, хоть никогда и никем не оцененный.

«Нет! Со мной такого не будет! Я преодолею, мне повезет, меня минует чаша сия» — думают многие из борцов с этой и многими болезнями, глядя на профиль Кати, совершенно не похожий на ее собственный. Но рано или поздно это случится! Кто сказал, что болящему лучше выздороветь, когда он не знает своего будущего? Кто сказал, что потом, а не сейчас упокоение будет спасительнее, ведь у Бога все вовремя, а у самого человека — временно!

Почему человек желает избежать окончания своей жизни, думая только об этом срезе времени, совершенно не задумываясь о последующим за ним. Что получит и испытает он, выжив, зачем он останется жить на какой-то час, месяц, десятилетие? Зачем ему этот новый неизвестный кусок жизни, если он так и не понял смысл прожитого в прошлом и не может сказать, в чем смысл его существования в предстоящем? Что ждет его?! Хочет ли он этого? Готов ли к нависшему и будет ли оно таким, как хотелось до этого? Что дала ему эта болезнь, что он осознал через нее? А если она прошла пустым страданием, не принеся никаких плодов, значит ничего, менее страдательное, да что там, любое, не принесет ничего и после.

Если Господь оставит эту жизнь, то лишь для следующего шанса для спасения души, но чем будет он наполнен?! Не большими ли страданиями, которые, вряд ли желаемы — зачем ты жил человек, зачем тебе нужен второй шанс, если ты не думаешь о том, для чего он дан тебе?! Если ты задумаешься, Господь направит тебя в сторону, где можно найти ответы, но ни они важны, найдя очередные, тебе потребуются следующие до бесконечности другие — вера, она всегда рядом, но она не берется и не присваивается, она только дар, для поиска которого и дается этот шанс. Обретите на это намерения, Господь непременно оценит его и даст необходимое!

Только думайте хорошо, оглянитесь внутри себя, возможно уже все есть — это то самое, ради чего и стоит жить, но сейчас вы осознали, ощутили, это с вами, с чем вы уйдете, если буде на то воля Божия, но останется ли это при вас, если Господь оставит вас жить дальше?!..

Не пропадет смерть, как явление, не изымется, как логичное и неизбежное окончание существования смертных существ, но останется, всего лишь промежутком времени перехода из конечного в Вечное, пока не перейдет последний из нас.

«Слава Богу, что не я!» — сколько раз ловили мы себя на этой мысли, видя или слыша о чьей-то смерти, и как редко, а быть может, никогда не осмеливались допустить другую: «Господи, да будет воля Твоя, даже если суждено мне покинуть этот мир завтра!». Мы смотрим на это, ждущее своей предпоследней участи тело, перед погребением, ибо последним станет воскресение, и задумываемся о том, хотели бы мы знать час своей смерти или нет?! Многие предположения сталкиваются раз от раза с опасениями, и мысли эти становятся так же гонимы разумом из-за страха перед конечностью самого себя, как прокаженные из высшего общества.

А зря! В них много спасительной пользы, возможно, сравнивая в бесстрашии, с другими подобными, мы и смогли бы прийти к такому мнению, но зачем оно боящемуся вечного, в недоверии к нему, в убежденности истинности именно в земном? Даже веря в Вечность, мы поступаем, часто исходя из философии и обоснованности существования конечного, мы слабы и перед отрезком, а что говорить о том, что мы, перед этой, даже не поддающейся нашему осознанию, бесконечностью?!

Мы ничто, но крайне сложно, почти невозможно, признаться себе, имея фактическое доказательство перед собой в виде хорошо знакомого, еще вчера говорившего с нами, человека, общение с которым доставляло нам приятные ощущения, и чем ближе и дороже он был, тем ближе мы приближаемся бушующим не столько сознанием произошедшего, сколько сердцем. Это ли не доказательство превалирующей над всем материальным духовной составляющей духовного, человека, как индивидуума?!

Если близость с покойником (от слова «покой», что бывает, разумеется, только временно), была настолько слитна, что вы были уверенны в образованном с ним единстве, как идеальные жена и муж, то смысла в вашем, теперь разделенном с ним, существовании вы уже не найдете в своих мыслях, вы желаете смерти и для себя, не потому ли, что расставшись с телом не по своей, но воле Божией (и это единственное важное условие после первейшего — покаяния), душа ваша, наконец, может чувствовать себя с Духом Святым, Который «животворит» — все, что с Ним, живет бесконечно!

Туда всегда стремиться душа, но в ожидании этого трепещет тело, заражая своим страхом и разум. Здесь на земле наша материальная оболочка первенствует, там же она ничто — не будь она главенствующей, не было так ужасно нестерпимой от боли, мы не боялись бы расстаться с ней, не стремились бы ее ублажить, насладить, не напитывали бы срамом и гнусом, знали бы меру, не расставаясь с ней, не гибли бы, но мы свободны в выборе и решении, а потому податливы искушениям, потому кланяемся не Богу, отдавшему нас в руки самих себя, но жаждущему нашего самоуничтожения воинствующему духу злобы, которую он маскирует под весьма приятное, полезное, правильное, необходимое, доброе и даже спасительное.

Мы опять возвращаемся к тому, что любим не истину, часто становящуюся неприятной, а ее подделку, обожаемую нами. Лишь забыв о теле, мысленно разделив его с душой, мы в состоянии разглядеть настоящую цену этому обману, поэтому именно, мы видя покойника, а больше умирание его плоти и отчаяние его нераскаянной души, даем обещание бросить все вредное, гибельное, извращенное от вредных привычек, до клятвы сходить в церковь, а то и выстроить храм, но первенство тела…, оно очень быстро часто восстанавливает прежний дисбаланс, настраивая на прежнюю дисгармонию, которые снова начинают казаться нам, сначала, временно приемлемыми, а потом опять единствен о возможными…

***

Сталин был крепким орешком, но сейчас он забыл об этом напрочь! Совсем недавно ему предлагали участие в поддержке этого человека, чье тело сейчас покоилось в ожидании своего сожжения, человека, которого он, во многом бессердечный, тоже принял в глубину своего сердца, можно сказать, уважал без всяких условий и по своему полюбил, как любят того, кто своим сердцем обнимает твое, проникнувшись к необычным его качествам, открытости, мужеству, смирению, теплоты и свету.

Честно признаваясь себе, что боясь поддаться этому светлому очарованию, высвечивающему настоящий смысл жизни, и ее примеру, он заопасался, под влиянием темной своей стороны, измениться настолько, что все же, существующие враги смогут «взять» его голыми руками.

Теперь только, стоя у самого гроба, понял Иван Семенович, свое тщеславное обольщение: таким стать нельзя — это дар Господень!

Сейчас ему стыдно, он клял себя за тогдашнюю слабость, ощущая себя таким же виновником этого конца, как те ошибшиеся врачи, ее муж, телевизионщики, должные бы стоять здесь, по велению своих раскаявшихся сердец, на коленях, вымаливая прощение за произошедшее в жизни Кати. Подходя прощаться к телу, он осознал, что хуже них: они поступили подло, он же предал!

Упав на колени, Ваня позволил поцеловать лишь край гроба. Первый раз губы не коснулись самого дешевого изделия из имеющихся — именно так святые выражали презрение ко всему временному (Не видя необходимости в помпезности похорон, хотя самый дешевый гроб — оказался сейчас воплощением жадности оплачивающих его, умолчим о том, кто они, пусть стыдятся в неизвестности!), и ему показалось, что гроб отодвинулся от него!

Взмолившись, почти в голос, он раскаялся, громко сказав: «Прости!», что поставило все на свои места, успокоило мечущуюся душу и пронзило неожиданной и непонятной мыслью, ищущий путь к покаянию, разум: «Найди ее!»…

«Полторабатька» хаживал в храм, даже не редко делая это последние времена, но именно захаживал, а потому был не прихожанином, а захожанином, в чем разница сможет понять только прошедший и тот, и другой путь опытным путем. Читая изредка, как бы для проформы, молитвослов, он произносил молитвы только губами, пронося их мимо сердца, даже минуя сознание, наверное, большая часть из них падала, где-то поблизости, улавливаемые из-за своей ненастоящности и слабости, злыми духами, хотя Господь и не пропускает ни одну из них, пусть не принимая, но ценя намерения.

Дух его под слова: «Да будет воля Твоя, Господи!», будто в страхе, не желая принимать их суть, хотя от этого мнения совсем не зависит ход жизни, ибо все предрешено, а другой воли, кроме воли Бога, нет и не будет, отшатывался от необходимости понимания и, тем более, принятия вглубь себя, от опасения того, что эта воля может не совпадать с желаемым им самим! Глупо, невежественно, трусливо, даже подло, но переступить это — значило для него, как и для любого, преодолеть черту, где духовное начинало иметь вес и смысл, а не просто отдаленное иногда напоминание, о своем, где-то очень далеко, существовании.

Именно сейчас этот шаг сделать получилось совсем не сложно, будто он просто поднял ногу, а сама черта передвинулась, пройдя под ней, застыв в ожидании, пока поднимется вторая, но вот это-то дано редким из нас, ибо второй шаг, ведет, если не в келью монаха затворника, то к дисгармонии со всем прежним, что вынести смиренно может далеко ни каждый. Но без этого шага мы зависаем, не в состоянии полностью перейти к Божескому, задерживаясь, у уже ставшими навыками, страстями тела, с преклонением нашего сознания перед гордыней, эгоизмом, тщеславием. Но и это уже чудо, которое принявший его человек, заложив в новый навык исповеди настоящей, не в состоянии обойтись без принятия Святых Тайн…

Почти вдруг, осознал Сталин изменение своего внутреннего мира, прежде всего, изгнанием страхов, населявших его повсеместно — он поверил Богу, отдав себя в Его руки и улыбнулся, ибо понял: умеет человек уповать на волю Божию или нет, согласен он с предопределенной зависимостью себя от этой воли, готов он воспринять все, что эта разбрасывает на его пути от болезни до счастья, или не готов, она все равно, свершится! Он возжелал все, что ему предначертано, нисколько не задумываясь теперь, чем именно это будет — любое спасительно и полезно!

Как же это, задумается читатель, может быть?! Как может человек перестать не только бояться, но и желать болезней, нищеты, неудач, потерь, той же смерти, в конце концов?! Если мы верим человеку, ведущему нас вперед, по любому участку земли, будь то горная местность или пустыня, мы знаем, что все опасности, благодаря его знаниям и умениям будут обойдены или преодолены без малейших потерь; мы садимся на палубу корабля, в совершенном спокойствии преодолеваем океаны, наслаждаясь мощью стихии, окружающей нас, любуемся гладью или волнами любого размера, совершенно не опасаясь изведанного, лишь на десять процентов изученного глубинного мира под этим, притягивающим взгляд, водным покровом, мы летим на самолете, редко задумываясь о том, что он может упасть и за все это платим большие деньги!

Конечно, бывают катастрофы, но все они, как правило, последствия человеческого фактора, его гордыни и самоуверенности. Мы спокойны, потому, что верим в безопасность, зная, что она обеспечена знанием конструктов, качеством сборки, гарантией, профессионализмом проводников, штурманов, летчиков, моряков; мы отдаемся в руки врачам, уповая на их знания и умения, совсем не задумываясь, что у этих людей не только жизнь, но и те же самые знания и умения конечны, далеко не совершенны, а главное — человек не может всегда все делать совершенно, как Бог, но способные доверяемся не совершенному, конечному, в чем сами мало, что понимаем, не знаем, не видим, мы сомневаемся в идеальности и истинности Вечного и Всемогущего… Так почему же мы не способны довериться Промыслу Божиему, более очевидному, чем мысли, работающий ум, нейронные и нервные связи, особенности внутренних мира и мировоззрения этих людей, их намерениям, настроению, психическому состоянию, отдаемся на милость этих человеков, но страшимся поверить в любовь и милосердие Божие, ничего не делающего гибельного для нас, а только ведущего к спасению! Потому, что мы не верим в жизнь венную, даже веря в ее Создателя! Потому что наша гордыня не позволяет нам верить отчаянно и безусловно, но только по своему и там, где им удобно, потому что испорченное совершенное творение Бога, стало несовершенным и не в состоянии иеперь пересилив себя, признать испорченным, а значит, и необходимость лечения…

***

Иван, как то сразу, потерял все страхи — чего же бояться, когда все в руках Бога, он знал и помнил теперь — все, что с ним происходит, если принимается безусловно и смиренно, будут ему на пользу… Так было сейчас, но люди и правда, не совершенны, и при появлении сложных условий, необычных обстоятельств, а они все необычны, поскольку нет похожих одно на другое, благодаря выработанным механизмам выживания, заложенным в генах, и приобретенных личным опытом, от чувства собственной безопасности до развитой интуиции, забывают о Боге, говорящем: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден буден»,[40] давая при этом простое объяснение и гарантию реальности этого утверждения: «…Я с вами во все дни до скончания века. Аминь»…[41]

***

Господь сводит нас с людьми, при этом часто нам кажется, что в них есть и что-то родное и что чуждое, что не может быть странным или невероятным, я добавлю еще: то, что нравится, и не очень — мы говорили об этом прежде, но сейчас я другом. От куда я могу знать о Екатерине Козловой, ни разу не видя ее, не слыша, как можно без общения иметь о ней представление, но так четко описать, не ошибившись ни в одной мелочи? Конечно, рассказы моей супруги, очень тяжело переживавшей ее уход и предшествующие неприятности, убыстрившие это — мы не любим, когда лишаемся близкого и приятного, совершенно не думая, что потеря, на самом деле не потеря, а желать продолжение мучений на земле грешной любимого нами человека, все равно, что участвовать в этих муках. Это наш эгоизм, не желающий слышать голос сердца, подсказывающий, что то, кого мы любили теперь окружен благодатью, не страдает, а познав очевидное величие Вечности, ожил по-настоящему в жизни вечной.

Почти у каждого человека есть своя история соприкосновения с онкологией, свои впечатления, своя память — не исключение и я. Что-то для создания образа Екатерины дали ее прижизненные фотографии, но не это легло в основу — моя мама, вот источник понимания этого человека.

Пережив похожие этапы этого недуга, осталась она самым человечным человеком, ни разу не сказав о мучащих ее тело болях, истязающих сознание страхах, о потерях, тающих надеждах, нуждах души и сердца. Мне за многое перед ней стыдно, еще большее, постоянно преследующее меня переживание: не воздашь теперь должного, ничего не скажешь, даже простое сопереживание не доступно мне ее непутевому сыну, хочу, чтобы сыны, дочери, близкие родственники знали — все, что вы не додали, своим матери, отцу, детям, и не только связанное с болезнью, но и вообще в жизни, останется тяжким пожизненным грузом, который можно сбрасывать потихонечку, по маленькой доле, молясь за душу потерянного в этом мире человека, но в отличии от меня, у вас еще есть время, а потому молитесь не за упокой, раз они еще живы, а за здравие, молитесь и не забывайте воздавать сторицей — каждая минута, проведенная с мамой уже взрослым её чадом, напитает вас обоих такими силами, потерять которые не удастся за всю оставшуюся жизнь ни ей, ни вам! Недаром пятая из десяти заповедей, стоящая впереди, запрещающей убийство, гласит: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли»…

Родителей Сталин потерял еще в малолетстве, по-настоящему задумался о них только, после видения, состоявшегося по благословлению отца Олега, сейчас же осознание своего долга перед ними, даже такими, потребовало уже не мыслей или раскаяния, а действия.

С каждым шагом на очередную ступень, по выходу из крематория, после проводов в «последний земной путь» тела Кати, он, словно ударом молота в мозг воспринимал в себя это «Найди ее!», понимая, что эта фраза, есть ничто иное, как направление к тому, единственному шансу, через который он может воздать, предназначавшееся родителям.

Судя по падежу, речь шла о ком-то женского рода. Но у него ничего подобного потерянного не было, думая так, Иван совершенно не мог придерживаться посыла, направленного в сторону, возможно выжившей дочери, что было обусловленной слишком хорошим знанием традиций той части преступного мира, к которой относился «Нечай», не знавшей ни милосердия, ни добра, ни справедливости.

Он бы и хотел, дико желал, что бы эти два слова несли в себе смысл: «Она жива, ищи!», но как же сложно сразу перестать мыслить категориями материальными, даже при том, что основа разума становится духовной: «Может быть, это о жизни, явно прожитой непонятно зачем? А может быть смерть, то есть…, скорее всего, если рассматривать с этого ракурса, то — не сопротивляйся болезни?! Может быть искать стезю, что тоже верно, поскольку я потерял чувство смысла жизни в прежнем своем бытии? Ааа…, какой же я невозможно тупой! Конечно…, конечно, веру! Что может быть теперь важнее! Конечно, Катя меня хочет привести именно к вере, ведь не зря же меня так высадило — ни страха, ни переживаний…» — предположения, как перечень ложились одно за другим, догадка о следующем озаряла путь к очередному, но все было ни так, чего-то другого просило сердце.

Конечно, все перечисленное было важным, а вера, среди всего наиглавнейшим, но о ней бы так не звучало… Почему-то из головы не выходил этот озвученный Хлыстом «Нечай», но ведь он был только в одной связи — с дочерью. Двадцать лет! Что могло сохраниться с тех пор, кто мог, что-то вспомнить, да и многие ли остались в живых?

«Вот как странно!» — подумалось «Полторабатке»: «Страха нет, а боль осталась!». Мелькнули, всплывающие из памяти образы, сначала, жены, но эти быстро исчезли, оставив только лицо дочери, ее смех, детские ужимки, щебетанье звонкого голоска о разной всячине, но больше всего свет, излучаемый ребенком — другого в своей жизни он не помнил! Ничего больше так не освещало и не оправдывало его существования, что сегодня только напомнило очередной раз о его бесполезности в этом мире.

Конечно, он, обладая некоторыми средствами, мог помогать таким как Хлыст, но у него нет и, и теперь вряд ли, будет свой ребенок — эта вынужденная химиотерапия…, последствиями ее стало подтвержденное бесплодие! Можно было задуматься о приемных детях, но кто он, что бы ему поверили? Ни навыков, ни возможностей — все бред и блаж!.. Только она — эта девочка могла вернуть ему потерянное тепло: «Хотя сегодня она уже совсем взрослая! Да, ерунда, какая-то! Осталась бы она жива, я нашел бы ее раньше!»…

— Ваня, Ваааань… — Сталин даже вздрогнув, открыв входную дверь своей квартиры, сразу услышав, чей-то голос. «Чей-то» — был, конечно, бывшего следователя.

— Уф…, я и забыл что ты у меня… Привет, Андрюх, как ты, старая мусорская развалина?

— Может я и мусор, в смысле мент, но не развалина, я еще даже очень… ого-го…

— Бозара нет! Ладно крепыш…, как ты? Поди эти укольчики на тебя действуют, как сок мишек гамми. Как, кстати, тебе эта последняя барбитура (таблетки)?

— Не знаю, что это, но значительно лучше, я даже смог кое-что приготовить…

— Надеюсь не из своего собственного отвалившегося куска мяса…

— Вот не знаю почему, а ведь вот эти вот ошметки твоего разума, вылетающие из твоего рта, которыми ты меня хочешь унизить или обидеть, меня нисколько не обижают! Напротив, я взбадриваюсь, понял?!

— Да уж, навзбадривался уже… — Татьяна так и сказала, что тебе вот таким вот образом нужно не давать спокойствия, постоянно язвить и обзываться, ты думаешь я это делаю по собственной воле?

— Честно говоря — да!.. Да ладно, проехали… А у меня, между прочем, для тебя подарок…

— Да ты что?… — Ване захотелось поёрничать, но настроение быстро сменилось, будто сдирижированное невидимым дирижером:

— Прости, ну и что ты придумал?

— Да попереписывался с одним человечком, очень интересный дядя, раньше раскапывал для меня всякую всячину в интернете… Так вот — мы найдем ее!

— Что ты сказал?

— Мы найдем ее!

— Кого…, кого ты имеешь в виду?… — Теперь он не сомневался — речь, там у гроба, шла именно о дочери…

— Нет, нет, нет — это не возможно! Ты ведь о моей дочери?

— Успокойся пожал…

— Вот не говори так! Меня это сразу бесит… Господи помилуй!

— Ого! Это, что-то новое…

— Молчи лучше… Моя дочь умерла, причем, скорее всего жуткой смертью, не лучше маминой…

— Ее зовут Аля, кажется Алена… притом, что у Саши «Нечая», если ты помнишь было ранние, не позволяющее иметь детей, потому он и тянулся к ним, правда весьма своеобразным образом, наверное из-за их бесзащитности… — поддонок!!!

— Аля…, да нет, все равно, нет…, а от куда ты знаешь… — Ваня сдерживаться уже не мог, его любопытство и нетерпение возрастали в геометрической прогрессии, что грозило эмоциональным взрывом, что и почувствовал Хлыст:

— Да не о чем переживать! Знакомец мой выведал, давно впрочем — он до сих пор занимается сбором компромата: у этого… «Нечая» есть дочь, то есть он к ней равнодушен, его бывшая супруга воспитывала девочку, невесть от куда взявшуюся, тут правда путаница, то ли дочь от первого брака, то ли появившуюся позже, но не от мужа, толи их вообще было двое…

— Кого было двое?

— Ну девочек…

— Да ну тя!.. Потом окажется, что она скупала беспризорных детей и отдавала на потребу своего мужа…

— Она его ненавидела, потому он ее и убрал — она пропала лет пятнадцать назад… Иии… кстати, «Нечай» интересуется только мальчиками…

— А ты то…, неее! Ну ты то, мусорила, от куда знаешь?!

— Еще раз так меня назовешь, укушу…

— Извини… Ты не представляешь, как я из-за этого нервничаю… Ну и что тебе еще сказали, и вообще почему Аля?

— Парень знает, где на живет, чем занята, даже как выглядит…

— Покажи!

— А ты от куда знаешь, что…

— Ты следак! и фото не достал!.. Не гневи Бога! … — Андрей нажал на кнопочку компьютерной мышки, лежавшей на специальной подставке, прикрепленной к подлокотнику, на экране появилась молодая женщина, нажав еще раз, изображение задвигалось…

— Видео?!.. Обааалдееть…

— Вот именно! Как две капли воды на твою супругу смахивает…

— Валька…, будь ей не ладно… Но ведь это не возможно!..

— Но ни это главное…

— Чего еще?!

— Она любит мальчика…

— Ну так это же прекрасно! Аааа…, я скоро стану дедом!

— Не станешь…

— Че за хрень?!

— Он тоже онкологический — четвертая стадия, он уже…, короче он инкурабельный,[42] иии… он полиативщик[43] …, анальгетики и все такое, а был обещающий малый, любит ее до безумия… Надежд нет — ни шанса…

— Нет, нет, нет! Я все продам, все отдам! Она должна быть счастлива!

— Она счастлива…, она и так счастлива…

— Ты что болен?!..

— Как и ты…

— Если он умирает, как она может быть счастлива?!..

— Знаешь, Вань, ты только не обижайся…, по настоящему любящие счастливы, когда любимый счастлив — он живут одним днем, не думая о завтра…

— Умник, ну и скажи мне, как они могут не думать о предстоящей потере… — это так, к примеру?

— Что ж у тебя за жизнь то была, если ты даже этого не знаешь? Не любил что ли?

— Ну…, была и была…

— Такие друг без друга не живут, хотя и бывают исключения… А как ей не быть сейчас счастливой, когда ее любимый человек, сияет от любви к ней, тоже счастлив…

— Не…, ну вот ты то от куда знаешь?! Ты что видел их, знаешь ее, его?! Что ты в душу им что ли заглядывал, ты будто Господь Бог, а сам на ладан дышишь! Ведь это мистика, сказки для облегчения жизни, мол вот так бывает, вы только верьте, потому что доказать я не могу, ну человек всегда боится потери, тем более, что они друг для друга и есть основная часть смысла жизни…

— А ты ведь прав… — этому либо поверить, либо смеяться над этим, третьего не дано… А знаю я от куда… Я ведь, Ваня еще в юности любовь потерял. Говорят, что юношеская любовь…, она, как проходящий дождь, омочила и со временем высохла, но пока дождит — сильнее всего на свете… Так вот, я как потерял, так до сих пор дождит, потому, что потерял в самый разгар наших отношений!… просто, потому что высохнуть не успела…

— Хлыст, ну ты и романтик! Никогда бы не подумал…, а куда ты ее дел то?

— Не я и не она…, убили ее Иван Семенович, ради баловства…, просто забили ногами, какие-то хулиганы… Труп нашли, а их нет… Я вот потому и следователем стал…, сначала отца убили — обещал за него отомстить, потом она…, и вот всю свою жизнь искал ответ на один вопрос: «Зачем?»…

— Ну иии…

— Не знаю я… — нет ответа…, а любовь до сих пор есть! Осталась и не слабеет… — От куда то из-за спины, Андрей достал небольшую папочку, открыл, достал небольшого формата, старую, покоричневевшую фотокарточку и протянул Сталину.

Ваня было мельком пролистнул глазами и уже хотел было вернуть, но почему-то захотел всмотреться. На него смотрели огромные глаза, немного полноватого лица совсем еще девочки, как-то странно смотрелись черты этого лица, будто бы не до конца соединенные вместе, будто по отдельности положенные рядом — именно так бросалось в глаза их кажущаяся разопщенность, именно это и заставило взгляд вернуться назад, но через мгновение, когда в сознании плоское изображение уже приобретало, какие-то объемные очертания, все менялось, с точностью до наоборот…

— Такое впечатление, что канапушки соединяют все в одно целое…

— Что, Вань?

— Извини, я говорю…, как солнышко…

— Вот-вот…, мы даже сначала, хотели только в «белом» браке жить, так чисто все было, и так и осталось…, и вот все в своей жизни я всегда с нашими отношениями сравнивал…, и ничего похожего не находил…

— Ты можешь быть спокоен…

— В смысле?

— Ты эту чистоту не предал… Ты ее сохранил… Ты и уйдешь с ней!

— Дааа… Кто-то говорит, мол, я счастлив, что у меня это было! А я сам себя всегда успокаивал и успокаиваю, говоря себе: «У меня это есть, никто этого взять не сможет!»…

— Но ведь это все равно, что жить прошлым…

— Нет, Ваня, если любовь живет, а она настоящая вечна, то она и есть настоящее… Разве ты не веришь, что упокоившись мы перейдя в другой мир, увидим встречающих нас любимых…

— Я читал, что нас встретят два Ангела: Ангел-Хранитель и Ангел-Встречный, которые и вознесут нас не Небо…

— Именно…, и вот там нас уже ждут…

— Ты ее встретишь, Михалыч, точно встретишь…

— И я уже не знаю, где взять сил, чтобы дождаться этого… — я так долго ждал, сначала, переборол желание последовать за ней — Господь отвел от самоубийства, потом переборол желание мстить всем и каждому, а теперь вот уверен, что должен терпеть всю эту боль вместе с болячкой, чтобы искупить этим все и за нее, и за себя. Это и дает сил, чтобы даже не задумываться о самоубийстве, когда боль не утихает и нестерпима — я знаю, что она необходима и что она благо, я благодарен за нее, хотя и трудно себя в этом убедить, когда нет сил уже терпеть…

— Так, что ж ты молчишь то, я думал не болит, сейчас все достанем… Вот чудак — человек! Не стесняйся, да разве ты не понимаешь, что мне помочь тебе только в радость…

— Ты не понял! Это я сначала был слаб душей, а теперь осознал зачем и почему эта боль — где-то внутри есть место, точка какая-то, если хочешь…, и вот в нее я собираю эту боль, как бы сначала отдаюсь ей, даже желая в этот момент, чтобы она была самой сильной, такой и расползлась по всему организму, рассредоточив, а е сконцентрировав все свои болезненные усилия, потом жду внимательно, терпеливо, отслеживая пути ее следования, и нахожу, таким образом, ее эпицентры, далее усилием воли свожу их в одну точку, я долго ее искал — она у каждого есть, честно говоря, она как-то сама нашлась, и вот туда и собирая, начинаю сжимать, будто муху в кулаке, до тех пор, пока она не перестает пытаться вырваться от туда. Нельзя сказать, что боль полностью уходит, сильно уменьшается, как бы она может и остается, давая знать о своем, очень отдаленном присутствии, не распространяясь уже по всему организму, не доходит до мозга — так что ли, а потому не так больно, она обжигая, уходит, как бы от обиды, что перестала причинять столько боли и страдания, что перестала быть чем-то важным и единственно волнующим, но воспринимаемой. даже полезной и желаемой, от обиды, что будучи злом — такой задуманной, стала пользой, как будто, через обман она могла делать одно, но лож раскрылась, теперь содержа другой смысл, а раз нет прежнего злоумышленного, то и сила его теряется. Зато так победив его, у меня появляются силы, я даже немного загордился поначалу, что, мол, сам справился, и тут же получил заряд такой боли, что забыл, как справился с ней до этого. Болело до тех пор, пока я не начинал смиряться… И тут Боженька мне вернул прежнюю силу. Так что, если и происходит что-то, то не нашими только силами, но Его милостью. Он ведь попускает, но только по силам нашим, да мы их найти не стремимся, умея уповать только на себя, а не на Него…

— Ты вот вроде бы, Андрюх, мент, а вот будто бы…, даже не знаю…, и нет в тебе ничего ментовского то… Ты вот сейчас, как проповедник, и я вот тебе от всей души то и поверил, даже боль эту захотел, вот только просить об этом Бога боюсь — а вдруг не вынесу, как ты, а вдруг не справлюсь!

— Сомнение, друг мой — они предтеча всему, ими и змий ветхозаветный наших прародителей соблазнил…, все то нам сейчас нужно, все то мы предпочитаем своими силами, что бы Ему только не чувствовать себя обязанным, а мы Ему то и должны, потому, что все, чем владеем, все равно Ему, Богу то принадлежит! А вот нужно потерпеть, поработать, причем не для себя, а для Него, то есть боль то эту не ради облегчения попытаться убрать, а как милость воспринять, и наказание это с благодарностью в себе складывать, что бы явиться в свое время пред очи Создателя и все, до самой последней слезинки от скорбей принятых во Имя его преподнести — нечем нам больше и оправдаться то…

— Ну а мне то, чего делать тогда… Я ж с ума сойду теперь, зная, что ты такие муки и страдания принимаешь?!..

— А тебе это тоже для чего-то!.. Ты только верь мне, что все так, как я говорю, ничего не выдумываю, и не прошу ничего не из стеснения, а ради своей же пользы — просто не мешай… Я вот тебе еще хочу долг отдать…

— Да к чему этот разговор — никто никому ничего не должен, если и делаю что-то, то ради Бога и, как вот ты, ради себя…

— Да я о дочери твоей… Господь теперь и со мной, и с тобой…, и с каждым, впрочем и был, да мы не знали, а значит мы вместе все до одного, потому и лига!

АЛЕВТИНА

«Ибо написано: возвеселись, неплодная,

нерождающая; воскликни и возгласи,

не мучившаяся родами; потому что у

оставленной гораздо больше детей, нежели

у имеющей мужа»

(Послание к галатам св. ап. Павла Гл.4, ст.27)

Первый раз в жизни собиралась Аля так долго собиралась. Вещей у нее не было совсем, как и денег, как и понимания, что делать в сложный ситуациях, как поступать, какое принимать решение, поэтому она предпочитала просто катиться по направляющей и терпеть…

Но это болячка, какое-то для нее безумие перевернувшая и этот незатейливый упрощенный образ мышления, сбила с привычного, пусть и ужасного навыка, применение которого никак не подходило к существованию с этим. гложущим ее тело, червем.

Катерины на земле больше не было, ее потеря воспринялась, как потеря матери. Хоть и знакомы они были всего чуть больше полугода, но этот человек успел при своем почти беспомощности последнее время существовании, заменить собой все и всех, которых в общем-то несчастная девушка, не знала.

На самой окраине того же Петергофа в деревянном доме, одна комната — все, чем она владела. Точнее дом то был больше, но в нем уже давно никто не жил, странным образом, здесь еще было электричество, отопления никогда и не было, в полуподвальном помещении оставалось некое подобие котельной, с развалившейся печью, переставшей функционировать еще до ее появления.

Люди, которых она называла родней, на самом деле, были добрые люди, никакого родством с ней не связанные. Все, что она помнит из детства — это постоянные переводы из одного детского дома в другой, где она начала более-менее учиться класса с пятого, благодаря именно этим «родственникам», не имевших своих детей, работавших: женщина — сторожем, мужчина — кочегаром в последнем детском доме из которого Аля и выпустилась.

Почему-то Алевтина, такое было полное имя этой девочки, хотя настоящего полного никто и не знал, поскольку на вопрос: «Как тебя зовут» — она отвечала Аля. Не стоит останавливаться на всех перипетиях ее короткой жизни, не одного навыка борца она так в себе и не выработала, все ее устраивало. Покинув детский дом, девушка и юноша, с которым она дружила, получили по разнарядке новое жилище, котором оказались две комнаты в этом доме, с давно выселенными домочадцами, по причине его аварийного состояния и предназначения под снос.

Молодые люди не только обрадовались предполагаемым оконченным проблемам, но и решили жить вместе, как муж и жена. Сначала, это было вроде игры, но очень быстро они поняли, что по отдельности им просто не выжить. Пенсии никакой им не полагалось, знаний и умений им никто не привил, на работу не брали даже разнорабочими, лишь иногда получалось заработать кусок хлеба на подхвате.

Пережив одну зиму, они сразу начали готовиться к следующий. Мальчик очень быстро повзрослел, возможно, многое бы выглядело бы другим, но он не мог себя пересилить и так и не начал воровать. Подрядившись убирать территорию вокруг церкви, постепенно он полюбился местному священнику.

Оба, в принципе еще ребенка, начали посещать приход, узнали совсем о другой жизни, и Господь, давая понемногу, восхищал их надежды.

Мы часто спрашиваем себя, других, задавая один и тот же вопрос: «Почему тяжелые испытания выпадают на долю тех, кому и так нелегко?!» — действительно, такое положение вещей вынуждает нас, теряя надежду, бросить вызов Небу: «Где ты Бог, когда так нам нужен?!».

При этом мы совсем не наблюдательны, пусть даже за своим опытом. Скажем, проверяя человека, прежде чем дать ему повышение по службе или поднять ему заработанную плату, мы испытываем его, как только душе нашей бывает угодно, если он со всем справляется, мы принимаем решение о его достоинстве более лучшего. Почему же тогда мы удивляемся, когда Господь, делая тоже самое, утяжеляет наше существование на земле, смысл нахождения на которой и есть испытание?!

Когда человек доказывая свое достоинство, нагружается очередным тяжелым бременем, мы не знаем, как его воспринять, а когда, после этого невероятного и неподъемного тягла, он еще и умирает, так и не испытав ничего хорошего на себе, мы делаем все, что бы не дай Бог, испытать на себе, хотя бы часть подобной же участи. А между тем упокоившись после таких трудов и скорбей, усопший, попадает не на отдых, а в вечную жизнь, не знающую ни боли, ни обиды, ни испытаний, но благодать окружает его, во всеобъемлющей славе Божией.

Взгляните, будучи бездеятельны и скучающи с этой точки зрения и разглядите, что может ждать вас? Бегайте от этого, будучи милосердны к этим страждущим и несчастным, ибо они весьма скоро будут там, куда путь вам пока отрезан, а поскольку наслаждение вы получили же здесь, но помогая им, вы Бога ради, собираете свидетелей вашей доброты на Страшный суд, которые безусловно и стойко будут стоять за вас против обвинителя…

Мы можем констатировать, что постепенно быт и благополучие, конечно, не привычное для нас, постепенно входило в семью молодых людей, пока темная ночь, не окончилась страшным рассветом.

Муж Али, удостоенный полным доверием настоятеля маленького храма, получил ко всему, вполне официально, должность сторожа. Выполняя свои прямые обязанности, он пытался остановить грабителей и пал в неравной схватке — его труп обнаружил, вместе с ограбленной церковью сам протоиерей, в то время, как девушка уже была на пятом месяце. От аборта она отказалась, хотя ее и отговаривали, обосновывая нищетой, батюшка вступился и обещал помочь. Ребенок родился здоровым, крещен и обласкан, так что в принципе, жить можно было, к тому же Аля начала постепенно выполнять функции погибшего, смиренно принимая, должным для православного образом, свою участь.

Так прошло полгода, пока неожиданно настоятель не сменился на нового, совсем молодого, предпочитающего не служить пастырем, а собирать «уголья на свою голову», заботясь только о своем благополучии и кармане.

Алевтина была привлекательна, но главное, что чиста и беззащитна, что разжигало блудные желания нового священника. Один из вечеров окончился скандалом — молодая мать отказала домогательствам отче, как следствие, лишилась и скудного столования раз в день, в виде оставленной части благодарности за ее труды и должности покойного мужа, изгнана из прихода, якобы за блуд, что поддержали многие прихожане, допускалась, как оглашенная лишь в переднюю часть церкви — притвор, в довершении всего оказалось, что обнаруженная в груди, еще при жизни мужа, опухоль, оказалась злокачественной и уже дала метастазы.

Ни денег, ни лечения, ни понимания, что делать — ничего, что могло бы подержать духовно и материально!

Старики, благоволившие ей и младенцу, уже совершенно немощные, делившие с ней свои крохи от пенсии, многим помочь не могли. Именно в этот период времени и взошло над головой молодой матери солнышко в виде Кати Козловой, всегда помогавшей тем, кому хуже, чем ей. А всегда нужно помнить, что многим всегда хуже, чем вам и стыдно впадать в отчаяние, когда они держатся не только сами, но поддерживают других…

***

Косметикой Алевтина почти не пользовалась, да и не умела, с чего же уметь, когда на нее и денег было! В ней привлекало не столько женское начало, сколько невероятная для прохождения испытаний детского дома, неиспорченность, наивность, естественность, приятные, не чем не выдающиеся черты лица, правильные, не суетящиеся, но очень живые глаза, с красивым разрезом, не нуждавшиеся в косметических дополнениях или переделке. Ровные, здоровые зубы, немного припухлые, со вздернутой верхней, губки, завершали портрет девушки, обладавшей доброй душой, не умеющей быть навязчивой, настойчивой, наглой. В ее привычке была уступчивость и скромность, пропустив почти всех вперед себя, она подходила к продавцу, когда, либо очередь, либо продукты с товарами, заканчивались.

Вы бы сказали, что детские дома воспитывают совершенно другие психотипы, но всегда и везде бывают исключения, а потому утверждение о ней, как о совершенно не приспособленного к жизни человека, вполне прозвучит уместным. Такие люди могут сдаться и даже не предпринимать ничего, если существуют в одиночестве, но стоит им почувствовать зависимость от них другого более беззащитного существа, как они, изыскивая в себе, даже не предполагаемые ранее резервы, очень быстро становятся непохожими на себя, впоследствии уже не умея остановиться…

«Ну как я смогу дойти до автобуса, когда и дома то на коленках в немощи своей передвигаюсь? Куда мне деть эту тошноту, как справиться с боязнью выйти из дома?! Ах, если бы мои любимые „родственники“ хоть немного бы могли поддержали меня, я бы точно дошла, но они и сами нуждаются в помощи!.. Говорят, что и от остановки до крематория еще несколько сот метров… А разрешат ли там сесть…» — такие сомнения гложили ее со вчерашнего вечера, когда она почувствовала себя совсем плохо. Несколько дней назад закончилась третья по счету химиотерапия, из которой первую неделю с двенадцатью сеансами она перенесла довольно легко, после недельного же отдыха, вторая чреда оказалась неожиданно тяжело воспринимаемой. Каждый сеанс оказывался настоящей пыткой, еще и потому, что денежек на обезболивающее, которое почему-то, ко второй недели закончилось, правда, его можно было оплатить, но денег не было, а требовать она в принципе не умела, да и после слов молоденькой медицинской сестры, которая за все требовала денег, о том, что если проходить полный прописанный курс лечения, то химикатов не хватит другим больным, ожидающим свою очередь, становилось совестно, поскольку лишать, кого-то такой возможности совсем не хорошо, о чем девушка и высказалась вслух.

Поняв, что перед ней совершенно беззащитный человек, медсестра, кстати, та же самая, что вначале нашего с тобой, дорогой читатель, знакомства, потребовала у Хлыста 500 рублей за закрытие форточки,[44] этот «добрый» представитель женского пола в медицинском обличии, решила нажиться и на ней.

Заменив по собственному почину некоторые препараты на более дешевые, изъяв обезболивающее и противорвотное, хотя менять, что-то может только лечащий врач, преспокойно влила в вену коктейль, по сути своей совершенно не подходящий, и в принципе в таком «купаже» не имеющий возможности быть назначенным ни одним здравомыслящим доктором.

Прибыли копеечные — тысяча — полторы, а вот курс химиотерапии «коту под хвост», но что таким людям чужие мучение и страдание в страшную годину испытаний: «Все равно ведь сдохнет, а так быстрее, значит меньше помучается, еще и спасибо сказать должна… Чем бы еще поживиться…» — неуемная жадность, таких не останавливает их ни перед чем, а потому прозвучало следующее:

— Милочка, ох как тебе тяжело, уж нет и сил у меня смотреть, как ты мучаешься, и ведь, сколько же вас! Я слишком тонко чувствующая натура, что бы все это пропускать через свое сердце…

— Я понимаю, но что же я могу, я бы и умерла сейчас же, но у меня ведь Женечка еще совсем маленькая, ее хоть немного бы подрастить. Ой, как же я не хочу ей своей участи!.. — Сколько колкостей крутилось на языке нисколько не сопереживающей сестрички, но руганью ни на что не разведешь, приходилось пока терпеть:

— Бедненькая, но ведь все же образумится, будь уверенна, я уж постараюсь… никому не говори только — залила тебе новый препарат, ооочень дорогой…

— Но я не хочу брать у других…

— Нет, нет, это экспериментальный, но я точно знаю — дельная вешчь, всем помогает, только вот сестре-хозяйке нужно будет денежку отдать — пятьсот рубликов…, но я что-нибудь придумаю, ради тебя и Женечки…

— Нет, нет, что вы! Ой какая вы… У меня есть эти денежки, я отдам… — Голова кружилась неимоверно, тошнило, будто все яды планеты влились одновременно в ее вены, но безвыходность несчастного человека, заставляет надеется на будущее, больше чем главнокомандующего на перевес сил, по отношению к противнику, в несколько раз.

По пути домой всю неделю тошнило, на второй день водитель маршрутного такси, даже не знающий русского языка, вышвырнул ее посредине дороги, вытолкав так, что она упала и сильно расшибла колено. Ни один человек не посочувствовал, не поинтересовался причиной тошноты, напротив, предполагая, что перед ними наркоманка, а в спину сыпались насмешки и издевательские смешки…

На следующий день, она попыталась пойти пешком, но сил не хватило больше, чем на две остановке. Она дождалась пока ее не стошнит, и лишь потом остановила «маршрутку», заведомо высматривая за рулем славенина. Но и этот водитель не был сдержанным, заметив, что ей не хорошо, на каждой остановке грозил, что если ее стошнит, заставит убирать полностью весь салон. Последний сеанс, прошел легче остальных, совершенно без боли и без тошноты, и понятно почему — Верочка, так же знакомая нам медсестричка, проводившая это терапию, прониклась к Алевтине, как к родной сестре, даже принесла одеялко:

— Что ж ты, девочка…, на тебе совсем личика то нет. Тяжело идет, но ничего, я тебе в следующий раз попрошу доктора витаминчиков добавить…

— Спасибо, сестричка, вы тут такие все заботливые, но не нужно…

— Как так?! Что значит не нужно, все просят, а ты отказываешься…

— Мне правда не нужно, и этого достаточно…, вот с тобой даже не больно и не тошнит, а у меня и денежки для благодарности то и нет…

— Вот еще! С каких это пор я с вас брать начала… Господь все зачтет, а большего и ненужно…

— Нет, нет, правда не нужно, я не смогу эту услугу оплатить, я все раньше отдала…

— Что значит раньше? Ты никому ничего не должна здесь давать, здесь тебе все дают бесплатно…

— Да я сама, вот же мне хорошо как сегодня… — Вера догадалась, о чем говорит Аля, выругалась про себя, и решила все сделать молча, ничего не говоря, на всякий случай же сказала:

— Алевтина, мой вам совет: во-первых, наблюдайте за тем, что в вас вливают; во вторых знайте, что вам прописано, читайте, даже, если письмена доктора выглядят китайской грамотой, и тем более, читайте, если вам не дают этого сделать — требуйте! Написанное должно в точности совпадать с тем, что в капельнице; ни за что не доплачивайте — это в третьих; в четвертых — вы должны наизусть помнить ход вашей болезни, какая была опухоль, сколько и где метастазы, все изменения с ними, применяемые препараты, их совместимость — тоже знать ваша обязанность; в пятых — следите за соблюдением и соответствием всех норм положенности вам, как пациенту, особенно будьте внимательны, когда все покрывается мраком тайны и недоброжелательства! Если, все же, не можете прочитать каракули врача, требуйте расшифровки, да — это никому не нравится, и скорее всего вас возненавидят, но кроме вас, вы больше никому не нужны! Вы пройдете множество врачей, десяток «химий», обследований, облучений, будут десятки, а может быть и сотни анализов, нигде, ничто не должно быть скрыто от вас, даже гении ошибаются, а уж невежества, не аккуратности, недоброжелательности в нашей среде, как и везде достаточно, медики те же люди, только об этом почему-то никто не помнит! От вашей требовательности, въедливости, напористости, знания предмета, своих прав, своей болезни и будет зависеть ваша жизнь и ваше здоровье.

Сегодня вы мне сказали: «Нет не нужно!» — не хочу в этом разбираться… Больше такого не должно повторяться. Если вас тошнило, а сейчас нет, если вам было больно, а сейчас нет, вполне может быть, что вам просто не дали обезболивающего и противорвотного, а это может быть только при вашем попустительстве. Да поймите же вы — Господь дал вам жизнь, не для того, что бы вы обходились с ней, как с презервативом. Цените, что имеете здесь и сейчас! Понятно?

— Верочка…, но я как-то…, как же я так могу…, это же значит не доверять, проверять, скандалить, требовать!

— Ваша жизнь — только ваша, и только в ваших руках…

Этот разговор, произошедший совсем недавно, теперь заставлял Алю, через силу предпринимать усилия, напрягая и направляя свою волю против настойчивых сомнений и предательски расслабляющих мыслей. Она, все таки, собралась, съела две свеклы не вареными — доктор сказал, что лучшего средства не медикаментозного поднятия гемоглобина просто не существует, и она это чувствовала, а главное, что для такого подхода не требовалось денег. Конечно, с медикаментозными препаратами не сравниться естественное, но все же. Запив молоком, подошла, шатаясь к двери, посмотрела на небо и перекрестившись отправилась, еле передвигая ноги, к остановке. Про себя она непрестанно повторяла: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, молитв ради Пречистая Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас!» — с молитовкой, как-то незаметно и добрела до места.

Как раз в это время подъехала «маршрутка», из которой вышел тот самый водитель с Кавказа, что вышвырнул ее несколько дней назад. Увидев и явно узнав, несмотря на то, что она была в платочке, обычной хлопчатобумажном, видавшем виды, он пошел с виноватым видом, постоял с полминуты и неожиданно попросил на русском языке прощения. В ответ она улыбнулась. Мы не узнаем, что он увидел в этой улыбке, но мужчина, словно почувствовав ее отчаяние и пережив его в себе, помог ей забраться на удобное сидение, не стал брать плату, объявив, что она может в любое время пользоваться его машиной совершенно бесплатно, а доехав до места, и узнав по какому поводу она приехала, повернул автомобиль и изменив маршрут, подвез до самого крематория. Господь сразу же воздал ему сторицей, забив «по самую крышу» маршрутное такси пассажирами.

Удивляясь про себя такому чуду, Алевтина почувствовала прилив сил, и почти уверенно, поднялась по ступеням. При входе она встретилась с Татьяной Ермаковой, разговаривавшей с, хмурого вида, мужчиной, которого та называла Ваней. Выглядел он бандюковатым, с наглым напористым взглядом, что и создало впечатление, подсказавшее держаться от него подальше, что она и постаралась сделать, благодаря чему оказалась по другую сторону от гроба, встав, как раз напротив него.

Читатель, наверняка, еще не успел забыть происходящего с Иваном Семеновичем Сталиным на прощании с телом Катерины, тогда мы забежали немного вперед, то же самое наблюдала и Аля, с той лишь разницей, что в отличии от тебя, дорогой читатель, она не имела возможности узнать о его мыслях. Несмотря на это все произошедшее перед ее глазами, просто потрясло ее. Осознав нечто неординарное происходившее в душе этого человека, как не рядовое событие, ей, переживавшей то же самое с несколько исправленным вектором, зависящим от разницы полов, показалось необходимым поддержать его. Такая решимости, как мы помним, не была ей присуща, но удержаться она не могла.

По всей видимости, Проведение Господне посчитало достаточным этот порыв без его воплощения, а потому намерение осталось не исполненным, в памяти же девушки надежно засело вышедшее на поверхность переживание, которого никогда никто у «Полторабатьки» не видел, наверное, с самого рождения.

Толи, энергия этого порыва, так и не использованная, совместившись с застрявшим разговором с Вероникой в ОД, толи безысходность и понимание собственного бессилия, которое может погубить ее дочь, толи вид во гробе, ставшей близким и незаменимым человеком, Катерины, а может быть и еще что-то, но уровень внутреннего напряжения матери дошло до той точки, когда пора либо спасать, либо сдаваться. Чаша весов перевесила в сторону действия, и они не замедлили себя ждать…

Не успев поговорить со Сталиным, Аля подошла к Тане и поздоровалась. Зная о каждом и помня о любом члене «Онколиги», конечно, Ермакова не забыла и об Алевтине.

— Привет, Аль! Вот и попрощались…

— С ней, С Катей нельзя вот так прощаться, она теперь с каждым, а до этого могла быть одновременно только с одним…

— Красиво сказано… Как ты после «химии»? Смотрю лица на тебе совсем нет…

— Раньше бы простонала, теперь — здорово… — Татьяна повернулась к ней полностью и всмотрелась в глаза говорившей. Сказанное не было похоже на прежний настрой девочки, что понравилось, даже зацепило…

— Ты как сюда добралась то?

— На маршрутке, не поверишь — бесплатно?

— Это как?

— Сама не поняла! Недавно водитель меня выбросил из нее…

— Надо найти его и всыпать…

— Не надо, он извинился и теперь предложил бесплатно ездить… — Татьяна снова всмотрелась в глаза собеседницы, будто бы в первый раз, предположив, что что-то упустила…

— Ты что-нить принимаешь?

— Две свеклы с утра съела…

— Угу, еще те депрессанты… Ты как-то изменилась!

— Да теперь у меня выхода нет — Катя подзарядила, да и многое я поняла…

— Так, ну-ка садись ка в машину, поедем, довезу тебя до дому…

— Я сама…

— Сама будешь рожать…

— Я уже…

— Знаю, но по тебе видно — ребенок и ребенок… Хочу посмотреть, где ты живешь, что-то мне кажется…

— Не нужно, там…

— Вот потому и нужно… Разберемся!.. — Если Ермакова говорила о чем-то настойчиво, лучше было уступать, дешевле выйдет!..

***

В деревянной кроватки, такой, как были у всех и у каждого в виде небольшой клетки с деревянными прутами, с облупившемся лаком, царапинами, даже оставленными от укусов какого-то животного следами зубов, стоял улыбчивый малыш, явно уже переросший это разграничительное приспособление, а потому используя его, как перила для упражнений, назначение которых было известно только одному ему, радовал своим существованием окружающий мир.

Совершенно светленькие тоненькие кудряшки, чуть достававшие до плечиков, вторили каждому его движению. Внимательно слушая и вопросы Татьяны и ответы на них своей мамы, в промежутках ребенок поворачивался боком и делал пару рывков вдоль перегородки, как солдат при прохождении специального препятствия, помогая себе руками при ускорениях и торможениях, чем отвлекал от разговора, что естественно замечал и радовался, вдруг такому вниманию, от которого давно отвык.

Взрослые улыбались, делая различные знаки внимания. Наверное, маленький человек понимал необходимость меры привлечения к себе внимания, дорожил каждым мгновением, и имея скрытую, где-то глубоко в своих надеждах мечту, попасть на руки большой тете, улыбался ей особенно… При этом умея говорить, почему то молчал, видимо предпочитая одну вовремя сказанную точную фразу, постоянной болтовне.

— Аля! Ну это просто… — тут нельзя жить!..

— Я тоже так думала, но когда нам дали этот закуток, мы были так счастливы чему-то своему, что и не подумали, что бывает что-то лучше…

— Да как они вообще это могут давать?! Я же знаю, что в жилых фондах куча пустующих квартир, нафиг никому не нужных — все равно разрушаться! Ну почему вот так-то?!

— Потому что мы никому не нужны…, нас бы, наверное, давно с лица земли стирали еще при рождении, что бы мы не портили своим существованием внешний вид городов и настроение чиновников…

— Ага…, здорово! И давно вы здесь?

— Третий год…

— Ничего себе! Да здесь же даже отопления нет, и водопровода! Ты как тут вообще живешь то…

— Да я привыкла… Неудобно правда купать Женечку… — Малыш, услышав свое имя, вытянул ручки вперед навстречу большим людям, замотал головой и весело затараторил: «Женечка, Женечка, Женечка!»… Татьяна подошла к девочке, взяла на руки и поняла, что минимум полчаса не сможет отпустить от себя это невероятно осчастливленное существо. У Али намокли глаза, она давно не видела свое чадо таким восторженным…

— Ей…, ей нравятся очень гости…, но у нас их не бывает… Кто сюда пойдет…, да и кому мы нужны?…

— Так! Тебе пенсию, когда оформили?

— Я еще молодая… совсем…

— Ты что…, да что же это! Ты на что живешь то?…

— На что-то, где подработаю, где как копеечку сделаю… Вот священник жаль выгнал, там хоть три с половиной тысячи было и обед…

— Чавооо?! И чего?

— Выгнал, сказав, что не нуждается в такой помощнице, хотя предыдущий отче, очень хороший человек, говорил, что мой муж страстотерпец и ему бы венец нужно, а мне пенсию — он и помогал, но его перевели…, и вот…

— Это раз…, то есть два… — пенсия — это два. Ты что, там не три с половиной, а восемь тысяч…

— Восемь тысяч?! За что мне?…

— Нет, ну ты посмотри на нее! Да ты, девонька моя, еще и головушкой больна! Да по болезни — гроши, конечно, что б этих депутатов так дети содержали! И ртом и ж. й, а люду кукишь!..

— Но это же так много!

— Много ты не видела. Нормальный курс «химии», знаешь сколько стоит…

— Не знаю, я вот по 500 рублей приплачивала…

— Что?!!! Ты в натуре что ли думать не умеешь… прости, прости, солнце мое… Ну так же правда нельзя! Я так понимаю и с «химией» тебя шваркнули… Ты в каком ОД делала?…

А! Без разницы, тебе в РОНЦ [45]нужно — это не сложно с твоим характером…, сделаем… Еще пособие на ребенка… Сто процентов не получаешь?!

— Нееет. А что и такое бывает? Мне вот как одинокой маме отказали в нем…

— Понятно… Что-то мне подсказывает, что ты еще что-то должна была с мужем получить по выпуску из вашего этого…

— Детского дома…

— Угу… — Перечисления пока застопорились, поскольку Татьяна захотела в уборную и поинтересовалась, где можно исполнить свое желание. Узнав, что туалет на улице, она с недоверием переспросила:

— Что и зимой тоже?

— Ну конечно… — Уже в полном отчаянии с долей сарказма, Ермакова поитересовалась на всякий случай:

— А у тебя зимой в холода, какая температура в комнате?

— Ууу, с этим все в порядке, у меня буржуйка старая есть, трубу в окошко, поленья в рядок, красота и чайничек кипит и тепло рядышком…

— Так сколько?

— Градусов тринадцать — пятнадцать?

— А как же ребенок в таком холоде?

— А я делаю для Женечки домик из целлофана…

— Все молчи, молчи!.. Как до тебя еще эти из надзора за детьми не добрались, у них настоящая охота за крепкими и здоровыми, как раз Женичкиного возраста, заберут и за деньги отдадут на усыновление, каким-нибудь богатеям из-за рубежья… Надо спешить!

— Не отдам! Я же… нет! Не отдам, это мой ребенок…

— Да им нас. ть на «твой», «мой», у них полномочия немереные…

Отставив все деньги, которые у нее были, Але, Татьяна отправилась в онкодиспансер, найдя там главного врача, задала ему несколько вопросов. Связываться и ругаться с ней не хотели, но оправдываться и не пришлось, поскольку документы на пенсию давно Алевтине были готовы, даже копия посланного толи извещения, толи приглашения, отосланные на адрес пациентке были в наличии, но естественно говорить ей забывали в общей кутерьме, а отосланное доставить адресату не могли — такого адреса и не существовало, поскольку этот дом был вычеркнут из жилого фонда ровно два года назад. Земля там наверняка никому не была нужна, потому никто мать и ребенка и не выгонял.

Довольно скоро Татьяна узнала, что по имеющимся документам, сиротам дали новую однокомнатную квартиру в новостройке, а на деле выгнали в вот-вот убираемый из жилфонда дом, если его можно назвать домом.

Сразу выяснив о возможности направления в РОНЦ, Таня поняла, что квота уменьшена вдвое по сравнению с прошлым годом, несмотря на то, что больных и нуждающихся в ей выросло втрое и в этом году уже все занято, причем в основном простыми людьми, поэтому и придраться не к чему, хотя и было сказано, что есть возможность платного направления на бесплатное лечение, как это понимать, пока не пояснили, что было без разницы, главное, что возможно — оставалось найти средства, которые предлагал «Полторабатька», а точнее он предложил оплатить такую поездку еще троим, поскольку то ли самому было скучно, то ли действительно доброе дело хотел сделать, чем и нужно теперь воспользоваться.

Один телефонный звонок решил все, теперь нужно было все оформить. Оставалось только узнать о пособии на ребенка. Не всякий случай Ермакова решила выяснить и о пособии, всего-то в полторы тысячи одиноким матерям, она дважды переспрашивая, так и не поверила в возможность полученного ответа, оказалось действительно за пару месяцев до этого, какой-то ненормальный депутат предложил лишить одиноких матерей такого пособия, мол, нечего было рожать, не будучи официально замужем * (Исполняющий обязанности губернатора Пермского края Максим Решетников потребовал внести поправки в закон, который предусматривает выплату дополнительного пособия матерям только при условии, что они состоят в браке или у ребенка установлено отцовство. В Перми внесли эти поправки. О законе: ст. 4} закона от 22.12.2015 № 180-ФЗ «пособие на ребенка» с предоставлением регионам права самостоятельно устанавливать периодичность его выплаты. Он это отменил одиночкам). Это уже совсем не объяснимое сумасшествие просто не умещалось в голове нормального человека, но как не странно, среди депутатского корпуса, как я уже писал, он оказался в своей уверенности не одинок!

«Всего-то полторы тысячи рублей, да что на этом сэкономить то можно для бюджета государства?! Лучше бы от своих льгот отказались, хреновы слуги народа! Совсем забыли кто кому служить должен!»… — Смысл рассуждать на эти темы, когда слаб человек перед своей гордыней, тщеславием, эгоизмом! Разве не кричат в оппозиции «долой!», а потом забираясь на место того, кого «долой», сами становятся теми, кого нужно дважды, а то и трижды «долой», разве мало таких, кто приходит в храм в Богу Истинному, но молится золотому тельцу? Разве депутаты государственной думы, запрещающие своими законами лечиться за рубежом, сами за этим самым «рубежом» не лечатся?! Мы давно перестали быть чем-то одним: есть «они», а есть «мы» — так для них, и так для нас…, и слава Богу за все!..

Алевтина уже на следующий месяц получила пенсию по болезни, странным образом, совершенно беспричинно, как ей показалось, пришел совершено раскаявшийся молодой батюшка, пал в ноги, оба плакали, и прощали друг друга, что кончилось приглашением, прежде всего на службы, в числе церковной общины, а кончилось объявлением, немедленного возобновления работы сторожем, в память о муже с прежним денежным содержанием в три с половиной тысячи рублей и обязательным столованием в обед. Так же батюшка, и это было объявлено на ближайшей же проповеди после отслуженной Литургии, объявил о единовременной выплате пособия, что станет теперь постоянной нормой, выплачиваемой раз в год на Пасху малоимущим семьям, в размере десяти тысяч рублей, что настолько ввело Алю в состояние непонимания происходящего, что она почувствовала приближение апокалипсиса.

Забегая вперед, скажем, что Татьяна настолько серьезно взялась за дело, что к возвращению после лечения из Москвы, практически вручила девушки документы на квартиру, которую, оказывается, обязаны были предоставить власти города взамен комнаты в бараке, предназначенного под снос…

Может быть фонды, подобные «Онколиге» и не могут сравниться с мистическими лигами

Выдающихся джентльменов, но дела их зачтутся Боженькой в Ссудный день, помните об этом, если не хотите, задумываться по приходу своей кончины, чем же вам оправдываться перед Богом буквально через несколько дней, хотя и день у Бога, как тысяча лет, а тысяча лет, как один день, да только Суду этому Страшному быть, верите вы в это или нет…

ДВОЕ

«Он сказал им: вы выказываете себя праведниками пред людьми, но Бог знает сердца ваши, ибо что высоко у людей, то мерзко пред Богом»

(Евангелие от Луки, Гл.16, ст.15)

«Найди ее» — эти два слова звучали, раз от раза, в голове Сталина в самые неподходящие моменты. Хотя, честно признаться в его сегодняшней жизни не могло быть неподходящих, если мысли касались его дочери. Иван уже поверил в причастность этой коротенькой фразы к своему чаду, более того, теперь уверенность в выжившей девочке, дышащей одним воздухом с ним, усиливалась с каждым днем, что не давало ему оставаться спокойным ни при пробуждении, ни засыпающим, ни в течении дня.

Но эти два слова он опасался воспринимать, как призыв к действию, именно из-за опасения что-то предпринять! Почему же так?

Слишком часто в его жизни случалось, что принятое за желаемое, действительное оказывалось совершенно иным. Не было еще в его жизни столь сильного состояния сомнения! А вдруг, дочь не захочет его видеть, вдруг она вообще его ненавидит или настолько безобразна либо внутренне, либо духовно, не дай Бог наркоманка, или проститутка — неизвестность по началу пугала его, как и каждого человека.

Обсуждая вслух свои страхи он искренне удивлял бездетного и вечно холостого Хлыста, этими переживаниями, совсем не соответствующими первым готовностям принять своего ребенка любым, отдав любые деньги, да что угодно, лишь бы воссоединиться. Понимая, что думает Ваня об одном, а говорит другое, Михалыч вступал в полемику, не давая вставить в свою бубню и словечка.

— А может быть ты боишься, что недостоин ее, или виня в произошедшем себя, боишься, что она вынудит тебя рассказать правду и не простит чего-то, а передо мной тут выкладываешь сомнения надуманные…

— Да тебе-то откуда знать, ты ведь…

— Да я вижу, я чувствую, твой страх! Это ж обалдеть! Никогда тебя таким не помню! Ты ж…

— Но я…

— Заднице слова не давали! Слушай меня!

— Чё?!

— Ты на допросах себя спокойнее вел! Вот «че»! Вот ты же сам всю эту «кашу заварил»! Сам! И теперь понимаешь — придется отвечать не перед совестью, ни перед каким-то не признаваемым тобою, законом, не перед братвой, а перед собственным ребенком…

— Вот ты…

— А между тем…, ну нет в этом ничего страшного: какой она будет — такой и будет! Отец для ребенка всегда отец…

— А ты не задумывался…

— Сейчас я договорю…

— Да как и кем ее «Нечай» воспитал, мы же…

— Да причем тут «Нечай»! Да пойми ты — она любит! А плохой человек, скажем эгоцентричный, очень тщеславный, чрезмерно злой… — они любить вот так вот не умеют!

— Да ты то от куда знаешь, как она любит?

— А мне доложили…

— Доложили ему… — Перепалка продолжалась еще несколько минут, пока на телефон «Полторабатька» не позвонили. Посмотрев, кто звонит, он поднял совершенно голую кожу, покрывавшую надбровные дуги, которая обычно скрыта бровями, вверх, и откашлявшись, нажал кнопочку ответа, затем громкоговорящую связь, так чтобы слышал и Михалыч:

— Слушаю вас…

— Андрей Семенович?

— Именно…

— Я по поводу Алены Нечаевой. Вы меня поставили в неудобное положение…

— Да что вы?! Быть не может…, чем же, позвольте поинтересоваться?

— Ну вы утверждали, что к ней и близко не подойти, мол, охрана и так далее…, никого и ничего, совершенно свободно передвигается — ни наблюдения, ни контр наблюдения: чистота и одиночество…

— Ну с кем-то она общается…

— О да… Ни то, что бы очень, в основном, как вы и сказали, девушка следует: дом — больница, больница — дом, ну еще работа…, в ближайшее время ожидается развязка…

— Какая еще развязка?

— Молодой человек совсем плох, хотя именно сейчас наступает переломный момент…

— Так! Чего там не хватает…, денег, что ли? Чего надо, что бы он жил?

— Не спрашиваю, зачем это вам, но дело немного в другом…

— Говори…

— Это не телефонный разговор…

— Это что значит?! Об онкологическом больном нельзя говорить по телефону?

— О нем можно, о клинике «доктора Марка» и о ситуации вокруг нее, не желательно…

— Дааа…, а че говорить-то?… Красавцы да только, все отказываются от больных, заживо хоронят, а эти Марк иии… жизнь дают, они ж опыты, надеюсь, не ставят…

— Дело в нежилом фонде…

— Че за ерунда?! При чем здесь фонд?…

— Дом этот, строение в смысле, в котором располагается клиника, понравился…, а может и понадобился одной очень важной организации…

— Ну так с любыми можно как-то порешать, власти, в конце концов, куда смотрят?!

— А это и есть, самая, что нинаесть власть…

— Чееегооо?…

— Прокуратура… — Ваня сглотнул и повернувшись к Хлысту, вперился в его ошарашенным взгляд от, тот вжал изуродованную голову в плечи и отвел глаза в сторону:

— Я вообще-то в следственном комитете служил… Не смотри на меня так… — Не совсем понимая, что происходит, чувствуя какой-то подвох, Иван Семенович переспросил еще раз:

— Слышь, сыщик, я тебе деньги плачу, что бы ты загадки разгадывал?

— Никак нет!

— Ну, а какого ты мне их задаешь! Что значит прокуратура?

— Иван Семенович, ну я то что… Дело в следующем: рядом, буквально в радиусе этого же квартала, расположено здание прокуратуры, а клиника их обслуживающая в другом конце города, здание же отделения паллиативной онкологии доктора Марка прекрасно подходит для того, что бы обслуживаться там прокурорским…

— Ты что белены объелся, как можно в паллиативной…, в онкологической…, там где больные… онко больные, обслуживаться здоровым?! А вдруг там…

— Можно только в одном случае — если перенести прокурорскую поликлинику на место клиники доктора Марка…

— А клинику куда?

— По всей видимости…, в…

— Обалдеть! Нет, ну ты слышал?! Это я не вам… То есть им живым и здоровым, невпадлу обслуживаться там, где другие умирали?!.. Так что с клиникой Марка Вайсмана?

— Пока борются…, видите ли, медики не могут приостановить процесс лечения, хотя это как-то по-другому называется, там ведь не спасают, а жизнь продлевают, делая ее комфортной, освобождая от нестерпимой боли и так далее…, причем весьма успешно…

— Так что…, все таки, переезжают?

— Какая-то бумага из прокуратуры, сами понимаете, Марк обжаловал, но бесполезно, общественность кое-какая вступилась, правозащитники…, да только их сразу в кутузку к туберкулезным посадили — ни адвокаты, никто… — в общем закон ест закон…, в смысле пожирает… Ну, тут против официальной машины с тааакииим административным ресурсом не попрешь!

— Тэк-с, и как жеее…

— А вот так — дали три дня перевести и аппаратуру, и больных…

— И куда же? Куда ехать то? Да что ж за беспредел то?! Даже у нас так не было!.. — Ваня вновь зло посмотрел на Хлыста, тот снова втянув голову в плечи, и отвернув взгляд, тихим голосом констатировал:

— В натуре — не было!.. — Попросив частного детектива перепроверить ситуацию, и договориться с доктором Марком Вайсманом о времени приема их вместе с Хлыстом, начал названивать знакомым, чтобы высветить эти события в более четком свете — ну не верилось, даже такому, когда-то, не останавливающему ни перед чем человеку, в такое безобразие…

Марк нашел время через два дня, то есть как раз в последний день, когда истекал ультиматум прокуратуры. Он еще надеялся на что-то, хотя большинство его единомышленников врачей так и не выпустили еще из КПЗ, находившихся там, по причине, якобы, нарушения общественного порядка и проведения не разрешенного властями митинга в поддержку клиники. Причем среди множества участников по фотографиям выбирали именно их, не трогая других…

Марк был совершенно измочален марафоном этого противоборства, говорил лишь по необходимости, экономя иссякшие силы, ни разу не сомкнул глаз за трое суток, подменяя арестованных, как впрочем, и весь личный состав клиники, включая и последнего санитара калеку, и охранника, следящих за капельницами.

Еще не пожилой еврей, умница с очень добрым сердцем, добившийся невероятных результатов, совершенно не оцененный министерством здравоохранения и его чиновниками, зато имеющий массу предложений известнейших университетов и клиник Америки, Израиля, Германия, но предпочитавший все же Россию, что не понимали циничные власть имущие, говорившие в открытую: «Да езжайте и не раздумывайте!».

У него не было времени задумываться над их мотивациями, лечась за рубежом, им конечно, плевать, на страдающих здесь, но…

Сегодняшняя ночь оказалась в его жизни, наверное, самой тяжелой. Он иудей по вероисповеданию, читал маленькой девочке, отходящей к Богу, Евангелие! По своей привычке он не стал разбираться, зачем ей это нужно, хотя искренне поразился такому редкому, тем более для ребенка, желанию, посчитал не в праве перекладывать этот труд на других, не включил аудио запись чтения более соответствующим для этого лицом, сделав все необходимое, вместе сна, начал чтение, при том, что и саму-то священную «Благую Весть» раздобыть в такой кутерьме было не просто…

Чтение вслух, совсем не простое занятие, забирающее многие силы, но тут он чувствовал, что Кто-то держит его, он ощущал невероятное облегчение и в своей душе, и на сердце маленького уходящего человека, лицо которого светилось, наверное, благодатью, улыбкой маленького Ангела, совершенно уверенного, а возможно, и видящего встречающих ее душу двух могучих духов, один из которых был ее Ангелом — Хранителем, а второй — Встречным Ангелом, как бывает обыкновенно.

Они уже ждали, как ждут души прошедших и испытания. (В книге «Невидимая брань» рассказывается о трех искушениях, которые постигают человека в час его смерти. Первое искушение — сомнение в вере. Вдруг возникают сомнения в бытии Божием, сомнения в Богочеловечестве Христа Спасителя и в других религиозных предметах веры. Эти сомнения пронзают, как острая стрела, душу человека, а иногда к ним присоединяются хульные мысли на Бога и на человека. Второе искушение — это страх, который охватывает душу, чувствующую приближение темных бесовских полчищ, приступающих к умирающему. В это время бесы стараются окутать страхом душу человека. Наконец, третье искушение в час смерти — это отчаяние. Когда человек близок к исходу, бесы стараются ввергнуть его в отчаяние. Они говорят: ты не спасешься, для тебя нет возврата, ты все равно погиб. Если человек согласиться с этими бесовскими внушениями, его охватит отчаяние, малодушие…

Святые отцы говорят, что, когда постигнет нас какое-либо искушение, прежде всего мы должны укорить самих себя! Мы должны вспомнить, что грешны и поэтому заслуживаем всяких скорбей. Апостол Павел говорит: «Бог… не попустит вам быть искушаемыми сверх сил» (1 посл. коринфянам Гл.10, ст. 13). Поэтому, когда нас постигают искушения, мы должны помнить, что сверх сил нам искушения не будет! Господь, посылая их, дает нам и утешение, и в нужный момент совсем освобождает от искушений» — архимандрит Борис (Холчев) «Беседы о молитве Господней») и чистилище здесь на земле, не давая и малой возможности враждебным духам злобы попытаться искушать в этот трудный, самый последний момент для человека, осознающего, что его больше не будет ни в этом теле, ни с этими людьми, ни с этими мыслями, стремлениями, чувствами, эмоциями…

Далеко не каждый способен радоваться своей кончине здесь, и наконец-то, долгожданному переходу в Вечное спасение. Этот взрослый человек, и как доброе сердце и, как прекрасный, а может быть гениальный врач, ощущал каждым нервным окончанием омертвение клеточки за клеточкой, замедление скорости течения крови по сосудам, улетучивание, Кем-то отгоняемых страшных мыслей, постепенной увеличивающейся радости души, тяжело и, как ему казалось, несправедливо больной и рано уходящей, но именно через все это, наконец осознавшего, что все бывает вовремя, тем более эта милость, ведь он видел и читал, как бы глазами самого ребенка, чувствуя ее душу, сопереживал ей, так же, как и она сопереживала ему, тому, что ему еще предстоят испытания, страхи, боль, каждому его переживанию, почти отчаянию нависшего завтра. И он понял — она не умирает, но оживает, там, где нет боли, страданий, страхов, что дано будет не каждому, но почти всем его пациентам, а через помощь им, возможно, и ему…

Он закрыл ей глаза, не в силах противиться своим слезам: «Воистину, где есть вера в Воскресение Бога, там всегда есть стремление вытеснить смерть и все мысли о ней…» — безотчетная утверждающая мысль резанула, где-то глубоко внутри головы, вылетев буквально солоноватым ручьем, через слезные канальца обеих глаз…

***

Собирались люди в комуфляже с оружием, в бронежелетах, в «Сферах» (касках), спрятавшие лица по обыкновению своему, масками… Мужчину, катившего каталку с сидящим в ней странным человека с повязкой на лице, пропустили, но со словами безучастного предупреждения о надвигающихся проблемах. Было видно, что из крепких парней, которых можно назвать настоящими воинами, принимать участие в предстоящем не желали многие.

Попытка рейдерского захвата была уже дважды, но родственники онкобольных отстояли клинику, похоже, сегодня такой захват будет осуществляться совершенно официально — чему удивляться в мире князя зла, безраздельно правящего им, благодаря нашим слабостям — мир во зле лежит, но мы сами и есть его причина, и нет другой…

— Вам видимо не страшно попасть под дубинки?

— Думаете до этого дойдет?

— Уже доходило… Вы знаете, я уверен, что нужно было уступить раньше, но коллеги…

— А куда же больных то? Как уступить?

— Наше противление злу должно быть внутри нас и прежде всего нами же творимому — это я сегодня ясно понял ночью, а ненависть, плодящаяся вот таким отношение к больным и немощным, к нам врачам, хоть что-то пытающимся делать, к родственникам этих несчастных…, наша ненависть…, она ведь только зло плодит. Руки опускаются, когда такая несправедливость оказывается возможной!

— Доктор Марк…, у нас некоторый разговор к вам…

— По поводу Ярополка Мстиславовича… — да, да мне говорили…

— А кто это?… — Вопрос должен был изумить, но Марк уже не чему не удивлялся — если людям интересен человек и они готовы ему помочь, то им не обязательно знать, как его зовут и кто он:

— Очень красивая пара… была…, ну не важно, сейчас он уходит…, знаете, ведь наша задача: не вылечить — это уже не возможно, а так сказать, сделать последние шаги жизни на земле пациента более комфортными, удлинить, по возможности, эту жизнь, насколько возможно…

— То есть — это «хоспис»?[46]

— В общем…, с одной стороны да…, с другой нечто другое…

— Буду откровенен, мне на самом деле, интересна девочка, но я все сделаю, что бы ее молодой человек выздоровел. Я…, я все, что угодно…, но только бы она была счастлива…

— Вы, кажется, тоже, как и ваш друг, из нашей лиги…, мы врачи и вы болящие, мы словно под покровом…, знаете, не каждый это ощущает, даже не хочет попробовать…, вы же чувствуете это?! К примеру, когда говорите с человеком, и вдруг, слышите, что и он в лиге, тоже онкологический или волонтер, или настоящий врач… Вот вы сейчас сказали, мол, все отдам, но имели в виду, наверняка, только деньги, которые у вас, так сказать, лишение… Да, деньги — это важно, к сожалению, очень важно, но не менее важно, простое участие. Излишек то отдать легко, хотя и здесь, через себя большинство переступить не может… А вы отдайте не деньги, а заботу, старание, свое время, силы, переступив, через себя, придите в хоспис, вынесите утку из под лежачего, или позвоните в фонд, поинтересуйтесь чем помочь: белье там, да даже простой анальгин! Нам же ничего не дают, даже…, вот видите…, отбирают! На телеэкранах все благополучно, а на деле при увеличении, очень быстром увеличении онкобольных, с такой же скоростью сокращают койко-места, при этом министр утверждает, что уменьшая койко-места, министерство тем самым стремится освободить место для больных…

— Это как?

— Сие нам не ведомо… К мальчику, так к мальчику…, а что вы сказали о его девушке…, простите, она же здорова?… — Иван действительно имел в виду деньги, но не потому, что е был готов отдать всего себя, а по привычке, по удобству, не думая, что может быть, а точнее, не может быть другой надобности. Со стыдом в голосе, словно извиняясь, «выплюнул» он комок, заткнувший горло:

— Она сирота…

— Да? Хм…, кажется нет, хотяяя…, матери точно нет, а вот отец…, отец, какой-то авторитет, слышал, что сестренка у нее была, пропала…, но отец есть…

— «Нечай»?

— Чай, чай…, правда, его, кажется, не очень волнует состояние Ярополка…, эх, красивые имена у вас в древности были…, почему вы своих детей называете нашими, хотя я вне наций, а вера по наследству досталась… Смешным может показаться, но делаю все, что бы с одной стороны увеличить и сделать качественной помощь больным, от которых уже отворачиваются, а с другой, экономлю общие расходы — не умеют у нас ни считать, ни рационализировать, а вот воровать и забирать…

— Да, ад! Но что же Аля?

— Аленушка, ее так зовут у нас… Пока Ярополк спит, она за другими ходит… — необычный человек, но скорее всего, все закончится на днях — мы что могли сделали, но…, вот эти вот… — Тут сбивающийся с мысли от усталости доктор, кивнул в сторону формирующейся за окном колоны спецназа, указывая чьими, в том числе, усилиями будет сотворено зло:

— Они ведь борются за это здание, как за свою жизнь, врачей распугали, кого-то заставили уволиться — мы ведь в подчинении клиники, всего-то паллиативное отделение для инкурабельных больных, хотя той же клиникой и зовемся. Вот главврач, перепугавшись и увольняет без выходного пособия, чтобы другим было неповадно. Мы специальные кровати на пожертвования приобрели — 4000 евро за каждую отдавали, а он половину…, в общем, ему тоже выгоднее у себя иметь лечащихся прокуроров, чем лежачих умирающих «никого»… — вот и получается, что ради «бессметных», мы уже почти умерших добиваем…

— Ну что пойдем… — Пошатываясь, доктор Марк встал, и уже было направился к двери, как вдруг она отворилась, и ввалился здоровущий Семен Гальперин и невысокая Ольга Демичева. Рыжая борода и почти лысый череп со сверкающими, под стеклами очков, красными возбужденными глазами, вздымающаяся грудь и после, при ее опускании, вылетающий со свистом выдох, сопровождаемый ругательствами невероятной этажности и конструкции, понятной только медикам, тряслись от перевозбуждения:

— Маркуша, дай чтонидь!..

— Что случилось, Семен?

— Случилось давно, мало того, что меня в лес вывезли, так еще и яму копать заставили — думали я поверю, что они меня там закопать хотят… Хотя, так и подумал! Задержать хотели! Думали я не успею! О…, а это у тебя кто? Ребят, пулемета нет, а то вся эта бодяга надоела?!.. — Нисколько не смущаясь, Ваня, как бы продолжил:

— Есть, и даже с патронами, но не сейчас — предупреждать нужно было…

— Наш человек, заболеешь, обращайся!..

— Уже, но я по-другому делу… — Ольга, как женщина продуманная, и более осторожная, чем совсем обезумевшие от этого ада мужики, быстро сообразила, что оплот спокойствия именно в Иване, к нему и обратилась:

— Нас могут снова забрать в тюрьмушку…

— Вас то за что?!

— А у нас разве нужно иметь «за что»? … Хм, мы просто самые крикливые и нам больше всех нужно… — Семен посмотрел на Марка, что-то увидел в его глазах:

— Марк, что?…

— Ребята Леночка, наша девочка ночью «ушла», просила читать ей Евангелие…, я читал…, а своих уже трое суток не видел…

— Ну чуть осталось, крепись, пошли на переговоры…, мы еле прорвались…, вот штаны порвал — через забор лез… — Марк с удивлением посмотрел на Ольгу, предполагая тоже самое, Ольга улыбнулась сквозь дикую печаль:

— Неее…, я по-другому, в дырочку в заборе… — В коридоре, где-то внизу, послышался шум, какие-то удары, Гальперин схватил древние, как мир, брезентовые носилки с алюминиевыми ручками, таким образом, будто это длинная дубина, взревел:

— «Бесссмертные»! Да неужели вы думаете, что смерть всегда будет проходить мимо… — Далее вывалился за дверь и исчез… Марк с Ольгой переглянулись, мужчина кивнул:

— Иди Олюшка, только не лезь никуда, я сейчас… — Обернувшись к двум находящимся в некотором удивлении больным, произнес:

— Они все рвут, крадут, копят, а Господь ведь их заставит эти деньги потратить не на наслаждение, а на свое лечение…, но еще страшнее, что за них будут страдать их дети!.. Пойдемте, нам ли быть в печали..!

Спускаясь по лестнице, через открытую дверь, ведущую с лестничной клетки на этаж, послышался недовольный голос Ольги:

— Отдай сумку, да что же это…, я больному помочь…, да помоги ты хоть ему-то… — Иван почувствовал необходимость в себе — старое забытое чувство протеста всколыхнуло всю душу. Повернувшись и сделав знак, что бы следовали за ним остальные, направился в сторону шумевших:

— Офицер нужна ваша помощь!.. — Резко и, будто имея на то право, обратился он к полицейскому, вцепившемуся в сумку.

— Ты еще кто, стой, где стоишь… — Не останавливаясь в полной уверенности, что успеет, Сталин продолжал, имея жесткие намерении в отношении спецназовца, но внезапно его осенило:

— Я здесь со следователем, он не ходячий…

— Какой следователь?

— Хлыст Андрей Михайлович…

— Михалыч! Да…, чем помочь-то… — Сумка упала на пол, как и опешившая и потерявшая равновесия из-за пропавшего противодействия женщина. Через две минуты несколько человек в форме разговаривали с несколькими гражданскими, Иван чуть ли не первенствовал, удивляясь сам себе:

— Дайте время, хотя бы несколько часов — родственники уже едут, забирать, но едут из других городов, перевозка аппаратуры осуществляется только грузовым транспортом, его не выделили, приходится нанимать, тяжело больным требуется специальный транспорт… Мы, что можем — делаем. Полковник, а ты ведь знаешь, почему такая заминка!

— Да мне…, мне приказали, я сделал…, хотя не по душе все это, мы с пленными и то по лучше, а здесь свои…

— Да нам под клинику же выделили другое здание, мы даже там начали делать ремонт, уже перевезли часть имущества, а нас и от туда, причем только позавчера…

— Да знаю я…, ну а мне что прикажешь?… Андрей Михайлович, вы уж извините — вы такой человек у нас, просто легенда, да кто ж знал, что вы здесь. Мы бы, что называется, с почестями со всеми…

— Так он еще жив…

— Ну я это…, имел в виду с уважением… — Михалыч, восседал важняком, задрав нос, еле слышно, фыркал что-то себе под нос. Стали наклонился:

— Ну ты жжешь, актер в тебе пропал, а вдруг поймут? А! Нас. ть… Попроси, что бы помогли с нашим Ярополком…

— Точно… А где сын генерала лежал?… — У командира спецназа округлились глаза, а в воображения звездочки на собственном погоне сами начали соскальзывать, благодаря чему в выражении появилось недоумение:

— Какой сын, какого генерала?…

— Да вас что, совсем ни о чем не предупреди — да здесь внук командующего округом, а сын его…

— Да ну на фиг! Где же он… — Услышав кого нужно искать полковник умелся, как вьюн, с одним вопросом: «И кто же сын?». В принципе задача выполнялась сама собой, этому способствовал легенда сыска и какой-то мужик вместе с ним. Он понимал, что хорошо бы второго, особо активного, проверить, но заниматься выселением больных посчитал делом не достойным спецназа, а потому пока отложил. Пока — это не значит насовсем…

Подоспевшая, вызванная «Полторабатькой» специальная амбулатория, увезла парня, Иван довольно подробно рассмотрел Алену, теперь следуя с наручниками на руках, к АВТОЗАКу, подогнанному ко входу в отделение, вместе со все, с теми же Гальпериным и Ольгой Демидовой, он прокручивал раз от раза, эту картину: девочка совсем не отрывалась от лежавшего пластом человека. Ему показался костяк лежащего под одеялом довольно мощным, но кроме него больше ничего не было…

Со стороны стояли Марк, державший коляску с Хлыстом, что-то яростно ворчавшим полковнику, совершенно его не слушавшим. Офицер дождался, пока его, совпадающая с врачами, задача не окончилась достижением цели — эвакуации больных, а потом довершил приказанное, арестовав основных участников беспорядков, коими оказались все те же, плюс какой-то Сталин.

Больной он или нет, пусть разбираются в отделении, он не понимает в онкологии ничего…

АВТОЗАК тронулся, тронулись и мысли находящихся в нем задержанных, что-то выражалось в слух:

— Вот, блин, гадость, я ж даже не помылась… — Семен был конкретнее и рациональнее:

— Убил бы кого-нибудь…, и жрать хочу…, недоноски «бессмертные»! … — Ваня, был поспокойнее:

— Интересно, дочь или не дочь?…

— Не знаю, как «дочь или не дочь», а вот если бы это был твой сын…, надо бы тебе Иван Семенович, поспешить, без препаратов, кислородного баллона, иии…, в общем, сегодня он уйдет! А ты тут!

— Почему?

— Онкология легких — довольно скоротечна, у него метастазы везде, где можно, проникли в позвоночник, он уже почти год не ходит, химию постоянно делали, но…, он уже и в сознание почти не приходит, все в бреду, боли непрестанные, если не будет анальгетиков, да и с их применением целая история — ужас короче! Бедная девочка… Кто она тебе, вроде бы отец у нее есть…

— По идее…, я думал дочь…

— Думал дочь при имеющемся отце?

— Моя пропала…, у моей части фаланга мизинчика нет…

— Не твоя, у Аленушки все на месте!.. — Ольга, услышав про «все на месте» подумала о другом и шутливо погрозила кулаком:

— Да я ж не об этом… — Все трое улыбнулись о своем… «Полторабатька» внезапно осознал, что, кажется, снова опаздывает, как и тогда почти двадцать лет назад, но спросил не об этом:

— Ребят, а что же с теми больными, которых эти ухари вытащили на кроватях на улицу — это ж просто ни в какие ворота…

— А им то что! Одни приказывают бездушно и цинично, другие выполняют… Скажи первые — расстрелять, вторые исполнят не задумываясь…

— Так там же не ходящие…

— Более того, за ними смогут приехать не раньше, чем через пару дней, двое из четверых, оставшихся на улице с Дальнего Востока — вояки, кстати, какие-то. А ты вообще молодчага, чесал, как заправский чиновник…

— Может и «чесал», а вот руки чесались…, как таких земля то носит! В натуре «бессмертными» они себя, что ли считают?…

Привезли в отделение полиции, местным было не до них — только, что поводили показательный рейд по проституткам, которых девать было некуда. Несколько особо одаренных и более всех остальных выглядевших опрятно и даже настолько со вкусом, что можно было предположить, что это дорогие элитные барышни, продававшие себя за дорого, попали сюда случайно.

Девушки, обособленно устроились на скамеечки, не подпуская к себе «пивных фей» и совершенно опущенных женщин, тихонько болтали о своем. Остальные горлопанили, кто песни, кто заводил полицейских болтовней и придуманными историями, особенно выделялась одна очень высокая, наголо бритая, с совершенно черными макияжем и маникюром. Совсем не похожая на проститутку и вообще ни на кого, она акцентировано, обращалась к каждому проходящему мимо:

— Слышь, мусорочек — милаш, посмотри на меня? Не бойся я тебя взглядом не обижу…, одари сигареточкой, и будет тебе счастье!.. — Мужчины в форме, услышав такое, чуть не отпрыгивали, но было видно — к этой особе относились по иному, в отличии от остальных. Все больше эта женщина, заинтересовывала Ольгу, водворенную в один с ней «обезьянник». Обоих не трогали даже вопросами — полицейские знали кто они, возможно ставили в один ряд. После следующего захода на очередную жертву, высокая лысая стройняшка, подмигнула доктору — тут же Демичева, будто обожглась об ее взгляд и все вспомнила:

— Вика?!

— Ну наконец-то, я уж думала не вспомните…

— Но…, но как ты здесь, что ты вообще тут делаешь с твоими образованиями, да и вообще ты же богатый человек?…

— Местами… и то и другое…

— Ты играешься или в серьез? Они ж…, эти, тебя все знают… я не верю, что можно вот так… Да и ты же…, у тебя ремисиия?

— Да кто его знает, что у меня? Я уже не сдавала анализы года три…

— Ты что! Это же…, так нельзя!.. — Виктория закурила, по жестам было видно прежнюю уверенность, галантность, важность, даже воспитанность и интеллект, глубоко спрятанные, теперь выставились наружу.

Неожиданная, для обоих, встреча, вернула Вику полностью в ее прежнее состояние, будто, кто-то незаметно включил неведомый тумблерок. Глотая, через чур, обильно выделяющуюся слюну, мешая ее с нескрываемой горькой слезой, нахлынувшие воспоминания, выдавили из женщины:

— «Нельзя», когда ты кому-то нужен… — Переведя дух, она всхлипывая, вытащила носовой платочек, и высморкавшись, продолжила:

— Нельзя, когда у тебя кто-то есть; нельзя когда нельзя и не имеешь права, когда знаешь и осознаешь смысл жизни…, а я… Нет больше ни мужа, ни ребенка… — Женщины сидели у самого края решеточки, с мужчинами их разъединяла только стена. Семен и Иван, по стечению обстоятельств, находясь совсем рядышком, все слышали.

— Я переболела, и все пошло своим чередом, так у меня была первая стадия, прыщ можно сказать, без метастаз — без болей, даже «химию», по началу делать не стали, потом, что-то пошло ни так…, ну вы помните, никто и не верил, что может быть рецидив, а он полоснул, грудь отрезали, потом вторая операция, потом еще несколько «химий» и вот…, неожиданно отпустило. Вот до сих пор все хорошо, но лучше бы было плохо!

— Волосы?

— Да волосы — это мелочь! Сначала, казалось: только бы не волосы, только бы не грудь, все, что угодно, только этого бы не лишиться…

— Но ресницы то твои…, брови?

— Неее…, сейчас и ресницы и брови — все настоящее…, когда-то было клееное, вспоминать страшно — на теле ни волоска! Но мужу…, он правда говорил, что нравилось, так и звал меня «Голышик», а потом у него и через несколько месяцев…, и у Никитки, вот…, тоже все это началось… Мне хоть бы что, а ему все хуже и хуже, я уж и работу забросила, и продала все, и из дома уже не выходило, а им все хуже и хуже. С дуру показалось, что нужно в платную онкологию: Израиль, Германия, конечно, всех вылизали, все было круто, мы почти поверили! Господи! Как мало нужно для счастья только тогда понимаешь! Вернулись и сразу у обоих рецидив, опять туда же на пол года, а там только денежки подавай, случайно узнала, что делают уже то, что не нужно было делать — муж расстроившись, потребовал вернуться в Россию, а раньше надо было! Здесь тоже врачи есть умницы, и команды есть прекрасные, но я опять все в платную, пятьсот евро в день за одного…, триста за другого, и уж металась, чего только не предлагали, и «химию» — то за дорого впятером делают, и МРТ * (мрт — это способ получения томографических медицинских изображений для исследования внутренних органов и тканей с использованием явления ядерного магнитного резонанса.) и ПЭТ [47]— радионуклидный томографический метод исследования внутренних органов человека или животного), и все то на руках носят, только как появлялись метастазы, так и продолжали. Только остановят, а они опять через месяц, короче у нас ремиссий больше двух месяцев и не было. Сначала, ушел Никитка, на этом фоне и Виталику поплохело совсем, я уж и все драгоценности продала, и машины, и квартиру выставила на продажу, потом дом, и вот же люди, я в эту клинику… обращаюсь, говорю им, мол, я же у вас несколько миллионов долларов оставила, ну должно же быть у вас хоть чуточку совести, а они мне знаешь что сказали?

— Бедненькая ты моя… откуда же?!.. — И совершенно наглым образом продолжают:

— У вас еще квартира есть, мы вам своего риелтора дадим, он все быстренько сделает… У них вся система отлажена, даже риелтор есть и сведения, что можно вынудить продать, что бы эти деньги себе взять… Я дура и приперлась с этим к Витальке, а он не знал, что я все продала, два дня пожил, а потом…, я уехала на день зачем-то…, приехала, а мне говорят, что он уже в морге… Ребенок то…, ребенок то…, ну в крайнем случае можно еще родить…, а вот мужа… — Виталика моего довели до…, застрелился он и записку оставил: «Родная, больше не могу терпеть эти боли, не могу оставить тебя без всего, ведь все равно издохну, а тебе жить, жить за нас обоих! Прости, любимая, я так больше не могу, будь они все прокляты! Прости, ты была для меня всем!»… — сделал одолжение, да для меня каждый день с ним, даже с таким, счастье было, а он, вот так… И чего мне нельзя теперь?!.. — Сталин напрягал слух, улавливал какие-то знакомые нотки в голосе, но никак не мог идентифицировать, кому бы они в прошлом могли принадлежать. Что-то близкое, знакомое, щекочущее в самом центре сердца, какое-то недоступное, но желанное, что хотел иметь когда-то, но сейчас вспомнить не мог:

— Сем, не знаешь кто это?

— Да что-то не пойму… Вика какая-то …, Ольга ее знает, а я…

— Вот и я… — Немного подумав и уже начиная ощущать слабость без укола, глубоко вдохнул и, воспользовавшись мыслью, показавшееся умной, громко назвал ее имя, в надежде, что она может вспомнить его:

— Вика!

— Кто…, кто это? Ты кто?… — И уже тише, теряя надежду и немного интерес, хотя история зацепила.

— Виктория, история ваша зацепила…

— Таких историй в нашей лиге, хоть отбавляй…

— И голос показался…

— Кому показался, а кому не кажется… Дядя Вань, ты что ли…

— Викуля! Не может быть!.. — Ну тут всполошились обе камеры, благо в каждой вместо четвертой стены, выходившей на дежурного, была решетка:

— Может! «Полторабатька»…, ты ж того…

— Не родился тот, у которого хотелка доросла до того, что бы «того»…

— Все такой же красавец, и силач, как и тогда?!.. — Ваня покраснев, погладил себя по лысине и шепнул Семену:

— Вот что мне сказать…, или не стоит…, дочь моего друга… уже большая — вот дочь и она…, наверное уже и влюбляться можно! Так только не стоит…

— А ты не говори, вот поднимем, тогда и скажешь…

— А мне сказали, что он не подъемный… Да ты что! Я не о том, она ж ребенок! — Новости от Семена окрылила надежду, потому ответ прозвучал чуть громче, и был услышан девчонками. Раздавшийся смех, дал понять, что тайны больше не существует…

— Ребенку этому уже за тридцать — для тебя в самый раз!

— Сема…, не груби…

— Хм…, посмотрим!.. — Вика, не выдержав паузы, начала первой:

— Ванечка… — можно я так…

— Да что ты, конечно — годам к ста, почти одногодки будем!

— Неужели ты теперь толстенький и лысенький, и… — Ваня расстроился немного, но быстро разулыбавшись, посмотрев на Гальперина, вообще не умеющего, кажется, впадать в уныние и будто изображающего зеркало, в котором отражался Сталин. Согнув руки в локтях, показывая, словно культурист бицепс, он плавно, будто под музыку, перевел так же сложенные руки, выставив их кулаками вперед, приставив согнутые локтевые суставы к паху, плавно размахивая ими в сторону, будто пританцовывая.

— Вик, я тоже того…, попал в лигу…, еще год назад — кровушка у меня поганая… — Не могу сказать, что происходило в душе этой несчастной женщины, но что-то переключившись с переживания о муже и сыне, перевелось на него, хоть и частично, но восстановив интерес к жизни, которая неожиданно может стать полезной:

— Ваня, ты себя береги, я от сюда освобожусь и займусь тобой… Денег нет прежних, но я что-нибудь придумаю…

— Ничего, у меня кое что есть…, знаешь, до сих пор твои глаза детские не могу забыть, ты вот еще ребенком была…

— Ваня, мне тогда уже почти пятнадцать было! Так что про детские — это не совсем верно…

— Это верно — женщина в тебе уже тогда была видна, я честно говоря, даже засматривался, но…

— Хм… ну это естественно, я ведь и правда хорошенькая была…, отец тогда говорил, что если бы женат не был, то точно бы меня дождался… Ваня, а я теперь лысая!

— Нет! У тебя была такая шевелюра…, но она отрастет?

— Да отрастет, если бриться перестану…

— Ты бреешь голову?! Обалдеть… А у меня вот нет…, хотя и обнадеживают…

— Не волнуйся о деньгах — найдем… Ты то еще в лиге?

— А мы навсегда в ней…, забыл?! У нас нет понятия выздоровления, у нас только ремиссия… А тебя не смущает, что я здесь, что я…

— Викуля, двадцать лет назад многое произошло. И отец твой погиб, и жена моя, и дочь…, меня ничего не смущает, и рад, что ты появилась! — Семен не удержался, и зарядил на ухо Сталину:

— Там что бабка старая? Если тебе 50, то ей…

— Это еще та история — ей тридцать пять сейчас…, тогда было пятнадцать…

— Но это ж ребенок…

— Сейчас или тогда?

— Да и тогда… Не, ну сейчас то…, на мой взгляд…, ладно, ладно молчу…

— Да тогда она мне, как дочь почти — она дочка близкого мне человека, так шутки ради, еще ребенком обещала выйти за меня замуж, а я обещал жениться на ней…

— Ааа…

— Мальчики, ну и чего шепчемся?

— Дааа… Да вот Семен утверждает, что по голосу ты сейчас-то не ребенок…

— Я сейчас никто, Иван Семенович… — Вышел дежурный по отделению полиции, объявивший, что если гомон не прекратиться, то все оставшееся время до утра, задержанные будут слушать гимн Российской Федерации, при чем без света…

Просто запомним новый встретившийся нам персонаж, в недалеком будущем он появится вновь!

***

Странно говорить о двух парах людей, оказавшихся в столь незавидном положении, как о признающих подобный ход событий вполне нормальным. Тем более, что два врача, в услугах которых нуждаются прямо сейчас сотни больных, не могут выполнять свои профессиональные обязанности, на что, конечно, водворившим их в камеру временно задержанных наплевать, а двое других, неожиданно встретившихся, после двадцати лет забвения, знакомые, когда-то, как ребенок и друг ее отца, но сегодня, наверняка воспринимающие друг друга по-другому, к тому же оба, перенесшие потери, онкологию, находящиеся в поиске смысла жизни. Но еще более странно, понимать, что это вполне реальная ситуация, допустимая сегодняшними обстоятельствами…

Никакие увещевания не доходили до разума офицеров, создавалось впечатления, что их спецзвания, какая-то фикция, напяленная на манекены, не в состоянии, что-либо решать. Какие-то инструкции, телефонограммы, указания, письменные, неофициальные, ведомственные, часто противоречащие и кодексам, и самой Конституции. Сюда прибавлялись свои собственные житейские неурядицы, неустроенность в жизни, часто кажущаяся, чем в действительности существующая, а то и просто, жажда поиметь денег.

Врачи усмехались над обоснованиями полицейских, ибо сами могли рассказать о своих передрягах, несправедливости, глупости, окружающих их обстоятельствах и спускаемых сверху бумаг, на которые не могли позволить себе отреагировать никак иначе, как использовать по назначению туалетной бумаги, хотя очень хотелось. Но много ли таких, отдающих себе отчет в том, что только не умные, бездушные, не профессиональные, занимающие кресла чиновников, люди, не в состоянии понять — болезнь действует по своим, только одной ей известным программе и законам, а скорее беззакониям, что и обязан учитывать, каждый, надевший на себе белый халат и назвавшийся доктором!..

— Ваня, да нам нужно в корне перестроить отношения «врач-пациент» и «врач-общество»!

Я сам очень долго не понимал, что болезнь одного человека — это боль, переживание, страдание, финансовые и комфортабельные потери, не только для него, но для его родных и близких — это тоже нужно учитывать! Именно на этом должна основываться вся медицина!.. Вот…, ну ты вряд ли слышал…, профессор Новиков Георгий Андреевич, есть такой…, вот светило, но сколько же можно пытаться достучаться до разума и сердец. Ну ведь вообще не возможно настроить мостики между нами и чиновничеством.

— Что-то мне поплохело… Сем, говори пожалуйста, не прерывайся, вот эта вот возрастающая во мне злоба — она как-то отвлекает от слабости и тошны… А делать что со всем этим?

— А ничего понемногу! Все! Все менять нужно! Ну представь, мы добивались выделения денег — государственное медучереждение, здание сыпалось, грибок, антисанитария, проверки приезжают, даже не заходят — знают, что все плохо, и не в наших силах изменить что-то. Средства меценатов боятся разрешить использовать, чуть что требуют обоснование, мол, где взяли — обоснуйте, что расходы эти не из казны, и что взяты именно на это. А если, все таки сделали хитростью на эти средства, приходят, все записывают, кладут на свои заслуги, а списываемые казенные средства в карман. Во…, один умник смог доказать нескольким комиссиям, что должен был вставить старые рамы в оконные проемы, так как новые с пластиковыми профилями вывалились, хотя ничего не вставлял, но просто все украл! Так вот. В общем, наконец-то мы добились — выделили на ремонт, закупку оборудования…, ну мы надеялись старую рухлядь советского, брежневского времени поменять на иностранного производства. Ждали полгода, в результате вместе шестидесяти миллионов рублей упало триста пятьдесят тысяч, и следом распоряжение отчитаться по освоению всей суммы. Чуть главврача не посадили! А он дядька был…, шашкой махал только так — рванул в Москву, думал, как раньше все по местам расставить…, угу…, только вернулся снятым с должности, теперь поставили вот этого!

— А он…

— Вот именно он вообще в онкологии ничего не понимает. Мы ему говорим, что нужны пластыри обезболивающие трансдермальной системы основанные на фентаниле, а он нам колите анальгин, так дешевле будет, а ума нет учесть, что разница в цене, сжирается поездкой медицинской сестры домой к неходячему пациенту, шприцом и так далее! Ему, видите ли, так удобнее отчитываться, читай — списывать себе в карман!

Мне вот запретил появляться в больнице однажды, целых три дня, а у меня пациенты, у них часа упустить нельзя… Знаешь почему?!

— Наверное, больницу украсть хотел, а ты бы не дал…

— Ну почти… Он как узнал, что из столицы едут, всех вызвал по одиночке и строго наказывал: «Если будут спрашивать, сколько вы получаете, говорите — 80000 тысяч рублей в месяц без премий! Народ аж в осадок выпадал, поняв, столько в ведомостях указывается на самом деле, сколько они должны получать, а им кукиш на постном масле, завернутый в двадцать пять — тридцать тысяч деревянных. Ну я ему и выдал, что я думаю по этому поводу и в особенности о нем самом…

— И он тебя не турнул?!

— А где он возьмет ревматолога-анестезиолога, к тому же онколога, нас всего раз, два и обчелся! Короче, запретил! Так страдали то больные, я уж не выдержал, попытался через КПП, охрана уперлась, ну я через забор — привык уже!.. А ты говоришь врачи! Да… среди нашего брата, всякий попадается, но это ж как везде!..

Ну понимаешь…, ух понесло меня! Понимаешь Вань, мы же не совсем хоспис, а точнее мы совсем не хоспис, мы стараемся не только учитывать, но и заставляем сосредоточиться пациентов и их родственников на самых радостных сторонах жизни и на ее смысле! Они ведь, то есть вы …, ну то есть вот онкологические, вы же смысл жизни забываете настоящий, прежний, тот что до болезни был! Не ваша это вина! Вам другой стези не оставляют. У вас мысли то о болячке, о надежде выздоровления, о поиске денег, возможностей, как добраться, а будут ли силы, что бы доехать, а соизволит ли доктор, а достаточным ли окажется уровень гемоглобина для химиотерапии, каждый из вас же видит — не слепой! и муки родственников, отрывающих последние крохи для покупки лекарств, взяток, и так далее. У меня бы от одной мысли, что мой недуг обонкротил и разорил моих близких, сделал их нищими, и все, ради того, чтобы я прожил еще пару-тройку месяцев, или от понимания того, что им последнее продать нужно, нож к собственной глотки поднялся и сам бы по ей полоснул, чтобы не допускать подобного! Я ж все равно сдохну, а им жить! Вот и суициды от этого, да и от отсутствия обезболов…! Е мое, морфия им жалко! Боятся они, что родственники наркотики продадут после смерти больного, да они их бесплатно другим, еще живым и нуждающимся отдают, потому что ценят и знают чужую жизнь, хотя это такие крохи, которые по сравнению с одной точкой распространения героина, о которой вся полиция знает, просто пылинка! Больные головы, неизлечимые, а главное уверенные, что минует их чаша сия — да хрен вам, хоть вы и «бессмертные», а черед каждого наступает! Каждого!

— Ну ты вообще…, если услышат…, теперь нас точно закатают по самое не балуйся… Хотя я вот поддерживаю…, знаешь, сидишь тут…, действительно в своем мирке, обо всем забыл, о своем переживаешь, а ведь ужас, что творится! И ведь безысход! Пусть сажают, я с тобой в одну упряжку легко пойду, не имей волнений!

— А я и так не пойду!

— Че так? Впадлу?

— Да неее…, затра, вот увидишь, на суд сам Явлинский…

— Ну это ты загнул, брат!

— Да не загнул…, он, пожалуй единственный, за эту тему крепко взялся, мы бы без него совсем пропали, а ведь, знаешь, как приятно, когда тебя не только бездейственно понимают или делают вид, а вот так вот, не ради праздного интереса интересуются что нужно…, а так, что готовы и помочь и дать! Ты им то-то и то-то…, и через день, даже больше просишь получаешь. Вот не поверишь, мы что только не делали — обыскались здание под центр паллиативной онкологии, везде кукиш, а вот к Явлинскому подались… — буквально вчера…, так вот вам дом…, вот вам транспорт, грузчики, ну и вааааще!

— Ну что дальше то?

— А! Нууу… Да нужно…, очень нужно налаживать диалог, говорить, кричать…, в конце концов, правильно и честно говорить о жизни и оставшемся времени, причем не только у больных — у всех!.. со всеми, со всеми, без исключения говорить, и прежде всего, с самими пациентами и с их родственниками, а чиновников, ну или в топку, либо в лазарет с онкологией с фальшивым диагнозом, что бы, сначала, на себе прочувствовали, а потом, смотришь и к другим проникнутся… — их же не изменить по-другому то!

— Неужели всех?

— Ну не всех, конечно, среди них тоже есть человечищи! Но в основном… — они об этом сами знают, не скрывают…, послушаешь их оправдания, мол, не оставалось другого выхода, как начинать… делать, как все…, и смешно становится!!! Некоторых нужно оставить, особенно среди не очень высоко сидящих, там много хороших людей и достаточно порядочных, соперживающих, даже помогающих… Ну тут же… Вот не мешали бы, палки в колеса не вставляли, а то шанс же у людей последний забирают, оставляют на пытки, мучения, на растущий уровень наркомании кивают, но при этом с ней и не борются, как продавали в моем подъезде, на третьем этаже героин, так и продают, уже третий год! Знают, полицейские ходят через день, а притон и наркотрафик все работают, мелкоту какую-то собирают и все! Посмотрели бы по статистике, сколько уходит от больных и их родственников наркосодержащих средств на продажу — увидели бы, что случаи единичны…, да я и не слышал о таком! так нет, на авось запретили, благодаря чему дохнут от боли тысячи, а им все нипочем!

Объясняешь им, что мы стараемся помочь людям тогда, когда бессильны методы лечения, направленные на само заболевание, то есть, когда остается только возможность борьбы только за улучшение качества оставшейся жизни… Мы же научную работу ведем, разрабатываем методики, ну например, регионарные методы обезболивания, различные методы блокад боли, включая пролонгированную перидуральную анестезию…

— Ты сейчас много умного, Сема, сказал, а кроме меня никого нет, потому никто тебя не понял…

— Ну, понимаешь, Вань, мы добиваемся такими методами, отсутствия обычных последствий, ну к примеру, ты ж знаешь, катеторы «портексовские»…, они у наших пациентов до полу года стоят, не вызывая никаких воспалений, мы ведь эти методы пропихиваем, проталкиваем, поверь это вообще не сложно, но какого-то…, ух, и слова то подобрать не могу поприличнее, почти везде делают по-другому! Ну вот почему не применять местные анестетики, вводя их через дозаторы, проводя катетеры под кожей, это ж риск развития воспаления в разы уменьшает?! А нейростимуляция спинного мозга, через специальные такие вот маленькие элекродики…, наши! наши Ваня — их в НИИ нейрохирургии им. Бурденко делают, не хуже забугорных, хотя не совсем такие, но вполне, зато за копейки!

Вот сам подумай…, и ведь мало кому есть дело до последствий «химии» той же… врачам то, между нами говоря: сделал, отстрелялся, а дальше, хоть лес расти! Вот недавно привезли мужика в сопорозном стоянии с возбуждением из-за боли. Помочь никто не мог — все отказались. Обалдеть, я первое, что спросил у родственников, в туалет по большому давно ли ходил? Две недели! Две недели Ваня, да в нем уже говна больше, чем кишок! Клизму сделали и все, в себя пришел, боль утихла. Ну это же просто! Такая же ерунда была с другим…, родственники в панике, а ты сам знаешь, прежде чем с ней справиться, с паникой с этой, нужно внимание человека обратить на ее причину и объяснить, что окружают его миллионы с таким же диагнозом, заставить вспомнить зачем ему жизнь дана Богом…, в общем у этого мочу спустили их мочевого пузырика и ожил!

— Ну вот это ты такой, а другие что…, что в них не так-то в докторах-то? Какие-то многие врачи не такие…, может, ошиблись при выборе профессии или ожидали миллионов от больных, а может быть, что в нас самих не так?! Они ж нашу лигу и нас в ней ненавидят, многие так и заявляют, мол, зачем приперлись, лучше идите гробик заказывайте, а медикаменты нечего на вас изводить, мол, все равно сдохните! Так все сдохнут то, рано или поздно, жизнь это вообще болезнь и боль сплошная!

— Да причины то разные, кто-то конечно, ошибся, кто-то пошел из-за денег, кто-то…, кто-то к себе отношения чиновников, начальства тупорылого и жадного не выдерживает и все на вашу голову сваливает и вас во всем винит, кого-то дома тоска и разрушение семьи слопало…, ну по разному, тут идея то еще вот в чем… Ну скажем, мы привыкли, нас так учили и наставляли, бороться с острой болью просто: сделал укольчик и порядок! Что такое хроническая боль понять сразу невозможно, да об этом то и подумать страшно — человек не может представить, из-за одного ужаса представления подобного, что значит болит постоянно и нестерпимо…, ведь бывает еще боль, которую терпеть можно, а тут — лучше смерть, чем она! Понимаешь?! Нам сами приходилось ломать себя психологически, «бить» себе же по рукам…, не спешить, как принято делать блокады и перидуральные анестезии. А ведь боль можно снять проще и с меньшими осложнениями! Понимаешь, у нас в министерстве то, как и везде — цифра глава всему! Онкологи как привыкли…, привыкли оперировать цифрами — что чиновники просят, то и даем, а какова цена этого излечения, какие страдания переносят больные — это вам не надо знать, достаточно, что знают сами больные! Вот этим, прежде всего, в забугорье и лучше, там подход именно такой, а нам словно специально не дают поменять!

Между прочем, паллиативный то подход он же хорош, да что там прекрасен, применим, даже спасителен…, е-мое, ну почему вот все мимо него?! Вот как помочь больным с запущенными формами сахарного диабета, когда боли эти нейропатические, просто не выносимы…, инсультные больные то же ведь в этом секторе и так далее? А вот мы знаем, но нам «зеленый свет» не дают, а теперь и вовсе гонят! Кстати, эти больные живут дольше онкологических, а значит, и мучаются больше, представляешь?!

Вот взять бы этих…, вот чтобы вот они поняли, какая боль, хоть примерно, переносится и вставить в одно место электрод…, да нет, как деньги увидят, забудут пожалуй

— Так может вставить и не вынимать?!

— Аааа… Я как подумаю, что она просто непереносимая, так мурашки по коже с бутылку 0,75 величиной — сейчас бы горлышко промочить!.. Ну вот, что бы понять, что за боль, Иван Семенович, ну вот попробуй следующее. Вот скула, нащупай точку на челюсти, да-да за последними зубками, на самом сгибе ее, вот нащупай мышцы, которые сжимают челюсти то твои…, ага теперь между нажимай пальцем, да сильнее, так поводи — там болевая точка..

— Ой… Ничего себе…

— Вот ее обычно используют акапунктурщики при зубной боли, массируют…, не не, ты надави сильно и держи.

— Да это невозможно, ничего себе боль-то какая… Такой и не было у меня никогда!

— А вот они постоянно под такой! Как ее терпеть? Никак, вот и вылетают в окна, как сбитые летчики! А вот сидит иной врач, держа в руках оное постановление от безмозглого чиновника, и выписывает раз в неделю, принесенному родственниками из дома лежачему, умирающему больному, несколько ампул, которых только на день с его болями и хватит, мол, больше нет и больше не положено, а сам глазиком мигает, мол, за отдельную плату все возможно, а иные и, правда, боятся, это ж можно лет на десять на нары загреметь по этим законам, а чиновникам все равно, они же или за границей, или в ЦКБ или еще где лечение проходят, а там для них обожаемых все есть и все бесплатно!

— Ну и чего делать? А закон, а суд, а президент, ааа…

— Ну ты то, вроде умный человек… Суд говоришь? Тут совсем недавно один суд замечальный, обратил внимание, как в нашем случае прокуратура, на здание детской больницы, опять таки онкологической. Детской, Ваня, детской!.. К суду близко, здание прекрасное, да вообще, что ехать двадцать минут до своей поликлиники, когда до этой всего-то, через дорогу перейти…

— Ииии?…

— Да… Общественность несколько месяцев боролась, родители организовали круглосуточный патруль и оборону, даже Явлинский приезжал, совестивил…, да видно, в другом месте это штуку искать у таких нужно. Пообещали, что все остается на месте, и в течении двух недель, запугав всех от врачей до родителей, забрали под себя…

— А детей, а клиника, ааа?…

— Это, друг мой… «А» — первая буква в алфавите! Кажется в этом алфавите эта «А» о существовании других не ведает!.. — Последние слова добаюкали Сталина, отключаясь, он вкатился в какой-то странный сон, даже не замечая неудобства ложа, забыв о странности своего сегодняшнего положения. Снился Явлинский, Хлыст, Семен, маленькая Викуля, несшие огромный плакат с надписью: «Не жизнь не равна, а ее обстоятельства различны для каждого! „Бесссертных“ под суд! Ване „Полторабатька“ — свободу!»…

Суд не состоялся, «яблочники» успели уладить все раньше, и скоро «взяли» на поруки всех троих, включая и Ивана, чему он порадовался, поскольку такое покровительство лишним не бывает. Вместе с радостью пришли и некоторые печальные моментики — денежки из портмоне почти все исчезли, поэтому пришлось в довольно обессиленном и болезненном состоянии добираться до дому на государственном транспорте, чего он не делал уже пару десятков лет, а ввалившись в свою квартиру, не обнаружил ни Хлыста, ни его признаков жизни за последние сутки.

Иван обладал хорошей зрительной памятью и привычкой напоследок, перед уходом, запоминать все в обстановке помещений до мелочей. Лежащие на своих местах все, без исключения, предметы, говорили о том, что последним, кто здесь находился, был он сам.

«Куда унесло Михалыча?! У него ж ни сил, ни лекарств, ничего…, хотя нет — деньги я ему всучил, на всякий случай. Ну вот, где этого следопыта искать? Надеюсь не в прокуратуре и не в следственном кабинете!». Ничего умнее не придумав, Сталин набрал номер телефона частного сыскаря:

— Вас приветствует автоответчик…

— Я тебя поприветсвую! Трубку бери или я тебе ее в ж… — Неожиданно голос автоответчика преобразился в знакомый:

— Ой-ёй, Иван Семенович, не думал, что вы уже на свободе…

— Не думал или не хотел?!

— Ну зачем же…

— Где мой болезный, вообще что в миру творится… Знаешь, хоть чего-нибудь?

— Как не знать! Конечно, знаю… Друг ваш… гм…, попросил его отвезти, сразу как вас того…, препроводили…, в общем, он попросил, я отвез на адрес к ребятам этим…

— Ты сейчас где?

— Нууу…

— Короче, у меня когда сможешь быть?! Этот лопух таблетки и обезболивающее забыл…

— Да минут десять, и я у вас… — Ваня понял, почему, зачем и куда отправился Хлыст. Хитрая лиса выведал и номер телефона детектива, и адрес дочери «Нечая», туда и рванул, предполагая, что легко ребятам не будет: «Только чем он им поможет, парню все равно, кто с ним, он в беспамятстве, сам Михалыч двух слов ясно сказать не в состоянии, да и передвигается только на каталке и на честном слове! Ну что за люди!..».

Уже в машине сыщика, он понял, что у Андрея другого выхода и не было, ведь Семен Гальперин констатировал, что Святополк и дня не проживет без искусственной поддержки и соответствующих медикаментов.

— Ты еще, что-нибудь сказать можешь?

— Да, Иван Семенович, все, в принципе быстро происходило. Вы уехали…

— Меня уехали…

— Ага, пардон, «вас уехали»…

— Это я уже сказал, дальше, дальше! Что Андрей, что ребята, где он, они, как?!

— До ребят мы добрались, я затащил Андрея Михайловича на этаж, позвонил в дверь…, долго не открывали, потом открыла девушка, Андрей Михайлович, как-то сразу представился, поинтересовался, что нужно Святополку Мстиславовичу, потом протянул мне деньги, попросив слетать в аптеку или куда угодно, за кислородными подушками…

— Иии?…

— Я привез три штуки, но в аптеке сказали, что это «мертвому припарка»…, но я и эти то еле нашел, их оказывается перезаправлять еще нужно…

— Потом?…

— А не знаю, что потом… — это вы уж сами поинтересуйтесь…, меня отпустили и я уехал…

— Людей там много…, ну взрослых, таких… знаешь важных, серьезных дядек с пистолетами?

— Ментов, что ли?

— Ну…

— Не… — с пистолетами никого…, я серьезнее вас я еще никого не встречал…

— Ну льстец…

— Да от куда там с пистолетами и серьезным, там всего однокомнатная квартира, большая правда… Да нет, там их трое…

Как раз подходя к лифту, Иван почувствовал облегчение, после принятия горсти таблеток:

— Наконец-то… — Позвонив в дверь, услышал чей-то голос за дверью:

— Это точно он — больше некому… Алена Александровна, открывайте… — Дверь открылась наполовину, в проеме мелькнуло приведение, будто иссохшее тело, тянувшее за собой, упирающуюся душу, не желавшую оставаться здесь. Иван, подумав, что это может быть только дочь «Нечая», пронизался весь от макушки до пяток состраданием, уже понимая, что вряд ли, это его ребенок. Он вспомнил некоторые черты лица самого авторитета, опознал их в видимых вчера на улице в лице девушки, печально улыбнулся тому, что и его дочь, должно быть, если жива, носит его.

Сталин вошел, пахнуло запахом рвоты и тухлятины:

— Вы что тут развели, дышать же не чем?! Андрюх, ты-то жив, или стух совсем…

— Что-то мне совсем плохо, даже пластырь не помогает. Вань, тут все плохо, мальчик ушел от нас, покинув и… все покинув — в лиге нашей на одного мученика меньше теперь… Слава Богу за все!..

— Как же так! Вот сволочи! Ну как так можно с людьми поступать?! Ну хочешь убить — убей, зачем же так мучить?!.. Давно?… — Все трое, плюс детектив, оказались в комнате. У кровати, рядом на стуле, сидела, словно проглотившая лом, молодая женщина, казалось, не дышавшая вовсе. Держа руку покойника в своей, она смотрела на него не отрываясь. Глаза молодого человека, прикрытые наполовину, слегка помутнели, так что было не понятно, слеп он или зряч, спит или умер… Обычно в комнате, где есть живые существа, чувствуется, какое-то движение воздуха, здесь, словно космический вакуум, воцарилась пустота. Ивану померещилось, что он в лодке, плывущей по реке Лета, рядом искалеченный долгим ожиданием и жизнью, сидящий в кресле — каталке Хорон, еле передвигающий обломком весла, в дверях сзади слышится дыхание трехглавого пса Цербера, охраняющего эти грустные пенаты.

Пробежавший холодок посередине спины, вывел «Полторабатька» из странного оцепенения, повернувшись, в каком-то холоде, объявшего всех присутствующий, и вздрогнув плечами, он прошептал Хлысту:

— Как это произошло?… — Михалыч, не меняя выражения лица, развернулся на своем драндулете, чуть пошумливая электронным приводом, и приглашая легким кивком головы следовать за ним обоим, оставя влюбленных наедине друг с другом. Уже на кухне, подъехав к окну, он налил в стакан воды из водяного фильтра, и запив, протянутые Сталиным таблетки, тихо заговорил тоном, сомневающегося человека, будто еще не поверил ни в произошедшее, ни себе самому:

— Мы приехали с… — Тут он кивнул на стоящего в дверях мужчину, кивнувшего в знак подтверждения и продолжил:

— Она открыла вся сияющая, будто он неожиданно выздоровел…, сияла вся! Ваня…, сияла от счастья — я таких людей счастливых в жизни не видел никогда! Сияет так и говорит: «Мы сегодня оба уйдем…, еще немного и этот мир покинем…» — я так и подумал, что сдвинулась, ну столько несчастья на нее… — да и улыбалась она, как-то вот, как должен улыбаться по-настоящему счастливый человек…, ну не может она быть такой! Не может! И все тут! Все, что для нее дорого, лежит сейчас бездыханным вот в той комнате и ее будто бы нет… — Иван, слушая, раздирал, нервничая упаковку от лекарств на миллионы кусочков, он настолько все представил явственно, что не знал, что бы предпринять, будто мальчик еще был жив, и его можно спасти, затем осознавая, что о нем заботиться поздно, задумывался о Алене: «Ёе то еще можно и нужно спасти, нужно вывести из этого состояния, она и правда, судя по своему состоянию, за ним идет ускоренными шагами!». Как бы отвечая, словно слыша его мысли, Хлыст продолжал в однотонье:

— Не нужно, Ваня, не нужно, она уже давно там, где он, ни уже давно слились, как сиамские близнецы, им друг без друга не жить было, поверь мне…, я только недавно понял, когда увидел, как ее взгляд провожал его отлетающую душу — такой тоски я не видел! Но она, тоска эта не такая, как…, она тосковала, как человек любящий, но не теряющий, знаешь, будто расстаются ненадолго…, как бывает, когда мать провожает своего сына в детский садик из-за калитки, предполагая безошибочно, что будет дальше… Вот эти вот переживания души Ярополка, не о себе, а о том, как же ей здесь будет тяжело эти…, думаю часы, которые покажутся ей веками… По ее взгляду было видно, как он ее поддерживает…, притом, что уже упокоился! Понимаешь ли ты, Ваня, о чем я… Они ведь уже в разных мирах, разных измерениях, а продолжают общаться, чувствуют друг друга…, что теперь они?!.. Даже я…, даже я прочувствовал!

— Я понял — все под впечатлением! Я тоже…, как-то не могу отделаться от мысли, что вот…, что хочется с ними, будто они, и Алёна, и Ярополк, еще живы, но уже там, и я их чувствую, и я за них спокоен и даже рад… Кажется я…. Меня обдало это счастье, но оно не земное, оно, от туда сюда придя, их обратно и сопроводило…, да и обдало меня, хоть я и опоздал… Теперь мне не страшно умирать!

— А мне и очень хочется…, с ними, с ними и я перестал переживать! Это…, это будто, ты очень виноват, но настолько боишься ответственности, непрощения, наказания какого-то, что находясь просто в отчаянии, понимаешь, что делать, но не можешь себя пересилить, и вдруг…, все приходит само собой…, и ответственности нет…, и ты прощен, и вместо наказания объяла тебя любовь неизмеримая — вот только-только ужас, страх и боль были, но схлынули… и свет их заместил, в котором все есть радостная и восторженная Истина… — есть и навсегда!.. — Они перестали говорить, одновременно опасаясь это делать, ощущая со страхом, как уходит это чувство, покидает их словно благодать, согрешившего неверной мыслью. Сталин шагнул в сторону комнаты, детектив шарахнулся от нее, Михалыч привстал на почти парализованных нога, и через несколько мгновений они втроем увидели в проем двери две светящиеся фигуры в сопровождении четырех других, вздымающихся сквозь материальное в очевидное.

Какое-то невероятное быстрое переживание, неспособное задержаться на земле, как разряженный газ, проникло в нутро каждого, обозначив, где находится не плотское сердце, а духовное, вдохнуло в душу крепостью теплости надежды, и оставив ее новой собственностью, умчалось вслед, слившимся в одно пятнышко, а затем ставшее лучиком, шестерым душам новообретенных раем и ангельских…

Две, совершенно восковые фигуры, отдаленно напоминающие искусно сделанные из воска, остались в комнате в тех же позах, которые я описывал недавно, никто не сможет, из потом побывавших здесь, объяснить устойчивые свежесть и аромат неведанных цветов, несколько дней стойко остававшихся в этой комнате, сменивших сейчас прежние запахи смерти и умирания.

Уже вечером услышал «Полторабатька» историю Святополка, не делающую честь ни врачам, бригаде скорой помощи, отказавшейся вчера ночью приезжать, хотя бы облегчить участь страдальца, в результате задыхавшегося в течении нескольких часов, и так и упокоившегося от недостатка кислорода и страшной боли, разделенной на двоих, а может быть на троих, вместе с Хлыстом.

Отец девочки, поставив ей условие: либо деньги и он, либо этот сдыхающий несчастный, разумеется — выбор был очевиден, и отец лишь издали наблюдая за происходящим, лишь однажды объявившись в больнице, но отнюдь не помощи ради, а напротив с требованием перестать помогать, предлагая любые деньги врачам, с чем и был изгнан с позором — именно после этого инцидента Марк Вайсман и узнал, кто отец Алены…

Случилось так, что этот, с позволения сказать, родитель, узнав к вечеру этого дня о смерти не только молодого человека, но и своего чада, не пожелал иметь отношения ни к чему, что должно последовать дальше. Все взял на себя Сталин, решивший пройти все круги этого ада собственно, вплоть до вскрытия, чтобы взглянуть своими глазами на убийцу, пытающего уничтожить и его самого…

НЕЧТО

«Теперь можно поразитьти низвергнуть эту душу, скорее дерзкую, чем сильную, и тем более немощную, что она полагалась на себя там, где должна была положиться на Тебя»

***

«Да не в себе найду жизнь свою: я плохо жил собой, смертью был я себе: в Тебе оживаю»

(Блаженный Августин Гиппонский «Исповедь»)

Патологоанатом, как космонавт, со знанием дела, совсем забыл, увлеченный своим рассказом об онкологических опухолях, о стоящем напротив него не просто человеке, а таком же онкологическим больным… В халате, фартуке, чепчике, скрывающем волосы, специальных очках, немного сдвинутой вниз маске, что бы можно было поднести к губам зажатую в хирургически защип, сигарету для очередной затяжки.

Сталин, решил не напоминать о своей болезни, но вытерпеть все до конца, ему казалось, что так он сможет быстрее победить, несмотря на все, живущий в нем страх от существующего внутри него организма, мерзгоко чужеродного тела, питающегося им и за счет него, без спроса, разрешения, будто не понимающего, что его появление, скорее всего, убьёт человека, прежде наиздевавшись вдоволь. Если быть честным, то его онкология не имела подобного — рак крови не имеет ни опухолей, не метастаз, но та же индивидуальность с теми же характеристиками врага, пришедшего его уничтожить, была присуща болезни.

— Эти мерзостные образования выглядят по-разному. Иван Семенович, если не ошибась…, они такой желеобразной консистенции, чаще в форме нервного овала… — Врач выкурил сигарету, и они подходошли к вскрываемому санитаром трупу покойника. Ивана сильно шатнуло, когда он понял, что это тело Ярополка:

— А его-то зачем?…

— Ну не мы правила придумывали, нужно выяснить причину… Вы в порядке?… — После кивка он продолжил:

— Вот… Вот это вот образование, видите, спасибо, Сереж, дальше я сам … — Санитар уступил место, сделав положенное. В указанном патологоанатомом месте, из общей массы выглядывало нечто мутно-молочного цвета, даже сейчас всем своим видом выражая ненависть к еще живым.

— Можно?

— Хм, ну если желаете… — это очень неприятно… — Сталин надел перчатку, подумав, сверху еще одну и затем еще пару. Прикосновение к опухоли, словно прострелило разрядом тока, что заставило отдернуть руку, но он усилием воли, все же прикоснулся к гладкой опухоли, упругой на ощупь, чем-то непонятным отзывающаяся изнутри. Неожиданно показалось, что, что-то внутри него встрепенулось, то ли подавшись навстречу, толи напротив, отскочив: «Наверное, такая же гадость!» — мелькнула неприятная мысль, вызвавшая тошнотные мурашки, проскочившие от паха к «солнечному сплетению». Доктор продолжал, с интересом наблюдая за гостем:

— Размеры варьируются от спецификации и от стадии — от 0,5 см до 20–30 см. В среднем, около 5—10 см. Опухоль прорастает в тело органа, в котором зародилась, соединяется с ним общей кровеносной системой, по которой пускает свои отщеплённые клетки. Те, с потоком крови разносятся по организму, иногда прикрепляясь к другим органам — так образуются метастазы. Они соединяются с опухолью тоненькими «нитями», отчего она приобретает вид осьминога… — Появившийся пару минут назад второй патологоанатом, видимо ученик профессора, занялся продолжением вскрытия, быстро орудуя скальпелем и еще, чем-то, вырезав саму опухоль, вытягивал тонкие ниточки, на конце которых оказывались небольшие, слегка ершистые овальца, складывая их на коже тела покойника, рядом со срезом:

— Это, так называемые «близкие метастазы». Есть ещё отдалённые метастазы, которые не соединены с опухолью и являются более опасными, потому что могут вырасти в отдельный, новый, самостоятельный рак. Опухоль питается органом, в котором выросла. В буквальном смысле, питается, на УЗИ можно услышать всасывающие толчкообразные звуки (УЗИ живого человека) — это звуки «питания» опухоли. Через соединённые метастазы, она так же получает питательные вещества, по канатикам. За счёт чего быстрее растёт. Вообще…, вы заметили, Иван Семенович…, опухоли сильно смахивают на пришельца из ужастика «Чужой» — так же поселяются в организме «хозяина», паразитируют на нём, питаясь им, часто прорываются наружу. Правда, это убивает «хозяина» и самого «чужого».

После смерти хозяина опухоль разлагается быстрее органов, поэтому мы стараемся ее удалить быстрее, чтобы она не испортила труп… — На этих словах «Полторабатька» совершенно отчетливо услышал этот противный звук, будто всасывающие толчки — начало тошнить, но он заставил себя сдержаться, не давая победить страху, ненависти, неприязни к этой твари. Ему захотелось сатисфакции и он поинтересовался через силу:

— А когда ее вырезают из живого тела, она испытывает боль?… — Доктор посмотрел с забавинкой на вопрошавшего:

— Конечно! Коллега, сделайте ка ей больно… — Второй, работающий над телом провел скальпелем несколько раз — Ивану показалось будто она взвыла и задрожала, от чего по телу пробежало теплое удовлетворение, удивившее его самого: «Аааа! Боишься, тварь?!», на деле это был довольно хорошо слышимый хруст, отзывающийся скрипом пилящей по живой кости пилы… Опухоль же была так же мертва, как и тело бывшего человека.

— Да, касаться её отвратительно даже в 10 перчатках, поэтому мы все таки, предпочитаем эту тварь подхватывать щипцами и поскорее скидывать в таз для биологических отходов, которые потом подлежат кремации… — «Тварь» в конце траектории в сторону бочки, сорвалась из щипцов и брякнулась своей очень даже ощутимой тяжестью на кафельный пол, Ваня ужаснулся увиденному дальше. Этот «осьминог», будто живое и разумное существо, начало шевелить отростками, будто выбирало наиболее удобное для лежание положение, нитки то растягивались, то собирались, изменяясь в толщине, и казалось, будто они старательно подтягиваются к нему, то ли готовятся к прыжку в его сторону, то ли просто пугая:

— Жутко! Гадина, как живая…

— Не-а…, мертвее мертвого человека, знаете, если касаться «живой» опухоли в живом человеке, она кажется инородным телом, будто чуть живой, вот зародышем каким-то, еще не ожившим, но имеющим, какую-то жизнь — до обморока жутко! Она пульсирует, так как соединена с кровеносной системой организма, она тёплая и ощущается отдельным, находящемся в, почти, состоянии анабиоза, каким-то безумно жутким, инопланетным организмом. Бррр… Но вот, как вы видите, и в мёртвом теле прикасаться к ней не менее жутко. Опухоль довольно тяжёлая, и она действительно не выглядит болезнью, а смотрится и воспринимается, как самостоятельный, совершенно чуждый нашему миру, организм… — Доктор скривил немного лицо, от неудовольствия и с интонацией недоумения, проговорил подчиненному:

— Валерий Михайлович, ну что вот так и будем наслаждаться этой барахтающейся мерзостью на полу, или изволим ее выбросить, куда ей и положено?!

— Простите, что-то я… — прямо, как удав меня зомбировала…

— Угу…, чем только, интересно? Ух уж эти любители мистики…, ладно, Иван Семенович, пройдемте дальше… — Иван, немного задержавшись, обернулся на вскрытые останки плоти Ярополка: «Нет! Нет и нет! Это уже не человек, стекляшка…, или нет — восковая кукла какая-то, как он до такого состояния дожил то… Ну вот, то что и хотел выяснить для себя, не может быть такая груда мяса самодостаточной, к ней должно быть приложено, что-то духовное, дух, душа, что-то, что было самой жизнью в этом теле…, что ли! Вот это мясо теперь гниет, но где то, что его одухотворяло, не телесное, не плотское, не видимое — душа…, душа и есть! Значит, живем, значит бессмертны! Вне сомнений! А болячка сдохнет, не заразив мою душу, потому, что зло, и так же конечно!».

Доктор не унимался:

Вы, наверное, хотите знать, как её обнаруживают? Ну, во-первых, при вскрытии сверяются со снимками КТ и МРТ, а во-вторых, зная, где основная опухоль, от неё потом «идут» по канатикам метастаз и так всё вырезают, часто с тем органом, в который она проросла…

***

Хлыст, совсем скрутился в коляске в ожидании «Полторабатька», тот возвращался из подворотни с задумчивым лицом. Подойдя в плотную, к будто бы любовавшемуся видами, открывавшимися с набережной, Михалычу:

— Ну что старина, как ты…, осталось, чем встряхнуть-то?

— На один разок то хватит… уйду я тоже скоро, Ваня…

— Ну это еще обосновать нужно…

— Я смерти не боюсь — это микроскопический промежуток времени, а дальше она — настоящая жизнь!..

— Ну перестань, Андрюх, мы с тобой еще…

— Нет, пора, нечего мне здесь задерживаться, а Богу хочу! Не знаю, как это сказать, как выразить…, но хочу — мочи нет! Только…, помнишь…

— Что именно?

— Помнишь отца Олега?

— Как же его забыть то… Нам же еще исповедоваться нужно обязательно… Вот сейчас сделаем задуманное и полным ходом…

— А ведь он еще жив!

— Так он же тогда уже совсем мумией был, а сейчас жив?…

— А вот никто не знает как…, даже слегка силенок поднабрал, даже проповедь из коляски читал! Хотя все такой же тяжелый… добраться бы до него…, но я то не смогу…

— Да хорош, Андрюх…

— Помолчи, прошу тебя — знаю, что говорю! Ты меня и правда…, сейчас вот поговорим с этим негодяем, и ты меня в церковь, чувствую сегодня отойду…

— Михалыч!..

— Не перебивай, я же тебе не лекцию читаю. Так вот, ты все же обещай мне, что доедешь до батюшки…, и все, как на духу и обо мне и свое, ну тут как посчитаешь… — мне-то вот не рассказал, а ему-то поведай… Это, конечно, если я не успею сегодня…

— Слово даю…, во-первых, все успеем, а во-вторых…, и сейчас…, сейчас не до нежностей, отработаем и тебе покаюсь, пока в церковь везти тебя буду…

— Ну и славненько! Что у нас с клиентом-то…

— Да пока не пойму… Там в квартире три человека, кого-то ждут, «Нечай» на каталке и два быка с ним комолых «Сандаль» и «Лапоть», нашел себе охранников, вот и хромает!.. Ну что, родня моя ментовская, может на «скачек» возьмем?

— А не завалят?

— Так мы и так вроде бы приговоренные…

— Так не исповедавшиеся, может быть, сначала, в церковь?

— Если сначала в церковь, то к «Нечаю»…, значит никогда…

— Тогда «скачек» [48]…, поехали, так и пойдем я думаю…

— Не переживай, братух…

— «Братух»?! Ни чего себе!

— Ну а то! Я все продумал… — Через три минуты, в квартире, куда заехал на несколько часов «Нечай», раздался звонок:

— Ну в натуре запарили эти черти, как ты появляешься, здесь, бать, так всех тянет…, че им офиса не хватает?!..

— Терпение, «Сандаль», нужно интерес к себе поддерживать…, посмотри лучше, кто там, сразу не открывай… — Это была единственная недвижимость, записанная на Александра Нечаева, появляясь здесь, он надеялся, что тем самым дает понять всем, что ничего не боится. Вернувшись, мужчина огромного роста, и такого же веса, несколько смущаясь, произнес:

— Там какой-то следователь…

— Чего несешь-то?

— Да бывший…, типа Хлыст, говорит тебя знает, говорит, что скоро типа приберется (упокоится) — хочет тебе, что-то о «Полторабатька» накидать по-быстрому, и че-то просит взамен…

— А чего ему нужно?… — Бык опять ушел, вернувшись улыбающимся:

— Говорит, что-нибудь обезбаливающее, в натуре там скрутило его…

— Хорошо… Один он?…

— Ну да… На коляске…

— Давай его сюда… Посмотрим с чем пожаловал… У него точно припасено многое, может еще чего за марафет [49]и выдаст… У них онкологических страсть какие боли… — Тут он не врет!

В коридоре послышалась, какая-то возня, затем выстрел, и тишина. Авторитет, было рванулся рукой под подушку, но получив сильный удар по голове, прилетевшим от куда ни возьмись, журнальным столиком, утихомирился.

Очнувшись, привязанным наглухо спиной к тяжелой скамье, увидел перед собой недобро глядящего на него болезненного вида, совершенно лысого, полноватого человека, чем-то похожего, на когда-то мощного «Полторабатька» и сидящего в кресле — каталке совсем высохшего, сильно воняющего, почти неподвижного инвалида с выцветшей «занавесочкой» на лице, подвешенной сразу ниже глаз. Этот сидящий, двумя руками, опирающимися на колени, держал здоровенный пистолет со взведенным курком, так, что ствол с огромной дыркой, то и дело маячил в метре от его головы.

Сейчас «Нечаю» сложно было сказать, что его больше всего не устраивало: эта двоица из двух «нечто», его положение, привязанного к скамье, или это черное отверстие, направленная прямо на его лоб:

— Ну здравствуй Саня!.. — Это был голос Сталина, испугавший его действительно. Сразу всполыхнули из памяти его жена и дочь, неприязнь и надменность к этой личности, заместилась ненавистью и страхом, которые он быстро победил в себе:

— Хм… Неужто сам пожаловал? А это урод из цирка… — кого это ты привел?

— Так он представился твоей братве, кстати, ломанувшейся с дикой скоростью мимо нас… Куда это они, не знаешь? Наверное, ты им не платишь совсем?

— Они вернутся…, всегда возвращаются минут через тридцать с целой армией… не жильцы вы оба!

— Хе хе хе, ну тут ты не удачно пошутил — в самую точку…, Михалыч меня еще сегодня с утра об этом предупредил. Слушай внимательно: мне нет дела до твоих извращений. Раньше бы пристрелил, сейчас… — сейчас понимаю, что Господь сам все устроит. Два вопроса и мы пошли…

— Заинтриговал…

— Где моя дочь? Иии…, хотя, где у тебя черный выход я сам знаю..

— Ну и где же?

— Я знаю твою любимую книгу…

— Да ну…

— «Буратино»…

— Это моя детская погремуха…, и что с того?

— Очаг на стене — за ним и тайник… — Иван быстренько пробежал по квартире, в спальне, наказав бывшему следователю докончить допрос, сам же, поскольку мог передвигаться, решил осмотреть отход. Картина с изображенным на ней очагом и правда висела в старой раме.

Реакция любого скептика на огонь горящий в сказочном камине, заключалась бы во фразе: «Вот скупердяй, мог бы настоящий поставить!». Вернувшись к говорящим, «Полторабатька» подошел ко второму вопросу по-иному, более подробно:

— Послушай «Нечай», а ключик то золотой где?

— У Карабаса Барабаса на бороде…

— Угу… Понял… А ты юморной… — Взяв столовый нож, Ваня подошел к привязанному ко скамье, и одним движением вспорол портки, затем исподнее, и острием поддев цепочку висящую на поясе, с силой дернул. Цепь разорвалась, ключ вылетел, а с ним и еще целая связка…

— Уууу…, и что это у нас за паровоз с вагонами? Давай говори, чем меньше у нас времени, тем ближе ты к смерти…

— Но ты же вроде бы…

— Я сказал и повторю, если ты скажешь нужное, то будешь жить — Господь тебе Судия!..

— Дааа…, ну ты я знаю…, человек слова…

— Быстрее, время кончается, а мой друг нетерпелив…

— Ну ладно, мусору не сказал, тебе скажу. Моя жена умерла и я сдал твою малолетку в детский дом…, ну ты знаешь, в тот, который я содержу…, к ней хорошо относились…, пока не перевели в другой, что там было мне не важно…, я ее пальцем не тронул…, сам знаешь — я мальчиков люблю…

— Твоя дочь…

— Я знаю… — это не твое дело…

— Какой детский дом был следующий?

— Понятие не имею… Все?… — Иван снова вышел с ключами… Один из связки подошел к двери черного хода, открыв ее, он быстро спустился вниз, там была еще одна, попробовав все по очереди оставшиеся ключи, нашел нужный, повернул несколько раз. Дверь приоткрылась, оголив щелью неизвестный двор, из которой был только один проход, через арку. Заподозрив ловушку, мужчина, проверил арку, посмотрев сквозь ворота на улицу, куда она выходила. Ворота были толстенной решеткой, не имевшую даже замка — точно ловушка! На одной воротине и на стене, к которой она примыкала, стояли довольно новые «гирконы», с отходящих от них проводами, как бывает на сигнализации. Устройство работали на размыкание, которое что-то инициировало, либо срабатывающую сигнализацию, либо…

В арке стояла старая бочка с крышкой, к которой и тянулись, не аккуратно спрятанные провода, заглянув в нее, Иван отшатнулся, увидев несколько брусочков, завернутых в промасленную бумагу с вставленными взрывателями и проводками к какой-то коробочке, накрыв их тряпкой, как это было до этого, вернулся, и осмотрел дворик более подробно, обнаружив еще одну, совсем старую дверь в дом, обитую проржавленным насквозь железом. Она тоже открылась, дальше был длинный коридор, ведущий в сквозной «проходняк», выходящий на другую улицу: «Вот скотина! Думаешь мы попадемся — да я преподавал там, где ты учился!». Не закрывая двери, «Полторабатька» вернулся за Хлыстом, тот уже начал нервничать, поскольку в дверь кто-то ломился.

— Ваня, что делаем, вроде бы все узнали…

— Что делаем… — Сталин подумал об оставшихся двух ключах, предположил, что эти могут открывать сундуки с сокровищами, но сплюнув, понял, что времени не осталось, и неожиданно резко для Михалыча, рявкнул:

— Валим, пока при памяти!.. — После первого слова раздался выстрел, Иван отпрыгнул к стене, полагая, что это из коридора, но там, как раз замолчали, а вот «Нечай» озяб, уронив обе руки к полу:

— Ты чо натворил, рожа мусорская?! Ты завалил…

— Вань…, ну ты ж сказал «валим», я и… того…

— Оооо… — послал Бог «подельничка»… Я же ему слово дал…

— Но я то не давал…

— Ну так-то даааа… От молодец, аккурат в лоб!.. — Во входную дверь начали бить ломами, и времени уже не оставалось. Сталин схватил коляску и что есть мочи повез Хлыста к «очагу». Пролетев все двери, он закрывал каждую, выскочив наружу, юркнул не в подворотню, а в дверь, захлопнув ее так же, как и все остальные. Подойдя, тяжело дыша, к выходу из подъезда, сначала, вышел сам, огляделся вокруг — все тихо. Вернувшись за Андреем, обнаружил его без сознания…

Через несколько минут такси везло двоих сосредоточенно нахмуренных и молчавших мужчин в сторону одного из самых известных храмов города, о котором полгода назад говорил отец Олег. За два квартала машина притормозила. Таксист помог, вытащить из багажника коляску и посадить в нее совсем потерявшего вес, бывшего следователя, а теперь, человека восстановившего справедливость весьма оригинальным образом…

У храма раскинулось озерцо, рядом с дорожкой стояла скамейка, почем-то потянуло к ней. Иван присел, чувствуя у обоих острую необходимость прежде вхождения в храм, выговориться.

Оба сидели друг рядом с другом, глядя на водную гладь, вслушиваясь в мысли соседа — Сталин на скамье, Хлыст на кресле — каталке. Тяжелый предстоящий разговор нагнетал в груди давление, пока не нашедшее выхода. Постепенно звуки внешнего мира сузились до концентрации на дыхании друг друга, а все внешнее воплотилось в плоскости поверхности водоема. Теперь существовали только двое, неожиданно осознавшие необходимость начала исповеди друг пере другом.

— Андрюх, ты ж мент…, ну и как ты перешагнул-то?… — С себя начать было сложно, Иван искал, хотя бы толчка. Хотя сказать, что его не интересовал вопрос, каким образом Андрей переступил непреодолимую для него грань, было бы неверным. Хлыст тоже испытывал необходимость высказаться, но вторым, потому парировал:

— Сначала расскажи о себе…

— Да что рассказывать-то… — Ну слово дано было, значит нужно выполнять. Часть дороги, минут десять, «Полтрабатька» рассказавал о себе, уже никак о «Полторабатьке», а об «Ангеле», бывшем, когда-то на слуху загадочном персонаже, якобы исполнявшем специфические заказы, поступавшие от родителей, дети, которых пострадали от насильников и педофилов. Конечно, это была наполовину легенда, хотя эта «погремуха» принадлежала именно Ивану. Сталин убивал не только маньяков и насильников, в списке отправленных им на тот свет, были разные персонажи, в том числе и бандиты, и бизнесмены, и чиновники — этих людей он не знал, но был уверен, что без греха, среди них не было — просто мишени…

— Ну, теперь твоя очередь, если ты, конечно, не в шоке и говорить можешь…

— Почему-то я так и знал, в смысле недавно начал догадываться…, хотя вот «Ангелом» ты меня удивил, я был уверен, что это миф! Да и сейчас-то не до конца верю… Яяя…, вот сейчас…, знаешь, вот смотрел я на этого «Нечая», ну вот сколько раз он уходил от ответственности, вот смотрел я на него…, он же на десять пожизненных наворотил! А деньги…, какие он деньжищи отдавал, что бы откупиться! Он же половину наших скупил…, и вот смотрел я на него и вспоминал… Соберешь на него несколько томов «доказухи», а он даже до суда не доходит, вот разве это закон?! Разве так должно быть…, смотрел и думал, вот если знаешь ты что виноват человек и доказал это…, вот что делать?! Почему я не имею право, зная, что его отпустят, не исполнить приговор, которого он достоин?! Вот других же судят! Может быть, они и откупились бы, но нет у них денег или там еще что не срослось…, ну вот почему такая несправедливость?! Я ведь себя в этом винил, мол, значит, собрал доказательства, факты, свидетелей не должным образом, так сказать не убедившие закон…, а вот сейчас смотрел и вот подумал: «Ведь уйду скоро, Вань, а он останется…, и будет продолжать, ну где здесь справедливость?! А я всегда мечтал испытать это торжество справедливости, да только собирал, доказывал, расследовал, а делали или не делали дальнейшую работу другие, может быть от того ни разу и почувствовал, что бы, вот, сам начал, сам продолжил, сам до конца довел!»… И вот представляешь, как только эта мысль закончилась, ты будто специально и скомандовал «валим»…, ну и само все…

— Зажег ты, Андрюх, зажёг и меня, сейчас, а я ведь правда, собирался ему жизнь оставить… И вот еще…, вот такая вот мысль…, я, извини напрямую — а вот я в твоих глазах то теперь, должно быть, как и «Нечай»! я же тоже ушел от справедливости, хотя натворил то не меньше! Ну вот если ты хотел так справедливости, теперь добился ее, ведь я же должен быть следующий! Разве нет?

— Аналогия — вещь неблагодарная…, параллели, конечно, есть, но знак «равно» между вами ставить, все равно что признать одним животным волка и шакала. Ты…, дааа…, ну что сказать…, смешанные у меня теперь чувства, но вот знаешь, ну нет такого желания, как с «Нечаем», ну вот не хочу я в тебя пистолет этот вот разрядить — нет и все! Господь тебе второй шанс дал, а я кто, что бы по-другому решать?! А у «Нечая»…, он ведь до конца жизни, сколько бы ему шансов не дали, ни одним бы не воспользовался! А и потом…, у него мотивация простая — нажива и ничего больше, а у тебя…, тут все гораздо сложнее, так что…, дорогой мой, ради Бога не потеряй этот шанс!..

Сзади неожиданно послышался легкий нарочитый звук кашля… Оба резко обернулись, увидев батюшку с большой, с проседью, кудрявой бородой. Улыбаясь, немного странно, он поклонился и низким таким голосом расставляя акцент на каждом слове, произнес:

— Ну что, рабы Божии, протягивайте руки… — Оба, каждый по силам своим, протянули две руки, как протягивают их по «одевание» наручников.

— Нет, нет — правую ладонь поверх левой, вверх, вверх ладонями — благословлю… Почему то жду я вас… Во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… Ну пошли, пошли, исповедую вас, раз такое уже услышал… И не бойтесь — людей надо бояться злых, а не Бога Слова… — Первым, уже зайдя в большой светлый храм, исповедовался Хлыст. Чтобы его понимать, священнику пришлось совсем низко наклониться к болящему. Бывший следователь говорил не останавливаясь, изредка отвечая на вопросы, в конце вынул из кармана спинки сидения пакет с коробочкой, что-то сказал, опустив взгляд в пол…

«Полторабатька» некоторое время наблюдал, присев на пуфик у окна, подумывая: «Наверное» и из сказанного на улице, мало чего понял, а если и понял, что ж тут страшного-то…» — мысли эти текли без сопровождения опасений и сомнений, пока не прервались вбежавшим служкой. Отче махнул рукой, мол, исчезни, тот был настойчив:

— Владыко!.. — Обращение это никем не воспринялось должным образом, скорее, как должное, ибо оба: и исповедающийся, и готовящийся пребывали под влиянием почти благодати, которой иногда награждает Господь кающихся. Монашек же не унимался:

— Там теракт…, вы сами просили, если что, сразу к вам, правда, какую-то подворотню взорвали… — Священник махнул рукой, повторив жест, Иван, встрепенулся, выпав из охватившего его благоговения, с грустинкой улыбнулся в кулак, понимая, о чем идет речь. Быстро проскользнули, наполненные гордыней мысли о своем превосходстве и уме: «Идиоты, наконец-то обнаружили своего хозяина с дыркой в башке, а затем за нами рванули, только не в дверь с жестью, а в ворота без замка, вот и рвануло!» — но быстро промелькнув, они вытиснились, скорбью, рожденной утренними словами Андрея об уверенности сегодняшней собственной кончины. Гордыня прогналась светом, вновь пришедшего покаяния, теплость его тронула и сердце: «Господи, помилуй мя грешного, что ждал этого, а не молил тебя о милости к ним»…

Батюшка накинул епитрахиль на голову раба Божиего Андрея, куда-то сразу исчез, появившись через минуту (входил в алтарь за Святыми Дарами), подозвал Ивана, приказным тоном сказал держать тряпочку у рта исповедовавшегося, а сам причастил уже совсем обессилившего Андрея Михайловича Хлыста. Сталин застыл, не зная, что делать дальше, на что батюшка покачал головой и сдержанно произнес:

— Оботри ему губы… — Иван подумал было, что давая Святое Причастие, отче, вложил ложечку с ним куда-то под занавесочку на лице, обтереть же так не получится и придется открыть страшную дыру, зияющую на треть лица, которая наверняка испугает отче:

— Отче, но там… — В ответ тот покачал головой, на что Сталин сразу понял — он все знает, да и запах, заживо разлагающего мыса, должно быть был нестерпим для находящегося совсем рядом, однако и тени смущения не было видно.

— Делай, не гневи Господа… — При виде раны ни один мускул на лице священника не дернулся, но глаза…, взгляд его изверг мучительное выражение сострадающего человека, как это бывает у обычных людей в отношения любимых ими близких родственников с примесью понимания и своего горя:

— Господи, прими душу раба твоего Андрея, да будет сия исповедь и сие Причастие ему во спасение! Аминь.

***

«Полторабатька» совершенно оглушенный, каким-то неописуемым, почти восторгом, от не столько увиденного, сколько прочувствованного расставания тела с душой, как раз в момент, почти сразу после принятия Святых Тайн Господних, что не мог ответить уже несколько минут на вопросы настоятеля храма. Лишь только после прошибшего все тело обильного потоотделения, сопровождавшегося, будто возвращающим, посредством восстанавливающегося кровотока его тела к полной жизни, как бывает, после восстановления кровотока в онемевшей руке или ноге, после смены неудобного положения на более комфортное, он расслышав голос настоятеля, ответил:

— Да, да…, яяя родственник… и больше никого у него…

— Вам помочь…, ведь, что нужно сделать с телом, отпевать необходимо…

— А у вас можно…

— Так и сделаем, веди совершенно чистым отошел, причастившись — Господь далеко не каждому такое дарует!.. — Отче отошел и вернулся минут через двадцать, с какими-то людьми:

— Сейчас в морг, сын мой, помогите им оформить документы, ведь не фамилии, ничего не известно…, потом его вернут к нам, не хотите тоже почитать Псалтырь?…

Около часа последующие после упокоения Хлыста совсем вылетели из жизни, будто осиротевшего Сталина. Он сидел у самого притвора, и не отрываясь смотрел на опустевшую кресло-каталку и никак не мог ни осознать, ни привыкнуть, что она не несет в себе больное измученное тело человека, ставшего ему за эти месяцы, совсем родственником. «Его больше не будет рядом! И я следом…» — отче неслышно подошел сбоку, тронул за плечо, и пошел в сторону алтаря, следом отправился и Иван.

Некоторое время оба молчали, глядя на то место, где недавно, что-то бубнил ушедший, потом «Полторабатька» взглянув на отче, произнес, не очень твердо:

— Но ведь так не уходят…, так дальше живут…, я же чувствую — он будто еще здесь, с нами…, я чувствую…, мне, яяя…, я даже не знаю, что…

— Господь перед тобой, Он ждет…, я только «почтальон», представь, что ты на Страшном Суде, но не вздумай оправдываться или сваливать свою вину на других, Его интересуешь сейчас только ты во все время твоей жизни… — Иван смотрел на покоящиеся перед ним на амвоне распятие и Евангелие, чего-то или Кого-то не хватало. Силясь отбиться от огромной массы помыслов, почему-то именно сейчас с грохотом, изо всех сил старающихся пробиться к его разуму, отвлечь от происходящего, от этой минуты, оторвать от переживаний, произошедшего с ним за последние два часа, связанные с печалью о потере ли друга, или напротив, радости за окончания его мучений, этой ощутимой, будто наяву свежести и очарования близости мира, куда Андрей перешел, теперь кажущейся, уже чем-то надуманным, хотя и вполне реальным. Боясь отпустить от себя эти теплые, какие-то облегчающие все его опасения, пронизывающие нити, потустороннего мира, он интуитивно рылся в известных ему по ничтожному своему духовному опыту, познаниях, ища причины, ради которых это состояние может остаться более долгое время.

Все духовное почти сразу сбивалось на материальное, взять силой, купить, отобрать, не отпустить от себя — кроме, совершенно не подходящих, насилия и выкупа нечего было предложить, но на этой грани его сиюминутного нахождение, все грязное исподнее сбрасывалось само собой, оставляя одну фразу, звучащую сильнее и настойчивее остальных: «Чем выкупишь ты спасение души своей у Господа своего?!». Сквозь всю эту суету, ранее никогда не осознаваемую, проник голос настоятеля храма, словно разобравшего и прочитавшего весь сумбур этих столкновений в уме «Полторабатька»:

— Раскаянием, покаянием, выраженными в исповеди Единому Господу, в намерениях, угодных Ему, стремлении искупления, кладезь бесконечный и единственный, от куда принимает Спаситель у любой души выкуп за содеянное. Нет ничего, чтобы не простилось, нет ничего, чтобы Бог не желал услышать раскаянным…, Он пред тобой, все, что сейчас между вами — происходящее в голове твоей, не что иное, как последние попытки враждующего духа злобы, отвлечь тебя от этого шага… — От бессилия, в осознанности своей слабости даже сейчас, когда ничто, казалось бы, не мешало пролить по себе и своей в полной мере ощутимой нищеты духовной, слезы, стоял он в раскаянности и растерянности, не зная, как высказать, все скопившееся, перед пробкой обрушившихся на его прекрасных идей, неожиданно раскрываемых смыслов, путей решения многого, варианты помощи другим страждущим, похвала его перед собой же, совершенно заслуженная на первый взгляд, даже каких-то его заслуг, казавшихся теперь очевидными, даже перед Богом, все это застилало главное — рвущийся из него поток покаяния. Все это неожиданное противоборствовало сейчас истинному, такое прекрасное и соблазняющее, остановило эту реку грязи сделанного им за всю жизнь, уже начинающую то застывать, то размываться и размешиваться этими соблазнами, не стоящими на месте, уничижая и остужая потуги раскаяния, замещая его оправданиями, в чем чувствовалось неправедная рука сына лжи и разврата.

Неожиданно ему стало жутко и стыдно от необходимости говорить, описывая перед чужим совершенно человеком многие и многие деяния свои, следом появилась, кажущаяся спасительной, мысль, мол, Господь знает каждого, Он и так ведает, что ты сделал, извиниться можно и не здесь, и без этого человека в рясе, ты же знаешь, что сказать и как — не можешь не знать! Иначе, как такой умный человек выкрутился из всего, что желало ему погибели и смерти, разве… Именно здесь он почувствовал чрезмерную настойчивость, при чем явно не своих мыслей, которые нравились, подающемуся этому искушению разуму. Но устремленность последнего навстречу соблазнам, явно противоречащим недавно произошедшему в храме, да и с самим Иваном, столкнувшись с Живым источником Истины уступила прежнему состоянию, и как не сладостна была песня, начинающих расцветать тщеславия и воспрявшей гордыни, но резкое и неожиданное сомнение в правильности представления себя, как бы со стороны, совсем не падшим, но возгордившимся, пред смиренным ликом Спасителя, вызвали совершенно животный страх — Божий.

Отче своевременно подтолкнул:

— Изрыгни змия злобы и обмана, что на душе, то и в намерениях… — О страхе этом и начал раб Божий Иван, и ужас объял его с страхе либо что-то забыть, либо начав, не успеть закончить…

Третий час стоял отче чуть в стороне от исповедующегося, в удивлении думая о милосердии Бога, давшего такое раскаяние этому страшному человеку, одновременно совершенно ребенку неразумному, непонимающему, совершенно растерянному. Читая про себя «Иисусову молитовку», настойчиво убеждая и себя, и Господа в том, что он слуга Божий еще хуже, еще страшнее, не умеет так вот раскрыться, с жаром и уничижением хлестая себя бичом исповеди, но имеет даров более бесчисленное количество, чего не зная и не умея воплотить, зарывает в опасении потери, именно так и теряя и собирая на свою голову угли осуждения Страшного Суда.

Читателя удивит такое мнение священника в отношении себя, но стоит ли удивляться честному мнению о себе, человека с самого детства полюбившего Господа, держащего перед собой скрежали Завета с заповедями, понимающего слабости свою и человечества в целом и частном, перед искушениями в своем не совершенстве, без которых не в состоянии существовать ни одни житель земли. Разумеется, сравнивать этих двух людей, все равно, что пытаться найти общее в нефтяной жиже и родниковой воде, но он не смел сравнивать, осуждать, но удивлялся глубине и мощи исповеди, ибо понимал: возвращение заблудшей раскаивающейся овцы в стадо, гораздо важнее присутствия девяносто девяти праведников. К тому же для взывания к Богу с самой глубины бездны падения человеческого, чего настоятель знать просто не мог на собственном опыте, казалось ему подвигом несравненно более великим, чем раскаяние его собственное за свои грехи.

Пусть перед Богом каждые грех равен, а Его любовь к каждому грешнику одинаково бесконечна, но благодарен больше тот, кому больше прощено, и кому больше прощено, тому более других дано Спасителем. Слушая Ивана, Владыко Маркелл изумлялся огромности этого дара, милости Господа, прощающего, сначала, одного, теперь другого.

Священник воспринимал происходящее и милостью по отношению к себе, ведь что это, как возможность стать очевидцем невероятного чуда, данного именно ему! С трепетом воспринимая и с опасением моля о том, что бы смог он, слуга Божий, воздать своему Спасителю за эту милость сторицей, взывая, уже не находя слов, придуманных человеком, но единственно краткими славословиями, он, все таки, задумывался — почему именно ему выпала такая честь и радовался понимая, что грядут с этим новые испытания…

Чем дольше говорил исповедующийся, тем отчаяннее себя чувствовал священник, понимая, что вот такой вот человек падший о самых глубин мерзости греховной, способен в одночасье взлететь, поднятым со дна этой страшной пропасти милостью и прощением Спасителя, в то время, как он и на одну ступень вверх шаг сделать не в состоянии. Свои жгучие слезы раскаяния потекли из глаз этого невероятно чистого сердцем человека, давно разучившегося гордиться и тщеславиться, хотя и гневлив был чрезвычайно, были приняты Сталиным за сопереживание и отчаяние о его потерянной было душе, слава Богу, спасающуюся сейчас.

Чужие слезы по тебе дорого стоят, особенно в момент осознания глубины своего падения, нет большей поддержки, чем сопереживание этому, что уже само по себе молитва и заступничество. Именно сейчас осознав справедливость и спасительность попущенной болезни, пал на колени, благодаря Бога за все.

На поникшую в раскаянии голову, положил отче конец епитрахили и ударами, еле касающихся пальцев выбивал «во Имя Отца, Сына и Святаго Духа» сомнение в прощении содеянного, неверие в возможность такого греховного и страстного человека в свое спасение, отчаяние понимания своего падения, утверждая истинность и несомненность — Аминь!..

Четыре прикосновения сжатыми особо пальцами правой руки одного человека, макушки другого, чрез что Дух Святый снисходя, отчистил душу и сердце исповедавшегося, соединили их на мгновение, в надежде, что сольются на всегда, как духовный отец и духовное чадо — на то воля Царя Царей, понятая обоими…

— Ну вот ты чист — исповедался и причастился Святых Тайн. Сегодня для тебя особенный день, не забывай его, не забывай храм Божий, Господь с тобой, а я буду молиться непрестанно о тебе и душе твоей. Всегда рад тебя видеть, раб Божий Иван! Прошу тебя по первой же потребе непременно, не задерживаясь сразу сюда, приму в любое время, как своего сына. Проникнешься, обОжишься, презришь на прежние страсти — вижу в тебе огонь непрестанного страдальца, согласного со справедливостью своей сегодняшней скорби — много их еще будет, но ни одной сверх сил твоих. Хоть словом, хоть делом, но помогай нуждающимся, даже когда сил нет, и ног своих не чувствуешь — и маленькая молитовка в двух словах, часто для человека, за которого ты молишься спасительна и тебе и ему бывает.

О душе раба Божиего Андрея молись ежедневно, хочешь сюда приходи, научу Псалтырь читать — не сложно это, хотя и тяжело о других молиться, дома, келейненько, «акафист о душе единоумершего раба Божиего»…, как хочешь, но сам видишь, близок он тебе был, и больше некому…, а он о тебе молиться в Царствии Божием обещал, таковы его последние слова были…

— Так, отче, так…, так хорошо мне…, так легко сейчас…, но немного страшно…

— Чего же страшит тебя?

— Боюсь потерять теперь вот это вот ощущение теплоты и чистоты…, даже выходить из храма боюсь…

— Не чего бояться — Господь с тобой, Ангел о тебе непрестанно молит, защитник твой небесный, имя которого носишь — целая армия, и конечно, Заступница наша Пресвятая Богородица — теперь ты должен знать, что не один, да одним то никогда и не был! Тяжело привыкнуть, с молоком матери и любовью отца это все должно впитываться, но город, сам по себе искушение, да прежние власти страшное натворили, да не будет так!

— Эх, если б мы так вот, с детства, да и пока живы…, но слава Богу, что и перед самым уходом дано многим!

— Дано, каждому дано, да не каждый впускает к себе Господа то вечерять, все на потребу плоти… А ведь раньше то как было… Один человек в деревне или селе заболел, все село о нем молится, все присутствуют на молебне о его здоровье и каждый к оному свое слово присовокупит…, а Господь разве в таком откажет?! То-то… Если бы каждый из болезных да по канону в день о других бы таких же, как и он страдальцах читал, да в одно время!.. Мудрее люди раньше были, а сейчас всех в город тянет, а здесь полный разрыв, сначала, с природой, с землей, с родиной, потом с друг другом, и наконец, с Богом! Умерщвляют города души и развращают нравы и сердца…, пока держали село запретом на выезд из него, знаешь ведь, что при «советах» долго выезда и переселения в города не разрешалось, ведь и почти не пили — некогда было, и девство нормой до свадьбы было, и родителей чтили, и вместе жили, в старости поддерживая каждый день, и к политике этой интереса не было, и зла в людях столько не было, как и привычки к праздности. Отдать свое, помочь сердечно с радостью, приютить незнакомого странника на ночь, накормив и в баньке попарив за спасиБог и за «слава Богу!», радостью было. А сейчас гибнет и село, и радость, и человек, разорвали мы связь с природой, о Родине и Державе говорим, как о чем-то далеком, недосягаемом, а о земле то…, а о земле-то, только, как о месте захоронения, другого то и не предполагая, а ведь она землица то и есть наша матушка и кормилица, а уж потом, под конец усыпальница и колыбель, из которой каждый Боженькой поднимется в свое время — да оживит Господь нас в радость и спасение, а не в погибель и гиену огненную. Господи помилуй!.. — Сталин, ни обращения, ни слов таких, облеченных в такую простую, но глубокую мудрость, не видел и не встречал в своей жизни.

Совершенно оглушенный присутствием другого мира здесь на земле, помимо привычного ему и вдруг приоткрывшегося, доселе скрытого Небесного, под воздействием всего произошедшего совершенно поменялся в одночасье. Не ожидав от себя такой реакции на смерть Хлыста, такой жажды исповеди, тяги к Богу, он оказался у белого, совершенно чистого листа своей неизвестной, лежащей перед ним новой участи.

Так мало осталось воспринимаемым нужным им из ранее, будто бы необходимого, что поначалу он даже испугался, предстоящей совсем ненасыщенной жизни, но первый же следующий день, после описанного предыдущего, окончившегося глубоким и продолжительным сном дома, начавшийся, неожиданно молитовкой и затем, поездкой к Татьяне Ермаковой, расставил многое на свои места.

Таким образом, человек, совершенно не подозревая, получает возможность второго шанса своей жизни, который может быть каким угодно, но если опираться на опыт и память первого, научившись уповать на волю Божию, верить, действовать, делать, а не мечтать, то обязательно появится нечто путеводное и безошибочное, что, хотя бы раз в жизни появляется у всех…

2 июня 2017 года Г. Липецк ФКУ ИК — 6.

КНИГА ВТОРАЯ

КАЖДОМУ ДАЕТСЯ ШАНС

«Когда Ты вдохновлял меня служить ближним, а душу озарял смирением, то один из бесчисленных лучей Твоих падал на мое сердце, и оно становилось светоносным, как железо в огне. Я видел Твой таинственный, не уловимый Лик.

Слава Тебе, преобразившему нашу жизнь делами Добра. Слава Тебе, запечатлевшему несказанную сладость в каждой заповеди Твоей. Слава Тебе, явно пребывающему там, где благоухает милосердие. Слава Тебе, посылающему нам неудачи и скорби, дабы мы были чуткими к страданиям других. Слава Тебе, положившему великую награду в самоценности добра. Слава

Тебе, приемлющему высокий порыв. Слава Тебе, возвысившему любовь превыше всего земного и небесного. Слава Тебе, Боже, во веки.»

(Акафист «Слава Богу за все», икос 9)

ВИКТОРИЯ[50]

«…один счастлив тогда, когда уже живет

счастливой жизнью; другие счастливы надеждой на нее — последние счастливы в меньшей мере, чем те, кто счастлив на самом деле, но все же им лучше, чем тем, кто и не живет счастливой жизнью и не надеется на нее»

(Святой Блаженный Августин Гиппонский «Исповедь»)

— А выыы… вот кто…, ну вы такие заявления делаете, будто вездесущий, притом двуликий Янус * (В древней мифологии языческий бог дверей — входов и выходов, всевозможных проходов, а так же начала и конца чего угодно, с его именем связано название месяца январь). Ну от куда вам это знать то?! Вы что всегда и везде, в каждой бочке затычка, и от каждой дверцы ручка… Смерть царской семьи — пожааалуйста; подлодка «Курск» — извооольте; «Хромая лошадь» — я и тут бывал, да помилуйте, между ними не только тысячи километров, но десятки лет!.. — Вышедши из себя, истерила женщина лет сорока, явно, не способная контролировать свои эмоции…

— А вам, что за дело, кажется, мы с вами и не заговаривали. У вас, что нервный припадок, может быть необходимо вмешательство врача

— Да я…

— Да у вас температура, необходимо позвонить в скорую… психиатрическую…

— Да как…

— У вас эпилепсии припадки были?…

— Суууука!..

— Ну вот и пена пошла! С эпилепсией галоперидольчик нельзя, может аменазинчику?!.. Алло! Алло, скорая… психиатрическая… Немедленно! Адрес… — Поле названия адреса, явно обозленная на весь мир барышня вскочила и в момент скрылась в неизвестном направлении… — Иван посмотрел на место испарившейся истерички, потом перевел взгляд на эффектную брюнетку, набиравшую какой-то текст на телефоне, подивился произошедшим резким переменам за одну минуту, и посчитав необходимым выразить ко всему этому свое отношение, молвил:

— Однако, Марина Никитична…, жжем-с…

— Ну, между прочем, и не я начала… Полон город безобразий, но это не значит, что прилично и безысходно их терпеть.

— Ну ведь в чем-то она права…

— К примеру?

— Ну вам то откуда знать, что и как с остатками царской фамилии, хотя не скрою — мне было очень интересно, а вот с этой… министрой, как ее… — Голиковой, «Хромой лошадью» и главным судмедом…, забыл…, ну от куда, действительно?

— Хм… Ну а сами-то не догадываетесь… — Сталин нахмурился — не нравилось ему, когда отвечали вопросом на вопрос, и совсем тошнить начинало, когда женщины выглядели умнее его самого:

— Вы его знали, что ли…

— Кого… царя?…

— Не язвите…, судмедэксперта этого?

— Это мой и учитель, и начальник, и вообще лучший в своем роде… Ну и на всякий случай, я сама судмедэкперт, среди прочего, и своими глазами многое из этого видела. Вам, кстати, Иван Семненович, экскурс в морг по моей протекции организовывали — это так, к слову…

— Да уж… — еще тот…, та экскурсия, спасибо вам, между прочем…, ну вот так прямо этот Калкутин [51]и послал целого министра здравоохранения на…, далеко, прости Господи!.. — своего начальника?

— Нет не послал, эта Голикова, министр здравоохранения была, а не просто его непосредственный начальник… Ну он мужик то… настоящий человек…, и после того, как она запретила санитарную авиацию на место трагедии вызывать, мол, подождем, пока эти обгоревшие сдохнут, а вот для оставшихся вызовем — чего государственные деньги сэкономим, вот… Виктор и не сдержался, поднял ее за горло, тряханул, как следует, и предупредил, что если через двадцать минут всех не эвакуируют, он ее вонючие кусочки по всей Перми расшвыряет….

— Прямо так и сказал?!

— Почти так…, там еще мат и слюни, брызжущие изо рта были…

— И прямо так и прилетели?

— За двадцать минут даже и улетели с больными…, правда, скоро она его уволила…, а сама, между прочем, не сумела оказать элементарную первую помощь одному депутату на заседании…, тьфу! Хотя что удивляться, другому министру «звезду героя России» за своевременно ею данную таблетку, какому-то больному в самолете дали… А врачи скорой помощи за копейки каждый день настоящие подвиги совершают!..

— Для вас тоже больная тема состояние нашего здравоохранения, чувствуется?

— Так я ж в ней работаю — те же какашки, что больные нюхаю, только молчать не привыкла! У них только по телевидению каждое выступление начинается с одной и той же тантры, в которую, по их мнению все должны верить: «У нас в здравоохранении все прекрасно!» — да это и понятно, что у них, этих «бессмертных» и, правда, все прекрасно и даже бесплатно…

— Справедливо…, именно поэтому вы волонтером здесь…

— Не совсем… — не могу спокойно осознавать, что кому-то беспричинно и безнадежно больно, притом, что в моих силах помочь. Знаете, у нас в государстве, будто кто-то квоты какие-то выделил на выживание, мол, болеют сто человек, мы это знаем, но более чем десяти помогать не хотим. Вот на эти вот десять процентов и выделяют средства, две трети из которых пропадают в карманах чиновников от медицины. А остальные, как-нибудь сами… А вы, Иван, вроде бы сами не здоровы, но сами тоже волонтерствуете…

— А у меня та же мотивация…, если могу помочь, знаю это, то уже не в состоянии остановиться. Правда, это совсем недавно началось, вот будто второй шанс дали… — Разговор прервал телефонный звонок, поступивший на телефон Марины:

— Алло… Да, наконец-то Танюшь! Мы уже с Иваном припухли немного… Ты куда делась то и когда будешь… В кааафе?… — И уже обращаясь к Сталину:

— Иван Семенович, может в кафе? Денег на ресторан то у Тани…, сами понимаете, а времени…, Танюшь, может быть я на этот раз… — Марину позвал Иван:

— Маришь, давай я оплачу, за честь почту… — Как-то само собой получилось на «ты», вызвав обоюдную улыбку:

— О-па! Тань, нас кавалер в ресторан приглашает…, ага, я ему так и скажу…

Через пятнадцать минут трое, плюс молодой человек в костюме странно зовущийся Самуил Цезаревич — волонтер «Онколиги», помогающий юридическими услугами, заказав по меню небольшой обед, быстро менялись новостями:

— Ну и как суд?…

— Да, Марин, как всегда! Рука руку моет! Упер этот гондом шестьдесят миллионов, больница осталась без ремонта, врачи без премий, онокопациенты без химиотерапии, а ему полмиллиона штрафа и даже оставили на том же месте работать! А бабку старую, какую-нибудь укатают лет на пять за украденный от голода батон хлеба! Что от них ждать то?! Три фонда, наш четвертый, две некомерческие организации, отправлявшие деньги, собранные для покупки лекарственных препаратов перевели их в космос, а ему хоть бы хрен…, так он тем же заниматься и дальше будет! Вот Сталина на него нет… Ой, Вань, извини!

— Да может и надо ему отстрелить мужское достоинство… Прости Господи!..

— Иван, ну а мы что, подобрал ты себе компанию-то в РОНЦ?

— Танюшь, да я то что, кого нужно, того и оплатим — нужную сумму я подготовил. Я так понимаю, четверо по квотам, еще на двоих скорумпируем, и еще парочку можно отдельной квотой провести за отдельную денежку?

— Ну да, всего восемь, ну ты ж восьмой то…

— Не знаю, ты сама смотри, тебе виднее, может быть самых тяжелых, может быть, тех, у кого шансов побольше…, а может быть, по жребию, тут ведь, только Господу известно, как лучше-то…

— Тань, а как вы четыре квоты то обеспечили, это ж там в диспансерах решается…

— Илья Фаминцев поборолся, хотели, каким-то приблатненным…, так у приблатненых на это денежка есть, пусть за свои едут…, вот и пообещал выделить, тем, кто у него в диспансере проходит лечение, а они, как раз наши все… Никак не может отойти от смерти мамы…, тебе, кстати, Вань, все время приветы передает, говорит, что спас ты его задницу — правда что ль?

— Я к задницам отношение не имею… А! Илюха-то… Да было дело, помог немного…

— Слушай, а правда, что Андрюша Хлыст тебя засадил на нары на три месяца?

— Да нее…, Андрюха, Царствие ему Небесное, хороший, справедливый человек был — это я ему подсуропил…

— А чего по Катиной квартире?

— А ничего, дела по угрозе жизни и так далее закрыли, понятно, по смерти заявителя…, в общем, досталось нашей Катюхе по полной от этих…

— Бог с ними, дочь то что? Бедная Дашенька…

— Да, Марин…, «что, что» — наши ребята, ну супружеская чета, помнишь из Карелии, у них еще восемь этих бегемотиков-лохматиков…

— Тибетских мастиффов…

— Вот-вот… Они же хотели Дашу удочерить…, ну в общем, зря, наверное, Катя всем рассказала про деньги то, которые они перевели на счет дочери… — как родственнички про деньги эти узнали, так сразу папа нарисовался…, вот она сейчас с ним…, ну вроде бы не обижает, ну и ей нравится, любит она отца…

— Так, Вань, всей твоей команде нужно отчаливать в Обнинск в РОНЦ, я так понимаю через пару неделек…, так что ты никуда не денься, я тебе задачек понадаю, в группе девочка будет — совсем еще ребенок, но уже со своим ребенком, присмотри за ней. Алевтина — человек своеобразный, горя то хлебнула, а теперь еще и это… Женечку я себе возьму на это время, думаю, вместе с мужем легко справимся — больше девать малышку не куда. Да, куда ж она запропастилась то…

— Да, Танюшь, я может быть еще и не поеду…, если что сможешь еще кого-то найти на мое место, чтобы не пропало?

— Ой, намутишь ты, как всегда! Но дело твое… — конечно, найдем…

— Ну и слава Богу! А мы кого-то ждем?

— Да девочка одна хотела помогать, вроде бы не шутила… Виктория, такая высокая и без волос на голове — не много странно по нашим дням-то, но… — обещалась подъехать сейчас.

— Танюшь, ну мы тогда потопаем, звони, если что…, и это…, сведи нас с этой…, как ее…, ну с девочкой, у которой дочка Женечка, может еще помогу чем…

— Я тебе на мобилку номерок ее скину….

— Угу… — И уже выходя вместе с Мариной, в дверях он задумался и обратившись к девушке, поинтересовался:

— Послушай, Марин, а если ты судмедэкперт, чем же ты помочь фонду то можешь?

— Ну если мы уже «ты»…, то я еще и танатопрактик — покойников оживляю…

— Это как?

— Умрешь, узнаешь… Хе хе хе…

— Жестко…

— Ваня не подкатывай, у меня муж есть, и он шуток не понимает, да и я не очень…

— Вот те раз! Да и в мыслях…

— Даже в мыслях?…

— Ну прости, если что показалось…

— Поехали…, а вообще, я и как сестра — сиделка, и как психиатр, на похоронах, и как извозчик на машине, нашим онкологическим, много чем помочь можно — было бы желание!.. — Ваня с улыбкой, отвесил глубокий реверанс и хотел было уже усесться в удобное лоно своего «Ленд-Краузера», как перефирическим взглядом, заметил силуэт быстро идущего высокого человека, обернулся и уже со спины понял: «Женщина, почему-то без волос на голове. Длинновата, кажется…, наверное, та самая Виктория… хм, а это…, а это не Вика ли?» — всплыли в памяти слова разговоров с Викторией — дочерью его старого погибшего друга, почему то не выходящей никак, уже по прошествии стольких дней, после случайной встречи в отделении полиции, из его головы. Двадцать лет назад она была еще девочкой совсем, когда ее папу расстреляли в машине, а дальше…, не то, что бы ее следы потерялись, просто ему было не до того… Сегодня уже взрослый человек тридцать пять лет и целая история тяжелой жизни за плечами, а он уже совсем не молодой…, и совсем не здоровый.

— Ваня, ты чего, может поедем уже, я из-за тебя выехать не могу. Ты что приведение увидел? Или мужем моим перепугался?!

— А кто он у тебя?

— Пииисатель…

— А я почему-то думал, либо бандюган, либо богатей какой…

— Да неее…, просто писатель…

— Дашь почитать че-нить?

— Да боюсь ты после этого снова на «вы» со мной… Конечно… Ладно поехали…, а то опоздаю… — Сталин отъехал, пропустив машину жены загадочного писателя, заведомо позавидовав ему: «И девка хороша, и умница, и преданная… — вот где таких находят?!».

Снова припарковавшись, Иван, не в состоянии сдержать свой пыл любопытства, подсказывающий, что в ресторане его ждет настоящее изумление, а может быть и большее, подождал и направился внутрь.

Дама сидела спиной, на своих шпильках, при своем росте, даже сидя, казалась верзилой. Татьяна с удивление увидев его, пригласила движением руки за стол:

— Ты чего, Вань, забыл чего?

— Конечно, даже стыдно стало, обещал угостить, а ушел, даже счет не посмотрев…

— Е мое, я и забыла, че-то наскребла бы, но за все вряд ли… Это, кстати, Виктория, о которой я говорила, Виктория, а это, как ты поняла Иван Семенович…

— Ииивааан, я бы сказал. Викушка, не смотри на меня так, еще недавно я был крепок и с приличной шевелюрой…

— «Полторабатька»? Ты что ли? А я уж было думала потеряла тебя… — Вот тут он и застыл, еще не присев, но уже и не стоя в полный рост, зависнув над сидушкой своего задницей:

— Ну тыыы…, во тебя…, такой…, ну не ожидал…, вот что-то тянуло вернуться… — это, Танюшь, к-гы, к-гы…, дочь мое друга…, а теперь…, ну дела…

— Ну дочь и дочь… Мы тут обсуждаем…, ну вы поговорить хотите, или…, Вик, продолжим?…

— Татьяна, извини пожалуйста… — этот вот «батька с половиной» действительно близкий человек, тем более, если он с вами, я очень хочу тоже помочь, чем смогу! У меня ведь муж…, и ребенок, тоже от этой же заразы… покинули меня… Я хотела бы помочь, чем смогу. Я была довольно богатым человеком и ни в чем себе не отказывала, даже зазналась, а вот все происшедшее очень меня…, на землю вернуло… сначала, злилась на весь мир — ну почему меня вот так, а не кого-то другого?! Да и сейчас еще не отошла… Тут знаешь, как…, может быть это больше и мне самой нужно…, я ведь до сих пор их надеюсь в своей квартире увидеть, просыпаюсь и прислушиваюсь с искренним удивлением, почему ни мужа рядом, ни ребенка с его смехом, криками, топотом… Потерять, оказывается так просто, а вот свыкнуться с этим — никак! Пусто все внутри, что было, сгорело, до сих пор дотлевает до боли, до жути…, может, что у вас…, может быть, хоть чем-то это место получится занять, забить пустоту, разрядить вакуум, развеять одиночество муки моей…

— Понимаю, хотя обычно требуется помощь нам, но кто знает, возможно, и полегчает… вот Иван Семенович поможет…, может быть… — он у нас, как некий пример, идеал, можно сказать — «тащил» очень тяжелого больного и в прямом, и в переносном…

***

Татьяна, оставив старых знакомых вдвоем, ускользнула почти незамеченной, ее исчезновение оказалось своевременным. На сегодняшний день у этих, оставшихся наедине, если, конечно, наедине в ресторане возможно, людей, была жизненно важная необходимость в друг друге, более, чем в ком либо другом, но об этом они только догадывались. Господь всегда сводит и людей, и их стези не только ради их обоюдной пользы, но и окружающие, видящие их, участвующие в их судьбах, как и принимающие их участие в своих, не совсем отдавая себе в этом отчем, получают то недостающее, чем скудны современные души и сердца, но получить — не значить заметить и сохранить.

— Дааа…, девочка, сильно ты изменилась… Как-то все…, я хотел…, хотя, если бы хотел, то и сделал бы… — мысли были и тянуло, после смерти отца твоего увидеть тебя, помочь чем-то…, но вот все свое это завертелось…, и вот видишь к чему принесло… Я теперь немного другой… Нет! Ни так! Я боюсь…, знаешь, с некоторых пор я боюсь спугнуть некоторые вот только затеплившиеся чувства, какие-то ощущения, что-то из того, что раньше мимо, как-то проходило. Боюсь, даже вплоть до того, что предпочитаю смолчать…, а молчу и понимаю, что так тем более потерять можно, потому что о том, о чем я молчу и что хочу этим молчанием сберечь, человек то сам не догадается, а не догадавшись… А!..

— Ну да, мы же с тобой уже многое прошли, ты на своем пути, я на своем…, ты думаешь, что можешь меня чем-то смутить, или удивить?…

— Помнишь ты, еще ребенком говорила о желании выйти за меня замуж…, яяя обстрагирую…, яяя…

— Помню…, а ты обещал на мне жениться… Ваня, я ведь мечтала об этом, долго…, именно о тебе…, это ведь для тебя я была маленькой, а если серьезно, то девочка в пятнадцать лет — это уже вполне созревшая женщина… И я видела, что тебе твоя супруга…, даже не знаю как…, что она есть, что ее нет — одно и то же… наверное из нас получилась бы хорошая пара…, но папа погиб, а ты… в общем все как-то заставило меня стать этаким монстром. Я быстро выросла, поняла жизнь, много быстро добилась…, Ваня, я в двадцать уже была президентом будущего холдинга, причем все сама, безо всякой постели…, правда папины денежки использовала поначалу, но потом…, а потом появился Виталька, и все затмил собой… Он и сейчас…

— Да, ты правильно поняла…, у тебя был Виталька…, а у меня вот не было такого… Честно… — я редко вспоминал о тебе, все знал о твоем счастье…, вот о несчастью, извини, не слышал… И да… — мы сильно изменились…, ты и я… Я особенно…

— Я заметила…, я тоже, как видишь… — Хотелось и сказать, и многое услышать, но все это вертелось в головах, не в состоянии остановиться на каком-то конкретном предложении или выходе. Только мысль сформировывала предложение, как следующая набегавшая, уже казалась важнее и существеннее. Так менялись фразы и междометия, но выскакивали не договоренные шутки, недопонимаемые объяснения, не выговоренные чувства и переживания, для каждого страшных дней и событий, которыми были испещрены жизни этих людей.

Не хватало, какого-то катализатора, да и решительность двоих в выборе, кем стать сейчас — изливающим душу или внимающим исповеди, никак не могла превозмочь в диалоге, пока речь не коснулась отсутствия волосяного покрова на головах мужчины и женщины:

— Сильно я изменился, хм… — опять к этой теме…, но ведь и болячка эта не из простых, до сих пор не пойму оставит она меня, или я уж сроднился с ней…

— Нет! … — Как-то испуганно встрепенулась Вика, мотнув головой, сделав большой глоток сухого комка, появившегося в горе — видимо, какие-то воспоминания, нахлынув, задели болевую, не успокаивающуюся, точку, а может и ввергли на поле сражения, с не утихающей за годы болью…, битвы с собой, с обстоятельствами, с неусмиряющимся ужасом пустоты, безверием, отчаянием, жаждой жить с тем, кто навсегда в этом мире потерян, и одновременной жаждой умереть, поскольку существование без них: мужа и сына, просто не возможно, но она заставляла себя остаться жить, ежедневно думая об уходе за ними, в надежде встретить и воссоединиться.

Где-то между двух этих постоянно гложущих желаний, вставая то на одну, то на вторую сторону, вот-вот собираясь последовать манящему вектору, она так и оставалась между нигде и всем, то отчаянно борясь за жизнь, то апатично следуя зову смерти, не находя ничего, что могло бы задержать в первой, или заставить уйти безоглядно во вторую. Просто зависнув, в ожидании когда кончатся силы, перестанет биться сердце, упадет на нее гора или провалится под ногами земля, что угодно, только скорее и само собой. Организм растрачивал в бесполезности, а то и в глупости свои силы ни зачем, ни почему, ни для чего, но отдавая дань времени, душа спала, или бредила, затаив дыхание в нетерпении. Это состояние, когда лучше не быть, чем быть, в полушаге от одного и второго, ничем не похожее на человеческое и никакое другое, покидало лишь изредка, когда появлялось ощущение, какой-нибудь крайности переживаний или ощущений.

Виктория действительно была богатым человеком, но все ускользнуло сквозь пальцы на лечение и попытку спасения семьи, мужа, ребенка, после их ухода деньги тоже откуда-то брались, уходя туда же, от куда и пришли.

Она перепробовала все от парашютного спорта, прыгая несколько раз в день, что быстро надоело, до неудачных попыток экстремального секса, что вообще не давало никаких отвлекающих моментов, кроме, какого-то глубинного осознания своей испачканности и падшести, от чего, что-то в ней успокаивалось на время, но только на небольшой промежуток, возрастая снова, еще пуще бередя раны, до тех пор, пока она не находила, что-то опаснее или грязнее, и что становилось успокоением, лишь на краткость и малость, и не было спасения ни в чем, будто кто-то специально подталкивал ее все к большему падению, от куда нет подъема, к какой-то пропасти, в которой даже не отражается и отсвет лучика надежды, в погибель, в крах всего.

Довольно быстро женщина перестала поднимать голову, а потом и взгляд. Она настолько пала отчаянием, что отчаялось и оно само, стала настолько эгоцентричной, что испугался и собственный эгоизм, даже он начинал толкать, на что-то чистое и светлое, но сильнее оказывалось отчаявшееся отчаяние, нашептывающееся, что можно и нужно пасть еще глубже, не вонять гнилью, не забыть о Боге, но возненавидеть Его, став той самой собой, что противоречит добру, здравому смыслу, нравственности, утонув в мерзости греха любого и многообильного, в чем скрыто облегчение, но только приближаясь к краю этой пропасти, она не находила в себе того необходимого для падения, разврата, блуда, она неожиданно начинала слышать, будто мольбы супруга и чада своего, слепла от какого-то света, приносящего освобождение от этих пут отчаяния, но страдание и муки становились попутчиками ей в одно мгновение. Она вспоминала Бога, но ненадолго, очень быстро появлялась первая мысль о несправедливости, за ней вторая о том, что Господь ненавидит ее и отверг, что именно Он изверг, низвергающий все более чистое, более светлое, тех, кто смог стать счастливым и самодостаточным без Его помощи, не обратившихся к Нему счастливым и любящим, не зная и не любя Его.

Наконец настал момент, когда и бесы, явись они во всем своем безобразии, показались бы ей верхом совершенства. Именно в этот момент появился человек, позиционирующий себя сильным экстрасенсом, многие онкологические больные, обращались к нему, доверяя и доверяясь, получали много обещаний, а их родственники массу уверений, и даже после упокоения несчастных он продолжал дурить и издеваться над ними, передавая какие-то сообщения с «того света», впрочем, многое угадывая, как при жизни, так и после ее оставления, что неудивительно, ведь его отец — падший ангел, отец лжи научил его этому искусству, давая многое, что было известно из подслушанного у Ангелов и впустивших его людей, совершенно не подозревающих о его наличии в своем сердце.

Будто проснувшись в ужасе, очнулась Виктория в момент предложения этим страшным человека послужить его сюзерену в ночной оргии ведьм-вдов, что по его обещаниям поставило бы последнюю точку в ее муках.

Вот здесь взбунтовалась душа, разорвалось сердце, открылись душевные очи, вытек яд и гной соблазнов и искушения, вновь почувствовалась заново боль и отчаяние первых дней потерь, окутанные нестерпимой болью, через что вспомнилось и прекрасное, соединяющее ее с мужем и ребенком, будто они сами вернулись невидимыми, желая спасти душу матери и супруги, чем она перестала быть здесь, но хоть и не женятся и не выходят в Царствии Небесном за муж, а просто существуют в любви и в Боге, как Ангелы, но уже вместе и неразлучно во веки веков…

Именно в момент своего озарения и выскочила Виктория на улицу в обтягивающем кожанном наряде, похожем на участницу развратного шоу, попав как раз в руки, собиравший проституток, полицейских. Женщина выбивалась из общей массы падших женщин, но кому-какое дело, лишь бы выполнить план, а на судьбу человека можно плюнуть — не на свою попадет этот плевок…, хотя именно от него, на самом деле, душа плюющего и пострадает.

Как ни странно, попав в отделение милиции, несчастная почувствовала прилив, давно не испытываемых добрых чувств, жалости к окружающему миру, даже желание помочь, пробило изнутри и искало выход наружу. Именно это заставило ее приставать к полицейским, выпрашивая сигареты для девочек, защищать их, выставляя себя на первый план, хотя никто этого не просил, но разве в этом дело, когда просыпается и отрезвляется душа?!

Бонусом спасительный, не случайным, не предугадываемым, не возможным, появился там человек, ожидать которого в своей жизни ей было просто не возможно ни при каких обстоятельствах, тем более в тех, которые уже знакомы читателю по полицейскому отделению.

Не важно, что оба не осознали тогда, не понимали и сейчас, сидя в кафе, зачем их стези сводятся вместе. Вцепившись заколыхавшимися сердцами, и пульсирующими душами в друг друга, они не могли и подумать о расставании, так и просидев до вечера, для стороннего наблюдателя болтая сбивчиво, не последовательно, отстраненно от самих себя.

И наконец, крик, неожиданный, испуганный, резкий вскрыл нарыв у обоих, освободив тела от тупика и не совершенства:

— Нет! Не говори так, ни у кого нет права отказаться от надежды, ее всегда достаточно, ибо источник ее, не во временном мире — в Вечности! Разве может Вечность кончится, иссякнуть, оставить того, кто в Ней нуждается?! Только ты сам можешь попытаться оставить ее, предпочтя надежде уныние!

— Прости, прости, пожалуйста! Я все никак не мог сказать, да и сейчас не могу…, вот…, глядя на тебя, не могу собраться с мыслями… Я помню тебя ребенком с невероятно красивыми волосами, твои глаза заставляли, будто бы просить Бога об ускорении времени, что ты быстрее выросла, что бы просить тебя стать моей женой…, и это уже при имеющейся…, и моем ребенке… Я не ждал тебя встретить, не ждал…, но увидев, ощутил радость, будто только об этом и мечтал и об этом только и думал… Я понимаю, что это бред, но… — Запнувшись, снова попав в тупик, Иван ударил себя тыльной стороной ладони по лбу, потер с силой, невесть от куда взявшейся, бросил обе руки на стол, поднял голову и застыл, увидев каменное побледневшее лицо Вики, с замороженными слезами в уголках глаз, лишь тонкая, ее заметная дрожь нижней губки, подведенной чем-то и зачем-то в виде черной линии, дрожала…

Он не понял причины, да и никто бы не понял, даже пройдя все, что пришлось пережить ей. Слезы появились и на его глазах, но так же застыв, попытались убраться обратно. Может быть, это получилось, если бы она осторожно не оторвала отяжелевшую руку от стола, мелено не поднесла к его лысине, и чуть касаясь, не провела.

Не выдержав взгляда, всего, что исходило от нее, почувствовав словно ожег от ее руки, он опустил глаза, и почувствовав совсем готовые к прыжку на свет Божий слез, направил вниз и голову. Голос дрожал, еще не прозвучав, растерянность уступила уверенности, но от чего-то, очень остро ощущаемая, прямо сейчас воплощающаяся надежда, просто вытолкнула первое, крутившееся в голове:

— Ты такая лысая…, но очень красивая…, а зачем ты так себя отвергаешь настоящую, ведь отталкивая данность Божую, ты прячешься от того, кто, быть может, тебе предназначен в твои половиночки — он не узнает тебя измененной… — зачем?

— Ваня, Ваня, дядя Ваня… Ты вот сказал, а как обжег, а я вот давно не плакала, все хотела и не плакала…, а сейчас вот… Я, Ваня, побрилась, что бы муж не стеснялся изменений в нем, произведенных химиотерапией, он полысел, потом похудел, потом от преднизалона, начал есть безостановочно и все подряд, набрал, как ты килограммов тридцать, потом опять похудел, и так раз за разом, но больше всего его смущали выпавшие волосы…, он говорил, что ужасно боится, что я его разлюблю, тогда он сразу умрет, что наверное, было бы неплохо по его словам, тогда не нужно мучить мне, ухаживая и поддерживая его… Сначала я была такой, потому, что эта болезнь пыталась съесть меня, потом, подавившись, перекинулась на них, и вот уже они, мой муж и мой сын — смотрели на меня оба лысенькие, с большими уставшими глазами, измученными взглядами, безотрывно… Когда-то я была «голышиком», потом он стал напевать мене: «Моя надежда, моя победа, что мне бояться, когда ты со мной!» — говорил, мол, когда твоя жена носит имя Победа, разве можно думать о поражении? Вот он и ушел…, не проиграв, не побежденным, вот только меня оставил… Знаешь, я бы легко поменяла бы его жизнь на десять жизней своих детей, будь у меня их столько! И мне совершенно наплевать, что об этом думают другие…, я бы нарожала от него еще столько же…, а вот все дети, сколько бы их не было, не смогут дать мне их отца! Может быть из-за этой мысли, от которой я никак не могу отказаться до сих пор, вместе за отцом, Господь у меня забрал и сына, причем сначала сына, чтобы не оставить надежды видеть в мальчике черты его отца… Я не знаю, останься он, смогла бы я спокойно его воспитывать, видя в нем, что-то от папы, слышать интонации его голоса, двигающегося, как он, смотрящего его глазами, пахнущего как коже его родителя, я бы сошла с ума, видя нашего сына ежедневно, наверное, ядаже возненавидела бы его, думая, что смерть отца выкупила жизнь нашего Никитки — Бог не смел этого допустить, но попустил другое…, я и теперь схожу от одних только этих мыслей с ума, и они непрестанны! Я зову одного, а он не идет, я жду другого, но и он слова не скажет, ну хоть намекнул бы встретимся или нет! Это же несложно… Ты не представляешь, как я хочу умереть, но и боюсь, а знаешь почему? Потому что мне часто мерещится мой любимый, то в толпе, то за рулем машины, то рядом, он завет меня от куда-то, я чувствую его прикосновения… — я боюсь, что уйду вслед ему, а он вернется сюда… Когда-то…, тогда, еще в детстве, когда ты приходил, такой большой, сильный, красивый, веселый, говорил, что если кто обит, сразу к тебе, я думала, ну вот подрасту еще немного и выйду за муж за папу или тебя… Почему-то тогда меня не смущало, что у папы есть мама, а у тебя жена и другая дочь… А сейчас я смотрю на тебя, роднее тебя ведь у меня нет никого…, у меня вообще нет никого — все умерли, оставив меня… Помнишь, какая я была, я ведь очень эгоистичная была, думала, что вокруг меня все должно крутиться… У меня все получалось, я была такая крутышка, и все, что во мне было человеческое — это любовь к ним: мужу и ребенку… Зачем их отняли? Что бы я стала… Я не знаю…, может быть чужая боль…, я хочу помогать, я хочу спасти, хоть кого-то, тогда в отделении полиции, я почувствовал это… Как-то промелькнуло…, будто частичка и сына, и мужа в каждом, кого постигла сия участь и помогая им, я общаюсь с ними… Я не знаю, как им там, надеюсь, что все хорошо, но я хочу, что бы было еще лучше, тогда он не забудет меня…

— Он не может забыть, вы же венчанная пара, а что Господь сочетает, того никто разъединить не может!

— Правда?!

— Конечно — это мне духовный отец мой сказал и я читал в Евангелии…

— Ты Евангелие читаешь…, у тебя есть духовный отец? Вот уж никогда не подумала бы, что ты в церковь ходить будешь…

— Отращивай волосы — траур по тому, кто оживет в Вечности — грех, как-то так… Обещаешь?!

— Я не знаю…, но если ты так думаешь…, а что скажет он…

— Ему…, там… очень больно от того, что ты все время в печали, он просто не знает, как тебе сказать, что у него все хорошо, что он ждет тебя, молится за тебя, у вас один венец на двоих, а потому все, что вы оба сейчас делаете, все ради друг друга! Разве то, что ты делала после его смерти, подумай хорошенько, может быть ради него или ради Бога?! Если не ради них, то ради кого?!..

— Я не знаю Бога…, но теперь я точно знаю — дьявол есть! То что он делает — ужасно! Я видела это… И я понимаю, что я должна делать теперь все ради него, ведь он не может не делать чего-то не ради меня, мой Виталик… Как же ты прав: рыдать, пить водку, отчаиваться, пытаться развратничать… — мне бы это тоже не понравилось. Господи, любимый, прости меня, ради всего святого!

— Вот видишь, ты сама без Боженьки обойтись не может, иначе зачем…, или почему в одном предложении, ты назвала Его дважды?!..

***

Оба, мужчина и женщина, просидевшие до самого закрытия заведения, «выпившие» весь чай и кофе, договорились на следующий день встретиться у храма, куда несколько раз в месяц наведывался Сталин. Он уже не мог без этого. Приходя к церкви, он посещал, сначала, довольно свежую могилку Хлыста, которого решено было упокоить на церковном погосте. Деревянный крест возвышался над другими редкими, создавая очень приглядную картину умиротворения, казалось, что лежать здесь счастье, хотя, конечно, покойнику совершенно не важно, где останки и сколько раз их посещают, зато душа его с нетерпением ждет каждой молитовки об упокоении, что и делал сразу пришедший, ставя свечку «за упокоение души», подходя к положенному месту в нужной очередности…

На совершено пустую улицу выехало желтого цвета такси, остановив машину в десяти метрах, водитель выскочил, быстро оббежав капот, открыл дверь пассажира и протянул навстречу ему руку. Из автомобиля, первым выплыл красивый, но скромный платок бирюзового цвета, обрамлявший головку брюнетки в очках от солнца. Макияж на лице почти отсутствовал, красивой формы губы, подернула чуть заметная улыбка, Ивану показалось, что приехавшая смотрела на него: «Да, жизнь идет своим чередом, и улыбки, и волосы, и все…, Вика то, наверное, сейчас своим видом батюшку «убьет наповал», ну тут уж…, дай Бог, что бы приехала… Что-то мне печально без нее совсем…». Думая так, от отвернулся, ожидая появление Виктории с другой стороны. Тем временем сзади слышались приближающиеся стуки каблучков с достаточно большим промежутком. Сталина, с головы до ног, прошибла догадка, от которой он даже слегка присел, подтвердившаяся, до боли знакомым и даже желанным, голосом:

— Вот так, Иван Семенович…, приглашаете, а сами даже руку подать даме не можете…

— Ви…, Викто… рия?!

А СПАСЕТСЯ КТО?

…там, где нет времени, нельзя говорить: «никогда»

(Св. блаженный Августин Гиппонский «Исповедь»)

Надо сказать, что часто кажущееся возможное развитие событий, на самом деле выглядит совсем иначе, мало того, даже если они и разворачивается по предполагаемому нами плану, то плоды, скорее всего, будут другими. Если вы постараетесь вспомнить что-либо из серьезного, то поймаете себя на мысли, что желаемые в предположениях «плоды», как мы их изволили величать в своих мечтаниях, на деле, после анализа уже произошедшего, оказываются и неудобоваримыми, и нерациональными, и даже совсем не подходящими к общей картине, наброском из которой и стало это событие.

То ли мы ищем лучшего, то ли нам желают лучшего, а скорее полезного и спасительного, а поскольку мы сами, в основном, привыкли исходить из своего эго и своих, зачатую нелепых, желаний, больше похожих на блажь суммированных идеализма и максимализма, то Создатель мира и нас, имея в Своем Провидении другие более подходящие для нас предначертания, допускает совершенно иные развития событий, что сначала досадует нас, но после оказывается подходящим, и даже заставляет себялюбивых людей немного обманывая, убеждать себя, в именно таких имеющихся планах, и их заслугах в их воплощении именно такими. В гордыне и тщеславии своих, мы остаемся неблагодарными!

Совестливый же человек, признавая свою ошибочность, воздаст хвалу непосредственному «виновнику» торжества благоденствия и справедливости, приобретя опыт, на будущее не столько для себя, сколько постарается передать его потомству, поскольку не может считать и его своей собственностью, но милостью Божией, ради следующих поколений…

Зачем это нам — поинтересуется заскучавший читатель? Если появляется такой вопрос, то и правда незачем! Просто к слову пришлось, ну и заодно объяснит некоторые моменты дальнейшей жизни наших героев. Герои ли они? Да! Более чем, поскольку не однажды они переступают через себя, свои страхи, боли, мучения, сомнения, не останавливаясь, идут неведомо куда, считая просто доброе дело, очередной ступенью в своем верном пути.

Не станем, ради приличия и уважения к сану, тем более, священника действительно спасающегося и спасающего, лезть глубоко в его душу, мысли же, находящегося при этом в миру, что гораздо сложнее для монаха. Искушения врага рода человеческого на подобных ему более часты и настойчивы, по сравнению с обычными горожанами, хотя и с великой разницей в том, что у настоятеля храма, где упокоился Хлыст и преобразился Сталин, носящий имя святого Божиего угодника Маркелла, что значит Воинствующий, все обстоятельства испытаний проходили не через сито материальных нужд, а через призму Евангельской добродетели и Христовой Жертвы, часто отвергаемой и не понимаемой обычными людьми.

Благословение, даваемое им, для него было, никак для нас простых мирян, разрешением к действию благословленного, освященное Божией волею, но само уже свершенное действие, за которое уже несется им лично полная ответственность, как открывшего полный ход замыслу человеческому во вполне конкретном деле, несмотря на то, что совершено оно может быть как угодно, и ради чего не всегда ясно. Он был уверен, что благословение священника, само по себе, уже может направить даже ошибочное намерение в нужное и богоугодное русло, потому именно мало кому отказывал…

— Благослови отче!

— Во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа!..

— Во славу Божию! Вот, отче привел…, Викторию, только недавно о ней говорил, а сегодня…

— Слава Богу! Господи помилуй!.. Ну что, ты как всегда к другу своему?

— Хотелось бы, у вас то наверное долгий разговор… Викуль, что вчера говорила, повтори батюшке…, или…

— Иди сын мой — Господь управит… — Уже уходя, Иван услышал начало, немного странное:

— Батюшка, эээ…, можно я сниму это, исчесалась вся…

— Платок?…

— Нет…, парик…

— Изволь… — Удивления не было, через минуту, повязанный уже поверх голого черепа головной убор немного изменял черты лица, смотревшиеся, словно детскими, несмотря на недетский возраст. Стоять посреди храма, батюшке показалось неудобным, захотелось на природу, на свежий воздух, в тишину монастырскую, в тишь благочестия и безсуетности.

— Может во внутренний дворик?

— Да? Как скажете… — Скамеечка с удобной спинкой на виду у старых могилок в отдалении, среди яблочного небольшого садика — редкость в городской черте, приютила двоих странников с разными на сегодняшний день целями. И если Виктория просто была в растерянности, потерянным и погибающим существом, просто не думающем о пути и его направлении, то отче видел, куда направить, как и зачем, при этом понимал, что любой обратившийся к нему, хоть и не имеет личной заинтересованности сбить его со стези, но ненамеренно несет эту опасность, своими несогласием, убеждениями, навыками и отсутствием готовности следовать немедленно и безусловно его наставлениям.

С иными он и вовсе не заговаривал о Боге, с кем-то лишь вскользь упоминал Создателя, кого-то передавал другим пастырям или священникам, видя, что ищущий не там и то человек, его слов не услышит, но готов пожертвовать на храм, за что будет ожидать особого к себе отношения, а то и возгордиться, а потому пусть дает тем, кто берет, не забывая себя, предоставляя не заслуженное.

Выслушав такую же исповедь, какой вчера удостоился Сталин, батюшка подивился столь честному отношению к жизни, отметил, что вера этой женщины индивидуально неполноценна, что не редкость: врага рода человеческого она признавала, как существующего, а вот Бога просто не видела, ну так прошедшие сквозь горнила таких искушений и испытаний черных сил, часто имеют такие отклонения, относясь к дьяволу серьезно, а вот Создателя в упор не принимая, даже имея на Него обиду, даже гнев, хотя, как раз вот здесь то, должно быть полное восприятие Его:

— А вы знаете…, с чего все началось?

— Что именно, отче?

— Смерть…

— Ну…, там съели яблоко, которое есть было нельзя…

— «В день в который ты вкусишь — смертию умрешь».[52] Вот ведь напрямую было сказано! А ведь Адам то был тогда бееессмееертен! но не имея познания добра и зла, это вряд ли можно понимать, даже его умом…, а ведь ум то у него каков был?!..

— Ну он, наверное, не очень развитым был, не ученый, не опытный…

— Напротив, как раз напротив! Вы вот по всему видно ученый человек и, скорее всего, знаете, каким процентом имеющегося у нас мозга мы способны пользоваться…

— Ну процентов пять — семь…

— Именно, а вот праотец наш всеми способностями человеческими обладал, во всем был одарен, и всеми ста процентами владел, мы бы сразу сегодня с ума сошли — это же представить не возможно! То есть он был способен представить недосягаемое для нас, скажем Вечность, но при этом вряд ли осознавал ее, из-за не полноты знаний. Стало быть опыта, как вами было подмечено, достаточного не имел. А мы что? Нам ведь сразу подавай все, впрочем, как и ему! Он ведь сразу все захотел, а не как Господь ему «прелагал» все, но постепенно…, не захотел! Почему? Зависть, тщеславие, нетерпение, неверие, сомнения — он ими не был охвачен, как мы, но тоже подвержен — чистый лист был, в прямом и в переносном смысле. Ему ведь было обещано, что станет, как Бог, но учиться надо. Сто процентов! Сто! Представляете, что он мог. Но со временем грехи заели его потомство, чем больше грехов, страстей, тем меньше первозданной чистоты ума, тем больше засоренности, тем слабее опора, на которую опирается человек в принятии решений, ведь знания уже не истинны, смирения нет, одни страсти. Велик был Адам, а пал!

«А ведь чем совершеннее творение, тем падение для него необычайнее по своим следствиям»[53]. Пал Люцифер, будучи первым в творении существом. Сейчас мы со своими пятью процентами и представить не можем, как глубоко его падение. Что может произойти в результате такого падения…, а он ведь, из-за глубины своего падения и покаяться даже не может, даже вот не в состоянии поверить в прощении из-за неверия, а исходя из своих привычек, и подумать об этом не в состоянии, уж так изощрился во лжи, что и себя то в заблуждение ввел…, раз видит смысл в войне с Непобедимым. А что человек, что каждый из нас? — потомок творения, поставленный над всеми творениями Божиими на земле, лишь чуть умаленный пред Ангелами. Пал Адам, падаем и мы…

Вот вы любили, и сейчас любите, хоть и нет среди нас более того, кому эти чувств ваши-то направлены — нет его здесь, но чувства то живы, а ведь мир Господом создан очень взаимозависимым, и ничто без ничего не бывает. Раз есть чувства, значит, есть и причина им… — понимаете ли? Им сейчас, без него на земле, есть причина! А раз есть чувства, значит, есть и предмет, на который они направлены. Любит ли тело? Конечно! Но что? Поесть, поспать, поблудить…, а ваша любовь не телесная, не плотская, но сердечная, не того сердца, что мотором у нас работает и потоки крови перегоняет по сосудам, а духовного. Вы же венчаны, а это понятие не прошедшего времени, а «от» и до бесконечности»! души ваши на веки веков сплетены одним венцом, вам обоим стоять пред Господом на Страшном Суде в ответе за себя, как за единицу, как за одно существо двоим! Упокоилось до времени тело мужа, но душа жива и любовь к ней умереть не может, так же как и его любовь к вашей! Не была бы жива душа его, не было бы любви и у вас к ней, не было бы тоски и переживаний, не было бы отчаяния. А отчаяние почему? Вы сами говорите: «не успела», вы многое не успели, но если у души вашего мужа времени на земле для молитв не осталось, а я вам скажу, что он страданиями своими и скорбями искупил и свое, и частично ваше, но отвечать то вам за все сейчас вами содеянное и упущенное…, вот и переживает, вот и мечется там…, не о себе — о вас…, о вас молится, в опасении за вашу гибель. Его душа теперь знает и видит Вечность, а это, знаете ли, даже не знание Адама, имевшего возможность видеть Бога, это постоянное ощущение Бога и очевиднейшее осознание дальнейших участей душ, еще живущих людей, с пониманием гибели, как не просто временной потери тела с дальнейшим, в свое время, замещением его на другое, но как вечных мук! Его душа не может уже воспринимать вас отдельно от Царствия Небесного, так же как и себя, он молится за вас, не имея возможности просить о себе. Представляете насколько он от вас зависит, а чем заняты вы? Разве любовью называется ваша тяга к смерти, попытка забыть, избежать этих мучений. Да вы пройдя этот никчемный промежуток времени, величиной в момент, лишите и его, и себя возможности оправдания. Господь дает на это средства, а вы отвергаете, думаете, Ему понравится? А вам бы понравилось?!..

Душа мужа вашего уже знает, как идет тяжба за душу человеческую между Ангелами Божиими и агеллами падшими, он представляет вас на месте гибнущей души, вот отчаяние! Он готов отдать сейчас все, но Господь милостив, и дает вам шанс за шансом, чтобы спасти себя и помочь ему, по его ли молитвам, ради ваших ли предков, имеющих заслуги перед Ним, не столь важно — еще не поздно! Господь ценит и намерения! Сколько вы будете испытывать терпение Божие, сколько будете еще ввергать душу любимого вами человека в отчаяние…

Чем совершеннее творение, тем падение для него необычайнее по своим последствиям! Чем больше было дано, тем больше спросится! Падший Люцифер не в состоянии покаяться, вы же способны и у вас есть ради кого и чего! Адам обладал невероятными потенциями, пусть и в меньшей мере, но велики они и у каждого из нас. Он не испытывал боли до первого греха, потому, что не мог болеть, как бессмертное существо — но если и представить, что мог, то с его способностями, он был способен приказать ей исчезнуть, перестать, мог остановить ее. Но он был и чист…, он не был в состоянии ради своей наживы, причинить боль или горе ни одному из творений Божиих, а что же мы?! А мы исказили все свои потенции, и продолжаем падение дальше! Ум, воля, чувства — все, что мы на сегодня из себя представляем? Комок нервов и нервных окончаний — вот, кто мы, комок, катящийся суетой и в суете, мы озабочены обо всем, кроме духовного, мы думаем обо все, но не о Боге, как низко надо было упасть, что бы забыть о Нем, перестать ощущать Его, поставить Его существование под сомнение, или утверждать, что я верю, но по-своему. Вера это не множественное число, но единственное, а это значит, что верная в своих индивидуальности и точности, она не единая, но единственная, и «по своему» — это значит, во что угодно, только не в Него, а если не в Него…, значит, что на возглас: «Кто Господень, ко мне!» — придут не те, кто верит «по своему», но те, кто действительно Господень!.. «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие!» [54]— услышат неподошедшие на Страшном суде. Это очевидное для души вашего мужа, но не для вас. Все ваши беды не от любви к нему или от мук его отсутствия, а от бездействия в жалости к себе! «Спаси нас и приходи» — говорит душа его. Что вы лично здесь выберете, то оба там и пожнете.

Здесь нет видевших Бога, никто не говорил с Ним сегодня — сегодня Господь не дает пророков из-за нашей греховности, нас некому направить, но у нас есть Евангелие! А на Откровение [55]нужно отвечать откровением! Вы не знаете, кому помочь, кому нужна помощь, в ком частичка души вашего мужа? Я говорю тебе, чадо: в каждом, кто идет к концу своей стези таким же путем страданий, как твой муж и твой сын, как ты, когда они уходили, в ком море страха и океан отчаяния, к моменту прихода, в свое время, к моменту, когда этот промежуток времени под названием смерть, становится желанным для них. В них частица душ и сына и мужа, спросишь почему? Они оба восприняли страдания и видят их отсутствие в Вечном: в Истине — перестающий бояться, начинает любить. Именно их молитвы дают надежды…

Страдания… Теперь вы видите, что по-настоящему страдает ни тот, кто имеет их физическими или душевными, а и теми и другими вместе одновременно…, пересильте одно, и побежденным оно станет помогать в превозмогании оставшегося…, станет…, если вы поймете и научитесь делать это не самостоятельно, а с Именем Божиим! Можно, умея блокировать боль, но боль души, видящей очевидную смерть в гиене огненной блокировать можете только вы, как, пока еще живущая половинка — часть целого от благословенного союза жены и мужа, вы блокада его мукам там, вы успокоение, но только тогда, когда поймете это! Молите, и ваши молитвы с душой вашего мужа сольются, «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них.».[56] А сейчас вы источник его мучений и отчаяния — и разве это любовь! Нет — это эгоизм! Хотите узреть Господа?! Это возможно только духовными очами…, может быть и дастся…, но это не панацея, ибо мы со своими пяти процентами, не умеет это ни понять, не оценить, ни даже запомнить! Апостолы за три года видения чудес и слышания проповедей Христовых не обрели той веры, что нужна вам сейчас, но каждый в свое время, кроме Иоанна Богослова отдал свою жизнь, последовав Христу, ибо обрел и веру, и силу, и благодать. А почему? Потому, что любил Бога всем сердцем своим, всей душою своею, всем разумением своим, и всей крепостию своею!.. Виктория, сделайте пол шага и вам останется еще столько же — и первая ступень будет пройдена. Пол шага решают участи ваших душ… — Горячо говорил «Воинствующий», вкладываясь в каждое слово, но время имеет свойство заканчиваться, пришел срок полноты и этому разговору, в заключении чего, он благословил, сказать, ожившую Викторию и произнес уже обоим своим чадам:

— Иов искал, и желал смерти, и радовался бы ей, но Господь дал ему все претерпеть.[57] И тебе, дочь моя — «боящийся не совершен в любви, в страхе есть мучение».[58] Нет страха — есть любовь, но при принятии страх забываешь о ней! Без глубокой веры нас разъединяют сомнения, избавься от них, лишив их основания! Проси Бога укрепить ее: «Господи, верую, помоги неверию моему!». «В любви нет страха, совершенная любовь изгоняет страх» [59]Идите пока…, Господь с вами — с Ним все возможно!..

ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ…

«Когда человек забывает о себе, ради других, то Господь научает его осознать силы, которые дает ему с лихвой, наполняя их мудростью итерпением».

(Тюремный дневник автора)

Иван Семенович, не мог насмотреться на этого воодушевленного человека. Вчерашняя Виктория в отчаянно-панихидном макияже с потухающим взором, сквозь который, чудом пробивался маленький, тоненький лучик надежды, совершенно преобразившаяся сегодня, сначала, с утра, когда он ее не узнал, и тем более, после беседы с батюшкой, сияющая уже не надеждой, но уверенностью, светилась изнутри чем-то особенным. Совсем не стесняясь своего лысого черепа, повязав платочек, как бандану, она деловито позвонила Татьяне и серьезным тоном просила указать ей любое дело, не стесняясь. Самым востребованным были перевозки не ходячих, помощь в передвижениях по кабинетам, хождение за покупками и другим надобностям.

Пересев на свой автомобиль, женщина попрощалась с, остолбеневшим от поцелуя, Сталиным и рванула по указанному адресу. Настолько мощным оказался заряд, полученный в храме, что каждая фраза, сказанная при желании поддержать, обладала такой силой, что услышавший ее больной, не только проникался к говорившей, сколько внезапно для себя получал, какое-то новое, облегчающее его существование, понимание…

За прошедший, после первой исповеди, месяц, Вика успела познакомиться со всеми представителями лиги, и с нуждающимися в помощи, и с пытавшими изо всех сил помочь, полюбившись всем и каждому. Она и сама поражалась своей работоспособности и самоотверженности, но более всего ее радовало действительное видение и ощущения в каждом, кому она помогала, частички, оказывается не потерянного навсегда мужа, но просто ушедшего несколько раньше ее на некоторое время, которое она теперь обязана употребить на нужное по обязанности своей, как венчанной супруги.

Небольшой бизнес, оставшийся у нее, точнее, с большими усилиями сохранившийся от прежнего крупного, неожиданно начал процветать. Себе и на свои нужды, женщина брала с него, как и прежде, совершенную малость, тратя довольно приличные суммы на помощь нуждающимся, тем самым скапливая себе и мужу нетленное богатство на Небесах…

Во многом Иван был рядом, но будучи все же больным, по силам своим. У него не все было благополучно, анализы ухудшились, требовалось или более качественное лечение супер припаратами, которые не возможно было получить в России никакими средствами, из-за выставленных «родным» минздравом препон, или срочный курс лечения, давно предлагаемый в Германии. Операция по пересадке костного мозга, чего он боялся, узнав какие это пытки, отвергалась им раз и навсегда. Консилиум врачей предположил, что решение необходимо предпринимать в течении месяца, операцию делают хорошо и на родине, ну вот подготовка к ней и реабилитация, конечно, лучше в Германии, но большая часть медиков склонялась к поездке.

Обдумывая и взвешивая решение, он, собрав «команду» для прохождения курса лечения в РОНЦ, и вставив по общему решению, вместо, ранее предполагаемого, себя, отца Олега, которому, хоть и стало чудным образом, лучше, на самом деле, только прибавилось, какое-то незначительное время к его жизни. Иван Семенович слетал в Германию, которую не любил, прошел обследование, и вернулся с точно определенным решением проходить еще один полный комплекс лечения именно там — его уверили, что в его возрасте имеющиеся современные препараты, не оставят и камня на камне от этой мерзости…

Сам отец Олег, которому выпал счастливый билет, пытался протестовать, объясняя, что жизнь здесь иссякла, его присутствие в этом мире бесполезно — только место чужое занял, но любившие его прихожане и церковное начальство, настойчиво и неуклонно заставляли терпеть свое положение, к тому же он обладал даром успокоения, некоторого провидения, никогда не ошибался, говоря человеку о его выздоровлении, сподвигал, хоть и обессиленный, к исповеди, принятии крещения, наставлял и проповедовал в любом месте и состоянии Слово Божие.

Виктория предполагала лететь со Сталиным, сроднившись душой с этим очень поменявшимся человеком, оба взяли у своего, известного нам, духовного отца, благословение на поездку. Благословив, духовник обрадовал, что в это же время будет в командировке в тех же краях, по делам епархии в течении несколько дней…

Я не могу не сообщить читателю, что смерть «Нечая» не осталась не замеченной для соответствующих органов. Он играл достаточное значение не только в криминальном мире, но оказывается был полезен, как это часто бывает, и для силовиков. К сожалению последних, у следствия почти не было никаких зацепок для раскрытия этого убийства, кажущимся более, чем странным. Некоторые версии не могли быть полными своими картинами происходящего, не было подозреваемых, арестованных, даже отдаленно предполагаемых. Расследование затянулось, Москва требовала результатов, пусть даже хоть каких-то, но понимая тупиковость ситуации и безнадежность этого «висяка», к этому привлекли еще двоих следователей, среди которых оказался молодой человек, считавший себя воспитанником нашего упокоившегося знакомого Андрея Михайловича Хлыста. Смерть его учителя осталась не замеченной, обещанных помпезных проводов не случилось, ни мемориальной доски, ни некролога в соответствующих изданиях, ни поминок, возможно, потому, что Господь готовил памяти этого благородного человека другую славу.

Татьяна Ермакова уехала сопровождать группу в столицу, поездка должна обещала быть недолгой, проследить за размещением, передать подругам из Московского филиала фонда «Онколиги» заботу о них, и назад — дел невпроворот.

Перед отъездом, посетившее ее нехорошее предчувствие, оправдалось в первый же день поездки. Недавно ремиссия тяжелейшей онкологии (выздоровления) мужа, с которым они вместе боролись за жизнь больше пяти лет, сократили с занимаемой должности, лишив работы, где он верой и правдой пропахал более двух десятков лет. Услуги редкого специалиста горного дела, которого еще поискать нужно, почему-то оказались не нужны, что было сильным ударом и по семейному бюджету, председательство фондом, естественно, не давало никакого заработка. Но страшным было не это, а последующий продолжительный стресс, которые обычно становятся причинами повторения возвращения прежнего несчастья.

«Работу то они найдут, пусть будет тяжело, пусть не будет ни времени на отдых, ни на семью, ни на себя, но лишь бы не было рецидива у мужа!» — как же с такими мыслями сложно бороться, как же невозможно помогать с ними другим, как трудно сдерживаться, видя несправедливость от лоснящихся и упитанных, наживающихся на несчастных, чиновников и принимающих не продуманные, не рациональные, часто губительные законы, депутатов — «слуг народа», на деле, за счет этого самого «народа» обеспечивающих, свое безбедное и весьма благополучное существование.

День этот оказался мерзким не только для нее, сколько для всей лиги онкологических больных по всей стране. Некий депутат предложил на полном серьезе создать резервацию, причем поближе к северу нашей необъятной Родины, и свозить туда всех заболевших этим недугом. Страшной была и реакция — практическое молчание общества на такое безобразие, воздух разрывали голоса только самих больных и врачей. «Либерасты» и правозащитники молчали, не в пример, когда ситуациям, когда кто-то задевает ВИЧ-инфицированных, наркоманов, сексуальные меньшинства. Единственный сразу отреагировавший был Явлинский со своими последователями. Сначала вступился он, затем профессиональным языком с приведение многих вопиющих фактов и статистики, добила оппонентов Ольга Демичева, ставшая депутатом от «Яблока».

Как же мало нужно тяжело больному человеку, чтобы потерять временно надежду. Воистину, в этом случае справедливо будет констатировать: «Если вас гонят в резервацию, не мир избавляется от вас, но Сам Господь отделяет вас, как овнов, от этих козлищ!». Если болящие онкологией, их родственники и близкие тех, кто уже покинул этот грешный мир, конечно, в союзе с настоящими врачами, объединятся в лигу, то не только ни одна подобная истерика или душевный припадок (по другому и не назовешь), не будут слышны за их ровным дыханием взаимопомощи, но и любая хоровая ругань и призыв к сокращению койка мест, медсестер, (шаг не просто страшный, но глупый) не рациональное и безосновательное уменьшение зарплат медиков, закрытие клиник, больниц, лабораторий любым постановлением министра, обернется в его же печень той самой онкоопухолью с миллионами метастаз…

***

В расстроенных чувствах несколько человек окружили большую с электроприводом кровать протоиерея, с некоторой грустью смотрящего на каждого по очереди. Он был в самом тяжелом положении, по сравнению с остальными вновь прибывшими, но излучал более всех радость, пробивающуюся, даже сквозь сожаление о товарищах по несчастью:

— Ну что ж вы так печалитесь, ведь недаром святые последние то наши, так и говорят: «Скорбями да спасетесь» — радоваться нужно, что вам скорби попускает Господь, ведь эти скорби настоящие, спасительные. Вот посмотрите на скорби богатых и властных…, вот что у них за печальки-то? Как наворованное или накопленное не потерять; что же будет после моей смерти с богатством; чем бы развлечься, пока жив; что бы купить; как бы в живых остаться или, как бы не посадили, не узнали о делишках?! Ты ж посмотри не детей этих нуворишей, сами-то они по себе не ахти людишки, да и у многих даже толковых, все больше шалопаи и бездари, все в похвальбе о своем незаработанном положении живущие, а не тем, что сами могут, но тем, что от папы с мамой перепало, а сами ничего дельного и путного на суд представить не могут… Не в первой это все, детушки, не в первой! А вот глянь-ка глубже…, ведь и ты, и ты, и ты, и мы все и эти знатные да богатые, все до единого топаем к часу то смертному, но одни не боясь потерять, потому, как нечего — и нет ничего и душа не особенно грехами отягчена, вся вдоль и поперек исповедана и причащена; а другие, то и дело, в агонии страха и ужаса, потому как все у них здесь останется, а там-то ничего нет — совесть об этом уже кричит на смертном то одре! Там-то желания их никто выполнять то не станет ни за деньги, ни за страх, а вот за скорби-то настоящие, непридуманные да воздастся. Я это все точно знаю…

— Да так-то оно так, отче, но вот как это все победить… Вот сказал один нехороший человек об этой резервации — зачем сказал-то не понятно, ведь нормальный, здоровый психически человек и такой же мысли иметь не может, тут же понятно, что не имеющий сострадания человек ущербен, и далеко не только в этом! А ему власть в руки…, а нам…

— А вот посмотришь…, давай так, если я тебе день смерти своей скажу…, и если так и будет, то ты в остальное, сказанное мною поверишь…

— Ну если вы не сами…, ой простите, ради Бога! Ну тут и поверится, конечно!

— Да…, вот только поверив, не забудь!

— А я вот так лично думаю… — Подключилась бойкая молодая девушка со второй стадией онкологии груди, слава Богу, без метастаз, а потом надеющаяся на быстрое выздоровление:

— Вот разве, если бы все эти «бессмертные» жадные до одури «альтруисты», сравнялись с нами в обслуживании, в медицине, там же учили своих детей, то же ели, что мы едим, вот разве так же было бы, они бы тогда и себе, и о своих детях думали…

— Наивная, хотя и верно говоришь, только у этих людей…, как ты думаешь, зачем им охрана, от кого депутаты себя защищают? Если ради народа, тебя избравшего все сделал, кого бояться то? Но они же все ради богатых и знатных делают, их интересы лоббируют, то есть не их боятся…, а кого тогда? То-то…

— Бог знает каждого, каждого и судить будет! Этому радуйтесь, о себе спасайтесь. Несчастнее человека, облеченного властью нет других, ведь рано или поздно он этой власти лишиться, а без нее уже нет жизни ему… Представляете как он этого боится?! Представьте себе, в каком ужасе пребывает богатый, от постоянно преследующей его мысли об обнищании, а ведь денежки-то, как вода, из одного кармана в другой перетекают. А нам, что — на хлебушек есть, и ладно. Землю мы бросили, оставили матушку — кормилицу нашу, вот и результат! Что ешь — не знаешь! С природой, с тем, что роднее каждому из нас, связь потеряли, живем в муравейниках, друг другу на голову гадим с девятого этажа на первый, ни лавочки своей, ни поляночки с грибами и ягодами, ни места у речки, где рыбка ждет, ни погоста своего, где ты один ляжешь, а все кладбища…, пятнадцать лет прошло и сверху другого хлоп! Без разницы, конечно, где и с кем…, но раньше прадед мой землицу в руках по весне мял и радовался — будет хлебушек! А я в карман лезу, деньгу ищу: будет деньга — будет хлебушек; не будет деньги — не будет хлебушка…, да и то не факт, что хлебушек то в лабазе… вот и радуюсь, что к Боженьке скоро, там все понятно и ясно.

Кто вот сбился, тот воротись…, к земле воротись, соблазны города то брось, нет в нем, в городе-то ни души, ни духа, одна суета да грязь с болезнями! Нет земли в городах — от куда под ногами то Родиночке взяться, одни канализация, да водопровод, на своих какашках живем, ими же и питаемся… Сманили то города, а потом развратили чесной народ, ведь как говорил святитель то Василий Великий: «Ад невозможно сделать привлекательным, потому дьявол делает привлекательной дорогу туда». А смерть она что? Ни она-то сама скорби причина…, ни она! А пачканная совесть… Думает вот человек: «Чист я перед Небом» — а дорога то ему прямиком в ад! Не видит и не ведает греха, в церковь не ходит, не исповедается, не причащается, поносит на чем свет попов то, да и поделом нам — не многие то спасаемся…, но не осуди, может быть им то суждено покаявшись и спастись, а вот ему и не ведомо как. Все думает, что в церкви одни праведники, да святые, или попы развратники, а ведь там Господь говорящий, мол, пришел Я не праведников то спасать, но грешников… Вот и выходит, что Церковь — это собрание кающихся грешников, а не святых! А кто уж свят иль погиб, Господь клеймо поставит в свое время…

Так, что нет здоровья — Боженька забрал, говори: «Да будет имя Господне благословенно!», дал что, повторяй те же слова — не свое ты потерял, и не свое приобрел — все Господне было до тебя, есть, хоть и с тобой, и останется после нас…

Все запомнили эти наставления отца Олега, принявшего муку за другого, а особенно на последок сказанное:

— Не жалею ни о чем, не стоило бы и говорить, но надеюсь поддержать вас, остающихся здесь на скорби и муки… святый то преподобный Серафимушка Саровский имея когда-то нужду в одном человеке ради пустыни, которую строил, сестре вот его что сказал: «Вот, по всем статьям брату твоему, Мишеньке, пришло время умереть, но он так мне еще нужен для дел, связанных с Дивеевом. Вот ты, не согласилась бы вместо него умереть?» — Вот она раба Божия Елена, даже не задумываясь: «Благослови», а потом-то глубже на это посмотрела и в страх. Что ж на то святой то сказал? А вот что: «Да не бойся ты, да не бойся этого», а нас страх смерти пугает, а что пугает то? Да инстинктивное понимание, что живем не так, как должно, не ради того, чего нужно, окружены доказательствами этого греховного своего состояния, но требуем каких-то фактов — чуда от Бога, мол, вот будет, тогда и мы исправимся, а пока и не видим от чего… Читайте, детки «Книгу Иова многострадального», читайте, вот в ней ответ — почему страдают праведные; от куда страдания; почему Бог их попускает, а не истребит. И помните, что страдания полезны и спасительны для мудрого человека, других озлобят они, только зло в них увеличат, так что не получится страданиями спасти, таких — только мудрых и кающихся. Но не ищите их сами, скорби-то, есть возможность — избегайте их. Не омрачайте сомнениями своими горящий в вас свет Божий, для вас каждое страдание Бог попускает, не дает — страдание это испытание, через свое или чужое зло, но оно, как и смерть исчезнут одно за другим, ни то, ни другое в Царствии Небесном не существует: «Претерпевший же до конца спасется»…[60]

Не долго мне здесь еще, хоть и говорят врачи, славные люди! что чудо меня на ноги поднимает — ощущаю я приближающееся облечение, а и вас освободить от себя пора, завтра последний день — если завтра уйду, то и все сказанное правда! Аминь!..

Многое человек планирует, о многом думает, на еще большее надеется, но приходит час, приносящий свою правду, но ни как пришедший отрезок времени, а милость Божия. Однако все, во что верить и помнить нужно, мы, быстро забываем, за помним только приносящее с собой сомнения — они и есть настоящие враги наши, делающие все чистое — нечистым, настоящее — поддельным, видимое — мутным, веру — в беззаконие, и сколько бы Господь нам не являлся, тяжко нам уловить и запомнить, поверить и по вере поступать, потому, как и враг человеческий силен, и наши пять процентов работающего мозга суетой отвлекаются и страхами уязвляются, словно капризные дети, желающие только сладкое и приятное…

***

На следующий день отец Олег, читая книгу же многострадального Иова, с остро отточенным карандашом в руках, острием его решил почесать левое подреберье, чему порадовался, ибо онемение этой области было обычным состоянием — если чешется, значит, плоть возвращается к жизни! К этому времени появилась в палате, вошедшая вместе с врачом, недобрая женщина, от которой не знали, как избавиться. Ненавидящим взглядом окинула она лежащих больных, большинство которых отдыхали после химиотерапии и облучения, как всегда взгляд ее привлек блаженный вид протоиерея.

До сих пор никто не может объяснить, зачем она полезла в небольшой промежуток между кроватями священника и его соседа. Никто не препятствовал, поскольку ходить в гости здесь считается нормальным и даже поощряется. Дойдя до тумбочки и посмотрев сверху вниз на не обращающего на нее никакого внимания, не отрывающегося от строк, батюшку, она, произнеся: «Ах так» — развернулась к нему необъятным задним местом и резко подалась на него, будто споткнулась, но нарочно так, что бы придавить своей массой худосочную грудную клетку.

Сделав желаемое, женщина, а это была та же склочная барышня, известная нам по первому разговору, начинающего эту книгу, между Мариной и Иваном, она, совершенно довольная тем, что помешала читать, возможно, испортила настроение, и наверняка причинила, хоть какую-нибудь боль, заранее зная, что никто из этих мужчин ей и слова не скажет, повернулась в самом проходе, брякнув: «Вы еще живы, мальчики…, ну что ж зайду завтра, посмотрю — все ли на месте!» — после чего преспокойно исчезла, вызвав этими словами неподдельный испуг у доктора.

Сосед отца Олега, почему-то обратил сразу внимание, как после того, как с батюшкиного живота встала, только ушедшая гостья, сказав: «Слава Богу за все!», будто бы немного сдулся, приняв вид спящего человека…, спящего с открытыми глазами…

Судмедэксперт, осматривавший труп покойного протоиерея Олега констатировал смерть по причине «проникающего ранения в полости сердца с перфорацией левого желудочка…, от себя добавим: вызванной проникновением остро заточенного карандаша. Он упокоился быстро, почти не почувствовал боли, ровно в тот день, что и обещал, не приложив к этому никаких усилий, хотя чудным образом и наступала ремиссия, что удивляло врачей. И даже уход его из этой жизни стал добрым делом подтверждения каждого сказанного им в том, запомнившемся всем, разговоре, слова, что была Истина.

Верить в это или нет, тебе, дорогой читатель — воля твоя, ибо в этом и есть дарованная Богом каждому свобода выбора и следование ему…

…НО ГОСПОДЬ РАСПОЛАГАЕТ

«Нет такой глупости, у которой не нашлось бы тысячи последователей, готовых за нее умереть»

(Мельников — Печерский)

Так случилось, что на следующий день после ухода отца Олега, планировался отлет Сталина с Викой, все было готово, багаж, билеты, встречающая сторона — клиника уже направила специальный автомобиль из пригорода, с экипажем медиков и менеджером, имеющим задачу получить разрешение на встречу больного у трапа самолета и доставить его месту лечения. Предполагалось, что Иван должен плохо перенести перелет, именно в связи с этим и принимались такие меры.

Татьяна Ермакова изо всех сил пыталась успеть в аэропорт, ради напутственных объятий, пожеланий и передачи приветов от ребят, которые, благодаря ему, попали в РОНЦ. Ночь выдалась у нее трудная, одно неудобство цеплялось за другое, маленький недочет или нехватка буквально мелочи, наворачивала новый пласт неудобств на, увеличивающийся со вчерашнего дня, ком неблагополучности исходов.

Все началось с отхода любимого всеми слуги Божиего к своему Отцу, из-за чего ей пришлось переносить выезд из Москвы, благо поездов много, далее следовала череда событий в суете своей и цельности, в общем-то полезная, но не всем понравившаяся. Батюшка, покинув этот мир, освободил не только койку, но и выбитую общими усилиями квоту, которую Татьяна решили не теряя, попытаться предоставить другому человеку. Не сразу с этим согласились в руководстве РОНЦ, но предводитель фонда не привыкла отступать от задуманного. Небольшая доплата и выполненное условие — специфика онкологии нового пациента должна была соответствовать специфики умершего.

«Новенького» нужно было из Питера доставить в Обнинск, для этого ей нужно было попасть в Питер и все организовать на месте, поскольку несчастный был не ходячим, а родственники были не в состоянии решить такой сложный вопрос. Дальше стоял вопрос поиска денег для этой, надо сказать, не дешевой процедуры, заказать специальный медицинский транспорт со спецбригадой медиков, билеты больному, родственнику, медицинской сестре, имеющей специальную подготовку, которая была волонтером фонда, а значит, за свои услуги не требовала платы.

Уже совершенно выбившись из сил, пришлось решить ряд вопросов, связанных с телом отца Олега, в этом взялся помочь другой слуга Божий, которого мы называли отец Маркелл, хотя нужно раскрыть небольшую тайну, собственно и не тайну вовсе — будучи настоятелем храма, где происходили, известные нам события с Хлыстом, Сталиным и Викторией, он носил еще сан Епископа, то есть надобно называть его Владыкой, чего по определенным причинам не знали ни покойный Андрей, ни улетавший на операции, Иван, хотя, как мы помним, однажды этот сан был озвучен монашком в его присутствии, не подозревающая о нависшей над ней опасностью, Виктория.

Итак, Владыка взял на себя труд помочь телу собрату прибыть в родной город и упокоиться за оградкой того же храма, где была могилка Андрея Михайловича Хлыста — недалеко от нее.

Уже попав в поезд и только расслабившись с надеждой соснуть часок — другой, она ответила на поступивший на ее мобильный телефон звонок, не предвещавший ничего тяжелого или страшного. Разговор продлился до самого Санкт-Петербурга! Звонила совсем молоденькая девушка все с тем же диагнозом, еще не успевшая не понять случившегося, не осознать грядущей участи, но только испугалась и впала в панику. Первым ее желанием было покончить с собой — все планы, мечтания жизни, отношения с молодым человеком, без пяти минут мужем, составлявший половину ее жизни, вроде бы, тоже влюбленного в нее, предполагаемая карьера, даже на две трети оплаченная квартира, приобретенная с помощью ипотечного кредита, выплачивание, которого стало большой проблемой, как всегда никого не касавшейся — все рушилось в одно мгновение, цепляясь одно за другое! Помощи ждать было не откуда, накоплений не было, до окончания института еще два года, родители не состоятельны для такого размаха вложений, друзья с пониманием разводили руками и поголовно не могли поучаствовать в его горе финансово, ибо и сами были почти в таком же положении, исключая недавно поставленный диагноз. Молодые люди готовые помочь руками, сопереживанием, даже транспортом, и некоторой жилой площадью в глобальной, оказались бессильны.

Сегодняшняя молодежь в большинстве своем не в состоянии «держать такие удары», то и дело «ударяющие» на жизненной стезе, а не видя выхода, падают либо в реку обстоятельств, подчиняясь им, либо с крыши высоко этажного дома, предпочитая борьбе самоубийство.

Ровно все это и услышала Татьяна Ермакова, причем не первый раз, понимая, что достучаться до разума отчаявшегося человека не просто сложно, но почти не возможно, затеяла сложную полемику на разные вопросы, пока не нашла интересующие девушку темы даже в таком состоянии. Сначала, чужие судьбы и доказательства наличия более худшего положения у других людей, не воспринимались, затем примеры выздоровления, положенные на почти научные объяснения с массой медицинских терминов, убедило отчаявшегося человека, что на другом конце провода абонент явно хорошо разбирается в этой проблеме, что постепенно натолкнуло на мысль о причине паники, что позволило ее идентифицировать самой паникующей, и постепенно опровергнуть усилиями обоих эту причину, медленно, но верно выработанным планом действия, и его вполне реальным экономическим обоснованием. Главное было смотивировать человека на борьбу за свою жизнь и доказать ее возможную перспективность, на что направить все силы, наличия четкого алгоритма движения, нюансы, объяснения, доказательства, примеры, позволяют создать общую картину, при которой и возможные трудности, уже не кажутся непреодолимыми, ведь ты знаешь, что многие люди проходили этот путь, а раз смог один, смогут и другие, тем более, оказывается, люди готовые помогать, кто, чем может, а сопереживание для успокоившегося человека дорогого стоит.

Понимание, что денежные ресурсы есть почти у каждого, что существуют специальные бесплатные программы, возможность участия в исследованиях, пусть и мизер из необходимого количества, но всегда есть процент попасть в число счастливчиков, что даже в бесплатной медицине, давно ставшей на девяносто процентов платной, есть возможность, применив, далеко не всем известные, знания, как поступать в разных случаях, получить многое необходимое бесплатно. К этому прибавлялось объяснение, что «враг» известен, и при его изучении борьба с ним возможна с более выгодных позиций, а значит, нельзя полагаться только на врачей, чиновников, правила, но вступать в сражение и самой, совершенно на равных, нанося удары самодисциплиной, жестким контролем, а иногда и перенаправлением усилий, предпринимаемых докторами, как это не кажется не вероятным. Надо стать наглым, упертым, любознательным, самоспасаемым, отзывчивым, забыть об отдыхе и лени, штудировать все сайты, вести плотную переписку, консультироваться в интернете с врачами, считающими своей обязанностью, помогать и там, прислушиваться к «живущим» в этой виртуальной паутине онкобольным, объединяться, не думать только о себе, поддерживая своими уверенностью, уже приобретенным опытом новичков этой обширной лиги, делясь положительным зарядом, что позволит чувствовать себя и нужным, и полезным, и не одиноким…

В результате, к самому утру, когда язык Татьяны начал заметно «заплетать» девушка совершенно успокоилась и, получив несколько легких поручений, с готовностью, после короткого сна, отправилась их выполнять, правда, все они касались ее же собственного здоровья и облегчения нынешнего положения.

К вечеру они должны были встретиться ненадолго, что бы познакомиться, наметить некоторые планы, и познакомить нового члена лиги с некоторыми тонкостями, через беседы с другими, уже имевшими опыт, «старожилами», что стало давней традицией, напоминавшей «клуб по интересам», где каждый мог вынести мучающие его вопросы на общее обсуждение, где присутствовали так же психоаналитик, онкопсихотерапевт (полезное и значимое нововведение), психиатр, врачи, бывшие больные, находящиеся в стадии ремиссии, все это несло невиданное облегчение, помощь, возможности.

Не лишним будет подметить, что если умудриться собрать в одну лигу всех онкобольных, то под крылом ее окажутся в подавляющем большинстве хорошие, добрые, порядочные, справедливые люди — это факт, делающий не только им честь, но и наталкивающий на некоторые размышления!..

К моменту, когда нужно было, не заезжая домой, прыгать в такси для поездки в аэропорт, оказалось, что почти все деньги потрачены на покупку билетов, а кредитная карта опустошена ночным разговором. Плюнув на это, Татьяна устремилась в сторону метро, и уже через час с большим хвостиком в поле своего зрения видела, маячившие на взлетной полосе, самолеты, правда, дозвониться ни до кого, кроме Ивана, находящегося в перевозбужденном состоянии, так и не смогла. «Полторабатька» пребывал в, редком для него, замешательстве, поскольку на паспортном контроле пропустили только его, Вику, задержав, попросили пройти в отдельную комнату, хотя у нее и багажа то не было.

До отлета оставались, какие-то минуты, но ни информации, ни ответов на вопросы, ни самой Виктории не было, никто ничего не знал, служащие просили пройти в салон самолета, полицейские отмалчивались и советовали помалкивать, что бы чего не случилось. Семенычу поплохело, тошнило, давление упало, силы иссякли, вызванный врач аэропорта даже подумывал, как бы не отменить полет, но видя имеющиеся на руках документы о госпитализации, лишь разводил руками, оставляя все на волю самого, находящегося в растерянности больному.

Добавим сюда, что Вика стала ему настолько близким и бесценным человеком, пусть пока и с неопределенным статусом, впрочем, он не думал о большем, чем о дочери или сестре, в виду своего болезненного состояния, почти импотенции и не известного исхода этой поездки, что служило основами переживаний, хотя в его случае они были настолько сильными, что их можно было сравнить с суммированными во едино отцовскими, мужнинными, братскими.

В момент, когда его на кресле-каталке ввозили с салон первого класса, Татьяна врывалась в здание аэрофлота, направляясь в сторону отделения полиции, где не помня на память фамилию Виктории, она сбивчиво объясняла суть интересующего ее вопроса. Видимо тоже подуставший полицейский долго выслушивал историю, начатую издалека, одновременно просматривая, какой-то служебный журнал. Будучи занят с утра другими делами он не очень хорошо владел информацией.

Во время подоспевший сослуживец, войдя в кабинет, сразу обратил внимание на красные глаза Ермаковой и ее сбивчивый язык — усталость накладывала свой отпечаток:

— Добрый день! Женщина с вами все в порядке?

— Устала немного, но в принципе терпимо… Может быть вы знаете?… — Не особенно слушая ее, он обернулся к сидящему за столом товарищу:

— Николаич, чем занят-то?…

— Женщина ищет кого-то…, а кого не знает!

— Не понял? Вам… — Здесь сделал выражение лица озабоченным, как бывает, когда человек, облеченный властью, полагает, что пора обратиться к гражданину, но не знает ни имени, ни отечества, что сам гражданин очень быстро понимает и обыкновенно раскрывает эту тайну:

— А! Конечно, Татьяна Ермакова — председатель некоммерческого фонда помощи онкологическим больным «Онколига»… Сегодня нашего пациента отправляли в Германию на прохождение избранного им лечения, его сопровождал наш волонтер — Виктория…, вот фамилию… — просто из головы вылетело!

— А «ооонкооо»… — это что?

— Вы что с Луны… — рак…, нууу — злокачественные опухоли, метастазы…

— А что есть и доброкачественные?

— Вы что издеваетесь?! У меня ситуации аварийная!

— Ну так это у вас…, поспокойнее, поспокойнее… — Сквозь пелену неверия происходящего Татьяна начала понимать, что над ней просто издеваются. Женщина не из терпеливых, особенно хамство, знала свое положение, но ситуация требовала экстренных мер, а потому, в ход пошли некоторые ругательства, в основе своей требующие дать ей ответ, поскольку от этого могла зависеть жизнь человека.

На шум открылась дверь внутреннего кабинета, в щель разъяренная амазонка увидела двух огромных существ в камуфляже, масках и разгрузочных жилетах с пистолетами-пулеметами наперевес. Между ними, кто-то сидел совершенно понуро и растерянно — это было понятно по позе, голова, склоненная вниз, покрытая густой, но короткой шевелюрой, иногда вздрагивала, как бывает после долгого плакания.

Тонкие, показавшиеся за долю секунды, пальца руки в наручниках теребили какую-то тряпицу. Заметив взгляд на мгновение замолчавшей Татьяны, молодой мужчина, смотревший сквозь щель дверного проема, по виду следователь или милиционер — не известно, как сотрудники органов приобретают эту довольно хорошо определяемую гражданами, личину, прикрыл корпусом видимое в другом кабинете и, обратившись к полицейским произнес:

— О чем шум?

— Да вот ищет какую-то Викторию, сопровождавшую какого-то, то ли «Онка», то ли «Орка», ни фамилии, ни чего не знает, и к тому же пьянющая!.. — Последняя ложь совсем добила Ермакову, моментально превратившуюся в казачьего атамана Ермака, в самые страшные для врагов русского царя Ивана (Четвертого) Васильевича Рюрика, в миру «Грозного», моменты. Снесено было все, что не было приколочено, прибито или весило менее тонны, вихрь ненависти и разъяренности носился со стулом за обидчиком, пока тот не ускользнул в эту самую дверь в комнату с арестованным, закрывшуюся буквально сразу с воплем «Помогите!».

Совершенно растерянный полицейский, начиная понимать, что остался единственной возможной целью, в которую стул попадет без промаха, упал на колени, поклонившись до касания лбом пола и не поднимаясь крикнул: «Ей Богу, не знаю!». Комичность ситуации немного смягчила гнев «батьки Ермака», постепенно превращавшегося в прежнюю, всего лишь, раздосадованную Татьяну Ермакову:

— Если не знаешь, чего хамить-то! А кто знает?!.. — Повернувший голову, так, чтобы видеть снизу вверх, рассерженную женщину, сотрудник вытянул руку в сторону закрывшейся двери и как бы конфиденциально, еле слышно, процеди сквозь зубы:

— Вот там, какая-то задержанная… — Татьяна, быстро поставив на свои места мебель, подошла к двери и аккуратно постучала:

— Кто там?… — Раздался настороженный голос…

— Откройте, скажу…, Вика у вас?

— А вы кто?

— Татьяна Ермакова, председатель фонда… — За дверью зашептались, видимо интересовались, знает ли задержанная женщину с таким данными. Получив положительный ответ и, предположив, по имеющейся привычке предполагать сразу очень подходящие факты, ложащиеся в версию схемы совершения преступления, что это подельник, пытающийся выручить попавшего в неприятность преступника, приняли самые шоковые меры с выстрелами и применением свето-шумовой гранаты «Заря-1», сбиванием всех, кого можно с ног, заковывание и рук, и ног в наручники, правда, при этом, почему «запеленованным» оказался оставшийся с Ермаковой полицейский, просто завязанным в узел. Ермакова же, совершенно одуревшая от неожиданности, оглохшая от мощного хлопка, и ослепшая от невероятно яркой вспышки, совершенно потеряла ориентацию в пространстве, забилась в угол с постоянно повторяемым: «Господи, помилуй! Господи, помилуй».

Когда все участники пришли в себя и разглядев ошибку, быстро ее исправили, усадив Татьяну на стул, освободив замочившего штаны, соратника, следователь решил разобраться в произошедшем. Молодой человек, а это был тот самый, считавший себя единственным и последним, учеником Хлыста, начал задавать вопросы. Надо отдать ему должное, зная положение дел в органах, часто встречающийся непрофессионализм, многое другое, он учел нежелание полицейских разобраться в проблеме и помочь, на первое место, на втором оставив выяснение причины ее появление, и возможное отношение задержанной к убийству, которое расследовал, закончив следующим:

— Имея в виду все сложность и неординарность ситуации, я прошу прощения за деятельность сотрудников — это первое…; вам придется проехать с нами для выяснения некоторых…, ну там разберемся…

— Охренеть!.. Да делайте, что хотите, но я это так не оставлю! Не дай Бог, что-то случится с Иваном Семеновичем по пути в клинику…, я камня на камне не оставлю! Поверьте, я это прекрасно умею!..

— Охотно верю, но у меня нет другого выхода… — вы мне другого выхода не оставили…

— Нет! Это вы, уважаемый, больному другого выхода не оставили и других лишили такого прекрасного волонтера, как Виктория Вячеславна… О! Вспомнила — Скуратова же!

— Именно…

— И учтите, я в вашем этом мусорке… тьфу ты, воронке, не поеду!!!

— Разумеется… — Он кивнул головой в сторону двух спецназовцем мило улыбавшимся, как после легкой потехи:

— Вот с ними и поедете, у них комфортабельный минивен… — Не известно почему, совершенно напряженное лицо Татьяны при получении этой информации, приняло выражение блаженства:

— Мужики в форме! Оообаааажааааю!.. — Легкость улыбки офицеров сменилась теперь на напряженность и озабоченность, слетевшую у женщины, мужчины переглянулись, поправили «разгрузку» и тактические ремни оружия, одновременно констатировав:

— Ураган баба…

На всем пути «баба-ураган» проспала совершенно детским сном, проснувшись только перед соответствующим зданием прокуратуры:

— О! Знакомые места…, здрасте! Приехали!.. — Слышавший спецназовец, ухмыльнулся от повеселившей его мысли:

— Че, чалилась что ли?

— Сам ты… — После чего она назвала две фамилии — двух заместителей начальника этого учреждения, и попросила вести ее сразу к одному из них… Ребятки подобрались, прокашлялись, и предпочли далее соблюдать молчание, перед этим пообещав доложить по команде…

За столом сидел довольно обширного телосложения далеко не старый мужчина в, приятного, сине-голубоватого цвета, форме, руки, положенные перед собой, сомкнутые в кистевой замок, то поднимались, то опускались кистями на гладкую поверхность. Будто увлеченный происходящим на улице, он предпочитал смотреть в окно, на деле слушая очень внимательно, не пропуская ни одного слова докладывающего. Когда тот окончил, покачав неодобрительно головой, подвел черту:

— Все у тебя правильно, все хорошо, и версия грамотно выстроена, и подозреваемые тут, как тут…, гм…, в количестве двух…, барышень…, одна из которых «бой-баба», перебившая половину отдела, а вторая вообще понять не может в чем дела, ревет и бубнит одно и тоже…

— Ну так, товарищ…, так следы же скрывают…, друг друга знают…, алиби не имеют…, как учил Хлыст Андрей Михайлович…

— Не тому он тебя научил, не тому… Я их сам обоих знаю! Хо-ро-шо знаю. Скуратова — бизнес леди в недавнем прошлом, между прочем, возглавляла фонд помощи, вот таким, как ты оболтусам…, а Ермакова…, мы с ней вообще за одной партой в школе сидели, и иногда водочку вместе попивали!

— Законспирировались…

— Кто?! Чтооо?! Аааа… Она, Таня, между прочем нескольких наших ребят на своих руках по клиникам и больницам таскала…, Хлыста вот твоего любимого…, когда его оставили гнить…, я тогда возглавлял…, а! не то я тогда возглавляя…, так вот, он ко мне приходил уже с дыркой в щеке… — Человееек был!

— Ну задержание Скуратовой ты мне обосновал ненадолго положим…, а Ермакову ко мне! Быстро!.. — Все вышли, генерал остался один. Понимая, что версия действительно неплохая, хотя и ошибочная, но единственная, хоть какая-то на сегодняшний день: «О задержании подозреваемых уже доложил кто-то в Москву, а это значит, что Викторию Вячеславну отпустить не получится. Проблема еще и в том, что она в свою бытность выступала в международных соревнованиях по стендовой стрельбе из пистолета, а по версии мальчишки, выстрел был с дальнего расстояния именно из пистолета, усложнило ситуацию и проведенная трассоведческая экспертиза, имеющая веские предположения, если, опять таки, исходить из этой „недоверсии“, что выстрел мог быть произведен из окна Скуратовой, в аккурат имеющей выход на окно убитого, и траектория, как раз проходит через форточку ее кухни и простреленный лоб. Правда остается не понятным, кто привязал до выстрела пострадавшего к скамье, и зачем так усложнять, когда убить можно было и привязавшим. Ну так одно другое не исключает, так сказать — не зависящие друг от друга происшествия… да к тому же, только в одном рапорте написано, что труп был привязан к скамье в момент смерти, остатки скотча были на скамье, руках, ногах, даже голове, но вот кто отвязал…, кто уходил через черный ход, и кого там в ловушке адская машина разорвала на куски, так и оставив неизвестными, а Москва требует ответа!.. А я что могу? Либо кресло из под жопы, либо кого-то на блюдце с голубой каемочкой… Почему, кстати, голубой? Везде этиии… А ведь, я же помню у Виктории Вячеславны была стычка с этим „Нечаем“, причем в самый не подходящий для этого момент. Ей тогда пришлось большой суммы лишиться, а ведь и муж тогда умер, и ребенок… Я бы сам убил такую тварь, как этот „Нечай“…, и хорошо, что убили! Ей бы орден, если б она… ааа… Ну может лет пять-семь дадут, через три — четыре годика выйдет… Ну перетерпит — не развалится, и хуже бывает… Ну где же она?!» — ввели Татьяну, злую, как ядерная война.

Увидев «Пал Палыча», своего, между прочем, одноклассника, женщина длинно и сложно выругалась и зло, но не сильно, оттолкнув конвоира, прошла прямо к столу:

— Ну ты чего пудель облезлый, до сих пор так и не поумнел?!.. — Конвойный опешил, растерявшись, открыл рот, и уже было подался, что бы пресечь, но был остановлен:

— «Пудель» — это молодой следак…, а ты все грызешь… все, что нипопадя, утихомирилась бы уже, лет то ведь…

— А я из тех «булек» что и сдыхая, горло не отпускают… Вы че сотворили?! У меня больной улетел в Германию без сопровождения! Такого человека…, Вику под руки и в кутузки — в своем уме-то?! Забыл, как я с твоими ребятками, как со своими детками возилась?!

— Ну Вика то твоя, кстати, знакомы мы с ней… — заслуженный мастер спорта по стендовой стрельбе и все такое…, замочила, твоя подруга «модного» [61]одного, «Нечай» — слышала такого?

— Паш, да мне, что нечай с сухарями, что чай с печалью, все одно — мрази! А вот Викуля у нас — просто палочка-выручалочка… — Тут она поняла, что Скуратову обвиняют в убийстве:

— Ты что одурел, что ли, да она только-только в себя пришла… — Полчаса пытался, как-то утихомирить подругу детства и юности, большой прокурорский начальник, но только дело до драки довел, получив пощечину. Явно чувствуя свою вину, и даже, не в пример прошлым, местами тем же пахнущим, делам, сейчас чувствовал себя настоящим поддонком, поскольку Татьяна много сил приложила и очень помогла, когда мать самого генерала боролась с онкологическим недугом.

Явно ощущая себя не в своей тарелке Павел Павлович вызвал звонком помощника:

— Так Ермакову домой, аккуратно и осторожно, обозлили, вот теперь можете нарваться…

— Какого домой, я только с Викой!..

— Я подумаю, как ей помочь — Москва уже знает, иди, Тань, с Богом…

— Тогда к офису, там больные и врачи уже заждались…

— Ну, значит к офису…, а Скуратову…, Скуратову, пока к нашей сотруднице «подсадной уточке» — пусть посмотрит, прикинет… и тоже, не грубить — дело на контроле у «самого»!..

ЯД ДИКОГО ПРОФЕССИОНАЛИЗМА

«Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет: сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление, а сеющий в дух от духа, пожнет жизнь вечную»

(Послание галатам св. ап. Павла Гл.6, Ст. 7)

Вырвавшись из застенок, о которых и предполагать было невозможно, Татьяна все время отведенное на дорогу, перекус и назначенные встречи, впрочем, не отменяя ничего из перечисленного, составляла план действий. Основную проблему составляло отсутствие информации. Кого и в чем обвинили понятно, как и сама абсурдность выдвинутого обвинения, но вот на каком основании, какими фактами оперировал этот следователь, что смог переступить границы здравого смысла, оставалось за кадром. Что бы это понять, нужно было воспользоваться услугами адвоката. Такой был среди волонтеров, всегда готовый, даже сверх исключения принятых в адвокатской среде правил, совершеннейший альтруист, с одним «но» для данного случая — его специализацией была экономика, а никак не сегмент уголовного права, касающийся подобной предъявленной статье уголовного кодекса.

Знакомый нам уже, Самуил Цезаревич, будучи скорее ученым, больше человек верующий, чем мирской, с интересом откликнулся на предложение стать защитником Виктории, нисколько не смутившись своему непрофессионализму в этой области:

— Если человек не в состоянии, но намерения его искренни, то Господь управит — главное верить! Татьяна не сомневайтесь. Одно условие… — Татьяна немного напряглась, но была решительно готова на все:

— Самуил Цезаревич, все, что угодно у ваших ног!

— Так много не нужно — у меня нет почти знакомых в сфере, которые, может быть потребуются…

— Кого нужно то?

— Ну не знаю точно пока…, скажем…, наверняка судмедэксперт, психиатр…, нууу…

— Марина! Она и то и другое в одном лице!

— Марина Никитична? А ей супруг разрешит…, я слышал он строгих правил…

— Это я беру на себя…

Через два часа будущий защитник Виктории — словосочетание, исходя из значения этого имени странное, то есть «защитник Победы», хотя и это часто требуется, скажем, как защита «Победы советского народа над захватчиками в Великой Отечественной Войне», что стало основным и пожалуй единственным аргументом против фашизма, стоял во все оружии у проходной ИВС, где на первое время разместили страдалицу.

Чуть меньше суток она пробыла в одной камере с подсаженной к ней, прошедшей специальную подготовку, оперативной сотрудницей, разыгрывающую такую же задержанную по схожей статье. Вряд ли, кто-то в способен понять состояние нашей героини. Только ожив в движении по найденной стезе, только вздохнув полной грудью свежесть жизни и своей необходимостью, откашливаясь слизью отстойного существования в отчаянии, как неведомые силы, обрушившиеся на нее, предприняли все, что ввергнуть ее еще глубже прежнего.

Не выполненный возложенный долг перед Татьяной, как медсестры сопровождения тяжело больного, а она была способна выполнить и более сложное задание — по первому образованию она была врачом-реаниматологом; оставленность Ивана, причем, само по себе событие, наверняка отзовется в нем тяжелым кризом, преодолеть который будет сложно, свои личные отношения к миссии, дарованной Богом, видения в ней указания Проведения Господнего, в чем она уже не могла сомневаться, переменившись в лучшую сторону по многим причина, да и чувства к Сталину, как к единственно близкому по родственному на земле человеку, которого она подвела, обрушили ее волю, которая была пока не в состоянии подняться с колен до сих пор.

В дверь постучали, девушка сокамерница, бойко подскочила и, делая вид, прошедшей все горнила заключения «зечки», небрежно бросила:

— Говори, мусорочек…

— Скуратову позови…

— Какой наааглый… Открой-ка «кормушечку» [62]я хоть посмотрю на тебя… — Вика подошла, шатаясь, и не очень понимая, что происходит:

— Что вы хотели?

— С «документами»… собирайтесь.

— Куда?

— Через пять минут, вас выведут…

— Да куда собираться — то, и с какими документами?… — Ответила тишина, тогда она обратилась к соседке:

— «С документами» — это куда? У меня ведь и нет ничего…

— Следак или «кум»,[63] промацать [64]тебя хотят… Адвокат то есть?

— Да от куда же, я ведь и не знаю, как это все делается… А где же мне его взять то?

— Я в душе не имею… Если есть знакомец какой, кинь ему малявку — если че, я передам. Ко мне сегодня мой пожалует — так что могу…

— Угу, спасибо тебе…

— Сочтемся… — Дверь открылась:

— Скуратова на выход. Лицом к стене, руки вверх, ноши врозь… — Соседка крикнула уходящей напоследок:

— Не бзди, разводить будут, без адвоката ничего не трепись, не колись и не верь мусорам…

— Угу… — «Продольная» в присутствии выводящего прощупала одежду на предмет запрещенных предметов, кивнула головой сержанту, мол, все в порядке, выводи:

— Вперед…

— Что вы говорите?

— Вперед, шагом марш, по сторонам не отвлекаться…, не глупи — и не такие успокаивались…

— Да я вроде бы…

— Молча иди, налево и вверх по лестнице…

Другой конвойный открыл перед ней дверь, в глаза ударил солнечный свет: «Неужели отпускают?!» — с воодушевлением подумалось арестованной, но первый же шаг представил ее взору комнату, ярко освещенную комнату и стоявшего у окна мужчину, знакомого по аресту. Он, имел по-настоящему сосредоточенный вид — отчетливо ощущалось его тщеславное понимание владением судьбой входящей. Скрестив руки на груди, что символизировало полную закрытость из-за нехватки опыта общения с подследственными, следователь постарался пробурить своим взглядом приведенную, чтобы составить у нее о себе мнение, как о все знающем, всемогущем человеке, способным решить ее судьбу. Вика последовала интуитивно его примеру, хоть и положено было держать руки за спиной.

Дверь сзади захлопнулась:

— Присаживайтесь пожалуйста… — Теперь он постарался улыбнуться, изо всех сил налаживая отношения.

— Спасибо, постою пока — бока болят от местных кроватей. Почему нельзя просто сплошные нары или там…

— Вы пожалуйста говорите…, если что-то будет в моих силах, я приложу все усилия, чтобы облегчить вашу участь… Я ведь даже сочувствую вам… Столько всего пережить и так держаться, вы молодец!

— Зачем вы пришли, вы ведь знаете, что я совершенно не при чем?

— Ах да, извините пожалуйста… — Он вытащил из папочки два листочка: один чистый, второй заполненный, чистый положил перед ней и протянул шариковую ручку:

— Пожалуйста…

— Я ничего писать не быду…, иии…, и мне нужен адвокат… — Интонации стали жесткими и непримиримыми, что сразу почувствовалось следователем:

— Что вы, что вы, пока не об этом речь…, то есть, как раз о вашем защитнике — если вы подпишите согласие на его защиту, то он сейчас же будет здесь… — Виктория взяла второй лист, с чем-то написанным, протянутый говорившим, прочитала, немого сжала губы, и подняв брови, качнула головой:

— А кто это?

— Он утверждает, что вы знакомы…, он просил назвать Татьяну Ермакову… — Здесь он не много наклонил голову и несколько прищурил глаза, сопровождая это почти незаметной улыбкой — получилось очень даже заговорческое выражение, которое, по его расчетам просто обязано было пробить коросту недоверия, ведь она не могла не понять, что последнее он спокойно бы мог умолчать. Женщина только кивнула в ответ.

— Прекрасно, тогда берите ручку и пишите… Не переживайте — это согласие на его услуги — у нас так принято: сначала, вы пишите заявление, а потом мы вызываем, указанного вами адвоката…, но вам, разумеется пойдем на уступки…

Через пятнадцать минут ключ в двери забил в замочной скважине, как «язык» по колоколу, дверь отворилась, впустив знакомого Скуратовой молодого человека. Она с надеждой взглянула на вошедшего, увидела его сострадательный взгляд, с показавшейся даже влажной дугой на нижних веках, как бывает у сдержавший слезы и сама чуть не впала в размягчение воли, которая к этому времени уже собралась в кулак.

Следователь встал и представился:

— Кашницкий Всеволод Яковлевич…

— Самуил Цезаревич Плевако

— Ух ты! Вы, случаем, не родственник того Плевако…

— От части…

— Ну что же, нам много работы предстоит…

— Надеюсь, до первого продления срока задержания… Я даже состава преступления не вижу, честно говоря… — Самуил, ненавидел в пустую потраченного времени, а это обвинение, предъявленное Скуратовым и было, на его взгляд пустой тратой времени, поскольку и она не виновата, и остальные время тратят, вместо того, что бы заниматься полезными и нужными делами!

— Ну вы же еще не знакомились с материалами…

— Я познакомился с постановлением об аресте, уже вижу…, честно даже не понял, как прокурор такое подписать мог… Ну на все воля Божия!.. Уважаемая, Виктория Вячеславовна, мы все…, вся лига, все кто вас знает и любит, а это не пустые слова…, мы все уверены — это недоразумение, все молятся, от Татьяны отдельный поклон с заверением приложения всех сил — вы ведь знаете, что она берется только за то, что обязательно доведет до конца…

— Ну все, «приветики», вроде бы переданы. Давайте к делу…

— Извините Всеволод Яковлевич, хотелось бы сразу взглянуть на опросы соседей, экспертизу судмедэксперта, может быть проведена баллистическая экспертиза, опять таки, что обнаружено их биоостатков, что среди всего этого принадлежит моей подзащитной. И вообще, почему не просто внимание к ней такое, а сразу арест…

— Нууу… Знаете, мы пришли к выводу, что выстрел был сделан из окна ее квартиры…

— Обоснованный чем вывод? Вы что на основе вывода подвергли аресту, а не подтвержденным фактам?…

— Хорошо! Факты таковы — больше не откуда было стрелять, потому, что в квартире, кроме пули больше никого и ничего обнаружено не было…

— Иии?!..

— Нууу…, сюда еще очень хорошо ложится стрелковое чемпионское прошлое подозреваемой…

— А я в армии служил в спецподраздеении ГРУ, знаете…, лучшим снайпером был — меня не подозреваете, я кстати, доже недалеко живу…

— Не ерничайте! У Виктории Вячеславовны были столкновения с убитым, причем, вполне возможно, что их отрицательные последствия повлекшие смерть мужа…

— Это новое предположение?

— Это факт, некоторым образом…

— «Некоторым»?! … Угу…

— Оружие не найдено в квартире, выходящие из нее неизвестные граждане, через потайной вход, подорвались на…, на чем-то подорвались, среди их останков оружия тоже не найдено, по видео съемке, понятно, что были только входящие в квартиру и никто не покидал ее, значит, оружие выстрелило вне квартиры…

— С какого расстояния был сделан выстрел? Почему вы уверены, что эти выходящие не могли застрелить потерпевшего? Это же логично!

— Исходя из расстояния от форточки в квартире подозреваемой до цели — головы пострадавшего — почти пятьдесят метров…

— Не многовато для пистолета?!..

— У нас были прецеденты. Вы же все время ссылаетесь на них в судебной практике, вот и мы вам вторим.

— Интересно полюбопытствовать?

— В 1998, если не ошибаюсь, году, Шерстобитов — Леша «Солдат»…, сделал выстрел с 50 метров некоему Глоцеру, попав ему в висок…, заметьте, что он стреляй мелкокалиберной пулей, 22 калибра — 5,6 миллиметров, а здесь 45 калибр!

— Гм… Я знаю, о ком вы — воистину неисповедимы пути Господни!

— О чем вы?

— О пуле иии…, любви…

— Не понимаю вас…

— Это из личных ощущений, продолжим…

— Этак пистолета нет, убийцы в доме нет, мотива нет… Ничего нет! зато Виктория Вячеславовна здесь! У вас ничего нет, и вы решили…

— Мы не решаем — решил прокурор, подписавший постановление об аресте вашей подзащитной, поскольку она единственная прекрасно стреляет, имела по нашим данным, официально оформленное оружия такого же калибра в личном пользовании, ее квартира находится, заметьте единственная, на нужной биссектрисе выстрела, ни одно другое окно не подходит! Мотив у нее на лицо! В общем, все тютелька в тютельку…

— Только теперь доказать осталось…

— И докажем! А почему мы уверены, что это не дело рук уходивших через черный вход? Ну во-первых, с ними не было оружия преступления! Если бы сделали они — оружие бы было! Во-вторых, некоторые части останков, позволяют предположить, что это были охранники застреленного авторитета, они с ним десятилетия были, преданные, как псы! Либо он гнались за кем-то, что исключается, поскольку уходящий подорвался бы первый, либо, понимая, что шеф погиб, и предполагая, что по выходу из квартиры их ждут, пошли через черный вход. Почему, кем и ля чего это место оказалось заминированным — это уже третий вопрос. Я думаю, вас интересует факт положения трупа с имеющимися признаками насилия, так сказать… Нас тоже, возможно, это был спектакль, устроенный проституткой…, ну знаете, когда завязывают извращенцев для усиления…, не знаю зачем, ну зачем-то связывают…

— Позвольте не согласиться и с этим, и с другими заявлениями… Ну так-с…, у вас наверняка есть вопросы к моей подзащитной, но для начала, прошу вас, посодействовать пропустить необходимые гигиенические принадлежности, одежду, питание…

— Не волнуйтесь, для Виктории Вячеславовны все будет в ажуре…

***

Десять минут, на которые защитник попросил оставить его наедине со своей подзащитной закончились:

— Ну что, Всеволод Яковлевич, можем приступать или продолжать, как угодно… Прошу вас принимать во внимание состояние моей подзащитной, недавно пережившей несколько тяжелейших стрессов, связанных с потерей мужа и ребенка…

— Ну и хорошо… Виктория Вячеславовна, я хотел бы хотел задать вам несколько вопросов, так сказать, дабы заполнить имеющиеся пробелы…, а именно: меня интересует…, я понимаю, что это будет не легко, промежуток начала болезни ваших близких, поскольку именно в это время в вашей жизни появился известный криминальный авторитет Саша «Нечай», в убийстве которого вы и подозреваетесь…

— Что конкретно вас интересует?…

— Ну вы отдали ему довольно крупную сумму, когда она вам была самой нужна, подписали еще ряд контрактов, один из которых был вам не выгоден настолько, что прибыль остальных, фигурально выражаясь, съедалась его убыточностью — этот факт тоже связан с тем же персонажем, есть показания того времени о поступавших от вас угрозах в его адрес, интересно, что вы так и выразились: «Дырку во лбу сделаю…»… Далее, некий Демьян Рогачев в своих показаниях утверждает, что видел вас стреляющей за два года до смерти «Нечая» в его автомобиль: «Из большого черного пистолета в проезжающий автомобиль Александра Нечаева, на тот период моего шефа, гражданка Скуратова В. В. произвела на моих несколько выстрелов…». Опять таки, фигурирует «большой черный пистолет»…

— Я как защитник, и человек, неплохо разбирающийся в стрелковом оружии, хочу обратить ваше внимание, что патроны, указанного вами калибра, подходят и к другим видам, как пистолетов и револьверов…

— К примеру?

— Пистолет «Кольт Анаконда», калибра 44, револьвер «Смит енд Вессон М629», «Гризли», все они калибра 44, о есть 10,9 миллиметра.

— Нууу…, может быть, ну вот пока пистолет…

— Я хочу сказать, что вот эти показания, даже, если такой пистолет и был у моей подзащитной, не являются доказательством в совершении преступления.

— Ну хорошо…, а что вы можете сказать по этому поводу, если можно поподробнее, сами понимаете… — После нескольких слов с адвокатом, Виктория, собравши все волю в кулак, приступила к изложению, с полным пониманием, что именно хочет от нее добиться этот следователь:

— Для начала, пистолет о котором вы так хотите услышать «большой черный» — это Браунинг «Хай Пауэр», калибра девять миллиметров, подчеркиваю девять! А не как вы утверждаете 10,9! Сравните размеры 9 на 19 и 10,9 на 32,5! Почувствуйте разницу! Но это же любой эксперт должен заметить! Куплен он по полученному разрешению официальным образом, лет десять назад, в связи с ситуацией вокруг моего бизнеса, на тот период проводящимся пятьдесят на пятьдесят с государственными компаниями…, руководители моего уровня получали охрану и вооружались по отдельному постановлению правительства. Далее, то, что вы привели в виде показаний, неизвестного мне человека, похоже на известное покушение на меня и одного из учредителей, бывшее несколько лет назад. Тогда по нам, прогуливающимся по набережной, был открыт огонь из автомобиля, именно указанной вами марки, в ответ мы сами открыли огонь…, отбились короче. Был в этой машине этот «Нечай» или не был, понятия не имею! По этому поводу было возбуждено уголовное дело, мы давали показания, кстати, ваш этот «Нечай» тогда был арестован и дело вел Андрей Михайлович Хлыст, но посадить никого не удалось, хотя и дело довели до суда — откупился, вот именно с этим он приперся, когда Виталик и Никита заболели, как знал поддонок…

— Ну… вы посдержаннее…

— А почему я должна сдерживаться, когда говоря правду? А вот вы почему-то из контекста пару строк вырвали, и пытаетесь на их основе меня обвинить!.. Вы что, на его стороне? Мне плевать, что вы там пишите, я вам могу сказать, что благодарна тому, кто убил этого негодяя! Сколько бы он еще судеб погубил, сколько людей сделал несчастными, и очень хорошо, что его остановили! А вот вы не смогли…

— Виктория Вячеславна, я как ваш адвокат…

— Ну что Самул?!

— Я полностью вас поддерживаю и так же считаю!..

— Ну, гражданеее…, вы вообщее… Ну вот я мало ли что считаю… Это же допрос, это ведь закон!

— Слаб то ли закон, то ли вы! Да только, если бы вы его, как положено, посадили тогда, не было бы сегодняшнего безобразия! А так и получается, что сажаете не его, а меня, ту, в которую он стрелял! Так кого же вы защищаете то?!

— Должен заметить, Всеволод Яковлевич, резонное ведь заявление — стыдно, ведь такое слышать-то…

— Да что вы знаете то! Да вы знаете, сколько сил мой учитель то Андрей Михайлович на это дело положил?!..

— Она знает, она даже знает, как он умер, и кто ему помогал, только вот вас там не было! Ваш учитель… — где вы были, когда он болью харкал?..

— Вы не имеете право…

— Извините, Бога ради, не хотел вас задеть, мы просто с Андрее Михайловичем некоторых образом общались, как раз тогда, когда вы все от него отвернулись… Он, мягко говоря, от этого пребывал в шоке… — Следователь покраснел, не имея и слова в свою защиту. Именно сейчас он впервые почувствовал зов совести, как бы голосом Хлыста и на минуту сбился с доказательной логики. Он сомневался в своей версии, но и знание, приобретенное за время учебы и службы, говорило — так всегда в запутанных делах, и конечно, обвиняемые и их адвокаты очень быстро могут запутать своими доводами, а потому нужно держаться, ведя дело до конца!

Ощущая возникшую слабость, при которой доводы защиты наиболее слышны, Самуил Цезаревич поддерживал напористость не унимающейся Виктории, продолжавшей свой спич:

— Что вам еще… Пистолет хранится в сейфе одного из банков, по гильзотеке проходит, поэтому можете легко сравнить с использованной для убийства пулей… — Конечно, Плевако не отставал и сам:

— Прошу прощения, а вы, уважаемый следователь, по гильзотеке-то пулю пропускали — это же в первую очередь делают…

— Нам еще не прислали ответ…

— Вот тебе раз! А как же вы тогда пистолет то принадлежащий Скуратовой…, как же можете вы утверждать, что именно из него…

— А мы не утверждаем, что из него…, мыыы…, если есть…, это может быть и другой…

— Это же чудовищно! Ну вот Хлыст даже мысли бы такой не допустил, он бы даже право за собой иметь такую мысль не признал! Неужели вся плеяда следователей пропала вместе с…

— Ну мы имеем еще многое, что… Не отвлекайте!.. Виктория Вячеславовна, ну так раскройте тайну, почему вы отдали деньги, если я не ошибаюсь почти миллион долларов?…

— Миллион двести пятьдесят…

— Вот именно! Ну вот можно было бы по-другому?…

— Может быть и можно… Но это, что бы понять нужно с…, даже не знаю, как объяснить свое состояние…

— Начните, хоть с чего-нибудь… — Вика посмотрев на Самуила, тот заставляя себя не отрываясь, глядеть в ее глаза, но не имея вид сострадательный, а напротив победный, не хорошо так сравнивать, но возможно именно такого взгляда хотел Христос от своего Иоанн Богослов, выражающего понимание совершаемой им Жертвы, хотел, но знал, что не его не будет, ибо не та была вера ученика, отсутствовало и понимание происходящего, восприятие Учителя, как Господа, осознания величия исторического момента и своего места в Евангельской истории, ни будущего, ничего…

«Бог — есть любовь» — говорим мы, но и сострадание не существует без любви одного человека к другому, не как мужчины к женщине, или наоборот, а как брата во Христе к сестре…

А кто сказал, что «Возлюбите друг друга, как я возлюбил вас» — это не про этих двух людей, видящих друг друга только второй раз? Не было в этих взглядах супружеской или плотской подоплеки — не было, и быть не могло:

— С Богом, сестра… — Следователь не расслышал, но не стал переспрашивать, его вполне устраивала такая напряженная духовная атмосфера, именно в такой научен он был, в момент эмоционального всплеска, пользоваться слабостью опрашиваемого, скрывая свою, подлавливать, расшатывать дальше, глубже, конкретнее. Профессиональные особенности накладывали свои отпечатки, которые он начал применять и семье, и с друзьями, даже не отдавая себе отчета в своей грубой увлеченности…

— Хорошо, я попытаюсь…, ведь кто-то должен это остановить. Очень надеюсь, что вы поймете…

— Я постараюсь, не сдерживайтесь, мы тут все за вас переживаем…

— Как-то муж вернувшись вечером, раньше обычного, сказал, что у него обнаружили…, я даже не сразу поняла что именно, он совершенно безучастно повторил — «рак желудка»…, дальше были ошибки наши, то есть мы просто слишком доверились, в этом и ошиблись, вместе с врачом — очень известным в этой области профессором, оказалось, что он только теоретик… Мы прошли четыре курса химии без положительной динамики… КТ показал, что опухоль выросла за это время…, увеличились и метастазы в брюшине и регионарных лимфоузлах…

— Ааа, Виктория Вячеславовна…, вы не могли на более простом, русском…

— Это ваше дело — понимать или нет, довольно того, что я вам это говорю!.. Появились метастазы в печени… Показатели крови и печеночные пробы оказались очень плохими… Гемоглобин и до 90 не «доходил»…

Химиотерапевты от нас отказались… ко времени этой истории с деньгами, наотрез… Толи в их арсенале ничего не оставалось, то ли не хотели признавать что бессильны, толи не знали, что могло бы нам помочь… Последний из них — женщина, сказала, что функцию печени восстановить невозможно из-за метастаз в ней, да ещё последствия черырёх курсов химии…

Ему…, нам напрямую сказали, что «все», остались месяцы, он начал отказывается, что-то делать для своего здоровья или принимать медикаменты…, ссылаясь на то, что ему химиотерапевт сказала, что все у него разрушено… и почки…, и печень и опухоль выросла на фоне химии и что помочь ему уже нельзя… Самое страшное, что нам трудно было друг друга обманывать… — мы оба медики… С грустью вспоминаю те времена, когда пациенту не озвучивали подобных диагнозов и не отнимали надежду — кто знает, как правильно — Господь знает!..

Рак, конечно, — это не приговор, а всего лишь диагноз!!! Я все время ему так твердила, потом он начал повторять… Я пыталась переключить внимание мужа на то, чем он дорожит. Желание бороться НАДО!!! было воскресить в нем. Жажда жизни — самый сильный человеческий инстинкт. «Человеческий организм — в высшей степени саморегулирующаяся система, сама себя направляющая, поддерживающая, восстанавливающая и даже совершенствующаяся» — это Павлова слова, академика — почему-то запомнила…

Я изо всех сил старалась по возможности быть рядом с Виталькой, поддерживать его, не показывая, что мне страшно и я в растерянности… Иногда люди в подобных ситуациях начинают давать указания: где похоронить, как одеть, чем поминать. Не надо обрывать эти наказы, говорить, что еще рано об этом говорить и переводить разговор на другое… надо выслушать все пожелания, и дай Бог, чтобы исполнить их пришлось не скоро!

За пять месяцев до того, как он ушел…, когда Виталику был озвучен диагноз…, он завел, как-то разговор о похоронах и сказав: «Похорони меня так, как тебе проще и как ты хочешь… Мне по любому будет хорошо. У меня нет никаких пожеланий…». Тогда я чуть сама не умерла, во мне столько всего произошло за время, пока он то говорил… О, как же счастливы те люди, те родственники, близкие, которых уходят быстро, вот так вот неожиданно…, а тут я будто бы умирала сама. Не каждое утро, а каждый раз, когда он засыпал, вскакивала, как бывало, когда маленький сынишка, якобы, вдруг переставал дышать — нам тогда так казалось, он то дышал, но мы оба вскакивали, бежали, хватая на ходу телефон, что бы звонить в скорую…, а здесь, я просто умирала…, я была уверена, что как только муж перестанет дышать, перестану и я! Но Господь решил по-другому, и вот сейчас Он мне дал понять почему он так решил — и вы отобрали у меня это!.. Вы меня жизни лишили! и даже сами, наверняка, не знаете зачем это вам!.. Простите…

Тогда, когда он это сказал, я так резко прервала его в совершенном испуге…, прервала его повествование, исходящее из глубин самого сердца, я тогда не поняла этого, он ведь тогда говорил этими словами, как любит меня, и что именно я для него важнее всего на свете! Я сказала, что рано об этом говорить, но надо не складывать крылышки и падать в пропасть отчаяния, а бороться… Мы боролись, но болезнь оказалась сильнее…

Прошел месяц, от силы два, и вот я уже сама думала о похоронах…, потому что час этот приближался…, вы не знаете, что значит «близко» — это когда вы бережете каждое мгновение, не едите, чтобы не потерять это мгновение, ничем другим заниматься не можете, а тут еще заболевший ребенок, тоже этой гадостью, стремиться покинуть этот мир, раньше отца, и вы понимаете, что этого он точно не вынесет! Вы понимаете, что близко — это может быть и сейчас, и через месяц, но убеждаете себя изо всех сил, что это никогда не случится! Никогда — это значит, что никогда вы не хотите расставаться с ним, но жить вместе и умирать вместе! Когда очень близко, вы не можете понять людей, изменяющих друг другу, говорящих: «Я тебя больше не люблю…», с трудом думающих о том, как возвращаться домой, где тебя ждет разлюбленный любимый, когда сейчас он просто чужой человек»… — это ужас, преследующий меня даже сейчас!.. Я задумалась тогда о кладбище, похоронах, но каких-то конкретных шагов предпринимать боялась… Вот что-то держало… Какой-то детский страх, что как только я сделаю этот… первый шаг… он умрёт… Глупо…, но…

И, все таки, я заранее купила место на кладбище. Там же можно было оформить абсолютно все необходимое для похорон, кроме поминок. Знаете, ритуальный сервис сейчас работает хорошо, просто прекрасно, даже без сбоев, наверное, это единственное, что сейчас без сбоев, задержек, обмана — на них всегда есть спрос, они всегда нужны, им всегда благодарны, но никогда не рады! Я решилась и меня это перестало пугать, намного тяжелее и больнее видеть, как страдает родной человек. Надо помочь ему достойно пережить этот период и достойно проводить в последний путь. Мне батюшка сказал, что кощунства никакого нет в предварительных подготовках, наоборот — необходимо думать о часе смертном.

Я пыталась…, я забыла, когда мы с ним последний раз говорили по душам, вот прервала его тогда и как обрезало и его и мои потенции к откровенному, теплому, сердечному! А ведь мы оба так жаждали этих слов, не могли не хотеть, он должен был состояться, этот интимный разговор венчанных супругов, об одном венце…, на двоих и сейчас пока мы вместе, и потом, когда он уйдет, и когда мы вновь воссоединимся…. И вот здесь он мог бы найти возможность…, вот в этом вот разговоре, ответить на все вопросы, которые я боялась ему задать. Я видела, чувствовала — эта тема тоже его тревожит, поверьте!.. Хотя бы потому, что его любимой, а мы любили…, предстоят большие заботы о нем. Он хотел помочь и сейчас, и после, но может быть не знал как. И мы так и не поговорили, я так и не помогла начать этот разговор.

Я всё ждала момента, чтобы трогательно сказать, как я люблю его. Но боялась, что он в этом увидит прощальные слова и так и не сказала — столько страхов, столько сомнений! И никто не знает, как их преодолеть, вот другим подсказать, помочь — пожалуйста…, но когда это настигает тебя…, — это ужасно… Но вы знаете…, яяя…, когда задумываюсь…, ой, как я боюсь, так задумываться сейчас, когда его уже нет, то чувства вины нет…, он, конечно, и так всё знал. Меня сейчас ничего не гложет, нууу…, кроме обиды на судьбу и врачей, ну не всех, конечно, наверное, как у всех.

Я передумала многое и хотела Виталика затащить в церковь, но он как-то вот перестал думать именно о церкви, говорит, что теперь Господь внутри него, когда мог вставать, часто молился сидя или стоя, потом уже не поднимаясь, просто просил поднять его голову, положив несколько подушек, чтобы видеть иконы, и молился так… Я вот хотела его отвезти, или пригласить священника в домой, но опять боялась, даже не предполагая, как он воспримет приглашение на дом батюшки… Думала, может быть решит, что это уже самый конец… Надо было поднимать его надежду, подкреплять, но как — никто ведь этому не учит, не предупреждает, что вот такое может случится. Психологически, конечно, начать подкреплять нужно с себя!!!

И как-то я поняла, что надо перестать, заживо хоронить живого человека! Нужно общаться с мужем, как с ЖИВЫМ человеком, а не как с ПОКА ЕЩЕ ЖИВЫМ. Вот эту вот разницу я почувствовала. Времени смерти не знает никто: и здоровый может завтра попасть под машину и безнадежно больной прожить три года, но мы же живем, как временно существующие, потому и они от нас ничем не отличаются!

Очень быстро я поняла, что больше не могут держать в себе эту боль, она просто переполняла меня, при этом не высказаться, не сделать, что либо, ни совершить, ни выпутаться, ничего не возможно поменять! Я засыпала ненадолго совсем, очень быстро просыпаясь с одной мыслью — если я ничего не придумаю сегодня, то просто сойду с ума! Мной обуревало такое страстное желание разделить эту боль, этот страх, болезнь, в конце концов, что начала верить, будто это возможно…. Тебе кажется, что с родными это нельзя обсуждать, на работе и с друзьями тоже — думается, что они просто не поймут тебя, а они просто боятся обидеть лишним словом, обрушить и без того хлипкую надежду! Легче обсудить эту проблему с чужими людьми, знакомыми с онкологией, еще лучше прошедшими сквозь нее, победив, хотя бы на время, именно они в это время становятся ближе всех…, потому что…, потому что они почти все прошли через это. Они всегда поймут, не осудят, помогут советом. И тут я попробовала найти сайт, группу, что угодно, лишь бы высказаться. Меня поняли с первого слова, уже заранее зная, что я испытываю, что со мной… Вы не представляете какие там люди! Я никогда не встречала такого терпения, такой тактичности, желания помочь, меня разгружали целыми сутками по очереди, бывало, я засыпала у компьютера, а просыпаясь, шла к Виталику иии…, снова затыкалась, потому что нет ничего, что может из тебя, любящей и понимающей, что ты теряешь не только его, но свою жизнь…, а он всё понимал, все видел, от чего мучился и страдал еще больше!

…У меня была масса противоречий внутри себя… Во мне обычный человек отчаянно боролся с медиком…, мы с мужем так и не смогли задать друг другу некоторые вопросы, но это не значит, что мы о них не думали…, вот так…, мы думали, хотели, но смогли! Мы просто ограждали друг друга от душевной боли…

Да, мне казалось, что сил больше нет, что я так больше не могу, но разум…, он будто бы становился безумным…, болезнь близких и родных людей делает нас сильнее, ради них мы можем свернуть горы, простить все, что угодно, забыть о чем не нужно помнить, помимо них, мы можем переступить через себя, отдать кому угодно и что угодно, лишь бы побыть с ними лишний часок. И они тоже очень на нас рассчитывают — на кого же еще? Если мы будем отстраняться от проблем — они не исчезнут! Виталик, и радовался моему появлению и хотел, что бы я была с ним все время, но и злился, чуть ли не отталкивал меня, видя чего мне это стоит! О как это тяжело… — ощущать, понимая, что это скоро кончится! Я не могла видеть его страдания, но и не могла остановить свою мысль, настаивающую о продлении его нахождения рядом с тобой, как угодно! Я была и эгоисткой, и его болью, и его желанием, и его концом, а он…, он как бы отгораживался от меня — просто он видел, как я переживала и старалась щадить его. Я не сразу поняла это, а поняв…, в общем-то, и здесь ничего не изменилась, я…, я с новой силой собрала волю в кулак, зажала свои страхи, стиснула зубы, и умирала вместе с ним. Так я научилась не паниковать, не позволять себе в полном отчаянии бездействовать! Страх и паника забирают силы, которые ох, как нужны!

Да, я «брала себя в руки», прокусывая губы до крови, заранее подготовила одежду, чтобы не причинить мужу боль…, все в тайне, хотя об этом, с кем-то нужно было говорить! Чтобы не убить и не подтолкнуть его…, мне так казалось правильным, не говоря о своих таких вот действиях, я не спрашивала его об этом, и поймала себя на мысли, что когда выбирала, думала о нем в гробе, как о живом…, и тут же странным образом, надеялась лечь рядом, даже себе выбрала наряд. Я распечатала молитвы на исход души, которые нужно читать, пробовала это делать то нараспев, то речитативом, то однотонно, прислушиваясь и пытаясь понять, как ему бы понравилось больше…, даже хотела спросить его об этом, но сдержалась, слава Богу! Я не верила, что он не сможет услышать, лежа во гробе моих молитв…, так себя взвинтив и убедив в обратном, что он даже умерев, будет жить физически там под землей, где его будут поедать… — я не смогла представить мертвым. Я приготовила икону Божьей Матери, которую нужно будет положить рядом с ним, но приготовив, поставила ее на комод и молилась на Нее при каждом удобном случае, чтобы Пресвятая Богородица помогала ему, начиная с момента, как крышка гроба закроется! Я даже припасла лампадку, которая должна будет постоянно гореть. Договариваясь с батюшкой об отпевании, не смогла ответить, когда приезжать, он же растерялся, когда я объяснила, что муж еще жив. Он посмотрел на меня странно так и попросил встать на колени и повторять за ним…, это было что-то о просьбе простить меня покаявшуюся, я тогда не поняла…

Мне посоветовали говорить мужу неправду, но я не умею…, и никогда не умела, но для него научилась…, как мне кажется…, я говорила, что новые данные его анализов лучше, чем прежние, что доктор, сказавший ему о приближающемся конце, просит прощения, считая, что наступило облегчение, я даже приглашала платно медицинских сестер, которые мерили температуру, давление; врачей, приходивших, только для того, что бы соврать… Он ценил, ценил мои усилия, хотя и знал, где правда, а где нет — врача…, а он хорошим врачом был, трудно обмануть! И я сдалась, перестав обманывать…, почему-то сразу полегчало обоим…

Я сказала, что мы так и не переговорили…, переговорили!.. за день до его ухода…, мы очень о многом с супругом переговорили тогда. Мне до сих пор кажется, что мы никогда так не общались… Он вспоминал детство, юность…, мечтал о внуке…, говорил, что нет большего счастья, чем отвести его в первый класс, хотя нашему ребенку было всего несколько лет, и он тоже умирал, и ушел первым… Это был его главный, после моей любви, стимул жизни, который он потерял… — наш сын встречал его на том свете… Я все искала, какую-нибудь зацепку, что бы подать ему, чтобы он бы зацепился и… Он не хотел говорить о болезни, и мы этой темы практически не касались. До этого мы говорили о любых мелочах и пустяках, я отвлекала его, то погодой, то природой, то огородом, который мы вместе делали и потом вместе засаживали, просила, какие-то советы, а он… все понимал. Мне казалось так нужно, я хотела, чтобы он почувствовал свою необходимость мне и понял…, он постоянно и понимал, что именно он для меня главное — что он у меня ЕСТЬ.

Вот в это время и появился ваш «Нечай»… Просто подкараулил, дал номер счета, и сказал, что у меня есть всего три дня, как они пройдут, он начнет предпринимать некие меры, которые очень быстро сведут Виталика и сына в могилу… Я не успела, и сын покинул нас. Этот гад ли виноват в этом или это само собой произошло — не столь важно. Я испугалась, не могла бороться, не было времени, ничего не было, а любой риск… Если бы этот человек потребовал бы все, я отдала бы не задумывась…

— А вы ничего не сказали о сыне…

— Зачем… Неужели вы не понимаете, что если будет муж, будут и дети… Не подумайте не верно — я очень люблю до сих пор и любила Никиточку, но я не могла страдать о двоих, это я могла отдавать только одному, и я предпочла мужа…, конечно, я предпринимала все возможное, я даже гораздо дольше была рядом с мальчиком моим, но душой — все время с мужем… — я ведь венчана не с сыном, а с супругом… Об этом можно много говорить, но…, я плакала об обоих, и потеряла двоих, сначала Никитку, потом…, через два месяца мужа…, себя я вновь обрела полтора месяца назад, но теперь появились вы… Я все сказала, что вам еще?!..

— И вы вот так просто перевел деньги?…

— Вы так ничего и не услышали…, конечно…, я так и думала, что это будет зря…

— Нет…, ну я, конечно, понимаю…, все, что вы сказали проникновенно, чувственно, я бы даже… — это ужасно, я бы, наверное, так не смог — не выдержал, что-нибудь там такое сделал… захотел бы убить этого «Нечая», тем более будь я таким стрелком, как вы… Разве вы не захотели?! — Следователь действительно был растроган, да и невозможно остаться равнодушным к такому, но он изо всех сил пытался «выполнить» свой долг, как ему казалось, что дособрав не хватающее в своей версии, у него получится, сделать ее полной и достаточной, хотя с самого начала, сам читатель понял бы ее несостоятельность, понимал и он, понимал, но не захотел, хотя бы проверить, поверив в ее верность безоглядно и безусловно.

Уже понимая абсурдность крутившейся мысли, Виктория, не сдерживаясь, выпалила:

— Да…, оооочень…, но это же ничего не объясняет и ничего не опровергает… — Самуил Цезаревич, будучи чрезвычайно воспитанным и терпеливым человеком, услышав такое, не смог сдержаться:

— Да вы что, «бессмертый», что ли?!

— В каком смысле?!

— Да в прямом, у вас что ни сердца, ни души, ни сознания, один ум с одной очень прямой извилиной, кричащей: «Моя версия верна»… Опомнитесь, любезный, Всеволод Яковлевич, опомнитесь — это даже не версия, это…, это какая-то плевра от девственности, которой уже нет! Я вам заявляю — мы будем готовиться, и очень сильно, и скрупулезно подойдем к каждой точке, к каждой запятой и букве вашего обвинения, и я вам обещаю, что кто бы в этом не был заинтересован…, да запретит вам Господь!..

***

А ведь и действительно: возможно, услышав лишь немного из сказанного Викторией о страданиях, хотя бы чуть научившись сопереживать подобным трагедиям, мир стал бы чище и перестал быть подобием войны, которая, рано или поздно, приведет к уничтожению человечества, его собственными усилиями…

ВСЕ ЗА ОДНОГО

«Истина, Ты восседаешь всюду и всем спрашивающим Тебя отвечаешь одновременно, хотя все спрашивают о разном. Ясно отвечаешь Ты, но не все слышат ясно. Все спрашивают о чем хотят, но не всегда слышат то, что хотят. Наилучший служитель Твой тот, кто не думает, как бы ему услышать, что он хочет, но хочет того, что от Тебя услышит»

(Св. блаженный Августин Гиппонский «Исповедь»)

Сразу после допроса трое, его участников, разлетелись в разные стороны своего предназначения… Следователь помчался в следственный комитет, охваченный таким небывалым порывом и азартом, что все время пути не выпускал ручку из рук, записывая мысли, заметки, выводы. Любой сторонний наблюдатель, тем более, внимательно следящий за происходящим читатель, заметил бы в ходе его мыслей некоторую ущербность, условно говоря, мысль эта, как бы сама по себе, работала не на доказательство вины или, хотя бы попытку определения ее наличия, а ради старательной подгонки имеющегося к разработанной молодым человеком собственной версии, которую поддержали из-за отсутствия других.

Ущербность в этом случае и в самом подходе, и в принятии для материала к выкладываемой мозаики, некачественного продукта — за факт принималось предположение, а за предположение — натянутая до этого уровня фраза, зачастую имеющая отношение не ко времени и месту преступления, но к чему — то другому, при чем очевидная своим несоответствием и для невнимательного, поверхностного взгляда. Это можно представить примерно следующим образом: если человек пьет черный чай, значит, он предпочитает черный цвет, а не зеленый, иначе бы он пил непременно зеленый…

Самуил Цезаревич, омраченный возможностью такой дикой несправедливости и таким вопиющим не профессионализмом, не мог найти себе место. Одно за другим сыпались на его раскрывшуюся рану особенно острой чувствительности восприятия добра и зла, зажить, которая не могла с момента, как он узнал подробности суда и приговора над террористкой Верой Засулич, к чему имел прямое отношение его прадед, опровержения всей цепочки версии этого, так и оставшегося непонятным для него Кашницкого: «Зачем такие люди идут на такие суровые и тяжелейшие в духовном плане должности, при том, что совершено не понимают ответственности за принятые ими решения?! Невероятно, что бы образованный, имеющий чистое по содержанию рвение бороться с преступностью, мог идти таким путем. Ну ведь ему доставляет действительную радость боль другого человека, как можно радоваться беде, пусть и заслуженной…, хотя это не про случай с Викторией!.. Его место работы — это храм печали, где должен витать страх допущения ошибки и прискорбность наличия людей, не имеющих разума и возможность удержаться от преступления. Как можно радоваться выполнению своей обязанности по обязанности, по выбору, по долгу, радоваться, когда ты доказал чью-то вину?! Радоваться нужно, если таких людей нет!

Другое дело, когда ты смог доказать невинность, спасая так человека, что тоже долг, но все же… А вот так, делая подлость, радоваться ей…, понимая в каком человек состоянии, ввергать его в более крайнее, чем пользоваться… Я ведь пошел в адвокаты не ради защиты любого, кто платит, а восстановления справедливости, вот, как раз ради таких вот схваток…, но кажется я ошибся, обратив свое внимание на сферу экономики…, ведь я еще пока не встретил ни одного честного человека, способного сказать и поступить соответственно правде о себе… Зная, что заработанные большие деньги имеют привкус преступления, а по-другому не получалось, никто не собирается отдать их или признать за собой эту вороватость, ложь, неправду… Как же я ошибся! И другое дело вот в таком случае… Вот здесь моя стезя проходит…, пусть я буду смешон в своей гильдии, но я найду единомышленников, не может их не быть!..»…

Плевако уже ждали, взведенные до предела: Татьяна Ермакова, Марина, Семен Гальперин, зашедший на «огонек», на минуточку, обсудить некоторые вопросы, другие, хорошо знавшие Викторию Скуратову. Минут сорок длился рассказ, постоянно перебиваемый, пока, наконец, обсуждение не перешло в стадию поиска выхода.

— На мой взгляд, ну я вот так вижу эту историю безобразия и беспредела…, фактов нет, их просто не существует, из тех, которые можно было бы предъявить Виктории обвинение… Нужно собрать опровержение… Наиглавнейшее это анализ заключения судмедэксперта. Как я понял, мнение предыдущего просто не учтено или, как-то шульмовано…, выстрел, как мне показалось, был не с такого большого расстояния, а с близи, около метра! Именно это обстоятельство сбивает всех с панталыки. Этот факт не дает ничего, кроме признания собственного бессилия, при этом варианте, у них даже подозреваемого нет, кроме погибших при взрыве…, но если это они, то где же оружие преступление?! Почему они не приняли более подходящую версию, перевозки труппа в квартиру, скажем — вот это вот гораздо проще обосновать, мол, привезли уже с дыркой в голове, выстрелили в стену…, тоже конечно бред…, но все же уже логично… Они, кстати, нашли там…, в квартире отпечатки пальцев, нашего незабвенного Андрея Михайловича, Царствие ему Небесного… Никак не могут объяснить этот факт…

— Ну и что же нам делать, хотя бы с чего начать?!.. Самуил, нам хоть какое-то понимание нужно, куда двигаться…

— Да все не сложно… Сами мы опровергнуть ошибочный вывод на основе экспертизы вряд ли сможем, здесь нужен светила, лишь тогда судья…

— Судья?!

— Спокойно…, на днях будет продления срока нахождение под стражей на период расследования, вот тут и нужно будет действовать — начать, хотя бы с того. Засадить то просто, а вот добиться освобождения из под стражи…, видите ли, у нас придерживаются принципа: если посадили, то ошибки быть не может…, понимаю, что бред, нооо…, у нас вот и за обвинительные приговоры премии судьям дают, а за оправдательные можно и выговор…, сами понимаете к чему это! Нам, перво-наперво, нужно вытащить ее на свободу… В общем нужен светила судмедэкпертизы, способный ясно поставить точку в сомом начале этого идиотизма. Если выстрел произведен с близкого расстояния, все остальное не имеет смысла… — Марина встала и, уперев руки в боки, спокойно сказала:

— Ну это то я смогу… — Виктор Викторович Калкутин пойдет?

— Пойдет, а кто это?

— Самуил, Самуил…, тебе ли не знать главного судмедэкперта нашей необъятной Родины…

— А он согласиться?…

— Ну некоторым образом, это даже его обязанность, нужно, конечно, будет заказывать новую экспертизу, но это даже для него интересно…, ну и честь мундира — для него это не пустые слова!

— А сколько денег?

— Это моя проблема, к тому же он взяток не берет!.. что-то там будет, но вы о другом сейчас думайте…, что-то может быть еще…, Самуил, может быть со стороны психиатрии что-то?

— Да нет…, пока нет, хотя рано или поздно, может и пригодиться… Вот что, хорошо бы пикетик…, ну кто-то с плакатиками у зала суда…., хорошо бы официально… Но власти города могут ведь и не разрешить… — Гальперин улыбаясь во весь рот, встал во весь свой рост, и почесывая бородку, убеждено успокоил:

— Ну тут-то нам не привыкать…, а что Тань, мысль то… э-ге-гей! У тебя народу то вон сколько! Приобщим к чему-нибудь…

— К очередному сокращению койко-мест…, да е-мое…, тут целый список: сокращение онкологического медперсонала, передача здания детского онкологического центра суду, другому правда, но постановлением этого; запрет ввозить лекарства иностранного производства в Россию…, а теперь еще и Викуля… а «Яблоко» не поддержит?

— Не знаю, вряд ли… — это немного не то, а вот…, хорошая мысль, походатайствовать за нее пожалуй — это мысль!..

***

Вернувшись в камеру, Вика уже не нашла там прежнюю соседку, на «шконаре» восседала в задумчивости совершенно худое, сморщенное по всему телу, беззубое, наряженное, лохматое существо, похожее на старушку, у которой уперли кошек с пенсией… — знакомство получилось легким, предположение о украденном у нее кошельке, а потому ограбленным ее магазине, оказалось с точностью до наоборот. Перед Скуратовой оказалась самая старая «карманница», знавшая лично Соньку «Золотую ручку», попавшая сюда за «карман» * (Карманную кражу) — как она выразилась. А единственное ее недовольство объяснялось в отсутствии курева и чифиря.

— Недоноски малолетние подлатали вот… и сигаретку подогнали — разве это куреха?!.. — Рассказав о своем несчастии, Вика не ждала сопереживаний, не думая и о советах, но неожиданно услышала:

— Да дело — дрянь! Но ты не колготись, не менжуйся, мусора сразу прочухают, ты им кишки свои на продол выкинь,[65] или юшкой[66]залей эту падлу мусорскую…

— Да я так не смогу…

— Давай я справлю, чик и в ажуре…

— Думаете вскрывание вен поможет?

— Ну тут как вскроешь… — В дверь постучали, Виктория подошла, назвав свою фамилию, ей велели собираться с вещами.

— И что бы это значило?

— В другу хату поедешь, милочка — бздят волки позорные… Жаль, хорошая ты девка, мы бы с тобой им такую прожарочку устроили…

В другой камере, куда ее перевели, уже была женщина, пожилых с длинным хвостиком лет, выглядящая настолько растерянно и подавленно, что была не в состоянии, даже самостоятельно решиться попить воды из под крана или забрать, подаваемую через «кормушку» в двери пищу…

Совершенно автоматически Скуратова взялась помогать ей, к вечеру это помощь обернулась прорывом истерики, инициированной состоянием сокамерницы и ситуацией, в которую та попала. Оказалось, что муж ее онкологический больной на последней стадии. Семья не имущая, хотя оба проработали всю жизнь — государство не любит быть справедливым и благодарным к честным трудягам, без возможностей — она учитель средних классов, муж работал в том же детском доме истопником, дворником и сторожем, жили в однокомнатной квартире, сейчас оба пенсионера, без детей и других родственников, хотя и помогали крохами и заботой молодой одинокой матери, считая ее своей дочкой.

История онкология, как у многих: метастаза проросла в позвоночник, задела нервное окончание, от чего старик испытывал нестерпимые боли. Сначала пытались обойтись анестетиками, жена возила супруга сначала к врачу в онкодиспансер, потом в аптеку, где давали совсем немного морфина, кончавшегося за пару дней, нужно было ждать следующей недели и проходить весь круг ада снова, и опять покупать только на неделю, чего хватало снова на два дня… А потом супруг не смог больше вставать, донести старой, обессиленной женщине его было не возможно в ОД, доверенность не выписывали — не положено по закону, мол, власти боятся, что родственники купив морфин, не используют его по назначению, оставив мучиться родного человека от боли, а продадут его наркоманам, будто тем больше взять негде, а сами предпочтут слушать крики и стоны больного любимого человека, каким-то грошам…

Терпеть такие мучения умирающего женщина не смогла, кто-то посоветовал достать героин… Оказалось, что в доме, где они жили, было две точки, первые несколько раз все получилось без проблем и совсем не сложно. Муж успокоился, жене стало легче, наконец-то за последние полгода она увидела его улыбнувшимся, они смогли поговорить не только о боли, страхе, смерти, но и прошлом, своих чувствах, дальнейшей жизни без него…

Как же она говорила! И как многое пересекалось с собственными переживаниями Вики, но у нее были деньги, возможности, силы, время, в конце концов…

Так прошел месяц, пока при выходе из подъезда старушку не задержали какие-то люди, привезшие ее в, какое-то не очень доброе учреждение, заставили, что-то подписать. Не посмотрев, она подписала, а оказалось, что в подписанной бумаге, было написано не ей сказанной: «Куплено для мужа», а «Для дальнейшего распространения». Теперь ей говорят, что будет суд, ее осудят на десять лет… Но волнует ее не это — кроме нее у мужа больше никого нет, и он сейчас уже второй день один в квартире, не имеющий возможности двигаться, испытывающий страшные боли, брошенный, умирающий в одиночестве, голодный, и страх — единственные его сосед! Она сообщила об этом, на что полицейские обещали заняться этим вопросом, если она даст признательные показания, и не будет говорить лишнего… Ее только сегодня куда-то возили. Судья в мантии, выслушал ее, пообещали, что обязательно учтет ее раскаяние…, а она рыдала думая о супруге, даже не понимая, где и зачем она находится!

За час до того, как привели Вику, старушку выводили в какой-то кабинет, где полицейский, задерживавший ее — один из них, сообщил, что они ездили к ней домой, но никто дверь им не открыл:

— А как это не открыл?! Они же делали обыск, у них ключи есть, они же могли зайти, я же все сделала, как они просили, что же им еще надо?! Милочка, дорогая, я ничего не понимаю, ну я же…, мы же ничего не сделали! Ну не может же быть, что никто не может помочь…, они же обещали! Что же мой Геночка, что же мой лапушка. Мы уже оба пенсионера, но и на пенсии то работали, одни грамоты и благодарности, ну как же так… — и помочь то некому… Что же я ему скажу?!..

— Наверное, некому будет говорить…

— Ты думаешь…, он умер… Нет, нет, нет!..

— Главное, что это совершенно не волнует никого, из тех, кто бы должен был этим озаботиться…

— А что же…, что же сделать? Помогите мне, ради Бога, помогите нам!..

— Да чем же дорогая, мы же теперь вот здесь…, обе без прав и… Знаете, я попробую…, когда адвокат придет… Мы же лига! Мы своих не бросаем! Мы что-нибудь обязательно придумаем, у нас ведь «один за всех и все за одного»! Верьте дорогая — Господь милостив! Он и управит!.. — Такая возможность участия в судьбе другого человека успокоила Вику — она и здесь пригодиться, ее силы, милосердие, помощь нужны везде, а частичка души ее мужа в каждом страждущем. Значит, такая ее стезя, и слава Богу за каждую возможность собирать эти бесценные крупинки богатства, складываемые на Небе!

Женщины уснули на одной кровати: Вика сидя с боку, несчастная женщина, гораздо, по мнению Скуратовой, чем она, положив голову, как ребенок на ее ноги, поглаживаемая по голове. Вид был настолько умилительный, что проходящий и заглядывающий «продольный» не стал стучать и требовать, что бы арестованные соблюдали правила содержания под стражей и легли на разные кровати, накрывшись одеялами…

***

Вечером следующего дня «заседание» комитета по спасению Виктории Скуратовой возобновилось. Когда люди начинают серьезно подходить к решению возникшей проблемы, Господь обыкновенно посылает им не только силы, гораздо большие необходимого, но и прозорливость, внимательность, почти готовые аналитические выкладки, неожиданную помощь — на самом деле, неожиданную только для них самих, а в действительности всегда готовую быть востребованной, находящуюся под рукой, но еще не осознанную, подходящей.

Как сбрасываемое зимующим на льдине естествоиспытателям продукты и топливо, так сыпались Божие милости со всех концов. Задумавшийся о происходящем, мог бы помыслить, что речь идет о спасении целого вымирающего народа, а не одного человека — откликнулись даже те, на кого не рассчитывали, те, к кому не обращались, даже те, кто по идее и долгу службы должен был мешать этой деятельности, как минимум, испытывая к ней недовольство.

Да воздастся сторицей! Даже пожелал помочь высокий чиновник из мери города, матери которого, Татьяна помогала выжить, для начала убедив не ехать в Израиль для лечения, считавшейся уже инкурабельной больной, поскольку понимала — именно в этом случае, с них в основном поимеют деньги, поскольку Израиль — это страна для спасения евреев за счет других, а не русских за счет за их. Наверное, так и должно быть для своих граждан, по-другому только в России, хотя и по вполне понятным причинам.

Чиновник устроил все таким образом, что митинг, о котором только задумались активисты, стал реальностью, благодаря полученному решению. Местом проведения была обозначена площадь у самого здания суда, где, через несколько дней должен был пройти суд, о котором мы говорили. Казалось бы число проведения может стать загвоздкой, но помог еще один участница лиги, недавно вошедшая в стадию ремиссии, при этом не знавшая, как отблагодарить, пусть и другой фонд, помогший ей, но ведь лига потому и лига, что объединяет каждого, кто подвержен атаке общего врага — для нее назначенное число не было тайной, поэтому совместить его с днем разрешенного митинга, не составило труда.

Стечением обстоятельств Виктор Викторович Калкутин собирался в ближайшее время прибыть на международный съезд судмедэкспертов, планируемый именно здесь, встречать его поехала Марина, уж она-то ни шанса не упустит. Оказалось, что глава этого ведомства интересуется мотобайками, а как мы помним в лигу входили волонтерами несколько байкеров из «Ночных волков», с интересом согласившиеся посодействовать общему замыслу. В результате, Калкутин прикатил в подаренном кожаном «прикиде» к офису «Онколиги» в самое подходящее время. Все вместе спустились в тесное полуподвальное помещение — на аренду большего просто не хватало средств, в основном уходивших нуждающимся, и начали с того, что вспомнили последнее отмечание «Дня желаний», проводимых фондом, когда исполнялись все желания страдальцев. Тогда еще были живы и Катя Козлова, и Андрей Михайлович Хлыст, отец Олег — многие с тех пор покинули этот мир, уйдя в Вечность, но еще многие пополнили ряды, заняв их места.

Хорошо бы эти места всегда оставались пустыми из-за искоренения этой мерзости, но радоваться нужно и тому, что люди находят единомышленников, сострадающих, помогающих, поддерживающих, что помогает взяться за руки, чтоб не пропасть поодиночке…

Плевако и Калкутин ненадолго уединились в небольшой комнатке, оказалось, что заняться этим делом Виктор Викторович, действительно считает делом чести своего ведомства, возмутившись, что кто-то осмелился своевольно, как ему заблагорассудится, пользоваться выводами его подчиненного, между прочем, очень качественно отработавшего, не допустившего ни одной ошибки, не давшего и малейшего повода заключением своей экспертизы, предположить, что выстрел был произведен более чем с полутора метров.

— Однако! Тут же черным по белому…, недопустимо подобное! Этак всю систему законодательную можно поставить раком и пользовать себе на потребу!.. — Договорились о дне и часе проведения повторной экспертизы, благо части черепной коробки со входными и выходными отверстиями, были оставлены незахоронеными, но проходили в виде вещественных доказательств, буквально с утра пройдет встреча с «судмедом», указанным в экспертизе, далее по порядку.

Когда об этом было объявлено, присутствующие, буйно отреагировав, неожиданно прервались возгласом Максима и Игоря — байкеров, привезших с Калкутина. Оказывается, пока шли его переговоры с адвокатом, Марина рассказывала им подробности о деле Виктории. Парни были в шоке от произошедшего год назад с Екатериной Козловой, даже пару месяцев взяв ее под свою опеку, возили ее куда было необходимо, охраняли, став близкими друзьями, а после ухода Кати, настолько сильно переживали, что даже подумывали о мести тогдашним обидчикам.

Со Скуратовой они сошлись очень быстро, посодействовали ее принятию в свои ряды, подарили ей сшитую по заказу униформу, после чего не могли насмотреться — в паре с Мариной на одном байке они были сногсшибательны! Обе высокие стройные, со стальным неприступным взглядом, дерзкие, без «задней передачи», то есть не умеющие уступать ни своего мнения, ни своих позиций. Сегодня Марина была «на взводе» и сразу нападала на любого, кого посчитала не достаточно агрессивно настроенным.

Когда дело дошло до дня совершения убийства, упомянутое число вызвало одновременно какое-то возмущение у ребят.

— Макс, а это не тот день, когда мы с тобой Вику из ментовки забрали, она там сутки проторчала…

— Точно! Мы еще ржали, ее же тогда полисмены с проститутками загребли…

— Ну еще бы, с ее то внешностью тогдашней…

— Так…, погодите! Значит…, а что было дальше то?!.. — Вот об этом дальше уже слушали все обернувшиеся на первую фразу, чуть ли не выглядевшую, как восклицаемое Архимедом «Эврика!»:

— А че дальше…, дальше она сказала, что встретила старого знакомого, находится в непривычном состоянии…

— Короче, дальше мы поехали к нам в барчик, там еще молодые…, рок группа была…, ну не важно, пацанов былооо — мама не горюй, потом пол ночи по городу катались, у мостов разведенных торчали…

— Угу… К утру только домой прикатили…

— А вы что до этого ее, что ли знали…

— Ну да… Она ж сумасшедшая! Сначала, как умалишенная с парашютом прыгала, там и познакомились — Игорек там, ну в клубе…, инструктором работает…, потом она типа спортбайк…, «рухлядь» короче, купила — естественно обманули, хлам подсунули — его восстанавливали, ну там она под бензовоз подлетела, больница и так далее, девка огонь… и при этом ни с кем, вообще, будто смерти искала, и только вот сюда попав, угомонилась…, а тут это… — Самуил внимательно слушал улыбаясь, дал договорить, уважая порыв молодых людей, а под конец не выдержал:

— Другими словами, вы…, ты Макс, и ты Игорь, сможете подтвердить перед судом, что забрали Вику в этот день из отделения полиции, где она провела почти сутки, потом были вместе, при большом скоплении свидетелей на выступлении рок группы, потом всю ночь, до самого утра, катались по ночному Питеру…

— Да не вопрос. А че поможет?

— Да это же алиби! Так, друзья мои, найдите к завтрашнему дню еще нескольких парней, которые смогут вспомнить и подтвердить ее…, Викино, присутствие в клубе, точно от такого-то часа, до такого-то. Постарайтесь найти таких, которые не были совсем пьяными, и выглядят поприличнее…

— А мы че?!

— Вы — это прекрасно, но дадим обвинению и шанса, что бы «съехать» на вашу дружбу с ней! Пусть свидетелей будет с десяток…

— Так мы и музыкантов можем на это подбить…

— Завтра же с утра подкрепим, взяв у них показания, сначала ко мне подъезжайте, потом договоримся как и когда в следственный комитет… Может наш замечательный Всеволод Яковлевич самостийно, так сказать, опомнится…

— Ну а мы, пожалуй, займемся микромитингом…, так Танюшь…

— Семен, только пообещай опять не бить морды…

— А когда я бил то? Это они все время, меня да Олюшку цап царап, будто других нет вовсе. Ну теперь то она депутат, а может…, коль разрешенный митинг, то «яблочные» знамена будут уместны… О письме для суда, как так сказать, о взятие на поруки, договоренность есть, его Ольга привезет, сама может судье то и отдаст…

— Самуил, ну что скажешь-то…

— А что тут можно сказать, здесь даже гомо-тупикусу все понятно — Вика совершенно ни при чем! Я даже не знаю, как ее можно вот так вот держать. Если Виктор Викторович завтра соизволит…

— Соизволит! Еще как соизволит! Нельзя такие вещи допускать! Запрос только по форме киньте на электронную почту службы, что бы все было официально, остальное оформим в лучшем виде. Нет…, ну безобразие вопиющее, конечно же! Ну я завтра на семпозиоме, перед коллегами обязательно приведу этот пример! Обязательно обсудим и выводы сделаем и письмишко куда нужно настрочим… А с вас, молодые люди, еще пару кругов… — Макс с Игорем с готовностью кивнули и вышли прогревать аппараты…

СКРЫТЫЕ РЕЗЕРВЫ

«На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным душою, которые ждут смерти, и нет ее, которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад, обрадовались бы до восторга, восхитились бы, что нашли гроб?»

(Книга Иова Гл. 3 ст. 1—26)

Следующий день начался нервозным утром, в предвкушении, чего-то восторженного, все рассчитанные удары, будут не только подготовлены, но и нанесены в самое уязвленное место в самый подходящий момент. Даже сам Калкутин согласился появиться в кабинете следователя, что бы попытаться убедить молодого человека в совершаемой ошибке.

Гальперин присоединился, не будучи таким уравновешенным, как его коллеги Марк Вайсман и Ольга Демичева, он лез всегда на рожон, выпаливал все, что думал, а потом спокойно шел занимался медициной…

Не стоит останавливаться на всей процедуре приведения видения уголовного дела в соответствие для взора Кашницкого и ранее известного нам генерала — одноклассника Тани Ермаковой, который так и останется, для его же спокойствия, «Пал Палычем», но необходимо остановиться на произведенном впечатлении этого визита на самого главного виновника несчастья, связанного с задержанием — Всеволода Яковлевича.

Оный товарищ с затуманенным умом, пропускавшим к его же разуму только нравившиеся ему тона, создающие видимость только ему одному любезной «истины», после произведенного на него давления фактами и свидетелями, ни сразу пришел в себя, а вернувшись сознанием в этот мир, не захотел воспринимать его действительным, таким, желая остаться в том, каким он был еще с утра, с его личной правдой, кардинально отличавшейся сейчас.

С мутными, далеко не ясными чувствами, смотрел он в окно, наблюдая через стекло, неожиданно открывшуюся ему красоту природы…, точнее тех, пробивающихся сквозь индустриальность города, клочков первозданного мира, созданным Богом, ради человека, который потомки этого самого человек превратил в форменное безобразие, чем искренне гордились пред очами Господа, даже не подозревая, что Бог перед ним.

«Налетели! Наговорили! Чушь! Вот красота то в малых формах, а они все обобщают… Мое детище, мою версию хотят разбить! Да они даже не знают, что ее одобрили в Москве… Вот Виктория Вячеславовна не скоро сможет посмотреть такими же, как мои, свободным глазами на эту красоту — нужно отвечать за содеянное… Господи, что я говорю! Ну ведь очевидно же все… — все очевидно: не была, не стреляла, не виновата! А я… — ииидиииооот! Но я не могу задушить на полувздохе свое детище, которому уже дали продвижение… Как я могу признать ошибочность, когда верность признана выше… Господи, я ведь сам с пенной у рта доказывал!.. Я был тщеславен, горд, чем и был ослеплен… Ну так ведь все очевидно: я хотел выделиться, смотреться учеником Хлыста, но ведь Хлыст бы так не поступил!».

Быстро встав, он открыл сейф, вынул табельное оружие, полученное сегодня с утра, сейчас бы следовало его сдать, но были другие мыли… Присев на краешек стула, он резким движением оторвал уголок листа из подшивки материала дела и на чистом от чернил месте, бросил пару строк, ясно говорящих о его раскаянии, о том, что он не прав, извиняется, и не может перенести позор, тем боле на фоне памяти своего учителя.

Встав, он взял оружие, снял с предохранителя, дослал патрон в патронник, передернув затворную рамку, и приставил конец ствола к виску: «Нет не сюда…, а то голова разлетится, буду выглядеть в гробу…» — вставив ствол в рот, он не смог перечить и следующей: «Да нет, так тоже буду плохо выглядеть, да еще глаза из глазниц могут выскочить!» — приставив к сердцу, усилием всей руки начала вдавливать в грудную клетку, а не жать на спусковой крючок: «Да что это! Да так не бывает! Почему он стреляет… Нет, Нет, он так не выстрелит…, а если попадет в сердце, я ведь не умру сразу…, я не хочу таких мучений, я хочу сразу… Как же я не справедлив…, не справедлив к миру, к тому, кто меня родил, и как ужасно я не справедлив к ней… Сколько же Виктория…, сколько ж она превозмогла! А я вот не могу этого! Да…, да! Именно так, именно не могу, потому что должен по-другому! Надо найти мужество по-другому поступить, не труся, не убегая! Я должен завтра выступить! И я выступлю!».

Кашницкий аккуратно снял пистолет с боевого взвода, разрядил и, положив все на свои места в сейф, вынул от туда аудио запись допроса Скуратовой, включил с самого начала, записывая, на его взгляд самые нужные моменты…

***

Сталин очень быстро понял, и даже испугался поначалу, уяснив, что его фамилия производит странное воздействие на граждан этой страны. Видимо они многого из бывшего истории наших стран перестали бояться, относясь к русским, уже с какой-то брезгливостью, в очередной раз забыв, сколько раз получали под зад коленом, приходя на Русь совершенно с другими планами. Конечно, деньги значат многое, а профессионализм нисколько не зависела от национальности или принадлежности к одной или другой стране. Генетически обретенное опасение должно бы уже надежно и прочно засесть у этих неспокойных, с жадностью смотрящих на наши территории, «немцев», что в отношении германцев произносится только устами русаков, некогда-то предполагавших, что эти пришельцы с запада, были совершенно немы. Почему-то за очень короткий промежуток времени эти опасения замещались на чувства превосходства. Так тоже было всегда, что раз за разом приводилось в соответствие грозным русским оружием, но насколько мы терпеливы и милосердны, настолько они усердны в укреплении своего самомнения, делая его таким, каким его хотелось бы видеть им самим. Флаг им в руки!..

Плюнув на это, Иван Семенович, думал о произошедшем с Викой, глаза переполненные скорбью, беспомощностью, заботой о другом человеке, и осознанием не своевременных его болезни и ее ареста, становились тяжким грузом, мешающим воспринимать окружающее адекватно.

Больше всех, по понятным причинам, он винил себя, но привычка мыслить рационально и жестко, ставили его перед следующим выбором: либо, бросая сейчас лечение, возвращаться в Москву, давать показания, оправдывающие Викторию, что будет иметь в виде последствий, его арест, и дальше, скорее всего смерть без оказания ему соответствующего медицинского обслуживания, либо окончить лечение, дождаться предъявления обвинения, если таковое будет, и приступать к исполнение первого — третьего он не видел!

Последние разговоры с Ермаковой и Плевако давали некоторую надежду, но несмотря на нее, он решил дождаться свидания с духовным отцом, спросить совета у него и получив благословение, лететь в Россию.

А пока… Как-то один из врачей вспомнил кто такой Сталин для русских и для них, озаботившись этим вопросом не на шутку, вопросом — каким образом ему реагировать на это? Доктор начал опрашивать каждого, тем самым, всех опрашиваемых ставя перед вопросом: «Чего ожидать в случае, какого-нибудь допущенного промаха с их стороны, в отношении человека с такой фамилией?». Эти люди опасались не столько сегодняшних русский, сколько вспоминающихся Суворова, Кутузова, Сталина, Жукова, Рокоссовского, хотя с нашей точки зрения деятелей этих далеко не всех можно ставить на один пьедестал, перекладывая память о них на сегодняшних их потомков. Поэтому всплывшая фамилия, надежно возбуждала стабильную задумчивость и нерешительность. Зато придя домой, они с гордостью рассказывали, с кем мужественно имели дело.

По всей видимости, для граждан этой страны наследие отцов и дедов имело ванное значение, притом, что потомок великого человека нес в себе эту величавость не только своей генетикой, но и возможными поступками, проявляющимися в потомках. Конечно, со временем потребовались доказательства значимости «Полторабатька», ведь одна фамилия, хоть и грозная, но все же не причина для испуга — хотя бы визиты чиновников, политиков, важных персон. Вопросы назревали, и наконец, нашли выход в естественном — их начали задавать, а поскольку Ваня не очень владел иностранными языками, в принципе не имея понятия не об одном, он напрягался, что отражалось на его внешности и эмоциональности, поскольку он не любил к себе особенного внимания, тем более, не объяснимого. Начиная с выражения лица и наливающегося гнева во взгляде, он стирал любого любопытствующего в порошок, причем, чем дальше, тем в более мелкий.

Тогда перепуганные медики, пошли более простым путем, называли его фамилию, показывая свое уважительное отношение к ней, наконец, он понял, или сделал вид, что догадался, будто понял, начав соглашаться. Поскольку немцы задавали вопросы, которые могли иметь только один ответ «да», то получая, положительные ответы, на свою голову имели еще большие причины для опасений, заявить о которых в полиции не решались, поскольку на внука великого политического деятеля, которого они признали в Сталине, жаловаться из-за одного родства было глупо.

Избегая, как им мнилось, политического скандала, они старались оказывать услуги, пытаясь делать это по минимуму, в результате загнав себя в ситуацию, при которой им казалось, что лучше терпеть убытки, но не стать его причиной. Иван Семенович, не задумываясь, на все отвечал, как мы уже заметили, согласием, врачи же не догадались, хотя бы раз поинтересоваться, мол, может быть все в порядке? — на что получил привычное одобрение.

Наконец в клинику явился, как спаситель, высокий церковный чин, сопровождаемый и германскими и российскими чиновниками. Совсем озадаченные было онкологи хотели пасть в ноги, мол, ни вели казнить, вели слово молвить, но их на счастье пожаловавший Епископ знал несколько иностранных языков, среди которых оказался и их родной. Честь врачебного мундира была спасена, правда всплыла на поверхность, открывшая глаза самим пострадавшим, собственная близорукость, которой они никак не могли от себя ожидать.

Случай этот облетел весь медицинский мир, кто-то пошутил, предложив назвать клинику громким именем пациента, над этим посмеялись, но напоследок попросили, все таки, оставить запись в книге важных гостей…

Вернемся от шутки к своим «баранам». Увидев своего духовного отца, Иван, было рванулся к нему с постели, правда смог только немного приподняться — еще было тяжело, хотя, когда ему помогали пересесть на кресло-каталку, точь-в-точь, какую он подарил в свое время Хлысту, он весьма уверенно гонял по коридорам, но именно сейчас оказался бессилен. Увидев всю свиту, немного напрягся, но получив объяснения, что это положено по его статусу, удивился, недопоняв по поводу статуса:

— Не знал, что в церкви так все круто! Вот почему я протоиерей? Сейчас бы рядом был консул…

— А я и не протоиерей..

— А кто же?

— Владыка… — Скромный ответ, заставил выпучить глаза больного, будто ему сильно ударили по затылку кувалдой:

— Это как…, я значит…, значит вы…, но как такое может быть?…

— Ну так вышло…, а потом я понял, что если бы ты узнал, мой чин сразу, то замкнулся бы и отмолчался, ты же не приемлешь над собой начальства и вообще избегаешь любого, кто может тобой руководить… Так ведь…

— Ну да…, ну все равно, как-то вот неожиданно…

— Это совершенно ничего не меняет! У меня, к сожалению, совсем мало времени. Ну рассказывай как Виктория… — Вкратце Сталин рассказал о произошедшем в аэропорту и после, что узнал из телефонных переговоров, поведал о больше своей вине в этом уголовном деле, о планах, и выборе, который прямо сейчас хотел бы сделать, чем заставил Владыку посерьезнеть, будто самая грозовая туча спустилась на клинику, а молнии засверкали между его глазами, настолько это впечатляющее зрелище, что Иван чуть было не пожалел о сказанном. Немного подумав, епископ произнес странные слова:

— Так, сын мой, вот что…, дайка мой телефон, кому сам сочтешь верным, у меня есть чем промотивировать суд в сторону принятия решения об освобождении… Сам лечись — на Родину вместе вернетесь с Викторией…

Зная Владыку, больной сразу понял, что причины для переживаний у судьи точно есть, дал обещание, и по отбытии Владыки сделал все необходимое, хотя не понял, каким образом они с Викторией могут вернуться на Родину вместе….

Из клиники духовный отец болящего, сразу же отправился в аэропорт, чуть не опоздав на свой рейс. По прилету ему позвонил Самуил, представился, ответил на ряд вопросов и с удивлением положил трубку на место, понимая, что суд посетит, среди прочих и высокопоставленное церковное лицо, ради представления неопровержимого доказательства невиновности Виктории.

Будучи человеком воспитанным, он не стал интересоваться, чем именно может помочь Владыка и постарался не думать об этом до послезавтрашнего заседания.

***

Случается, что человек все свою жизнь проживший в русле одного течения, воспринимая его единственно возможным и идеально правильным, встречает другой «рукав» или приток, впадающий или расходящийся. Обстоятельства заставляют его выбрать новое направление, оказывающееся невероятно привлекательным с чистой водой, песчаным дном, спокойными обитателями «берегов», готовыми не напасть, а приютить в случае надобности. Водный новый путь, в свою очередь, впадает в «обширное озеро» нового мировоззрения, кажущегося бесконечным, где не заходит солнце, нет зла, от путника же ничего не требуют, надеясь на эти самые обстоятельства, личные, его свободу и свой пример, и, конечно, не поддельность, к которой привык новичок, а настоящность, которая не может не преобразить его.

Человеку интуитивно не хочется покидать этот край, быстро соглашаясь, остаться в нем, он неминуемо, «чудесным образом», становится другим. Возвращаясь к чистоте новорожденного, забывает о прежнем, как о чуждом, готовится духовно и морально к неизбежному своему переходу в другой Вечный мир, уже не боясь умирать здесь, зная доподлинно, что оживет Там…

Сталин, встретившись с Хлыстом, именно попал в новое «русло», здесь не столько встретил, сколько увидел настоящую прекрасную сущность многих разных людей, благодаря чему, рассмотрел и что-то свое, ставшее началом, кропотливой работы по изучению себя внутреннего.

Еще недавно он спокойно оправдывал свои убийства педофилов, насильников других не хороших и разных людей, принимая мелкие, как он считал, оплошности, за «щепки», которые «летят, когда лес рубят», но неожиданно увидев свою эту мерзость пред Богом, ужаснулся, понял вдруг, что нет оправдания убийствам, ибо как по словам блаженной Пелагеи, держащей на своих руках двух младенцев, должных во взрослой жизни своей отрубить головы своим родителям, о чем она прозорливо знала: «Убить бы их стоило, так ведь они вышли на свет Божий», а значит: раз Господь дал жизнь, значит, они имеют право на нее, и не дано право человекам, решать самостийно, кому жить, а кому умирать — на то закон и воля Божия!..

Вот смотрел Иван Семенович на разницу лечения на Родине и здесь, в ненавистном ему зарубежье, видел есхожесть отношения к больным, понимая, что здесь основа любезного отношения к нему деньги, которые он платит, а дома — душа человеческая прежде денег то стоит! Встречал он врачей, выбивавшихся из сил, еле сводящих концы с концами, но выполнявших и больше возложенного на него, были и другие, но о них смысла нет думать — ошиблись в выборе стези, а жить хорошо хотят, вот трепят готовых отдать последнее, боящихся расстаться с жизнью больных. Как можно осуждать, кого-то из них — все слабы и все грешат, а он более всех!

Вот строки, ему запомнившиеся из разговора с Владыкой, сказанные им только недавно: «Внимай себе. Занимайся собой, не выходи из себя, не интересуйся всем этим внешним, а вникай в себя и учение, занимайся сим постоянно, и вот уляжется весь твой бунт. У Ивова [67]ведь какой был бунт против Бога, вплоть до его отрицания и обвинения, что „никто, как Ты (Господь) покровительствуешь Ты всем злодеям. Если не Ты, то кто, почему они так живут?“. Но когда увидел в облаке кроткий лик Христов…, вот и ты, Иван, подумай, что скажешь, когда столкнешься лицом к лицу с Богом…, скажешь ли те же слова, что и Иов многострадальный: „И отвечал Иов Господу и сказал: знаю, что Ты можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено“ [68]— на что будет отвечено: „Кто сей, помрачающий Проведение, ничего не разумея?“ [69]— вот цена всех рассуждений наших!». И эти строки останавливали его в своих прежних рассуждениях, ибо видел он теперь в них цену своим мыслям, в стыде осознавая, что он «омрачающий Проведение, словами без смысла»,[70] обязанный прежде, чем поднимать сознание свое к размышлениям о себе, смириться, а потом внимать, с благодарностью воспринимая все даруемое Богом, но для этого нужно научиться уповать на Его волю, постоянно повторяя «Господь да управит»!..

Владыка, уходя, благословил и напоследок протянул, как он сказал «кладезь» ответов для находящихся в безнадежном положении, как они считают:

— На самом деле это их положение и есть единственный выход к воплощению надежды…, но подходи к этому не умом, а сердцем!..

Сталин настолько возбудился этой тайной, как он подумал — скрытым от грешников и наслаждающихся жизни нечестивцев, резервом, что схватывал книгу, читал несколько строк, и пронзенный новым откровением истины, падал на подушку. Но не проходило и пяти минут, как он тянулся снова, и снова, и снова повторяя возвращение к тексту, пока не кончилась книга, что не остановило его, начавшего читать заново…

«Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки? Дети их с ними перед лицом их, и внуки их перед глазами их. Домы их безопасны от страха, и нет жезла Божия на них… А между тем они говорят Богу: «отойди от нас, не хотим мы знать путей Твоих! Что Вседержитель, чтобы нам служить Ему? И что пользы прибегать к Нему?»… — страшны истины, ударяющие по тебе, совестящие и ругающие, не хочется принимать их за верные и справедливые, тем более, когда не ведает человек страха воздания за содеянное и в последствия не верит, от куда им взяться, если не было ни одного?!

Сталин жил, как бы двумя мыслями одновременно, одна не умела перебороть другую, и всему причиной была нерешительность, которую было вот так просто не перебороть, встав на сторону одной или другой, ибо он был человек не бедный, далекий в своих навыках от справедливости.

Понимая в этих строках правильность вопрошаемого, видел он, что относится не к спрашивающим, а к тем, о ком речь. Точность формулировок древних текстов по отношению к сегодняшнему дню поражала его — не было на земле, видимо по-другому! А многие ли смирялись, принимая эту справедливость и истину, теряя прежний комфорт, власть, которую сберегали за счет денег, возможности, которые боялись потерять? Что даст отказ от них здесь и сейчас…, ведь здесь и сейчас — это реальность, а будущее не ведомо… Как узнать его, чтобы принять решение сейчас — боязно ошибиться, поверив в невидимое!

Но чувство и, уже надмевающее знание о существовании этого не видимого, изменяло его, все больше раскрывая текст: «Часто ли угасает светильник у беззаконных, и находит ли на них беда, и Он дает им в удел страдания во гневе Своем? Он должны быть, как соломинка пред ветром и плева, уносимая ветром» — качая головой, и видя всю правильность, говорил сам себе: «А ведь нет этого!», но тут же вспоминал о себе и своем положении, о черте, как он ее понимал, в виде висящей над пропастью нитью, по которой он, Иван Сталин, переходит сейчас от бытия земного к бытию вечному, оступись и сорвешься, посмотри вниз и сорвешься, да и вверх то страшно — вниз увидишь всю свою неправду, вверху свет, высвечивающих ложь о себе, а впереди что? Вот и трудно, боязно приняв решение, начать все заново, ведь столько пути пройдено, да и накопленного жаль! А дальше страшное: «Бог бережет для детей его несчастье его» — Господь наказывает в детях! Но до того пал человек, что и судьба детей его собственных уже не заботит, главное, что ему хорошо!».

А у него и ребенка то нет… Вот запнулся на этой мысли, совсем позабыв о предпринятых поисках, о смысле визита к «Нечаю», и главное — есть одна ниточка, пока никуда не ведущая, но есть человек, не может не быть, несущий сейчас кару за него, причем так, что он и не знает где и как, а ведь и переживать за него начал, и помочь имеет возможность.

«Как мне найти ее?! Ни единой зацепочки ведь? Господи, помилуй, все в руках Твоих и замысле Твоего Проведения! Что делать мне?!» — вспомнились слова Хлыста в объяснениях причины, из-за которой он выстрелил в «Нечая», главной суть которых было восстановление справедливости — вот не получалось у него, когда шел слугой закона по дороге возмездия, а тут всего один выстрел и на тогдашний его взгляд справедливость сотворилась… «Нет, не прав он, не он давал жизнь, ни ему и отбирать… А вот справедливость к себе — это верно и возможно».

Снова прибег он к книге: «Один умирает в самой полноте сил своих, совершенно спокойный и мирный; внутренности его полны жира, и кости его напоены мозгом. А другой умирает с душою огорченной, не вкусив добра. И они вместе будут лежать во прахе, и червь покроет их».[71]

Прочитав трижды это место, Иван задумался: «Как же так! Как тяжко было жить этим людям без знания и даже предположения о вечной жизни души! Как страшно даже подумать о конечности, как это все меняет, подтверждая, что нет смысла жить праведно, но наслаждение и несправедливость — вот гарантии прожитой не зря жизни! Но то ведь было до Христа! И сам Иов уже пришел к мнению не конечности — мерцает надежда, на возрождение в вечности, и дает, возвращая благополучие, здоровье, благоденствие ему Господь, как бы с одной мыслью — Мне все подвластно, но что ты выберешь, воскресение здесь на малое время, или там навсегда?!»… — ошарашенный этой мыслью, Сталин не мог больше читать, ибо разрывалось сознание его от простоты выводов, приведших к осознанию пути, который ему и приемлем и приятен, даже если пройдет в нищете.

Теперь он знает, что не может попустить своему ребенку позволить страдать — искать его, молить Бога о прощении своих страшных дел, снимать страшный груз ответственности со своего чада, не сомневаясь, что вся история жизни его девочки — есть истязания ее им самим. Прямо сейчас он готов был воспринять в себя и на себя все, что несла она, хотя и не знал, что именно, ориентируясь только на страх за нее, который не мог быть пустыми переживаниями, но взаимными импульсами родных душ.

Он закрыл глаза и в памяти его пронеслись строки из той же книги: «Я спрашивал о том, чего не знал, я требовал от Тебя ответа. Я тогда слышал о тебя слухом уха, а вот теперь вижу Тебя, и отрекаюсь от всего бунта своего в прахе и пепле, и кладу перст на уста свои».

Иван увидел, вдруг, уяснив цену страданиям, великую, ничем не заменимую, цену страданий безвинных людей. Они сокровища… и есть сокровище мира! На них вот, испытывающих эти страсти в безвинности, в них горя, способных быть при этом милосердными, в нищете своей, и держится весь мир остальных, живущих временно! И каждому страдальцу за скорби его воздастся…

Но сразу поразила его и другая догадка — что во множестве страданий лежит вина и самих людей, Господь дав Заповеди, дал ясно понять, что уклоняющийся от них, без конца будет впадать в погибель?

Индивидуален каждый, так же и путь его: кто в страданиях проклинает день своего появления на свет, требуя окончания своего существование, не видя, на что ему такое! А кто, как ветхозаветный царь и пророк Давид признает: «благо мне, что смирил мя еси, яко да научуся оправданиям Твоим. Благ мне суд Твой, Господи, надо мною».

Что дано будет одному, от другого сокроется, хотя оба знали друг друга с пеленок, и преобразившийся не в состоянии осознать, почему оставшийся в прежней прелести, не может прийти к очевидному, так же, как живущий как прежде, удивляется изменениям друга своего, про себя думая о его ненормальности.

Как же сложно понять, но мы не станем лениться и повторим, что Господь дает милости свои потомкам, ради ублаживших Его своей жизнью, ради их предков — святость прежних в благополучии нынешних! Что бы не потерять, молитесь за страдальцев и мучеников, благодарите Бога за милосердие Его к вам и вы страдающие, ибо ради вас и ваших страданий безвинных подаст он милость вашему потомству и многое простит грешным вашим родителям, и вы получающие ее, ради того же, и здесь во временном бытии, и там, в вечном благополучии.

***

Легко говорить не страдающему, легко в здоровье быть сильным, легко богатому помогать от избытка, но ведь все ни так: и страдающих добивают; и здоровые ноют; и богатые скяжничают и скупердяйствуют! Что же нужно знать и никогда не забывать, что бы превозмочь себя? Если человек постарается всегда помнить, что он лишь искра в темноте мелькающая, ибо так и выглядит наша жизнь на фоне вечности, то спать перестанет, и каждую секунду даже в боли беречь будет — за каждую же и воздастся, но за каждую же и спросится!

Сколько забирает суета, съедают бесконечные заботы, сжирают тревоги опасения, а сил больше со временем не становятся! Мы становимся больными или ветхими, чувствуя приближения старости и самого конца, с ним приходят и страх, диктуемый совестью. Душа и тело в вечном дисбалансе, поскольку вечное со временным мало общего имеет, от сюда не можем мы найти гармонии, хотя ищет человек ее, начиная с первопредка, но не найдет даже в последнем из нас. Но это не значит, что нет нужды искать, успокоение не может быть в невозможной гармонии, мы успокоимся, когда разделится душа от тела, но если помнить о себе, как об искре, которую и глаз то не всегда заметит, исчезнет и зависть, и прочие разрушительные силы.

Не делать никому, того, что не желал бы себе, и помнить о смерти каждый день своей жизни. Помнить о своей смерти — это не значит спекулировать ей, впадая в жалость к себе, но помнить о ней, значит, не забывать о том, что последует после, о прямой связи событий предшествующих уходу из жизни, с последующим за этим, это значит быть готовым к этому переходу в мир иной, и следующей, за очень кратким промежутком времени, Вечности, в Которой и Жертвой Которой мы спасены в надежде!..

***

Когда мы ставим себя в отчаянии противниками к Богу, то становимся в тягость к себе, чем дольше это будет продолжаться, тем тяжелее нам будет нести это ярмо. Посмотрите на ведущих праведный образ жизни, они летают, почти не касаясь ногами земли, они светятся, и молодо выглядят, их взгляд согревает и обнадеживает, они живут перед Богом, и нет тяжести, кроме своих грехов, даже когда они молятся о всем мире. А почему? Душа не стареет, всегда остается юною, тело подвержено старости, болезни и эта, наше сегодняшняя плоть, гниению, часто еще при жизни.

Выбрали своей основой духовное, так и останетесь юным, ибо «плоть немощна, но Дух животворит»; выберете основой плотское, так чему же удивляться, при отсутствие сил, но Господь и здесь милостив: «Сила моя совершается в немощи» — и полной немощи, Дух остается прежним, а душа вечной — ищите и обрящите, просите и получите, стучите и откроют!

Не думайте при этом о жертвах материальный, Господу угодны не «всесожжения», не «тучные тельцы» на жертвенниках, но «дух сокрушен» в «чистом сердце» — исповедь и раскаяние — вот жертвы не требующие усилий физический, меценантства, даже выхода из дома: «жертву сокрушенну Бог не уничижит»!..

Все деньги, накопленные им, стали для Сталина прахом, и он ужаснулся своей личной нечистоплотностью, сразу ощутив мизерность оставшегося у его времени для искупления, за сотворенное им зло. От куда не возьмись, он почувствовал небывалый прилив сил, несколько дней и он уже не почувствует себя больным, хотя и продолжит химиотерапию, доведя ее до конца.

Похудевшим, а точнее постройневшим, в полноте сил он вернется в Россию, совершенно другим человеком, в полной мере еще более, чем прежде, понимающий, что эта новая жизнь дана ему вторым шансом, где он не имеет право на ошибку. Но это будет не завтра и не через неделю, и сегодня он ждет в обнимку с «Книгой Ивова», завтрашнего дня, призванного стать для многих началом торжества справедливости в отдельно взятом обществе и в отдельно вырезанный из вечности, промежуток времени.

ПРОСТО СУД

В сущности бубличное раскаяние и публичное обвинение — практически одно и то же, с точки зрения информации, но сколько же зависит от первенства одного перед другим! Появись сначала эта информация в виде компромата или обвинения со стороны недругов и человеку уже не отмыться никогда. Если же чистосердечно признаться, в чем-то открыто, что предупреждает не только шантаж, но и возможность назваться этой информации тем же «компроматом», да и в устах других она уже не нечто оскорбительное, но чаще звучащая с нотками оправдания со стороны многих.

Хотя и есть люди, без совести и зря существующие, о таких обычно в народе говорят: «Писай в глаза, им все Божия роса!» — прости Господи, не сдержался!..

На небольшой, и как может показаться уютной площади, очень быстро собирались люди, явно неспроста. Внешне их ничего не объединяло: женщины, мужчины, разные по возрасту, материальному положению, образованию, семейному положению, с различным отношением ко всему земному и небесному, некоторые шли сами, кого-то везли на креслах — каталках, выглядящие здоровыми и не очень, полные и худые, быстро организующиеся и знающие, зачем они здесь, не желающие отступать, многие, хоть и испытывающие некомфортность, слабость, даже боли, радовались своему объединению — одна мысль об этом придавала сил и уверенности. Пожалуй, они все боялись стать не нужными, ворвавшись с отчаянием в одиночество, еще и поэтому это мероприятие они не могли пропустить.

Многим из них, человек, из-за которого они сюда пришли, успел, за довольно короткий промежуток времени, сделать много доброго и хорошего — не многие из живущих на земле, а тем более, России, покрытой Покровом Божией Матери, благословенной возродить потерянную чистоту веры, морали, человечности, замечают подобных ему — у нас это не принято ставить в заслугу, ибо принято издревле считать нормой…, нормой, сегодня почти утерянной и забытой.

Именно сегодня, этот человек, сам переживший страшнейшие в своей жизни годы, потери мужа и сына, себя, в конце концов, нуждался в их помощи. И они пришли!

Все было чинно и спокойно, появилась полиция, но не мешавшая, а наблюдавшая за соблюдением правил проведения санкционированных митингов.

Кто-то дал команду, все насторожились. По дороге, разделявшей здание суда и площадь, проезжала крытая грузовая машина с решеточками, с находящимися за рулем и на месте пассажира находились люди в форме. Автомобиль остановился перед воротами во внутренний дворик, именно в это время несколько раз прогремел залп: «Вика мы с тобой!»…

Полицейские переглянулись, но шум — это норма для подобных мероприятий, а потому спокойно продолжали дальше наблюдать за происходящим.

Грузовой автомобиль для перевозки заключенных скрылся за закрывшимися воротами, до начала суда оставалось около часа. Естественно такой, хоть и непродолжительный рев, вызвал интерес у находящихся в здании людей, имеющих прямое отношение к правосудию. Что бы у этих слуг закона не появилось лишних вопросов, по следующей команде появились флаги с изображенным на них яблоком (не надейтесь, не откусанным), транспарантами с разными призывами, надписями, обвинениями. Удивившиеся такому сплочению, люди в окнах, настороженно начали читать, но быстро расслабились, поскольку все написанное касалось здравоохранения. Мелькали несколько фамилий, чаще всех остальных «Скворешникова» с приписанными пожеланиями в ее адрес: «Лечитесь сами тем, что оставили нам, а лучше обходитесь подорожником!»; «Спасибо за сокращение койко-мест для онкологических больных!»; «Чтобы вас так же люби ваши дети, как вы любите сокращать медицинский персонал»; «Даешь частный бизнес взамен здравоохранения!». Тут же ей припомнили жажду заменить хирургов роботами, не знающих усталости, с советом апробировать на себе их бескомпромиссное искусство, желательно с вкравшейся ошибкой в диагнозе, что теперь будут допускать все чаще и чаще врачи, имеющие право учиться платно, а значит, в некотором числе своем просто купят дипломы! Здесь же ее поздравили с выбором на должность председателя чего-то международного, и обновлением сайта минздрава, заключившемся только в смене названия ее полного должностного списка, правда, обошедшегося, почему-то в пятнадцать миллионов рублей, что хватило бы на лечение нескольких десятков больных или нескольких сотен медсестер, лишенных работы, на целый год — наверное обновление сайта важнее!

Огромное спасибо, на алых развивающихся ленточках и, принесенных с кладбищ, венках, ей говорили умершие больные; на словах благодарили, оставшиеся без помощи, благодаря сокращенным и закрытым клиникам, скоропомощным больницам, бесплатным центрам и прочее, особенная благодарность выражалась от тех, до кого теперь не смогли добраться «кареты скорой помощи» с экстренными специализированными бригадами, от тех, кто лишился возможности быть реанимированным специальными бригадами реаниматоров, от тех, кто теперь не может быть оперирован самой лучшей в мире командой сосудистых нейрохирургов, как и многих других команд редких направлений и тонких задач! Особое удовольствие читавшие судьи получили от большого плаката, разрисованного листьями конопли и алыми маками, с надписью: «Спасибо за то, что вы сделали более чувствительной нашу жизнь — теперь нам нечем обезболить свое умирание!».

Были и другие совершенно не приемлемые в культурном обществе, но правду скрыть сложно: «Слава самому гуманному убийце!» — правда эта ядовитая фраза, из-за отсутствия имени, не очень понятно к кому относилась, некоторые из читавших, приняли ее на счет Виктории Скуратовой и показывали большие пальцы, вытянутые вверх, при сжатом кулаке.

Странно было смотреть на эту реакцию людей в окнах, находившимся на площади у здания, потому, что им не отрывалась обратная сторона плакатов с одной только надписью, будто у организаторов митинга полностью отсутствовало воображение: «СВОБОДУ НЕВИНОВНОЙ ВИКТОРИИ СКУРАТОВОЙ!»… Человек, наблюдавший с другой стороны площади, а соответственно, видевший только эту надпись, мог подумать, что служащие суда, все как один, согласны освобождением находящейся под стражей.

Невдалеке от этой шевелящейся на одном месте толпы, стояли десятка полтора байкеров с одной эмблемой на кожаных жилетах — «Ночные волки». Это была гвардия свидетелей алиби Виктории…

Виктор Викторович Калкутин, уже прошедший паспортный контроль при входе в здание суда, до сих пор не смогший поверить в возможность основы обвинения незнакомого для него человека, бывшим ни чем иным, как заключением, данным его подчиненным, в основе своем имевшем однозначное опровержение этого самого обвинения, а потому, в нервозном ожидании рассказывал Марине подробности исследований останков погибших моряков с подводной лодки «Курск». Марина же слушая, многому удивлялась, но более всего трусости высокопоставленных чиновников сказать правду своему народу! Ведь, когда-то они были те же самые из того же самого народа, но почему же по прошествии всего нескольких лет, они становились другими, образовывая такую жуткую непреодолимую пропасть, обнаруживая желание не работать для пользы людей, как должно бы быть на самом деле, но жить за счет него, ничего не давая взамен…

Объяснения у Виктора Викторовича не получались, факты плесневели еще до их озвучивания, причины отдавали запахом моральной тухлятины, убежденность терялась еще до того, как он сам пытался в нее поверить — он и не хотел оправдывать, поскольку было не чем и для чего!..

Самуил, совершенно отстранено, устроившись удобно на уголке мягкого дивана, рядом с таким же, где обосновалась только описанная пара, с увлечением что-то чертил небольшом блокноте. Любопытствующий, если бы был подпущен, смог бы с интересом констатировать в чертежах наличие планов небольшой церкви — как странен мир, если не знать его настоящим, пытаться изучить или понять без учета воли Божией при создании, впрочем, единственной, чем он и создавался!

Зато всю нервозность и несдержанность взяла на себя сновавшая взад-вперед Татьяна Ермакова, махавшая свободной рукой, словно шашкой, и наверняка жалевшая, что с таким прибамбасом ее бы сюда не пустили! Подходя к окну, она внимательно высматривала в толпе двух человек Семена Гальперина и Ольгу Демичеву, по обыкновению, ничего не боясь, взявших на себя организацию очередного митинга. Читая очередную надпись на плакате, Таня истерически смеялась, но быстро приходила в себя, вспоминая, что во дворце правосудия вести себя нужно подобающе. К тому же недавно она поссорилась с близкими подругами, возглавляющими другие отделения фонда, что было для нее настоящей катастрофой отношений с единомышленниками. Не зная как, но страстно желая восстановить их, она не находила себе места уже несколько дней. Рассыпаться в момент, когда нужно создавать общую лигу — это недопустимо!!! Ох эти нравы харазматический, рвущих свое сердце ради спасения других, но не умеющих сдержаться между собой, а другие бы и не выдержали — только дерзкие и «безбашеные», но при этом прекрасные организаторы, понимающие и политесы чиновников, и нужды больных, забывающие при этом себя, могут потянуть это грандиозное по значению и по милосердию дело…

Поднявшийся на этаж и сразу привлекший к себе всеобщие внимание и ненависть следователь Всеволод Яковлевич Кашницкий, выглядел решительным и непроницаемым, хотя на деле, молодой человек замученный сомнениями и, какой-то внутренней духовной болью, причину которой мы узнаем лишь во время его выступлении, боролся сам с собой ежеминутно.

Не замечая людей, ничего не слыша, не видя происходящего на улице, хотя именно он и должен был бы принимать все это на свой счет, следователь постоянно нечаянно попадался на пути Ермаковой, извинялся и переходил на другое место, попадаясь ей снова. Все повторялось несколько раз, пока уставший от этого Самуил, встав, не взял его рукав пиджака и не усадил на диван рядом с собой, что было неверным с точки, тех же самых политесов, но…

Через минуту прибежал взволнованный, еще более молодой следователь, упал почти в приступе отчаяния рядом и начал быстро рассказывать о происходящем на улице, обращая особенное внимание на четкую подготовку, проведение и надписи на обратной стороне плакатов:

— Яковлевич! Небом клянусь — это заговор! Что-то будет…

— Успокойся Миша… Заговор действительно имеет место быть, и я тебя уверяю, я сделаю все, что в моих силах, что бы его предотвратить! А это…, это все обычная реакция достойных людей на чиновничий «беспредел»! — в чем-то я их даже поддерживаю… Успокойся, все будет хорошо…

— Нууу, вам то, понятное дело, виднее, нооо…, может быть спецназ вызвать: дай им волю, они ведь нас могут и разорвать…

— Спятил, что ли? Те, что на улице — на ладан дышат, а те, что здесь…, нет, не переживай, они слишком себя уважают, что бы до чего-то подобного опускаться. Скорее власти не выдержав, силу применят…, да — это вполне в нашем духе… Эх…, очарованный народ… — нет Бога в душе, вот и очаровываются надеждой, которую во всяких подделках видят…, а эти…, а эти, похоже, как и я — познавшие разочарование…

***

Виктория, в совершенном спокойствии, овладевшим ею два дня назад, давно забытом, но таком необходимом, заняла место посреди скамьи в клетке, видавшей внутри себя людей разных. Несмотря на свою «всеядность» место это пребывало в удивлении, если такое возможно сказать о предмете неодушевленном и совершено безразличном, как к самому себе, так и к помещавшихся в его утробе.

Обычно заседание суда по подобной причине — лишь мимолетное представление, на котором заранее обреченные на провал выступления защитника и его подопечного, роли не играю, занимая только время, отведенное проформы ради, и вида соблюдения законности, для. Часто и постановление суда о продлении нахождения под стражей готово еще с утра. Ничего другого и не ожидалось в этот раз судьей и секретарем. Первого немного нервировали люди, собиравшиеся посетить заседание, их было около двух десятков, но следователь, ведший дело, убедил в необходимости их выступлений, к тому же отказать главному судмедэксперту страны, да еще с таким авторитетом, было бы просто недопустимым оскорблением.

Числился в списке еще один человек — судья не совсем поняв, кто именно, кивнул одобрительно головой, не разобравшаяся секретарша, зачитывая весь список свидетелей, перечитала еще раз странные имя и отечество Владыка Маркелл [72]на что констатировала: «Наверное, иностранец». «Ну иностранц, так иностранец» — подумалось, еще не вышедшему из изучения сразу нескольких уголовных дел мужчине в мантии, что он привык делать с самого утра, на свежую голову, сразу по приходу на службу.

Еще бушевали страсти, имевших в томах уголовных дел, нюансы преступлений, ухищрения адвокатов, витийства следователей, хитросплетения выводов экспертов — это было сегодня для него главным, а не какое-то «проходное» заседание, которое его попросили провести, в виду отсутствия коллеги по причине «тяжелой и продолжительной», как принято говорить.

Человек этот обладал приличным стажем, но до сих пор не мог привыкнуть с легкостью выносить суровые приговоры, не гордился, как некоторые, имеющимися у него несколькими пожизненными заключениями и даже расстрелами. Лица приговоренных им на долгие сроки не преследовали его, но оставались в памяти с настоящими эмоциями, у кого редкими, у кого-то не сходящими с лиц. «Его честь» обладал некоторой прозорливостью и по начальному поведению подсудимого в самый первый день, умел понять, виновен человек или нет. Тоже касалось и раскаяния, что встречалось в настоящем своем виде не часто, но намерение он ценил почти так же, как само действие — все имело для него свою цену и для всего он находил объяснения, видя настоящую мотивацию поступков, как в этом зале, так и еще на свободе, до и при совершении преступления.

Он научился, осуждая здесь на лоне закона, не осуждать вне этих стен никого, считая, что право такого у него нет, при этом даже не задумался ни разу, верит он в Бога, или нет. Вечность и временность существовали в нем совершенно спокойно, каким-то странным образом достигнув паритета. Так бывает, когда человек, находясь на самой вершине, не пришел еще к необходимости задуматься о каком-то жизненно важном решении, и находясь в состоянии, когда все устраивает, полагается на нечто, что подтолкнет его либо в одну, либо в другую сторону.

Такие индивиды становятся в преклонном возрасте либо монахами, либо безусловными неуклонными приверженности зла. Именно в такие моменты бесы начинают особенно активно пытаться сбить человека с состояния равновесия, перетянуть на свою сторону, прикладывая массу невероятных усилий и ухищрений. Утро началось с какой-то мысли о римском прокураторе Иудеи начала первого тысячелетия нашей веры, принимавшего участие в суде над Богом — Словом, что оказалось навязчивым, и даже немного увлекло своими ожившими в судье рассуждениями, будто, как-то внезапно оживший прокуратор, выбрал именно его себе в собеседники.

Он был надоедлив, как привязавшаяся с утра песенка, от которой никак не освободиться, кроме того настойчив, чем начал вызывать неприязнь и опасения — оставалось, либо принять его, сойдя с ума, либо изгнать, Именем Господа, выбрав, не известную до сих пор дорогу в храм.

Федеральный судья и не подозревал, что сегодняшний день, начавшийся, как обычно, для него может стать переломный, направив, или к восхождению, или падению…

***

«Его Честь» привычно вошел в небольшой зал суда, где уже пребывали подследственная, в отношении продления срока содержания под стражей которой и нужно было принять решения. Уже присутствовали: адвокат — молодой, но по виду, очень по боевому настроенный парень; следователь с видом, происходящей в нем тяжелейшей борьбы; его помощник, постоянно нервозно, то ерзающий по стулу, то почесывающийся, то что-то ищущий в карманах; и какая-то молодая женщина, проходящая по документам, как общественный защитник, с равными с адвокатом правами. На последней человек в мантии и остановил свой взгляд. Это лицо он, где-то уже видел, причем, где именно не вспоминалось, однако впечатления от этого остались весьма положительные. Судья еще будет возвращаться к этому вопросу, постепенно вспоминая разные подробности, пока, наконец, не вспомнил, что это было по телевизору.

Первые, более десяти выступлений, после зачитывания просьбы и ее обоснования о продления срока заключения под стражей, наконец дождавшимся своего звездного часа, помощником следователя, были посвящены алиби. Судья вглядывался в бородатые лица, совершенно не знакомых ему людей, которые раньше, через экран телевизора вызывали в нем безусловную неприязнь — ему не нравились эти бездельники-пьяницы, только и разъезжающие на своих байках, взбаламучивая общественность. Считая их неучами, грязным, необтесанными ни науками, ни воспитанием, он был поражен правильностью речи, высокому интеллекту, даже, почти поголовному высшему образованию, безукоризненности выстраивания фактов. Очередному рассказчику, излагающему свою версию свидетельских показаний, он задал, даже вопрос:

— А скажите пожалуйста, свидетель, что же подвигло вас, такого принципиального сторонника анархии, явиться в дом правосудия, с этой вот речью… — Совершенно не смутившись, оказавшийся кандидатом исторических наук, на шестом десятке жизни, мужчина, спокойно ответил:

— А вы знаете…, я вам, как историк отвечу… В истории не принято доверять мнению одного исторического лица, кем бы оно ни было…, поскольку сейчас важная часть истории жизни отдельно взятого человека, который, между прочем, достоин всяческого уважения, с любой точки зрения, я и явился ради полноты создания картины того, что может Виктории Вячеславовны помочь. При этом за каждое слово, сказанное здесь и сейчас, я несу полную ответственность не просто, но как гражданин своей Родины и лицо, представляющее историческую науку. Считаю себя, не только свидетелем факта, который вас просто обязывает принять алиби Виктории Скуратовой, но и очевидцем сегодняшнего заседание, которое может стать либо торжеством справедливости, либо вопиющим беззаконием. Честь имею…

— Ну это и понятно…, впрочем, хорошо сказано, все бы так подходили к своим обязанностям… — Далее судья продолжил, уже обращаясь к следователю:

— Ну а вы что же скажете, вопросы, может быть… Тут знаете ли интересная фактура подбирается… — Вместо ответа, Кашницкий, вставший, надо заметить, с большим трудом, начал задавать вопросы свидетелю, в интонации и смысле которых председательствующий опытным взглядом подметил, скорее стремление зафиксировать факты оправдывающие Скуратову, нежели пытающиеся аннулировать или опорочить свидетельские показания, как обычно бывает.

После «отстрелявшихся», довольно скучно, остальных байкеров, настал через Виктора Викторовича Калкутина, не просто озадачившего судью, но поставившего перед единственно возможным вариантом — отпустить, признав не виновной, что по некоторым причинам, а точнее указаниям сверху, сделать было архисложно — Москва зачем-то и почему-то курировала это дело, в полной уверенности виновности арестованной, переубеждать в обратном было не просто не реально, но по нынешним меркам не допустимо.

Человек в мантии не привык быть «козлом отпущения». Почему-то, вспомнились последние главы Евангелия, в частности поведения Понтия Пилата, понимавшего невиновность Христа, ощущающего Его не человеческую сущность, но не верившего в Него, выполнявшего не столько свой долг, сколько пытавшегося выйти «сухим из воды», при понимании, что лучше обречь на смерть Невиновного, чем пострадать от Цезаря, испугавшись слов из толпы: «Ты не друг Цезарю», если спасешь Праведника. Кто знает, может быть, рассмотрев перед собой Самого Бога, прокуратор и принял другое решение, чем спас бы себя в вечности и дал повод Господу благоволить к своему потомству в тысячи родов.

Странными показались ему эти всплывающие из памяти подробности, ибо он и сам позабыл, что читал, еще в юношеские годы Священное Писание, при чем акцент этих строк был направлен совсем не в богоугодную сторону, но с сутью: «поступи так же и будешь счастлив». Эта последняя настойчивая мысль, совершенно точно противоречила произошедшему с самим Пилатом, крайне жестоким и не порядочным человеком — в конце концов, толи покончившим с собой, толи казненным Нероном.

Судье хотелось избежать сложности надвигающегося вопроса, обойти эти острые углы, продолжить прежнее свое спокойное и благополучное существование, ставшее уже привычным, но что-то внутри него сопротивлялось последованию действиям римского префекта Иудеи. С каждым следующим выступлением внутренняя борьба разгоралась все более заметно и патологично с точки зрения психиатрии. При виде, вставшего за кафедру Калкутина, ясный голос, будто бы на весь зал, крикнул: «Не слушай его!»…

Но начав, глава судмедэкспертов, не оставил и шанса быть не услышанным:

— Ваша честь, честно говоря, я понимаю, что здесь я…, как бы, не по рангу…, но обстоятельства защиты «чести мундира» нашей службы, а так же верность своему долгу, обязывает меня присутствовать здесь и сейчас. Проведя повторную экспертизу по поступившему требованию защиты, в соответствии с имеющимся возможностям, вполне достаточными, что бы в отношении расследуемого уголовного дела убийства господина Нечаева, я полностью мог подтвердить, верность ранее сделанных моим подчиненным выводов… — Тут судья, понимая, что проблем с обвинением нет, даже не представляя, что выводы экспертизы могут быть истолкованы следователем с точностью до «наоборот», отвлекся на ту красивую женщину, неожиданно вспомнив, что видел ее не просто на телеэкране, но и в передаче, касающуюся криминала — какая-то странная история со свадьбой, явно понравившаяся ему… Но его мыслям пришлось быстро возвращаться в реалии, направляемые выступающим в неожиданное русло:

— На основе этого я вынужден заявить, как официальное лицо, о неверности и ошибочности восприятия этих выводов, допущенные следователем Кашницким и, прежде всего, это касается расстояния, с которого был произведен выстрел. Следствие утверждает, что оно около пятидесяти метров! Помилуйте! В выводах черным по белому написано: не больше полутора метров, что значит — не более ста пятидесяти сантиметров! Это обусловлено следующими причинами…, говоря проще: выстрел на данном расстоянии определяется следующим образом: при вылете пули из канала ствола ее, тотчас же, в полете опережают сопутствующие компоненты, которые повреждают кожу, образуя дефект ткани. Входная рана на лице с окопченными краями и радиальными разрывами по краям, наличию множественных мелких радиально рассеивающихся ссадин от воздействия порошинок на коже в окружности раны, указывает на то, что выстрел был произведен с близкой дистанции в пределах компактного действия заряда и в момент выстрела потерпевший был обращен к дульному срезу лицом. Раневой канал направлен спереди назад, проникает в полость черепа с повреждением костей свода и основания черепа и разрушением левого большого полушария головного мозга… Ну проще некуда!.. — В зале, где сидели люди, не совсем поверившие последним словам, раздалась тишина, которую, решил перебить судья:

— И что значит Виктор Викторович?

— Это значит, что Виктория Скуратова к этому преступлению не может иметь никакого отношения — ведь утверждается, что выстрел был произведен из окна ее квартиры с расстояния пятидесяти метров!

— Что на это скажет следователь?… — Всеволод Яковлевич задал несколько вопросов по уровню квалификации выступавшего, чем повеселил его, ибо более высшей никто в стране не обладал, далее закрепил констатацию своей ошибки, и более ничего не сказав, опустился на свое место.

Пожав, ничего не понимая, плечами судья продолжил, назвав неизвестного Владыку Маркелла, оказывается тот был в пути, и должен был подъехать в течении получаса. Сам собою напрашивался перерыв, и он распустил присутствующих на полчаса, обязав через назначенное время, вернуться…

***

«Его честь» вернулся в зал совершенно озабоченным, указание не отпускать никто не отменил, мало кого интересовали подробности, а сам судья не захотел быть настойчивым в объяснениях начальству, предполагая дождаться окончания выступления. Объявив начало заседания, он поинтересовался приехал ли свидетель. Вместо ответа дверь отворилась и на пороге появился Епископ Русской Православной Церкви во всей красе и блеске своего облачения, первый шаг в помещение сделал его посох, прогрохотав, словно выстрел, реакцией на что было вскакивание всех, за исключением только, совершенно опешившего от неожиданности, помощника следователя — Михаил примерз к стулу.

Судья поднялся в числе первых. Высокий чин русского священства, войдя перекрестился, затем благословил всех находящихся, судья поклонился, думая, что так будет правильным, ему последовали остальные и, слава Богу, — Владыка бы этого так не оставил!

Монашек, и несколько священников, сопровождавших Владыку Маркелла, заняли свободны места, один из них преподнес паспорт Владыки, еще один стоял справа от трибуны, держа на ладонях, согнутых в локтях рук, какой-то пакет, кажется с коробочкой, имевший, по всей видимости, важное значении.

После необходимых мелочей, судья с уважением дал слово, немного тревожно произнося кому именно, поскольку не понимал, как должен проходить опрос подобного свидетеля.

Перекрестившись, Владыка начал:

— Иногда случается, что Господь не дает услышать исповедей, о которых ты думал в юные годы, представляя себя таким вот «почтальоном», Божиим «фельдъегерем» — проводником Святаго Духа, способствующим спасению рабов Божиих… — юношеский максимализм… А все же услышав, пропустил через себя, и понял, что ты еще греховнее, ужаснулся, но не отчаялся, ведь ты свидетель только совершенного, через тебя свершившегося чуда в Таинстве исповеди. О чем я могу просить Господа для кающемся…, на что могу обратить внимание самого исповедника… — да, да, именно так священник может во многом помочь, но для этого нужно доверие к нему со стороны прихожанина. Так просто все испортить неверным словом, не подходящей интонацией, вроде бы правильным замечанием, но отпугнувшим в самом начале пути…, а ведь Господь спросит за каждый наш недочет, и нам священнослужителям стоять в первых рядах…, а ведь нас и сейчас не очень-то в обществе жалуют… Да общество, при всей своей такой вот внешней набожности, пустотело в душе, хладнокровно в сердце, оматериализованно…, ведь гонят Бога даже из храма…, и из самого желанного для Создателя места — души человеческой, а ведь вот Макарий Великий, что сказал: «Нигде Господь не желает почивать во всем мироздании — вон, как велико оно мироздание. Но нигде не упокаивается Бог, как только в душе человека». Душа — Его дом, она Его жилище. И Он там пребывает. И стремиться туда войти — но он не стремится войти насильно, а вот: «се, стою и стучу: и кто услышит стук и откроет, войду и буду вечерять с ним» [73]… Выгнали ото всюду, а потом страдаем! Безбожия тому причина…

Вот говорю это к чему… Приходит к тебе человек со своими страхами, болью, а раскаяния нет, видишь, что жизни ему на вздох осталось — еще чуть и погибнет…, его к спасению только и всего, что подтолкнуть нужно, а что сделать не знаешь, и кажется, что гибнешь вместе с ним! И Господь то не дает мысли, как помочь — возможно, потому что нет покаяния в пришедшем, но при виде грядущей гибель этой души, руки опускаются, молишься, что бы от гибели мира не отчаяться! А бывает…, редко, но Господь дает…, ползет плоть человеческая на одних усилиях души…, уже и жизни то в нем нет совсем, но прежде, чем сам в храм вползает, вперед себя толкает раскаяние, боясь опоздать: ни сам вползу, так хоть покаяние донесу… Вот как-то не догадываемся, что ли раньше: то боимся что не поможет отчаянное признание своей греховности, то не можем поверить, что Господь простит, в боязни осуждения, стыдясь невежественно…, а вот благоразумный разбойник то не побоялся, зная, Кто перед ним, сказать Богу: «Помяни меня во Царствии Твоем!» — дерзость в покаянии, уверенность в спасении раскаяния, раньше это у народа русского было, а сейчас эти качества только в бизнесе и оправдании… И вот вполз ко мне такой человек, а я в это время по обыкновению своему один в алтаре бываю, запрещая рядом, кому-то находиться…, и вот он меня своим раскаянием в спину толкнул, вот ужаснулся я перенасыщенностью остатка времени, отведенного ему Богом для исповеди и что меня то Господь грешного для этого выбрал. Дерзок я перед Богом, гневлив перед людьми, но вот, как увидел и прочувствовал это смирение, так будто осадил меня Кто-то…

Хороший был этот человек и Господь дал ему, хоть и под конец, вымученные выстраданные минуты, позволившие уйти, без страха, с радостью и в спокойствии… Он то и отставил мне эту коробку, со словами: «Невинного да оправдает» — из исповеди понял я о чем он. Находящееся там внутри мне не известно, но по словам исповедника того, имеет отношение к делу, вами рассматриваемому. Не знаю, как поступил бы я, будь он жив — уверен он сам бы стоял на этом месте, но сейчас, исполняя последнюю волю усопшего раба Божиего, открываю мне сказанное. Убил, исповедавшийся мне, другого человека, убил, как ему казалось в тот момент, ради торжества справедливости…, с человеческой точки зрения может быть и так — не могу осуждать, и многие бы хорошие и справедливые люди, вполне возможно, повторили бы его поступок, преступая заповедь Господа. Грех — всегда останется грехом! Он покаялся…, но каждый грех накладывает свою тень не только на одного человека, виновного в нем, но многие страдают, ибо все взаимосвязано. Примите, дар этот из Царствия Небесного, и да станет он спасительным…

— Ааа… вы уверены, что там не бомба?

— Можете выйти, я сам открою… — Аргумент подействовал, судья привстал, несколько медля в такой необычной ситуации…, пробежался взглядом по застывшим лицам, несущим тень заинтригованности, и снова остановился на молодой женщине, бесшумно шевелящей губами: «Кто?»… Тут его осенило — он вспомнил — по телевизору показывали ее свадьбу с одним человеком, отбывающим наказание в колонии строгого режима, на обоих были костюмы…, они были, как гангстер и его женщина — шикарная мода, он тоже был влюблен в нее, и дома, в своем гардеробе имел ни один костюм того времени, вот только кто был этот мужчина, он не вспомнил… На это наложилась другая догадка, вообще это первое, что он обязан был спросить сам:

— Владыка…, а кто был этим человеком, может быть озвучите его имя нам, что-то еще скажет… Вы же можете это имя огласить, это ведь не противоречит тайне исповеди?

— Совсем не противоречит… Думаю, вы получите это имя, обследовав внутреннее содержание, что станет неопровержимым доказательством, позволяющем освободить невиновного…

— Нууу… ну и кто же тот человек, признавшийся вам и оставивший это?…

— Его звали Андрей, после я узнал фамилию — Хлыст…, он бывший следователь…

— Нет! Не может быть! Вы лжете!.. — Кашницкий вскочил в отчаянном возмущении, разбрызгивая слюни — весь мир померк, основы мировоззрения, где Хлыст занимал много места, вдруг заколыхался:

— Этого не может быть! Это не то, что доказать, это представить не возможно!..

— Всеволод Яковлевич, если так, то вам и открывать ящик… — Не задумываясь, следователь подошел со своим помощником, и взяв из рук священника, коробку поставил на стол, немного помявшись, открыл… Увиденное вызвало неподдельное изумление, от которого сперло дыхание, он забыл на мгновение, как дышать, затопал ногами, застучал кулаками по столу, замотал головой, взвыл и в бессилии опустил руки — наверное, так неожиданно выглядит только снятая с богатыря кольчуга, повешенная на поручень:

— Теперь… — это не может быть…, но, кажется, так и есть… — Судья привстав снова, наклонился, перегнулся через крышку и заглянул внутрь:

— Ого! Ну Владыка… — и сколько это пролежало в храме?

— Это хранилось не в храме…, разумеется, на что было получено благословение — у нас свой регламент и свои положения на подобные нюансы… Если у вас имеются вопросы, задавайте…

— Я даже не знаю…

— Я думаю, нужно отправить на дактилоскопическую экспертизу… — Кашницкий, успокоившись, вспомнил, что хотел выступить, и сейчас для этого самое подходящее время:

— «Ваша Честь», я прошу слова…

— Ну конечно… — имеете права, к тому же кто-то должен все это, как-то прокомментировать… — Всеволод Яковлевич, внешне, выглядя подавлено, горел изнутри странным пламенем, сил для выступление не было, но было понимание, что нужно сделать:

— «Ваша Честь»…, подследственная…, господин адвокат…, все…, Владыко, вам низкий поклон, вы для меня проложили путь…, я не знал, как поступить, но ваш пример…, я знаю, вам это далось нелегко, но долг не перед людьми, а перед Богом, вот, что движет вами…

— Любовь к Богу — она первична, сын мой, потом уже долг…

— Да, да, конечно…, я приношу свои извинения…, я желал покончить собой, но посчитал это сделать не возможным, поскольку вину это с невинного не снимет! Поверьте — это была только слабость, гораздо страшнее — это гибель карьеры, крест на всем, что было дорого и важно, я это понимаю, и все же обязан признать окончательно и бесповоротно: я ошибался! Эта женщина, действительно не виновата, иии…, и я требую ее освободить немедленно!..

***

Что можно сказать? Наверное, читателю может показаться дело конченным, но не тут-то было! Правосудие — существо, иногда зависимое!..

Судья, не ожидавший такого поворота и выступления следователя, встал совершенно белый, он не видел перед собой зал, заполненный восторженными улыбками и поздравлениями, окруживших маленькую камеру, с находящейся в ней Викторией, но перед ним стоял во весь свой могучий рост император Великой Римской Империи, держащий большой палец книзу, что решало его судьбу, как не состоявшуюся. Понтий Пилат, то же стоял рядом с ним, покачивая головой и говоря: «Вот, вот, представляешь, каково мне было?!».

Туман рассеялся, и оказалось, что он смотрит на безвинную жертву, что не вызывало никакого сомнения, но он не был в состоянии ничего вымолвить. Время шло, сил больше не становилось, мысли перешептывались сами с собой, напискивали, возмущались, страх копился и вынуждал, сдаться злу. Наконец, собрав всю волю в кулак, он родил:

— Я не могу ее отпустить… Не имею права… — Зал застыл, не в пример событиям двух тысячелетней давности, позволил быть услышанными, следующим словам, произнесенными Владыкой:

— Будьте так любезны, подойдемте к окну… — Странное предложение показалось судье спасительным, он последовал приглашению, постепенно приходя в себя, тем более ему показалось, что Епископ то же хочет поддержать его.

Стоящая, почти мирно, людская масса со странными, явно не имеющими к суду, требованиями, еще больше успокоили его совершенно:

— Да, несчастные люди, я даже в чем-то поддерживаю их, но что я могу?

— Вы не поняли… — Появление Епископа в окне, оказалось сигналом к перемене мест «слагаемых» — митингующие быстро перевернули плакаты, показав только одну фразу, требующую освобождения Виктории Скуратовой:

— Вот теперь посмотрите, и вокруг журналисты…

— Нооо… Это же…

— Посмотрите — к ним…, к журналистам подходят люди только что бывшие в этом зале… У нас с вами нет другого выхода… — Совесть трясла судью, он видел, что действительно должен поступить по закону и отпустить, но так же он понимал, что даже, если он и вынесет такое постановление, все может быть тщетно:

— Как же вы не понимаете…

— Я понимаю, очень даже понимаю, возможно вы пострадаете, а возможно всё просто преувеличено… Давайте попробуем…

— Хорошо, но сначала, мне нужно сообщить… — В отдельную комнатку уединились судья, следователь и Вдадыка…

Первый позвонил «наверх», попытался начать объяснять ситуацию, но история была длинна, ее прослушали лишь от части, и кажется, поняли абсурдность обвинения и безвыходность ситуации, он нажал на кнопку громкой связи и показал ладонью на динамик, призывая послушать всем вместе:

— Я так понял, что она ни в чем не виновата? Факты тому есть? Насколько они серьезны и правдивы.

— Да это просто факты, а у следствия вообще ничего?… — Кашницкий закрыл глаза и сжал веки.

— Он что, этот следователь, идиот?! Где он?

— Я здесь, следователь Каш…

— Каш-маш, ты что творишь… Хотя какая разница… Сейчас будете объяснять ситуации министру юстиции лично…

Следующий человек, было очевидно, что страшно торопился, но выслушал и переспросил:

— А вы кто?

— Я следователь Кашницкий, расследующий это дело…

— Ну и расследуйте…

— Ааа…

— Вы что обязанностей своих не знаете…, ищите, ищите… — Раздались гудки… Владыка улыбнулся:

— Ну что рабы Божие… — у страха глаза велики! Господь — мера всего! И Он и тогда, и сейчас все тот же… Пойдемте, освободим страдалицу…, ну с Богом…, с Богом!

ЧТО НЕ ВОЗМОЖНО ЧЕЛОВЕКУ, ВОЗМОЖНО БОГУ

«Безмолвны гробы их, но души их в деснице Твоей. Мыслим взоры их из мира невещественного. Господи, Ты еси Солнце пресветлое, озари и согрей усопших селения. Да прейдет на веки горького разлучения время. Сподоби ны радостного свидания на Небесех. Сотвори, Господи, да вси едино будем с Тобою»

(«Акафист об упокоении усопшего», Икос 9)

С того памятного, для многих дня, прошло уже полтора месяца, но сегодняшний для Виктории, был едва ли не таким же важным. Неделю назад она вернулась из Германии, поднимала многими усилиями Ивана Семеновича на ноги. Нужно сказать, что молодая женщина находясь рядом с таким возрастным парнем, как Сталин, усиленно годам ушатывавшим свое здоровье, далеко не полезным образом жизни, а тут еще пришедшая эта немощь, почти сведшая его в могилу, представляла собой не только особое лекарство, помогающее лечить, но средство омолаживающее.

У обоих появился новый смысл жизни, признать который полностью они пока не были в состоянии, существуя, как брат и сестра. Как деловой человек, обладавший многими качествами, полезными для фонда, при этом совершенно не способный уставать, так же, как и Таня Ермакова, Виктория тянула заботы, которые могла и уже не просто, как волонтер, но и один из соруководитель, естественно бесплатно. Именно дела лиги заставили вернуться на несколько дней раньше, но и две недели, проведенные рядом, со ставшим теперь близким, человеком, оживили и Викторию и Ивана.

Аэропорт, звучащий переливами разных резких звуков, вываливающихся из громогласных динамиков, был насыщен встречающими и провожающими. Скуратова, вместе с Татьяной прорвалась в зону прилета, захватив с собой кресло-каталку, в принципе не особенно то и нужную, но важности и помпезности для, вполне подходящую.

Не станем описывать встречу этих троих, каждый понимает, как она может выглядеть, а вот остановиться на встречающих после «зеленого коридора», который проскочила троица без осмотра багажа, пожалуй, стоит.

Владыка очень желал быть здесь, и надеялся застать своего духовного сына, а заодно увидеть и дочь, второе получилось, а вот в связи с задержкой прилета самолета Сталина, мужчины разминулись — Епископ улетел в Скандинавию по делам Церкви, так и не дождавшись прибытия возвращающегося на Родину.

Зато Виктория передала ему икону Пресвятой Богородицы Казанской, сопровождая словами Владыки, благословлявшего тем самым на «новую жизнь». Это было столь многозначительно, что охватить смысл переданного, благословленный стразу не смог, от чего растерялся и, глядя на женщину, переспросил:

— Вот так и сказал…, ничего больше не добавив?

— Да вроде бы нет…, улыбнулся только — иконку сам осветил…

С таким вот задумчивым выражением лица и вывезли прилетевшего в зал встречающих. Среди прочих, державшийся в отдалении, оказался и следователь Кашницкий, на которого указал Самуил Цезаревич, неожиданно появившийся в строгом костюме, хотя терпеть их не мог: «Сегодня судебное заседание должно было быть… — перенесли, в связи с прилетом в Россию важного гостя» — оправдался адвокат, имея в виду, восседаяющего в кресле-каталке с огромным букетом цветом, после чего добавил:

— А я теперь «важный перец», Иван Семенович, как вы говорите! Угу…, что-то поперли после Виктории Вячеславны разные предложения, я не стал отказываться от всех — ну есть, конечно, из чего выбрать, так что и помочь теперь лиги могу не только в экономической сфере, но и в уголовной профессиональными услугами… А этот вот молодой человек, как-то навязчиво хотел вас, Иван Семенович, видеть… — я ему не смог отказать… — Ваня смотрел не отрываясь от этого «навязчивого», имея только одно, еле сдерживаемое, желание, набить ему морду, за то, что тот пытался сделать с Виктории.

Следователь, производяший впечатление человека, ожидавшего своей участи между жизнью и смертью, хоть и не сомневался, что правильное принял решение, он не подходил сам, в ожидании, когда его позовут. Подошло и его время. Проезжая мимо, «Полторабатька» бросив на него прожигающий насквозь, взгляд, процедил:

— Ну и чего же вы здесь околачиваетесь?! Надеюсь, не для очередной гадости пожаловали?

— Простите, если сможете… Я действительно очень виноват…, я хотел бы хоть, как-то загладить… Вы сами подумайте как…

— Ну вы еще и…, жуть… ну ладно, сами предложили… и все?

— Нет, у меня есть просьба…

— Обалдеть — во молодежь, ничего не боится!

— Простите, это может показаться странным, но только вы, Иван Семенович, можете помочь…

— Ну и чем…

— Вы же буквально на руках носили Андрея Михайловича последние месяцы жизнь, а должны были…, в общем, я считаю его своим учеником…

— Мне вас учить нечему, он мне ничего из своего опыта не передал, простите, здесь помочь нечем!

— Нет, нет…

— Что еще?…

— Я бы осмелился просить…, вы могли бы рассказать, что он был за человек… Многое не складывается, а я хочу о нем книгу написать — нельзя вот так вот взять и забыть его!

— Книгу…, это верно…, он необычным был типом… Хотя… Ты ж следователь, вот ищи… — не поймешь ты всего…, не поймешь… поехали Викушка…

— Я больше не следователь…

— О как! Ну-ка постой…, хм…, поперли, что ли?

— Нет, я вчера заявление написал, признавая свою непригодность…, знаете, стыдно ведь…

— Ну тогда пошли…, безработный…, а волонтером в лиге стать не хочешь?… — Молодой человек просиял, не ожидав такого доверия, только раскрыл рот, что бы с радостью согласиться, но телефонный аппарат в его руке, неожиданно для всех, неприятно завибрировал:

— Извините… Да слушаю, Кашницкий… Доооброоое утро Павел Павлович… — Лицо молодого человека изменилось от неожиданности звонка такого человека — его бывшего, как он уже полагал, начальника:

— Я?! Старший группы?! Так вы же сами сказали, что я все «об… ал», простите… Я?!.. поднимать уровень справедливого отношения?! Я?… нести чести мундира?… Аааа…, можно… Простите, есть…, есть…, а разрешите с друзями?! Есть… — Все остановились у разговаривающего, окружив его, будто старались влезть в трубку и, хоть что-то расслышать:

— Ну и чего?

— Да я чего-то…, не очень понял…, я же заявление к нему на стол…, он меня послал, даже папкой швырнул…

— Ну а сейчас-то чего?! Давай не томи, я устал, как собака с этим перелетом!..

— Да, да…, это конечно, служебная информа…

— Ну вот и все раскаяние…, ладно поехали…

— Да нет…, яяя… — меня назначили старшим оперативно — следственной группы молодых сотрудников, которая…, обалдеть, либо подставить хотят, либо…, реки в спять потекли… И вот еще…, я денежки собирал на памятник Андрею Михайловичу, начальство заказывало, известному скульптору питерскому… Он, правда, согласившись, предупредил, что не покажет до самого открытия…, вот сегодня открывают… Вам быть разрешили…

— Обалдеть! Как вас звать то?

— Всеволод Яковле…, в смысле…, вы то можете просто — Сева…

— У тебя, Сева, с головой то все в порядке? Что-то я понять не могу, ты на какой стороне то… Ты же следователь и по вашим меркам Михалыч теперь преступник…

— Нет, и так многие из наших считаю!

— Ааа, ну раз из ваших… Ну что пойдем… — Народ переглянулся, находясь в небольшом временном ступоре от происходящего, быстрее всех очнулся Самуил:

— А че не сходить то?! Круто ведь!.. — договорились заглянуть в офис «Онколиги», решить и доделать кое-какие дела, а потом всем гуртом на открытие…

***

Пока все пили чай с тортиком, Сталин слушал новости и соизмерял с имеющейся у него информации. Вкратце было следующее. Мы пропустим неизвестные читателю множественные моменты, остановившись на знакомых.

Итак. Бабушка, попавшая с Викторией в одну камеру все еще находилась в тюрьме, ей дали время еще несколько дней для сбора двух миллионов рублей, по передаче которых, обещались выпустить прямо из зала суда. Услышав подобное Кашницкий вспыхнул! Оказывается ему предложили работу не в прежнем месте, а в отделе «собственной безопасности», что теперь явно подпадало под его юрисдикцию. Не раздумывая ни секунды, он взялся за освобождение бабушки — «наркоторговца»…

Когда озвучили фамилию вымогателя, Сталин, чуть не скатился под стол со стула, долго смеялся, а успокоившись, констатировал:

— Ну дела, это же тот самый тип, который с телефона на счет лиги денежки перевел, ну из тех, у кого машинки то погорели! Сева, дорогой, поддай ему жару!.. — Таня посмеялась и добавила:

— Было бы неплохо отжать у него, чего — нибудь!

— Я не могу…, это не правильно ведь…

— Да я шучу… — вот тебе и задача, как волонтеру — спасай старушку… Кстати, деда ее…, мы еле успели — ужас, что ему пришлось вынести… Сейчас он у Марка Вайсмана, конечно, воспрял — никогда не было у него такого качества жизни, как сейчас…, хоть и жить деньки осталось, вот бабулька бы еще успела, страдает он от того, что она с ним не попрощается…

— Прямо сегодня займусь, вот нелюди то!

— Вань, тебе привет большой от мамы молодой, которой ты помог в РОНЦ попасть, очень она хотела тебя лично поблагодарить, мы пока с мужем за ее Женечкой присматривали — Ангел, не ребенок… Хапнули они, конечно, горюшка то! Вот сейчас с квартирой бьёмся… Ей после детского дома такую развалюху дали, а сейчас сносят, а в замен ничего!

— Как так — обещали же?!

— А вот так. Новый закон какой-то, мы не верили поначалу, но правда оказалось… Самуил, чего там?

— Верно, Татьяна говорит, и выхода нет. Суть закона следующая: силовые структуры имеют право забирать любую землю и недвижимость под свои нужды, что не возмещается… Нет теперь гарантии частной собственности… (Указ Президента Российской Федерации от 29.03.2017 № 131 «О внесении изменения в Положение о Федеральной службе охраны Российской Федерации, утвержденное Указом Президента Российской Федерации от 7 августа 2004 г. № 1013»

ФСО, говорится в указе, может принимать решения «о безвозмездном изъятии земельных участков для государственных нужд Российской Федерации в целях строительства и реконструкции объектов федерального значения», которые необходимы для осуществления ее полномочий.)

— Как так! Да вы что! Не может такого быть!..

— Не может, но имеется… — Иван обалдел от такого кошмара, совершенно не соответствующего нормам права цивилизованного общества:

— Да вас, в натуре одних оставить нельзя! И Где это такое место, вдруг понабившееся «бессмертным»?! … — Название района ввело его по началу в шок, успокоившись, он переспросил, оказалось, что там же находятся два дома и маленький заводик, ему принадлежавшие:

— О как! Так, значит, я тоже в пролете, как фанера над Зараганом!.. — Самуил постарался успокоить:

— Да ну не кипятись! Мы проверим… Может быть, если так действительно…, успеем, что либо сделать…

— Да не калгатись… Неправедное это было богатство — Бог дал, Бог взял — слава Богу за все!.. Ну а узнать…, буду благодарен…, а кому, хоть уходит-то?

— Да…, министерству обороны… Один распродавал все, теперь его приемник забирает…, и ведь ничего не изменилось по сути-то!

— Самуил Цезаревич, дорогой, у меня к тебе просьба…, раз ты теперь, как говоришь, «важный перец», помоги мне с дочерью…

— А что с ней?…

— Да в том-то и дело, что не знаю…

— Хм…, а чем же я тебе помочь то смогу… — Вкратце Сталин рассказал, что можно, забыв упомянуть в суете переживаний об особых приметах. Адвокату, только открывшему свою адвокатское бюро, даже было интересно начать поиски, представлявшиеся не столь сложной задачей. Он действительно быстро нашел след, но ведя его сквозь года, потерял на выходе из детского дома, что значило — несколько лет назад. Уже выросший ребенок Ивана был жив.

Проблема состояла в смене фамилии женщины по выходу замуж — какая-то путаница, словно специально задуманная, ради какого-то мошенничества, скорее всего с квартирами, выдаваемыми за счет государственного фонда: фактически выпускникам давали малопригодные для жизни избушки, а на бумаге числились полноценные квартиры, вырученные деньги с продажи которых, благополучно попадали в карман соответствующих чиновников…

Шансы еще не иссякли, разосланные запросы, обязательно должны были дать какой-то вектор, но на это уйдет время. Это чуть позже, а пока честная компания выдвинулась в сторону сквера, рядом со зданием следственного комитет, где ожидалось открытие памятника Хлысту. История со сбором средств была не ординарна. Поскольку средства собирались не официально, то объявление попало в прессу. Растроганные люди, понимая, что речь идет о выдающемся человеке, а сам смысл увековечивания памятником был ни столько в нем, сколько страдающим онкологическими заболеваниями, решались поучаствовать в проекте, поскольку не найдется в нашей стране семьи, которой бы не коснулся этот недуг.

Каждый надеялся так увековечить память о своем ушедшем родственники, совершенно не вникая, кто будет запечатлен и почему именно здесь. Собралось много людей, даже неожиданно много, под общий вдох, полотно упало с медной скульптуры, в натуральную величину, вызвав полную тишину, очень быстро замещенную аплодисментами.

На инвалидной кресле-каталке сидел немного сгорбленный Хлыст — он точно и четко определялся в изваянии, вид его выглядел уставшим, но во всем чувствовалось еще жажда борьбы и уверенность в будущем. Почему-то скульптура носила название «Торжество справедливости» — постарался Кашницкий, подразумевая восстановление статуса, справедливого уважения и доброй памяти, человека, много сделавшего для этой самой справедливости и торжества закона.

Люди же узнавали разное, исходя из личных видений, мотивов, знания причин появления здесь этого памятника. Кто на что горазд, и каждый по-своему был прав:

— А что мастер то этим хотел сказать?

— А кто его знает — наверное, деда своего увековечил…

— Неее…, говорят это выдающийся милиционер…

— А они бывают выдающиеся?…

— Ну… по своему…

— А мне кажется, здесь читается…, вот мне так кажется: нельзя сдаваться никогда, не отчаиваться — в этом призыв, ведь прямо чувствуется сколько в нем надежды! Мне кажется, это как поддержка тем, кто действительно болен смертельно…, иии мне думается, что дело ни в том, что милиционер, а в том, что он показал пример, как нужно поступать и побеждать…

— А что он сделал…, и интересно как?

— А он выжил?…

— «Легионеры» слушали молча, у них были свои причины молчать, а сказанное ими вряд ли, кто-то понял. Здоровый человек не поймет таких, как они. Сам памятник понравился. Марина, прихлебывая из бутылочки минеральную воду, наклонив голов, все таки, не выдержав, произнесла:

— Да нет…, при чем здесь это!.. Все дело в словах на памятнике — не зря его так назвали… — Напротив нее стоял человек — это был, знакомый нам судья. Он до сих пор силился вспомнить подробности ее свадьбы, и именно сейчас был близок, как никогда. Что-то бурча себе под нос, будто разговаривая сам с собой, он мысленно ухватился за сплывшее воспоминание и…, в это время, Кашницкий произнес, сбившую его на пол пути, тираду:

— Хм…, уверяю вас, что скульптура говорит…, кричит о другом…: справедливость — это не богатырь с пылающей правдой во взоре, а с трудом выживающий инвалид, уже в конце своего существования, почти на смертном одре взирающий на свой конец с надеждой на милость Божию…

— Вам бы поэтом…, а не…, хотя, Всеволод Вячеславович, а не ваша ли это задумка, с «Торжеством то справедливости»… — Молодой человек пожал плечами, попрощался, и исчез в толпе…, вполне возможно, покидая наше повествования, ради выполнения данного обещания.

Судья, появившийся тоже неспроста, а по приглашению, выполнив свой долг, так же попрощался с пригласившим его Пал Палычем, который, увидев свою одноклассницу, направился к ней. Странным образом его тянуло к ней с детских лет, именно с этого возраста он и получал от нее оплеухи:

— Павлик, даже не думай, опять получишь!

— Тань, да я хотел мыслью поделиться и спасибо сказать…

— Ты?! Да и «спасибо»?!

— Ну я же не…, мысль ты мне хорошую подсказала о этом Кашницком…, так что я твоего протеже, в хорошее место определил — пущай там капает, там такие нужны…

— Какой «протеже»? Ты чего несешь?

— Ну ты же сама сказала, что он только капать и съедать умеет…

— Я сказала, что неуемный, не то и не там видит!

— Вот именно…, нам такой и нужен, что бы пусть и не все видя, все время копал…, да воспитаем…, я такой же ведь был…

— И таким же…

— Пойдем по чашечке…

— Если только с ребятами…

— Тогда в другой раз…

Судья шел по набережной, держа руки за спиной, уже не сдерживаясь, вслух говоря сам с собой:

— Ну вот, опять упустил…

— Да далась она тебе!

— Нет, нет…, муж у нее… О! Вспомнил! Даааа… — повезло мужику!.. — Кто-то буквально недавно поселившийся внутри него, уже надоевший, не дававший ни жить, ни работать, лезущий во все мысли, навязывающий свои, а главное отвлекающий от серьезных размышлений, снова вмешивался в ход мыслей:

— А может тебе тоже книжки начать писать, смотришь и тебе такая же напишет…

— Таких больше нет!

— Ну так женись на другой…

— Не у всех бывают жены…

— Но вот у меня даже была.

— А ты кто…, надоел ты мне…

— Как кто! Я же прокуратор Иудеи…

— Понтий Пилат давно в аду…

— Пусть так, но жена то у меня была!

— Что, подустал скрежетать зубами и в огне гореть, теперь решил меня достать?!

— Я тебе нужен, ты вот заблудился, даже разочаровался…

— Пошел вон!

— Ну ты не очень-то!

— Изыди дьявол, Господи помилуй!

— Я ведь насовсем уйду!

— Слава Богу, Господи помилуй! Свято место пусто не бывает!

— Вот именно…, и я вернусь…, только я не один вернусь!

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас!

— Ты споткнешься, и я буду тут, как тут…

— Если о твои козни только…, Господь подхватит меня на руки и понесет… И вообще я в церковь иду!.. — В ответ раздалась тишина, разлившееся по всему телу тепло, распрямило грудь, откликнувшись, каким-то спокойным восторгом в сознании. Наконец-то переставший сомневаться, человек, открыл большую и тяжелую дверь храма и сделал первый шаг внутрь: «А что дальше? Хм…, наверное, второй шаг…, а что потом?… Следующий — дорогу осилит идущий — Господь управит…».

***

На набережной, у самого портика, стояли два человека, держащиеся за руки, сзади можно было подумать о двух молодых людях, любующихся пробивающимися, яркими лучами солнца, сквозь темные тучи, достигшие, слегка рябящей свинцовой поверхности широкой реки. Блики играли на вершинках маленьких волн, своим восторженным танцем, словно издеваясь над тяжелыми думами стройного, крепкого мужчины с густыми волосами, немного не достающими до плеч. По щекам женщины текли слезы:

— Как же они борются!

— Мы оба прошли через это…

— Но почему, снова и снова, эти ошибки, эти нежелания помочь, цинизм, наглость, злоба…, будто милосердие вымерло, а добро так и не появилось на свет…

— Честно…, я устал провожать их…, они уходят, а мы остаемся…, я чувствую себя неудобно, будто чужим для них…

— Но ты ведь тоже мог уйти, но Господь смилостивился…

— Именно это и заставляет меня испытывать, какой-то стыд, я не пойму это состояние…, я вижу, что это не мое…, но они уходят, приходят новые, с еще более сложными и ужасными судьбами, каждый из них уносит с собой частичку меня, которую я вкладываю в них, которую вкладываешь ты… Не возможно привыкнуть к этому! А поступать по другому, значит не сопереживать, значит не помогать, не поддерживать, не бороться… Я не могу так, и не могу по-другому!

— Отченька же говорит, каждый раз: на каждый день сил хватить, а о завтра думать не наше дело! Разве было по-другому?

— Не было… Я знаю, что он прав… Но сейчас надо прийти в себя…

— Это, наверное, еще наложился звонок Самуила о твоей дочери…

— Да…, наверное…, и она тоже…, фамилия, какая-то…

— Мне тоже кажется знакомой…

— Распространенная просто… Ты столько для меня сделала…, иии…, столько для меня значишь…, скажи, а почему ты не заводишь роман, нууу…, почему у тебя нет мужчины?… Ты же молодая, красивая…

— Вань…, ты же ведь тоже один… Я стараюсь не думать об этом… — это не тот вопрос, который стоит в первой десятке меня интересующих… Второго Виталика не найти…

— Извини меня… Но может быть есть другой…

— Может и есть…, может быть есть и лучше, хотя я не верю, что бывают…, он был моей второй сущностью — вот так, появившись в моей жизни, стал ей, раз и на всегда…, вот понимаешь, тогда стал ей в первый же день, и до сих пор остался…, он ушел, а место не освободил…, и, знаешь, я может быть и задумалась бы…, но я настолько боюсь повторения этого кошмара… Ты правильно говоришь — они уходят, вместо них приходят другие…, они все разные, и покидают этот мир всегда не похоже, но они все повторяют его участь, с ними не только уходит и часть меня, с ними…, с приходящими, приходит частичка его, и затем она с ними же и уходит! Не остается со мной, вот этой вот частичкой, я это чувствую…, но уходит, и я никак не могу понять почему?! Я, будто вновь его теряю!

— А если я покину этот мир…

— Я следом покину его — это будет уже слишком…

— Не будем думать об этом, но просто жить…

— Мне ведь надо то, совсем малость, хотя бы…, хотя услышать «пойдем», что бы знать, что он ждет… Это глупо, я знаю…, но я боюсь, у меня нет ответа…

— Может быть я помогу…

— Ты единственный, и способный помочь, и помогаешь… В тебе я чувствую рану от большего и страшнейшего, чем был у меня, перелома, ты знаешь как, что и зачем… Яяя… если я выйду замуж, если я найду другого человека или он найдет меня, мы…, нет! так мы уже не соединимся, во мне нет для другого места…

— Ну а если вдруг?!

— А если случится «вдруг», то с кем из них я воссоединюсь там…, как мне это переступить, я не могу оставить его, существующего там, и не могу никого впустить на его место здесь…

— Это просто… Господь принес нам весть о вечной жизни, если ты веришь в нее, то можешь поверить и в то, что там «не женятся и замуж не выходят, но живут, как Ангелы»…

— Да, да, Владыка говорил уже не раз: «…но как живут Ангелы»…

— Не знаю как… — они духи, они бесполы…, наверное, они относятся друг к другу, как мы относимся сами к себе, когда на маленький момент умудряемся почувствовать в себе гармонию или благодать…

— Хорошо сказал… Но вот ты держишь меня за руку, и мне хорошо, я просто осознаю сам факт этого и ничего не хочу менять! А почему он состоялся и зачем он, яяя…, я боюсь думать — просто принимаю его… Мне хорошо, я боюсь отпустить твою ладонь, но боюсь и сжать сильнее…

— Взявшись за руки легче преодолеть то, что тяготит нас обоих, легче дожить каждый день до конца, думать о следующем, просыпаться, чувствуя не опасение предстоящего, или вспоминать страхи прошлого, что может свалить тебя в отчаяние, но пульс сердца, бьющегося в унисон, имеющего ту же надежду, те же стремления, ту же боль…

— Тогда не отпускай мою руку, а я не отпущу твою… — Звонок телефона прервал их разговор, бывающий таким, наверное, раз в жизни. Они многое успели сказать в нем, гораздо большее, чем большинство живущих и уже умерших, не умея, не осмелившись, не зная. Теперь вещало само Проведение, тоже слышавшее их:

— Иван Семенович, ну вот я узнал, где она…

— Золотой ты мой…

— Дааа…, не льстите, по пояс деревянному! Она…, не поверите, она даже у нас в лиге… Сейчас Алевтина в клинике у Марка Вайсмана, придется ехать в Москву…, я звонил ему, он как-то странно выразился…, она туда попала благодаря Татьяне нашей, он просит поспешить…

— Я еду…, какое-то странное предчувствие…

***

— Ну вот видишь, а ты говорил, что найти дочь твою не возможно…

— Ты знаешь, у меня такое впечатление, что она была постоянно где-то рядом…, и какое-то огромное чувство вины…, знаешь, будто я виноват в том, что она вот-вот уйдет… — Вика и Иван подъезжали к новому паллиативному отделению, которым назначили командовать Вайсмана — он встречал их сам:

— Привет, Марк! Что-то на твоем лице читатется выражение мучительного переживания…

— Некоторые больные иногда говорят, что врачи существуют сами по себе, а они сами по себе, а вот знаете, я вот без них себя не представляю, уходят они, и с ними уходит часть меня… — Иван и Виктория переглянулись:

— Это нам известно, хотя мы и не на твоем месте… Господь воздаст тебе за каждую частичку сторицей…

— А еще…, вот только что, ушел человек…, он должен был остаться, но почему то так стремился, что ушел…, и последние его слова были: «Смерть — это состояние, в которое впадают некоторые пациенты с целью унизить своего лечащего врача»… Страшные слова…, я знаю, что они были сказаны не обо мне…, но почему то я принимаю их именно на свой счет…

— Знаешь, сколько всего я принимаю на свой счет?!..

— Иван…, сейчас тебе будет тяжело, иии…, я не знаю, сможешь ли ты справиться с…

— Она ушла?

— Уходит, но из последних сил ждет тебя… — Они поднялись на лифте на нужный этаж, ноги «Полторабатька», совершенно «ватными» тяжеленными столбами, разваливаясь, еле тащили его по полу. Двери мягко закрылись, он прикрыл веки, слегка увеличившееся давление, за счет понимания лифтовой кабины на верхний этаж, втолкнуло его, часто всплывающее пред ним вспоминание единственного разговора с его дочерью, пол года назад, но ужас! — тогда он еще не знал, что эта несчастна женщина рассказывала, возможно, о самом счастливом дне ее жизни. Рассказывая ему, она обмолвилась, что очень бы хотела, что бы это услышал ее настоящий отец! Сказала, и добавила, что любит его, даже не помня, как он выглядит!..

Речь шла о первом её походе с дочерью в детский садик, по протекции батюшки, знавшего еще живым ее, убитого грабителями, мужа, священник и сопровождал:

«Дядя Иван (так Аля обращалась по простому с своему отцу, еще не зная, что это папа), неожиданно мы дождались такого знаменательного события, жаль папочка не дожил. Это было почти годик назад… — Женечку в детский садик первый раз отводила!!! Тогда ведь не думала, что вот так вот будет…, а сейчас и вообще не знаю…, доживу ли до школы — не доживу…, но вот это событие было у меня…, у нас в жизни, а ведь только сейчас понимаешь, что ни у каждого такое случается! А у тебя произошло…, вот ты и оценила, и в сердце сохранила… Как-то все так сумбурно тогда получилось — пока мы с Катечкой Козловой в разных учреждениях в неравных боях справки всякие для садика добывали, даже не осознавали торжественность нависшего момента…, и тут нам с Женечкой, как-то, заглянул отченька — он тогда уже в другом храме служил, а меня из нашего уже поперли…, вошел так, заважничал в шутку, и улыбаясь, говорит: «Все, завтра, Аля, тебя с дочкой в 8 утра в садике ждут! Ну тут…, всю ночь я из своего старенького платьица наряды Женечке перешивала, что бы не опозориться в тряпье то нашем. Она не спала — все примеряла…, Катя привезла ботиночки — ну красотааа, будто свадьбешные…, дочь и их одев больше не снимала, едва уговорили прилечь поспать, пусть и в них. Она уж даже засыпая, все порывалась выйти прямо в ночь, чтобы завтра не опоздать… Утром приняла «кетонал»,[74] но он на меня не успел еще подействовать, все болит, тянет, но праздник же! Так, что я не хуже доченьки — напялила сапоги на каблуках, тоже Катин подарок — они хоть и ношенные, но совсем, как новые, молния только одна заедала, поплелись вместе с Катюшей в машину…, обе — двое, как поползни. Батюшка сам по себе должен был подъехать. Приезжаем — группа такая вся в игрушках, воспиталочка приятная такая…, все мне понравилось, одна проблема — доченька моя раскудряшечка думала, что садик она вместе с мамой будет посещать! Всякие заманчивые предложения — типа куколками, посудой игрушечной, кубиками играть, за столиком маленьким кушать — это ей сильно понравилось, но в комплекте с мамой, причем так, как мы дома привыкли — все на пару делать…, а я даже за столик детский не поместилась… Я давай хвостом вилять — пустите меня в группу вашей девочкой немного побыть! — Заведующая так на батюшку посмотрела, потом на Катю и решила уступить: «Ладно — ненадолго так и быть!». Усадили меня, недокетоналенную на детский стульчик завтракать, как не развалился и не знаю! Мое дите почти одно позавтракало — никто к каше «Победа» — это так в меню и написано, не притронулся, хлеб с сыром никто даже не покусал! Воспитательница с няней сделали вид, что все хорошо, полные тарелки и сыр убрали. Детей даже уговаривать не пытались! Двое малышей ревут, не переставая — один платочек потерял, воспитательница — сама еще девонька, с ним давай по этажам платочек разыскивать — без платочка, потому что жизнь не мила никому… Второе дите за ними гоняется — орет… Остальные с мрачным видом в игрушки играют. Моя же усадила меня на детской кухне, как настоящая хозяюшка, Господи, а у нас которая дома-то…, один обморок, хоть здесь-то…: и уголок, и печка, и мойка и все дела, «сварила» мне в кастрюльке кубик игрушечный, синего цвета, почему-то, накормила и вцепилась в мальчика за всем этим наблюдавшего, тянет его за рукавчик, и нам обоим заявляет: «Понбдюм масиню чинить — поледим в магандиню! Типа — пойдем автомобиль починим, за продуктами съездим! А ти — нигудя не ходать! Отченьку и Катю в коридоре пристроили, выход охранять и пригрозили, чтоб сидел! И все!!! Слилась тут моя ненаглядочка с толпой таких же добытчиков — хозяюшек, про нас совсем позабыв! А я не одна осталась, со мной на кухне сидит чудо рыжеволосое в джинсовом комбинезончике и такими огромно-голубыми заплаканными глазами на меня, как на Спасителя смотрит! Обнялись мы с ним и целый час проплакали — он из-за того, что мама не идет, а я — потому что попу больно от уколов… Как же я мальчонку такого же хочу!!! Такового ласкового, как отец Женечкин был, все понимающего, такого вот любящего…, моего, моего… Но… Моя красавица в восторге — игрушки, пацаны, все дела! Мы с мальчонкой книжку нашли — там всякие ягодки, воробышки, зверюшки — нам так понравилось, что мы даже развеселились, да и «кетонал» наконец подействовал! Тут куча еще таких же на смех наш набежала — наготовили всего, давай меня угощать… И тут мне говорят: «Мамаша, хватайте своих папашу (отче) и сестру (Катюшу), которые в коридорчике у нас спят, похрапывая, и линяйте побыстрей! И мы, схватив в руки сапоги, смылись как три позорных предателя!..» * (Этот эпизод написан на основе настоящего рассказа мамы, уже отошедшей к Отцу Небесному, о своем чаде).

Каждый раз при воспоминании этого наивного рассказа, как и сейчас, слезы «наворачивались» на глаза «Полтоработьке» — ведь это его дочь рассказывала о его внучке! А он тогда торопился, поулыбался, так учтиво, пожалел ее, о сапогах тех с плохой молнией подумав, вынул двести долларов, вложил в руку дитя… Сейчас он ужаснулся, вспомнив, как Аля отпихнула, даже разгневалась от обиды… А он что-то буркнув в оправдание, мол ни тебе — дочке, и убежал.

Сталин давно задумывался над несвоевременностью появления озабоченности, какой-то ненужной суеты, о захвате человека, совершенно бесхитростными, обескураживающими своей необоснованностью, сомнениями, при очевидности их порочности, о начинающих давлеть пустых ненужных мыслей в момент, интуитивного акцента на важности происходящего, от чего этим и отвлекаешься: «Ну почему так?!.. Почему не может быть все, по моему уразумению вовремя, почему я был слеп и глух, когда ее еще, быть может, можно было спасти! Почему Господь не указал мне, что она моя дочь — столько времени потеряно?! А сейчас…, что сейчас… И сейчас не все и правда потеряно, но нужно верить, что только так верно! На все воля Божия…, на все! Но воля Его — не значит не моя вина, вина моя!.. Все из-за меня — все за грехи мои…, безвинная страдает! Прости меня, чадо мое! Прости, что не я на твоем месте! Господи помилуй!».

Голос совести не оставался теперь не услышанным, и даже в такие минуты укорял: «Чадо твое взяла меру скорбей своих, переполнена она перед Богом — ради нее Господь теперь будет благоволить и милосердствовать потомству ее…, не ради тебя — ты еще ничего не сделал стоящего славы Божией, но можешь!»…

К этому моменту он уже пару месяцев чувствовал себя прекрасно, пролечился, вернул телу мышечный тонус, постройнел, занялся спортом, к нему вернулась потенция, помолодевшим и совершенно ожившим, он нашел своего ребенка, о котором когда-то забыл и даже, еще год назад, не считал нужным вспоминать о нем. Произошедшие изменения, преобразили все его мировоззрение, он не мог мыслить прежними категориями, опираться на те же принципы, поступать как хочется. Кому-то это может показаться скучным, консервативным, даже глупым, но по-другому он не мог.

Иван знал, что его дочь, умирает, все до одного убеждали его в безвинности, но они не учитывали его уверенности в том, что будь он рядом, не ошиблись бы и медики… Две ошибки врачей свели ее к сегодняшнему дню, в котором сейчас последние силы этот маленький человек, совершенно измученный своим существованием, не видевший в своей жизни счастья, хорошего отношения, благополучия — его девочка, всегда была одна, сопровождаемая неприязнью всего мира и постоянными потерями. Но эта женщина умела ценить то, что имела, сохраняя эту единственную драгоценность — свою дочь…

Марк открыл дверь, встретила медсестра с переполненными слезами глазами:

— Уже?… — Марк в ужасе подумал о состоявшемся…

— Нет, нооо… — Сталин резко рванулся вперед, будто почувствовал навстречу последнее усилие уходящей, ввалившись в бокс с жавшимся до боли и защемившим сердцем, он сразу наткнулся взглядом на ее, выражавшей счастье и умиление от его, наконец, появления. Упав перед ней на колени, отец, не в состоянии ничего сказать, подхватил ее руку падающую к полу, и проследил движение глаз дочери, дававшееся ей с невероятным трудом — оба взгляда отца и дочери, уперлись в маленькую девочку, стоявшую в ногах кровати матери, державшую Распятие. Легкая улыбка, огромные глаза, кудри темно русого цвета, румяные щечки иии…, и глубокий взрослы взгляд навстречу, готовый поддержать и успокоить…

Иван, не желая отрываться от малышки, заставил вернуться глаза обратно и, увидев потухающий взор, покидаемого душой тела, пошатнулся, глубокое частое дыхание, хлынувшие рыдание, вырывающее легкие, еще минуту назад счастья, и сразу сменившиеся настолько бездонным ужасом потери только приобретенного, и застонал.

Впервые он отчаянно наблюдал, как меняется, оставляемая душой, плоть, превращаясь в просто, вышедшую из строя и не подлежавшую восстановлению, машину, механизм, биологическое нечто, что было уже не похоже, на только что видимое:

— Не она… — Простонал он, и не в силах объясниться, продолжил для себя:

— Душа моя ушла с твоею… — Девочка, подойдя к телу матери, положила Распятие на грудь упокоившейся, взяла руку матери, находящуюся до сих пор в руке деда, накрыла ею сверху распятого Спасителя, потом повернулась к человеку, обняла и не дожидаясь пока, он сможет что-то осознать, взяв его руку в свою, потянула. Ему пришлось встать, развернуться в пол оборота и застыть… Женечка, обернулась, улыбающейся Ивану, как-то по особому, сделала шаг к нему, прижав, снова ставшей сильной, его руку к своей груди и произнесла ему и женщине по имени Виктория:

— Пойдем…

ЭПИЛОГ

Три человека шли по длинному коридору, два взрослых — женщина и мужчина, держа за руки маленькую девочку. Коридор казался нескончаемым, идти взрослым, было трудно, даже почти невозможно. Новые «жала» вколоченные в их сердца только что, кровоточили и стенали, но потеряли ли они потеряв?! Нет! Потерял этот мир, они проводили ушедшего, как провожают в дальнее путешествие близкого человека, с уверенностью скорой встречи. Что этот остаток жизни для Вечности? Ничто, практически пустота, но прикасающиеся своим слиянием, как руки этих троих, души, чувствующие друг друга, ждут, и рано или поздно, воссоединятся: они с нами, а мы с ними… Держитесь и верьте — мы все спасены в надежде…

10 июня 2017 года. Город Липецк, ФКУ ИК — 6…

Фонды и организации помощи и поддержки онкобольных:

Взрослые:

Фонд «Подари жизнь» — https://podari-zhizn.ru

Фонд «АдВита» — http://advita.ru/

АНО «Онколига» — http://onkoliga.ru

Благотворительный Интернет-фонд «Помоги. орг» — http://www.pomogi.org/

Фонд помощи хосписам «Вера» — http://www.hospicefund.ru/

Фонд борьбы с лейкемией — https://leikozu.net/

Детские:

Благотворительный фонд «Жизнь» — http://www.deti-life.ru/

Благотворительный фонд «Настенька» — http://www.nastenka.ru/

Благотворительный фонд «Счастливый мир» — https://blagotvoritelnyi-fond.ru/

Благотворительный фонд Константина Хабенского — http://bfkh.ru/

Благотворительный фонд имени Арины Тубис — fondarina.ru

ПАМЯТКА

Итак, в вашей жизни случилось страшное — на очередном медицинском обследовании у вас возникло подозрение на рак. Независимо от его стадии, данная новость подкашивает не хуже бандитской пули. Мозгу, чтобы осознать и принять случившееся нужно какое-то время. Дайте его себе. Скажем, день-два. Посидите наедине с собой, соберитесь с силами, осознайте, хотя бы приблизительно, произошедшее с Вами, стараясь настроится на борьбу — найдите в себе несколько черт, присущих борцу, определите себе мотивацию, объедините — это и станет первой опорой. С одного шага начинается любая дистанция! Первый в единоборстве с онкологией должен быть мощным, как никогда ранее.

Если раньше Вы никогда не сталкивались с онкологией (у родных или друзей, например), то представить, что Вас ожидает, в полной мере маловероятно. Еще хуже Вы будете понимать, с чего начать и к кому обращаться. Мы попробуем дать Вам несколько советов, чтобы хоть немного облегчить начало Вашего тяжелого, но даст Бог, победного пути борьбы с этой заразой. Именно тяжелого, и вы должны осознать это, а не впадать в отчаяние. «Тяжелого» — значит возможного, хоть и с трудностями преодолеваемого. Просто поймите, тяжесть эта, прежде всего, обусловлена переменой привычного образа жизни — с этим вы справитесь; ваша жизнь, как и прежде, будет представлять из себя лестницу с крутыми поворотами, иногда очень высокими ступенями, редко, даже их отсутствием, но не такая ли была прежняя жизнь?! Помните — миллионам и миллионам людей, живущим на планете хуже, чем вам, потому, что у них тоже онкологические заболевания, но меньше возможностей, сил, времени, веры, причин победить, и они не знают, что Господь держит их на Своих руках!

Мы все, рано или поздно, покинем этот мир, оставив его в своей суете, но это не конечно, как вы понимаете, но начало, поэтому что, как правило, все новое требует усилий больших, как и окончание, чего-то прежнего, к чему очень привык — мы не любим перемен! Запомните: кроткий отрезок времени, между этим и тем миром — это последняя перемена! Но важна ни она, а что заслужи Вы после…

Теперь Вас ждет много нового, часто малоприятного, но люди, с которыми сведет вас эта стезя, окажутся невероятными — вы увидите новый мир, наполненный открытыми для Вас душой и сердцем единомышленников, переживающими за Вас, умеющими давать Вам, то, чем Вы никогда не были наполнены: сопереживание, милосердие, жертвенность, дружба, терпение, Вы вряд ли столкнулись бы с этим, останься Вы прежним. Каждый доживает до тяжелого состояния, все, уходящие в мир иной, через собственную смерть, делают это благодаря какой-то болезни! Онкология — это страшащее, ужасающее, но и объединяющее нечто — это единственная болезнь, в которой можно и выживать и, уходить вместе с другими. И это подтверждает то, что вы не одиноки! Если вы думает, что вас постиг самый страшный недуг, то Вы ошибаетесь! Диабет, рассеянный склероз, паралич и еще многое, что миновало Вас, но радуйтесь, тому, что Господь милостив и каждому попускает скорби по его силам — их будет хватать на каждый день, хоть и будет казаться порой, что они уже на исходе, с утра всегда будет необходимое до ночи!

Вы не только ощутите сопереживание и поддержку многих, но сами сможете включиться в это движение, вполне возможно, что оно не остановится только на онкологии. Екатерина Козлова помогала соратникам по борьбе до последнего дня, конечно, она хотела жить, ведь ушла она еще совсем молодой, даже не достигнув и сорока лет, но сколько она сделала! Скольким она помогла! Многие, до сих пор пишут на ее электронную почту благодарности и слова поддержки, а ее уже как год нет с нами.

Вы должны понять, что не случись этой болезни, то не известно, чем была бы наполнена Ваша жизнь. Качество и образ жизни человека может поменяться ежедневно, куда направило бы Вас Проведение Господне завтра или послезавтра. Ничего не случается без причины — эта данность, и не принять Вы ее не можете. Научитесь рационализму, безошибочности, но не забывайте и о помощи, милосердии, доброте — в них Вы найдете спасение!..

Когда первый шок прошел, Вам нужно немедленно бежать в онкодиспансер по месту проживания. Запомните одну очень важную вещь — теперь Вам придется делать все как можно быстрее. На тропе войны с раком промедление в прямом смысле подобно смерти. Поэтому, как бы не было страшно, больно, бессильно, якобы, незачем и прочее, надо собирать всю волю в кулак, стараясь опережать болезнь на шаг. Ну или хотя бы не отставать, не запускать ее.

Первым пунктом у Вас будет районный онколог. Именно он и только он, во-первых, сможет поставить Вам точный и окончательный диагноз и объяснить Вам, что происходит, систематизирует клиническую картину Вашего заболевания. Никогда не спрашивайте про перспективы, хотя, это будет первым желанием в поиске успокоения, а потому и долгое время единственным — не ищите успокоения, но укрепляйте мотивацию! Не в уничижение врачам будет сказано, но ни один из них не сможет сказать Вам с уверенностью, как потечет именно Ваша болезнь, поэтому не тратьте свои и врачебные нервы, не теряйте время в рассуждениях и гаданиях, а лучше сразу принимайтесь за лечение. В районном ОД Вам пропишут и назначат все необходимые для детального изучения Вашей опухоли мероприятия и анализы. Затем, по завершении оных и предоставлении их на обозрения врача, Вам назначат схему лечения. Она может подразумевать амбулаторное, либо стационарное, может включать медикаментозные, лучевые, хирургические, физиотерапевтические мероприятия, а так же широкий спектр современных методов лечения и реабилитации.

В любом случае, Вы имеет право на полностью бесплатное!!! лечение в ОД по месту проживания, либо по квоте, если Ваш местный ОД не располагает достаточным спектром вариантов для Вашего лечения. Квота так же должна предоставляться бесплатно. Для этого Вам необходимо будет написать заявление на имя главного врача ОД с просьбой о предоставлении Вам бесплатной квоты. Чаще всего ее можно получить бесплатно (не удивляйтесь — то, что вам обязаны давать и предоставлять, и что вы получите на самом деле, будет достаточно отличаться, поэтому, что бы «может» превратилось в «получено» необходимо приложить силы — раз государство обязало само себя, это не значит, что этого нужно ожидать — берите сами!). Особенно, если Вы проживаете в крупном городе. Если же Вам неправомерно отказали в получении квоты, то Вы можете написать жалобы в администрацию города, в Минздрав, в комитет по правам человека, но, скажем честно, пока они будут рассматриваться, Вы потеряете драгоценное для Вас время. В этой книге мы все пишем честно, поэтому и сейчас хотим дать честный совет. Если у Вас имеется финансовая возможность, то, в случае отказа бесплатной квоты, Вы можете ее купить, здесь возможность коррупции может сыграть роль со знаком «плюс». И вообще приготовьтесь к тому, что даже в случае получения квоты, подразумевающей бесплатное лечение, по ходу этого самого лечения платить вам придется то за одно, то за другое, все равно.

Если же у Вас совсем нет денег, то лечить Вас, конечно же, тоже будут, но Вам придется столкнуться со многими трудностями. Не бойтесь их! Царство Небесное силою берется!

Перед началом лечения настоятельно рекомендуем Вам посетить еще пару онкологов в других учреждениях, пройти все те же, что и в онкодиспансере мероприятия и анализы, выслушать их мнение по диагнозу и, если у всех троих они совпадут, смело включаться в борьбу с этой болезнью. Зачем нужно выслушивать несколько мнений? Тут дело, конечно, Ваше, но врачи тоже люди, они могут ошибаться, и ошибаются, могут что-то недоглядеть и не дописать, причем не только они, но лаборанты делающие анализы. Кстати, вас будут «вести» разные врачи, имеющие свои привычки в занесении записей в медицинскую карту, разный почерк, иные не смотрят, написанного предыдущими, в результате допуская недочеты, не логичность лечения и его непоследовательность, а для Вас малейшая их ошибка может означать самые трагичные последствия. Держите в процессе всей болезни это на контроле, не стесняясь проверять и контролировать. В этой книге автор описывает реальный случаи, а история болезни Екатерины Козловой, которая сама была медиком, началась с постановки ошибочного диагноза, благодаря чему ее несколько лет лечили от другого типа рака. В итоге, для нее это закончилось печально — это, увы, далеко не исключение.

Когда схема лечения получена и Вы приступили к ее выполнению, то здесь мы хотим особо отметить тот факт, что теперь Вы сами должны стать самым большим знатоком своей болезни. Обязательно читайте все записи врачей, ведите логику применяемых лечений, поверяйте соответствие прошлой схемы химиотерапии с последующей, разбирайте каждую каракулю, если вам не дают доступ к медицинской карте — требуйте, ищите, расшифровывайте, вы имеете на это право, хотя бы потому, что ваш организм не машина, которую ставят в технический центр обслуживания, где вход для клиента запрещен!

Читайте книги и медицинские журналы о своей болезни, способах ее лечения, заходите на профильные форумы, общайтесь с другими пациентами и другими медиками, изучите свою болезнь, как свои имя и фамилию.

Конечно, у нас в большинстве своем, прекрасные врачи, знающие, как бороться с этой гадостью, но таких, как Вы у них миллионы, а медики тоже люди, среди которых попадаются и совершившие ошибку, сделав выбор в пользу этой специальности, поэтому, дабы максимально избежать неприятностей, любых возможных, Вы должны сами знать свою болезнь, понимать ее, каждую секунду держать руку на пульсе. Если Вам что-то не понятно, а то и просто страшно, не стесняйтесь спрашивать своего врача об этом. Никогда не утаивайте от него никаких симптомов, даже, если они Вам кажутся ерундой и глупостью. Показывайте каждый новый прыщик или родинку, ведь Вы самый главный борец за свое здоровье.

Вы должны понимать, что существуют и так называемые «программы» и «контрольные исследования», призванные апробировать новый, только пришедший в нашу страну, или разработанный нашими учеными, медикамент — это шанс для тех, кто не обладает достаточными финансами. Эти медикаменты уже как-то зарекомендовали себя, в большинстве случаев — это лишь проформа, но чтобы попасть в «программу», нужно суетиться, искать, доказывать, что вы подходите, здесь настойчивость и изобретательность — ваши козыри, не отступайте, «программ» и «исследований», хоть и множество, но на всех не хватит, к тому же они бесплатны, и вы нуждаетесь в них. Вперед на абордаж! Помните: стучащему — откроют, просящему — дастся, ищущий да обрящет!

Не будем забывать и о вашем моральном состоянии и душевном здоровье. Ведь онкология бьёт не только по организму. Осознание того, что ты «стоишь на краю» может основательно подорвать и ваше психическое здоровье. Конечно, в таком тонком деле всё индивидуально, но несколько общих советов, мы всё же дадим. Большинству из нас лучше не оставаться наедине со своей болезнью. Благо, мы живем во времена интернета, и теперь найти товарищей по несчастью гораздо проще. В социальных сетях существуют сообщества и группы, не только виртуальные, но и вполне реальные, которые основаны пациентами и врачами, где помогают, поддерживают, а порой, даже спасают таких же онкобольных, как и Вы. Там Вы найдете и утешение, и совет, и новых друзей, а может даже любовь. Главное, не стесняться придти и написать о себе. Подтвержу личным примером, я пришла в одну из таких групп, как врач-волонтер, где меня очень тепло приняли, за несколько лет я обрела много новых прекрасных знакомств и троих настоящих, очень дорогих мне, друзей.

Я лично вижу, как поддерживают друг друга сами онкобольные и, скажу вам, такая эмоциональная поддержка дает здоровья не меньше, чем вся химиотерапия вместе взятая. Не запирайтесь в своем ужасе и боли, лучше поделитесь тем, что болит с такими же, как и Вы. Вместе пройти через все это будет гораздо легче.

Отдельно мы хотим сказать о том, что очень помогает в такое время скорби — вера. Господь дает силы тогда, когда в Вас самих их уже не остается, и от других Вы тоже уже ничего не можете принять. Когда заканчиваются все ресурсы, Господь дает силы идти дальше, когда идти Вы уже не можете, он будет нести Вас на руках. Главное — это принять Его всем своим сердцем и полностью открыться душой. Тогда, даже в терминальной стадии Вам будет не так страшно и даже не так больно. Это подтверждают многие инкурабельные больные, вера которых достаточно укрепилась для того, чтобы Господь смог им помочь.

Самое главное, не ищите утешения и тем более лечения у всяческих альтернативных «медиков», гомеопатов, травников, колдунов и экстрасенсов. Мало того, что Вы загубите свое здоровье окончательно (ведь многое из того, что выписывают эти мошенники, ускоряет прогрессирование заболевания, рост опухоли и метастазов — например, гомеопатические препараты и многие травяные сборы, а еще хуже, совсем мистические средства и заговоры), так еще и потеряете свою душу. Вся данная «каста» этих, с позволения сказать, «людей», должна быть самым главным ТАБУ для Вас.

И всегда помните: чтобы не было написано про Вашу болезнь, ни один, даже самый лучший на свете врач, не сможет сказать, как все пойдет именно у Вас. Я видела случаи, когда люди сгорали за полгода с нулевой стадией, а видела, и не так редко, как это можно предположить, выздоравливание и возвращение к нормальной, счастливой жизни тех, кому ставили последнюю, давая пару месяцев жизни. Об этой болезни невозможно сказать ничего точно, поэтому, нам остается лишь пожелать Вам сил и сказать — Боритесь! И пусть Господь даст Вам сил и не оставит милостью Своей.

Волонтеры АНО «Онколига» Алексей и Марина Шерстобитовы

МОЛИТОВКА

Господи милостивый, дай мне спокойствие, научи меня принять то, что я не в силах изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить и мудрость отличить одно от другого! Буди милостив мне грешному! Да будет сие во славу Твою, во спасение мое, по бесконечному милосердию твоему, и да будет воля Твоя во веки веков. Аминь!

г. Липецк, ФКУ ИК — 6

Примечания

1

(стадия характеризуется выраженными внешними проявлениями (свищами, открытыми ранами языка, губ, проникающими ранами щёк. При этом зачастую больной не может есть самостоятельно и питание осуществляется через зонд. Голос так же нарушается)

2

(генералитет)

3

(«ничего из задуманного не получилось»)

4

(Мошенник)

5

(Что я мошенник, и то преступление действительно получилось совершить, в этом случае «было»)

6

(Мол, «бывал в лагере, что ли»)

7

(1 послание коринфянам св. ап. Павла Гл.15, ст. 55)

8

(Богу душу отдать)

9

(лицо)

10

(Исх., Гл.32, ст.26. Слова Моисея, обращенные к стану соплеменников, выбравших предпочтение поклониться вылитому из золота идолу, чем остаться преданным Господу, выведшему их из Египта)

11

(Во время химиотерапии и вообще под воздействием сильнодействующих медицинских препаратов, у пациентов часто возникают цалюциногенные видения, накладываемые на действительноть)

12

(здесь речь о благословении на исповедь священником)

13

(Метастаза)

14

(малышик, краткое описание препарата и его действия)

15

(дешевые сухие макароны, завариваемые кипятком)

16

(Онкологическим больные назначают по возможности есть продукты повышающие уровень гемоглобина в крови, красная икра — одно из самых подходящих средств)

17

(обезболивающие)

18

(Лечебный принудительный трудовой профилакторий для алкоголиков советского периода)

19

(Повязка на рукаве арестанта в лагере, говорящая о занимаемой им должности в поддержку администрации исправительного учреждения. В данном случае — пионерский галстук)

20

(бутылки с водкой)

21

(…Малышик в дух словах, что это такое?…)

22

(отец Ивана покончил жизнь самоубийством)

23

(Плоскоклеточный ороговевающий рак гортани)

24

(туберкулез)

25

(Карманника)

26

(ФСКН РФ)

27

(Камера, где под «крышей» оперативных сотрудников СИЗО собираются арестованные, наиболее дерзкие, давно пошедшие не только против воровских традиций, но и забывших все человеческое. Обычно это преступники, которым, в связи с их положением нечего терять, как им кажется, и таким образом они стараются заработать защиту работников СИЗО, выбивая показания из других арестантов, заставляя отказываться «правильного», по тюремным меркам, образа жизни)

28

(Онкологический диспансер)

29

(защищающие печень)

30

(На сленге наркоман, употребляющий, так называемый «крокодил»…. — малышик, что это и какие последствия с костями и тканями???)

31

(Ракеты стратегического действия, типа СС-16,17, 20 и так далее, по договору с американцами, уничтожили, при том, что они свои благополучно складировали)

32

(рак молочной железы 4 стадия)

33

(«Заповедь новую даю вам, да любите друг руга, как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» — Евангелие от Иоанна Богослова Гл.13, ст.33)

34

(онкодиспансер)

35

(Биологически активные добавки)

36

(Настоящая фамилия Екатерины, как и Татьяны — персонажи не выдуманы)

37

(Блаженный Августин Гиппонский «Исповедь»)

38

(История настоящая, как и имевшие место быть два телеэфира этой передачи, а так же описываемые здесь последствия)

39

(контрабандой)

40

(Евангелие от Марка Гл.16, Ст.16)

41

(Евангелие от Матвея Гл.28 Ст.20)

42

(неизлечимый пациент)

43

(лечение применяемое не для излечения, а ради небольшого продления жизни, еще точнее для улучшения качества оставшейся жизни, в случае, когда признанно — болезнь уже победила)

44

(Непонятно, каким образом она поняла фразу им произнесенную, скорее всего эта женщина на любую просьбу отвечала таким требованием, но с тех пор, она нисколько не поменялась)

45

(Российский Онкологический Научный Центр)

46

(хоспис — это лечебное учреждение, клиника для безнадёжных (онкологических) больных, где созданы условия, облегчающие их страдания)

47

(ПЭТ — это позитронная эмиссионная томография, она же двухфотонная эмиссионная томография)

48

(Разбойное нападение, грабеж)

49

(наркотики)

50

(Победа)

51

(Калкутин … — главный судмедэксперт России на период, капитан первого ранга, профессор, доктор наук)

52

(Быт. 2;7)

53

(И.Ц.Миронович «Лекции по священной библейской истории Ветхого и Нового Заветов» Курс второй)

54

(Евангелие от Матвея. Гл.7, ст.22)

55

(«Евангелие» — Благая весть или Откровение)

56

(Евангелие от Матфея Гл.18; ст.20)

57

(Многострадальный ветхозаветный Иов)

58

(1 Ин 4;18)

59

Соборное послание Иоанна Богослова Гл.4; Ст.18).

60

(Евангелие от Матвея Гл.24, Ст.13)

61

(Так мужики иногда называют блатующих в лагерях не ради дела и принципа, а ради своей наживы)

62

(Окошко в металлической двери камеры),

63

(Оперативный сотрудник)

64

(Прощупать)

65

(вскрой лезвием от бритвы полость живота и когда полицейские придут тебя на суд этапировать, выложи им вывалившиеся кишки — иногда действует)

66

(кровью)

67

(Иов ветхозаветный — «Книга Иова»)

68

(«Книга Иова» Гл. 42)

69

(«Книга Иова» Гл.42 ст.3)

70

(«Книга Иова» Гл. 38, ст.1)

71

(«Книга Иова» Гл.21, ст. 1—26)

72

(Конечно, это написано ради «красного словца, следователь написал бы настоящие данные, но что-то подсказывает, что верующему человеку, был бы приятнее именно этот вариант)

73

(Откр. Гл.3 ст.20)

74

(Обезболивающее, противовспалительное)

Content

Онколига
Алексей Шерстобитов

ПРЕДИСЛОВИЕ

Здесь можно найти друзей и помощь

КНИГА ПЕРВАЯ

СВЕДЕННЫЕ СТЕЗИ

СТЫНУВШАЯ КРОВЬ

ВИДЕНИЯ

О.Д., ИЛЮША И ДРУГОЕ

НЕВОЗМОЖНЫЕ СРЕДСТВА

ЕКАТЕРИНА

РЕЙТИНГ — ВСЕ!

КОМУ ПОТЕРИ, А КОМУ ПРИБЫЛЬ

НЕ БОЙСЯ — ГОСПОДЬ С ТОБОЙ!

АЛЕВТИНА

ДВОЕ

НЕЧТО

КНИГА ВТОРАЯ

КАЖДОМУ ДАЕТСЯ ШАНС

ВИКТОРИЯ

А СПАСЕТСЯ КТО?

ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ…

…НО ГОСПОДЬ РАСПОЛАГАЕТ

ЯД ДИКОГО ПРОФЕССИОНАЛИЗМА

ВСЕ ЗА ОДНОГО

СКРЫТЫЕ РЕЗЕРВЫ

ПРОСТО СУД

ЧТО НЕ ВОЗМОЖНО ЧЕЛОВЕКУ, ВОЗМОЖНО БОГУ

ЭПИЛОГ

МОЛИТОВКА

Примечания