Эгон Цезарь Конте Корти

ЕЛИЗАВЕТА I АВСТРИЙСКАЯ

По материалам письменного наследия

императрицы, дневников ее дочери и прочих

неопубликованных дневников и документов

*

Серия «СЛЕД В ИСТОРИИ»

Corti Egon Caesar Conte Elizabeth «Die seltsame Frau»

© Vеrlag Styria, 1994

© Перевод: Кравченко А. П., Парфенов A. H., 1998

© Оформление: издательство «Феникс», 1998.

ОТ АВТОРА

В настоящей работе мною предпринята попытка исключительно на основе подлинных и достоверных, ранее не публиковавшихся материалов представить образ женщины, о которой одна из ее придворных дам, ландграфиня фон Фюрстенберг[1], однажды сказала: «Ее истинный облик, равно как и секрет ее исключительной притягательности и очарования, не способны передать ни рука скульптора, ни кисть художника. Ее имя войдет в легенду, а не в историю…»

В связи с этим я попытался извлечь мою героиню из легенды и осветить ее ярким лучом истории, стараясь во всем сохранять верность исторической правде. При этом я, разумеется, был одинаково далек как от огульного критиканства, так и от верноподданнической лести, столь свойственной литературному стилю в прежние времена. Образы императора и императрицы не нуждаются в приукрашивании и заискивании даже при освещении самых деликатных сторон их жизни. Госпожа фон Ференци, преданная служанка императрицы, была, безусловно, права, когда она, через много лет после свержения монархии, в своем интервью придворному советнику Юлиусу Вайсу заявила: «Пусть откроют все архивы! То, что будет в них обнаружено, несомненно, позволит восстановить честь и достоинство династии, ныне часто подвергаемой несправедливой критике…»

В предлагаемой читателю книге светлые и теневые черты, присущие любому человеческому облику, распределены по возможности более или менее равномерно. И пусть пройденный человеком путь отмечен не одними только успехами, но ведь именно в противоречии между благими намерениями действующих лиц и их отнюдь не всегда счастливым завершением и заключается весь трагизм человеческой жизни. Осуждать легко, однако надо ведь попытаться и понять. Моей работой я и хотел бы помочь всем желающим понять императрицу Елизавету и прояснить обстоятельства ее жизни. Слишком многие, порой совершенно неосведомленные люди, своими произведениями, претендующими на сенсационность или художественность и нередко основанными на чистом вымысле, исказили истинный образ этой женщины и сформировали у своих читателей ложное представление о ней. В связи с этим я видел свою задачу в том, чтобы, сохраняя верность историческим фактам, помочь человечеству узнать и понять героиню моего повествования.

Первоначально я читал и собирал все печатные материалы, которые прямо или косвенно касаются Елизаветы, однако вскоре понял, что лишь совсем немногие из них, по сути дела, лишь три печатных работы, заслуживают серьезного отношения к себе. Но и в этих работах рассматриваются лишь отдельные фрагменты из жизни императрицы. Мне стало ясно: моя работа только тогда будет иметь шансы на успех, когда удастся собрать большое количество неопубликованных документов из частных и публичных архивов. И тогда я отправился на поиски по всему свету, в Австрию, Венгрию, Баварию, Англию и Швейцарию. Мне удалось составить богатейшее собрание материалов, обнаруженных в архиве Баварского королевского дома, в различных государственных архивах, а также в архивах частных лиц.

Среди всех собранных материалов явно выделяются переписка императрицы с ее супругом, многотомный дневник эрцгерцогини Валерии, дочери императрицы, и графини Марии Фестетикс, более 27 лет принадлежавшей к ближайшему окружению императрицы, а также переписка Елизаветы с другими представителями знати и отдельными лицами.

Хотелось бы, чтобы моя работа была воспринята читателями в том же духе, в каком она создавалась, а именно: как правдивый, откровенный и независимый вклад в изучение образа выдающейся женщины, уникальной и неповторимой во всех отношениях.

Глава I

НА РОДИНЕ

1837–1853

Свыше семи веков господствовал в Баварии род Виттельсбахов. Среди титулованных особ этого дома почти не было посредственностей. Что касается девятнадцатого века, то все без исключения короли из рода Виттельсбахов, правившие в это время, были незаурядными личностями. Каждый из них обладал ярко выраженными наклонностями к определенного рода деятельности, будь то поэзия или наука, изобразительное искусство или музыка, все они в той или иной степени исповедовали культ красоты. Курфюрст Максимилиан Иосиф[2], который в 1805 году принял из рук Наполеона королевский титул под именем Максимилиана I, будучи сам одним из Виттельсбахов, питал особую симпатию к представителю другой линии этого царствующего дома, к своему двоюродному брату герцогу Вильгельму фон Биркенфельд-Гельнхаузен. Обладая с 1799 года герцогским титулом, Максимилиан Иосиф после вступления на королевский трон пожаловал ему этот титул, только повелев называться «герцогом Баварии», чтобы избежать недовольства представителей другой, более древней и знатной линии дома Виттельсбахов, носившей титул «герцогов Баварских»[3].

Побочная линия, к которой принадлежал новый герцог и которая прежде не имела ни земли, ни собственной резиденции, теперь значительно улучшила свое материальное положение и прочно обосновалась в Мюнхене.

У первого короля Баварии от двух браков было ни много ни мало 12 детей. От первого брака с принцессой фон Гессен-Дармштадтской у него был сын, будущий король Людвиг I[4], который, несмотря на унаследованный от матери противоречивый — то добродушный, то вспыльчивый — нрав и на некоторые странности в поведении, производил на своих подданных довольно-таки благоприятное впечатление. Людвиг I обладал такими качествами, как остроумие, любовь к искусству, преклонение перед эллинизмом и национальная гордость, то есть именно теми, которые впоследствии отличали многих представителей Баварского дома. Отсутствие сколько-нибудь значительных поэтических способностей отнюдь не мешало ему сочинять стихи, а также восторгаться всем возвышенным и прекрасным и использовать свою королевскую власть для служения этим чувствам. Его преклонение перед красотой не ограничивалось любовью к поэзии и изобразительному искусству. Трудно представить себе более восторженного поклонника женской красоты, чем король Людвиг I, основатель всемирно известной галереи красавиц, в которой наряду с портретами принцесс королевской крови, придворных дам и артисток нашлось место и для портрета прелестной дочурки почтенного обувного мастера. Весьма характерно для этой галереи и соседство такой картины, как портрет знаменитой Лолы Монте, сыгравшей роковую роль в жизни короля, с портретом прекрасной гречанки Екатерины Ботцарис, символизирующим трепетное отношение короля к эллинизму и освободительной борьбе греков, которое в конечном счете побудило его в 1832 году посадить своего второго сына Отто на греческий трон.

В галерее имеется единственный портрет одной из сестер короля, принцессы Софии, которая благодаря своему подчеркнутому достоинству, волевому характеру и глубокой религиозности заметно выделялась среди других сестер и в 1824 году вышла замуж за эрцгерцога Франца Карла Австрийского. От второго брака отца у Людвига I были две пары сестер-близнецов, к младшей из которых и принадлежала София, родившаяся в 1805 году. Все принцессы достигли высокого положения. Елизавета, принадлежавшая к старшей паре, стала королевой Пруссии, а Мария, ровесница Софии, — королевой Саксонии[5].

София, вышедшая замуж за австрийского эрцгерцога, честолюбием превосходила всех своих сестер, в том числе и младшую Людовику, которая еще в детстве была обещана в жены герцогу Баварии Максу, принадлежавшему к Биркенфельдской линии дома Виттельсбахов. Их брак, заключенный 9 сентября 1828 года, с самого начала вызывал большие сомнения из-за близкого родства будущих супругов. Людовика вышла замуж за сына своего двоюродного брата. Ни Макс, ни Людовика не испытывали друг к другу особых симпатий и лишь исполнили волю своих родителей. Вследствие этого супруга в дальнейшем жили каждый своей жизнью, что, однако, не помешало им оставить после себя многочисленное потомство, отличавшееся разнообразными духовными и физическими достоинствами и недостатками.

Герцог Баварии Макс уже в юности пользовался репутацией беспокойного и непоседливого человека, вот и теперь им владеет жажда странствий Судьба благосклонна к нему. Будучи свободным от обязанностей правителя и связанных с этим хлопот, не испытывая материальной нужды, он может позволить себе предаваться своим склонностям и увлечениям. И только семья на некоторое время удерживает неугомонного мужа, ровесника своей супруги, дома, где для молодых возводится дворец. 21 июня 1831 года у них рождается первый сын Людвиг. В его психике, как и в психике последующих детей, дают себя знать последствия кровосмесительных браков, свойственные потомкам Максимилиана I. Многих из них в той или иной степени отличает склонность к уединению, застенчивость и психическая неуравновешенность.

Страсть к путешествиям не дает покоя герцогу Максу. Вместе с молодой супругой он разъезжает по Швейцарии и Италии. После возвращения на родину он приобретает в 1834 году расположенный в 28 километрах от Мюнхена замок Поссенхофен у живописного озера Штарнбергерзее, окруженного лесистыми холмами. Замок, призванный служить летней резиденцией для растущей семьи герцога, представляет собой солидное, мрачноватое строение с четырьмя массивными башнями по углам, стоящее посреди прелестного парка, усаженного плантациями роз и простирающегося до самого озера. Из замка открывается вид на озеро и окружающие его леса, а в ясную погоду — и на заснеженные вершины горного хребта Веттерштайнгебирге.

После небольшой реконструкции замок превращается в уютную резиденцию для семьи герцога, в семейном кругу его называют коротко и просто: Посси.

4 апреля 1834 года в семье герцога рождается первая дочь, которая при крещении получает имя «Хелене», но которую все называют «Йене». Три года спустя, в рождественский вечер 1837 года, герцогиня производит на свет еще одного ребенка. Это происходит при строжайшем соблюдении придворного церемониала. В 10 часов 43 минуты вече-pa у герцогини рождается девочка. Вскоре после этого государственных мужей, приглашенных в качестве свидетелей, проводят в белый будуар ее высочества[6], где акушерка демонстрирует им новорожденную принцессу. Покои герцогини заполнены почти до отказа. Присутствующие наперебой расхваливают малышку. Наибольший интерес вызывает то удивительное обстоятельство[7], что девочка, подобно тому, как это будто бы произошло с самим Наполеоном, родилась с одним крохотным зубом. Данное обстоятельство немедленно истолковывается придворными как исключительно благоприятный знак, подкрепляемый еще и тем, что маленькая принцесса не только олицетворяет собой рождественский подарок Всевышнего, но и появилась на свет именно в воскресенье, ибо, согласно преданию, в этот день рождаются дети, которых ожидает счастливая судьба. В роли крестной матери выступает королева Пруссии Елизавета, ее имя присваивают новорожденной принцессе. Однако в семейном кругу «маленького рождественского ангела» до конца дней все называют «Сиси».

Не прошло и четырех недель после рождения маленькой Елизаветы, а ее отцу опять не сидится на месте. Оставив дома жену и дочь, он отправляется в большое путешествие на Восток. Больше всего ему хочется побывать на древней греческой земле, ведь герцог Макс, как и король Людвиг I, — страстный поклонник эллинизма и с нескрываемым интересом следит за судьбой своего племянника, короля Греции Отто. Однако по прибытии в Грецию герцог Макс уклоняется от визита к своему родственнику. Он хочет познакомиться со страной и с населяющими ее людьми, а не участвовать вместо этого в придворных балах и празднествах, и без того надоевших ему дома. На обратном пути он заезжает в Каир и покупает у здешних работорговцев четырех негритят, которых привозит на родину. На земляков герцога его новое приобретение производит сильное впечатление. Весь Мюнхен присутствует на торжественном обряде крещения мавров. Мюнхенцы уже были наслышаны о разных странностях герцога, но историю с негритятами они восприняли как его самый удивительный и необъяснимый каприз.

После возвращения домой герцог с удвоенной страстью предается своим литературным увлечениям. Уже в пятнадцатилетием возрасте он сочинил одноактную пьесу, однако и в дальнейшем регулярно занимался литературным творчеством. Первые свои произведения он подписывает псевдонимом «Фантазус». Герцог Макс также является автором множества стихов, правда, не слишком удачных. В своих литературных сочинениях он обращается в основном к авантюрным и фантастическим сюжетам. Однако время от времени он для разнообразия пишет небольшие стихи на малых диалектах, упражняется в незамысловатых рифмах на манер древних германских поэтов, а также сочиняет шуточные четверостишья. Обычно он напевает их под аккомпанемент цитры, своего любимого инструмента.

От природы человек жизнерадостный и общительный, герцог легко вступает в контакт с любым собеседником. Однако наиболее симпатичны ему люди, схожие с ним по характеру и духовным потребностям. В результате вокруг него формируется круг друзей и единомышленников, многие из которых являются представителями среднего сословия. Герцог устраивает званые вечера и дружеские попойки, а также, будучи искусным наездником и любителем чистопородных лошадей, организует на устроенном вблизи дворца и единственном во всей округе ипподроме увлекательные представления, в которых сам принимает участие, развлекая гостей элементами высшей школы верховой езды и демонстрируя им лучших лошадей из своей конюшни. Здесь же устраиваются кадрили на лошадях, пантомимы, разыгрываются сцены охоты.

К политике герцог относится с полным безразличием. Он воспринимает ее лишь как сторонний наблюдатель и сочувствует всем, кому приходится заниматься ею по долгу службы. В его исторических изысканиях преобладают либеральные воззрения. Ввиду прохладных отношений с супругой и слабой привязанности к домашнему очагу герцог лишь изредка проводит время в кругу своих близких. Но озеро Штарнбергерзее с его живописными окрестностями нравится герцогу. При этом он и детей учит любить и чувствовать природу. Лучше других отца понимает Сиси, которая к тому же унаследовала многие его привычки и увлечения[8].

Герцогу Максу удается сохранить энергию и жизнерадостность молодости и в зрелом возрасте. Временами, однако, на смену привычному хорошему настроению внезапно и без каких-либо видимых причин приходят задумчивость и уныние. Бремя воспитания детей и одновременно радость видеть, как они взрослеют, становятся умнее и привлекательней, выпадает на долю более простой и непритязательной матери. Она лишь снисходительно улыбается, когда слышит, что ее супруг отправился на застолье, в котором кроме герцога, играющего роль короля Артура, принимают участие четырнадцать его ближайших друзей, выступающих в роли «рыцарей». Веселая компания развлекается тем, что вперемежку с употреблением изрядного количества горячительных напитков соревнуется в придумывании остроумных рифм к бессмысленным и нелепым стандартным рифмованным фразам.

Герцогиня терпеливо сносит все причуды мужа и озабочена лишь судьбой детей. Она совершенно лишена каких-либо политических амбиций и находится под неограниченным влиянием своей в высшей степени энергичной сестры эрцгерцогини Софии. Людовика воспитывает детей в свободной и непринужденной обстановке, поэтому на их долю выпадает более счастливая и беззаботная юность, чем можно было бы предполагать, исходя из натянутых отношений между их родителями[9].

Вслед за первыми тремя детьми у супругов рождаются еще пять детей, с промежутками примерно в два года. Первым рождается сын, затем три дочери и еще один сын. В 1839 году на свет появляется Карл Теодор по прозвищу Цыпленок. Он очень скоро накрепко привязывается к Сиси, которая старше его всего на два года. Затем в 1841 году рождается Мария, в 1843 году — Матильда, которую за ее хрупкое телосложение прозвали Воробышком, и еще через четыре года — София. Последним рождается сын по имени Макс Эмануэль.

Между всеми детьми складываются очень хорошие отношения, они любят друг друга и живут очень дружно. Не было случая, чтобы кто-нибудь из них пожаловался на другого. Зимой они носятся по мюнхенскому замку, летом — по садам и паркам Поссенхофена. К учителям и воспитателям они относятся без должного уважения, уроки явно не входят в круг их любимых занятий, и в первую очередь это относится к Сиси.

В девять лет у нее появляется новая воспитательница, баронесса Луиза Вульффен[10]. Та вскоре замечает, что старшая сестра Нене оказывает на более нежную по натуре и впечатлительную Сиси неблагоприятное влияние. Тогда она незаметно предпринимает шаги, направленные на то, чтобы отдалить сестер друг от друга и сблизить Сиси с ее на два года младшим братом Карлом Теодором.

«Характер Хелены, — пишет баронесса в 1846 году своей подруге в Дрезден[11], — наводит меня на мысль о необходимости отдалить ее от младшей сестры Елизаветы. Ничего не могу сказать о ней плохого, но все же она дурно влияет на мою подопечную, более хрупкую и застенчивую девочку, которая во всем слушает свою старшую сестру…»

Сиси в свои девять лет не отличается привлекательной внешностью, однако от всего ее существа исходит такое обаяние, что она является буквально всеобщей любимицей семьи[12]. Всякий раз, когда дети хотят получить что-нибудь от своей матери, именно ее торжественно выбирают в качестве посланницы. Сиси не скрывает восторга, когда семья переезжает из города в свою летнюю резиденцию, в Поссенхофене она чувствует себя как в раю. Прежде всего она может здесь заниматься своими животными, среди которых — лань, лама, ее любимые кролики и птицы. Несчастной баронессе Вульффен приходится нелегко. Ее воспитанница то и дело убегает от нее в парк. Сиси — в постоянном движении, и только страсть к рисованию позволяет хоть ненадолго удержать ее на одном месте. Она любит рисовать животных, деревья в парке, далекие предгорья Альп и даже портреты окружающих ее людей, прежде всего своей воспитательницы, хотя эти последние рисунки все же больше пока смахивают на карикатуры. Однако самый любимый предмет ее упражнений в живописи в это время — ландшафт. Настойчивые попытки обучить ее игре на рояле не приносят желаемых результатов, к музыке она почти равнодушна.

Время от времени приходят в гости дети из приличных семейств. Чаще других бывает семья графа Паумгартена, с дочерью которого Иреной[13] Сиси подружилась больше всего. Маленькая графиня немного мечтательная девочка, большая выдумщица, не похожа на ее сестер, и это нравится принцессе. Сиси тайком сочиняет стихи, довольно неуклюжие и детские, но подруге они нравятся, а это всегда приятно. В подростковом возрасте занятия поэзией становятся более регулярными. Тут явно сказывается пример и влияние отца, несмотря на то, что герцог не так уж много времени проводит со своими детьми. Однако редкие встречи с отцом все же приводят к тому, что дети не очень скучают за ним. Так, однажды, когда некая дама спросила Сиси, не видела ли та своего отца, вернувшегося несколько дней назад из очередного путешествия, девочка ответила: «Нет, но я слышала, что он где-то здесь!»

Иногда герцог Макс приходит к детям совершенно неожиданно, во время уроков. Нет, конечно, не для того, чтобы проверить их знания, а совсем наоборот, для того, чтобы прервать их занятия и под их восторженные вопли отправиться вместе с ними в сад обчищать фруктовые деревья. А иногда он приводит с собой небольшой оркестр, и тогда для детей устраивается концерт и танцы. В таких случаях дети нередко пользуются хорошим настроением отца для того, чтобы получить от него то, чего они не смогли добиться от матери.

Ровно в восемь утра дети завтракают с матерью, а затем до двух часов занимаются уроками. При этом, по сравнению со старшей сестрой, Сиси явно не хватает прилежания, и стоит учительнице отвлечься, как она начинает сочинять стихи или смотреть в окно, и с нетерпением ждет окончания занятий, когда можно будет убежать на другой берег реки Изар, в папин парк в Богенхаузене или еще куда-нибудь.

В возрасте одиннадцати и двенадцати лет у Сиси круглое лицо крестьянской девочки без малейшего намека на красоту. Людовика, мать пяти дочерей, озабоченно размышляет над тем, как трудно будет выдать их всех удачно замуж. Однако до этого пока еще далеко, еще можно повеселиться. Во время летних каникул герцогиня совершает краткие поездки в горы вместе со старшими детьми. Благодаря этому Йене, Сиси и два их старших брата попадают на театрализованное представление в честь Иисуса Христа в Обераммергау, а также в Австрию, на озеро Ахензее, в Йенбах и Инсбрук. Во время этих поездок они вполне могли встретиться с тетушкой Софией и познакомиться с ее сыновьями, своими двоюродными братьями из Вены.

Эрцгерцогиня София озабочена состоянием дел у себя в Австрии. Недовольство в Венгрии, в Италии, да и в самом сердце империи в сороковых годах, последних годах правления Меттерниха, значительно выросло. София, которая вместе со своим слабовольным мужем взволнованно наблюдала за развитием событий, тоже была категорически не согласна с тем, что по настоянию Меттерниха на трон взошел эрцгерцог Фердинанд, который, по ее мнению, совершенно не способен управлять государством. Она сумела разгадать замысел Меттерниха, который сводился к усилению единоличной власти канцлера. Она предчувствует, что подобный эгоизм способен нанести непоправимый вред репутации императорской семьи, и решительно противится этому. Ее муж эрцгерцог Франц Карл — ближайший претендент на трон, поэтому София связывает с ним определенные надежды. Но беда в том, что ее супруг, безусловно добродушный и благонамеренный человек, также не обладает необходимыми качествами для того, чтобы сильной рукой поправить изрядно пошатнувшиеся дела империи. Разумеется, София готова его поддерживать и помогать ему по мере сил, но, по ее мнению, куда лучше было бы, если бы на его месте оказался энергичный, умный и молодой правитель. А ведь у нее есть ни много ни мало четверо крепких, здоровых и красивых сыновей. Среди них явно выделяется старший сын Франц Иосиф, родившийся в 1830 году. Это не только любимчик матери, но и надежда всей Австрии. Эрцгерцогиня София хочет выждать и убедиться в том, что Франц Иосиф оправдывает ее надежды, а затем выбрать подходящий момент и положить конец самоуправству Меттерниха.

Однако события развиваются быстрее, чем ожидалось. Вслед за февральской революцией 1848 года во Франции восстали и народы Австрии. Канцлер вынужден 14 марта 1848 года бежать за границу, созданная им система управления терпит крах. К революции присоединяются как Ломбардо-Венецианское королевство, так и венгерские радикалы, выступающие за отделение их родины от империи.

Эрцгерцогиня София по-прежнему убеждена, что правительство империи нуждается в свежих силах, но ведь не такой ценой! Восстание и революция в такой форме? Нет, и еще раз нет! Она видит, что народ не удовлетворен уступками, сделанными после изгнания Меттерниха, и с каждым днем требует все больше. Тогда она, «единственный мужчина при дворе»[14], проникается сознанием необходимости с помощью армии, еще сохраняющей верность императору, подавить восстание как в сердце империи, так и на ее южных и восточных окраинах.

Незаметно, как бы сами по себе, нити управления силами контрреволюции собираются в ее рук ax, скорее всего благодаря ее неизменной решительности и непреклонности. Она ненавидит итальянцев, восставших против империи в столь трудное для нее время, но еще сильнее она ненавидит венгров, которые, по ее мнению, хотят расколоть империю на две половины и подталкивают армию к измене законной власти. Стремление Венгрии к государственной самостоятельности и собственной конституции, требования об уважении прав и привилегий венгерской знати не находят у нее понимания. Эрцгерцогиня София не скрывает возмущения, когда узнает, что эрцгерцог Штефан дал согласие на образование в Венгрии независимого и ответственного министерства под руководством графа Лайоша Баттьяни, и с восторгом приветствует смелый поступок генерала графа Карла Людвига Грюнне, управляющего делами эрцгерцога, подавшего в отставку в знак протеста против уступки венграм. Этого человека София берет на заметку, она намерена при случае отблагодарить его.

Тем временем ситуация становится все более тревожной. 15 мая 1848 года повстанцы готовятся к походу на Хофбург[15]. Жизни императорской семьи угрожает опасность. Ужас охватывает всех, даже эрцгерцогиню Софию. Она понимает, что под таким давлением сопротивление бессмысленно, и поэтому не противится бегству императора и его семьи в Инсбрук. Официально считается, что императорская семья просто отправилась на прогулку. Эрцгерцогиня тоже отправляется в Инсбрук и берет с собой трех старших сыновей: Франца Иосифа, символ всех своих надежд, любимчика Макса и Карла Людвига. В сохраняющем верность императору Тироле можно будет вздохнуть свободнее, основательно все продумать и как следует поработать над подавлением революции и восстановлением империи. Баварские сестры стараются не терять связи друг с другом. Королевы Пруссии и Саксонии, а также герцогиня Баварии и София переписываются, посещают друг друга, короче говоря, думают и действуют совместно в это опасное и тяжелое время. От Мюнхена до Инсбрука совсем недалеко, поэтому герцогиня Людовика в июне 1848 приезжает в гости к сестре вместе с двумя сыновьями и двумя старшими дочерьми, Нене и Сиси. Двоюродные браться и сестры знакомятся между собой, но Франц Иосиф, самый старший из всех, почти не замечает их, он целиком поглощен политическими событиями, живо интересуется всем, что происходит в империи. Ведь он понимает, что это здание, которое со дня на день может рухнуть, однажды перейдет под его власть. Да и какое ему, восемнадцати лети ему юноше, дело до его кузин, одной из которых всего тринадцать, а другой одиннадцать лет. Иное дело Карл Людвиг. Ему, правда, всего пятнадцать лет, но он уже считает себя знатоком женщин, и ему очень нравится кузина Сиси. И пусть она вовсе не красавица, но в ее глазах есть что-то притягательное, он сам не знает что. Он не отходит от нее, дарит ей цветы и фрукты и приходит в отчаянье, когда герцогиня вместе с детьми покидает Инсбрук. Отныне он пишет своим красивым почерком нежные письмк Сиси. Карл Людвиг влюблен в свою маленькую кузину, которая весьма польщена его вниманием и нежными комплиментами.

После отъезда Сиси из Инсбрука между ней и Карлом Людвигом завязывается оживленная переписка. Подарки и письма Карла Людвига весьма красноречивы. В июне он присылает Сиси красивое кольцо и розу, а та в свою очередь не просто благодарит за это[16], но и сама посылает ему кольцо.

Восхищенный Карл Людвиг в длинном письме заверяет ее в том, что он никогда не расстанется с ее подарком, а Сиси в ответном письме сообщает, что она тоже носит его кольцо, а также приглашает его в Посси и рассказывает[17] об искусных наездниках и канатоходцах, которых она видела. В августе и октябре Карл Людвиг часто пишет письма и посылает Сиси сладости и часы с цепочкой, о которых она давно мечтает. Сиси всегда сердечно благодарит за подарки и письма, но при этом никогда не пишет письма первой. Ее письма всегда только ответы, милые, нежные письма девочки-подростка. Она пишет, например, о том, какую радость ей доставила мать, подарившая «двух милых лам», настолько кротких, что они не отходят от нее ни на шаг[18]. Или о том, как интересно совершать пешие и водные прогулки и как было бы здорово, если бы двоюродные братья могли их при этом сопровождать[19].

Наиболее интенсивная переписка происходит в первые месяцы после встречи в Инсбруке[20], пока свежи воспоминания о ней. Затем количество писем уменьшается. Сиси еще такая юная, в 1849 году ей идет лишь двенадцатый год. То, что она понравилась Карлу Людвигу, кажется ей совершенно естественным, ведь она привыкла быть всеобщей любимицей. Со временем и эрцгерцог начинает писать реже, однако на новый 1850 год он вновь посылает ей в подарок наручные часы, за что Сиси, как всегда, благодарит его[21]. Исполненное трогательным детским почерком на голубой, по периметру украшенной цветами бумаге, письмо греет сердце, но по содержанию оно весьма прохладное и неопределенное.

Эрцгерцогиня София благосклонно относится к детскому роману ее сына и готова ему помогать. Но сейчас не время для любовных переживаний. Критическая обстановка, сложившаяся в империи, не оставляет времени для этого. В Венгрии верховодят радикалы во главе с Кошутом. 28 сентября 1848 года в Будапеште убивают главнокомандующего императорской армией графа Ламберга, что послужило толчком для открытого противостояния между империей и венгерскими повстанцами. Продолжаются беспорядки в Праге и Вене.

Эрцгерцогиня тяжело переживает события последнего времени. Как никогда раньше она полна решимости как можно скорее покончить с революцией. Становится совершенно очевидным, что это невозможно до тех пор, пока на троне остается Фердинанд, воплощающий в себе слабость императорского дома.

Наконец, то, что до сих пор только намечалось, становится действительностью. 18 августа Францу Иосифу исполняется 18 лет и его объявляют совершеннолетним. София пользуется случаем и приставляет к Францу Иосифу нового обергофмейстера в лице генерала графа Грюнне, так понравившегося ей своими антивенгерскими настроениями. Министерство Баттьяни, здравомыслящие министры-либералы Франц фон Деак и известный также как поэт барон фон Этвеш вынуждены уйти в отставку. Младшие представители знатнейших венгерских семейств, в том числе двадцатишестилетний граф Дьюла Андраши, поневоле оказываются в лагере радикалов.

2 декабря 1848 года император Фердинанд отрекается от престола, его место занимает Франц Иосиф. После коронации он лежит в объятиях матери, всхлипывая от волнения и пережитых впечатлений. Эрцгерцогиня ни в чем не может себя упрекнуть, она сделала все для того, чтобы подготовить своего сына к его новой роли. Отказавшись в его пользу от возведения на престол своего мужа, являющегося ближайшим наследником престола, и тем самым от титула императрицы, София на самом деле намерена первое время оставаться фактической правительницей и наставницей молодого императора. Будучи сообразительным и наблюдательным человеком, Франц Иосиф вскоре понимает, что в жизни надо много трудиться, но его деятельную натуру это не пугает. И все же некоторые вещи он воспринимает проще, чем они есть на самом деле.

Глубокая благодарность по отношению к матери воодушевляет его, и поэтому нет ничего удивительного в том, что первые годы его правления проходят под знаком неограниченного влияния матери. Эрцгерцогиня София всерьез увлечена политикой, и в таком же духе она воспитала своего старшего сына. Самое заветное ее желание — величие и единство Австрии. Этим желанием определяются все ее действия. Франц Иосиф охотно следует за ней уже хотя бы потому, что ничто не отвлекает его от этого. Он не интересуется ни музыкой, ни литературой, трезвость и прагматизм преобладают в его мышлении уже в ранней юности. Однако первое время всеми его действиями руководит мать.

Свою задачу, как и задачу преданных ей государственных мужей, эрцгерцогиня видит в том, чтобы претворять в жизнь разработанную и провозглашенную ею программу, конечной целью которой является «объединение в могучей империи разных стран и народов, живущих в мире и согласии между собой». Но такого согласия достичь нелегко, оно может быть завоевано только с оружием в руках. В Венгрии вспыхивает восстание, перерастающее в войну после того, как 14 апреля 1849 года Венгрия объявляет о своей полной независимости от габсбургской монархии. С тяжелым сердцем Вена обращается за помощью к русскому царю. Совместными усилиями удается подавить венгерское восстание и хоть на какое-то время положить конец сепаратистским устремлениям, выражаемым Кошу-том и его единомышленниками.

Тем временем в Италии благодаря поддержке армии Радецкому удается подавить мятеж в Ломбардии и Венеции. Король Сардинии вынужден подписать мир, и народу ничего не остается, как покориться военной силе. Однако покоренные Ломбардия и Венеция не отказались от своих идеалов свободы и продолжают оказывать пассивное сопротивление любым, даже самым невинным замыслам и действиям властей. Впрочем, подавление революции в Италии было гораздо менее жестоким, чем в Венгрии. Там после капитуляции при Вилагоше командующему австрийскими войсками генералу Гайнау предоставлена полная свобода действий. Тринадцать генералов, принявших участие в восстании, безжалостно расстреляны или повешены. Император Франц Иосиф или, правильнее будет сказать, эрцгерцогиня София, к сожалению, не препятствуют кровавой расправе. Их удалось убедить в якобы существующей необходимости устрашения восставших. Среди казненных и сам премьер-министр граф Лайош Баттьяни. Бесчисленное количество венгров брошено в тюрьмы, другие, в том числе члены самых знатных венгерских семейств, такие как граф Дьюла Андраши, спасаются бегством за границу. Жуткое впечатление от этой кровавой бойни, с одной стороны, и жестокость самих участников восстания, с другой стороны, надолго ложатся мрачной тенью на отношения между Габсбургами с их централистскими устремлениями и свободолюбивым народом Венгрии.

Итак, революция везде подавлена, теперь у реакции развязаны руки. Конституция Австрии, принятая в марте 1849 года, предусматривает существование только единой империи, включающей в себя Венгрию в качестве неотъемлемой составной части, а также Ломбардию и Венецию в качестве простых провинций. Однако стремление Венгрии к государственной самостоятельности не удается искоренить полностью. Даже граф Дьюла Андраши, которого за участие в революции заочно приговорили к смертной казни, находясь в изгнании, сохраняет верность своим идеалам. Но и он понимает, что, по крайней мере, в ближайшее время им не дано осуществиться и, что пока не остается ничего другого, как покориться победителям.

У правящей династии теперь развязаны руки. Можно снова обратить внимание на Германию и помешать гегемонистским устремлениям Пруссии. На Баварию Франц Иосиф может положиться благодаря родственным связям своей матери, а дома пришла пора подумать о том, чтобы отбросить мартовскую конституцию и вернуться к абсолютизму. Это отвечает желанию матери императора и ее единомышленника графа Грюнне, который, став генерал-адъютантом императора, получил в свое распоряжение армию. Об этом же мечтает приближенная ко двору австрийская высшая аристократия и возглавляемое архиепископом Раушером, близкое эрцгерцогине Софии духовенство. Отныне вся полнота власти вновь сосредоточена в руках императора и его ближайшего окружения. Вопрос только в том, как распорядиться этой властью, будут ли внутри- и внешнеполитические решения настолько правильными и дальновидными, чтобы перед лицом народа и самой истории не только оправдать возрождение абсолютистского режима, но и обеспечить процветание империи.

И в Италии, и в Венгрии противники режима затаились или заняли выжидательную позицию. Эрцгерцогине принадлежат лавры победительницы. Что бы ни говорили ее недоброжелатели, но именно она в самое тяжелое для империи время с присущими ей энергией и настойчивостью добилась осуществления того, что считала правильным и справедливым. Правда, сторонников у нее от этого не прибавилось, скорее наоборот, ведь многие считают ее предводительницей «придворной камарильи». Но ее окружение уже привыкло тайком именовать ее «наша императрица». И прежде всего это относится к Грюнне, который становится все более могущественным. «Мать императора, — справедливо считает Редлих[22], — была поистине центром притяжения и духовным стержнем всего двора». И даже к России и к ее православному монарху, несмотря на полученную от него помощь, она относится более чем прохладно, и такое отношение передается ее сыну.

Таким образом, начало 1853 года проходит под знаком намечающегося ухудшения отношений с Россией. В самой империи тем временем внешне все спокойно, однако неразрешенные противоречия сохраняются и тлеют, как угли под толстым слоем золы.

Глава II

ПОМОЛВКА С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

1853–1854

Теперь, когда самое страшное для политической судьбы империи, кажется, осталось позади, эрцгерцогиня София считает возможным сделать еще один шаг по пути осуществления своих давно вынашиваемых планов. Одно из ее самых заветных желаний — это дальнейшее сближение между Австрией и родиной эрцгерцогини Баварией установлением еще более тесных родственных связей между ними. При этом она не забывает об интересах и благополучии своей собственной семьи.

Франц Иосиф — двадцатитрехлетний худощавый, элегантный, цветущий свежестью и здоровьем лейтенант в генеральском мундире. Он весь во власти своей матери и во всем слушается ее. Но кто знает, сколько времени это еще будет продолжаться? Сейчас он еще, наверно, беспрекословно согласится с выбором матери, которая уже подыскала для него невесту. Эрцгерцогиня София уже давно договорилась со своей мюнхенской сестрой о том, чтобы выдать ее старшую дочь Нене за Франца Иосифа. Предложение о женитьбе ее сына на красивой и умной дочери вице-короля Венгрии Иосифа София решительно отвергает. Она считает, что Венгрия и впредь должна оставаться не более чем подвластной императору провинцией. Гораздо важней, по ее мнению, обеспечить главенствующую роль Австрии в Германском союзе и связать империю дополнительными родственными узами с Баварией, одним из трех наиболее могущественных королевств Германии. Из Мюнхена приходят обнадеживающие новости. Герцогиня Людовика пишет о том, что ее старшая дочь с годами превратилась в весьма привлекательную взрослую девушку, знающую, чего она хочет, и значительно более серьезную и сообразительную, чем все остальные сестры и братья.

Однако именно они ближе сердцу матери. Это относится в первую очередь к Карлу Теодору и особенно к Сиси, которая за последние годы заметно похорошела. До недавнего времени, несмотря на свое личное обаяние, она была неуклюжей и отнюдь не привлекательной девочкой-подростком, но теперь изменилась и ее внешность. Черты ее лица стали более тонкими и женственными, у нее отросли пышные и красивые золотистые волосы, гармонирующие с ее робкими глазами, напоминающими глаза молодой косули. И все-таки она еще совсем ребенок, тогда как Нене уже настоящая дама, даже берущая уроки верховой езды, правда, пока без особого успеха. Едва только Сиси узнает об этом, как ее охватывает страстное желание присоединиться к старшей сестре, которое вскоре исполняется. Благодаря своему бесстрашию Сиси быстро опережает Нене в искусстве верховой езды, тогда как последняя никак не может преодолеть свою робость и к тому же постепенно утрачивает интерес к занятиям из-за того, что ей неприятно отставание от младшей сестры.

В то же время, придя домой, Сиси спешит к письменному столу. Втайне от всех она сочиняет стихи. В апреле 1853 года Сиси принимает участие в торжественном обряде конфирмации. По традиции этот день отмечают веселыми прогулками, поездкой в театр и играми, однако на этот раз праздник омрачен известием о том, что Давид Паумгартен, младший брат ее лучшей подруги Ирены, заболел тяжелым воспалением легких и находится на грани жизни и смерти. Впервые в жизни Сиси ощутила весь трагизм человеческого бытия. Она потрясена до глубины души, узнав о кончине своего пятнадцати летнего товарища по играм. В глубокой печали она садится за письменный стол и сочиняет небольшое четверостишье в память об усопшем:

Ты умер таким молодым,

Так рано обрел вечный покой.

Ах, если бы и я могла умереть,

Чтоб оказаться на небе рядом с тобой.

Внезапно, как бы исподволь, душу юной принцессы пронзает мимолетная тяга к смерти, что особенно удивительно на фоне ее совершенно беззаботной жизни в родительском доме. Любые, даже самые незначительные события в ее жизни, переезды из Мюнхена в Поссенхофен и обратно оказывают на нее большое влияние. Она не находит места для себя и для своего маленького сердечка, всегда такого взволнованного и возбужденного. Ей ничего не стоит рассмеяться и тут же неожиданно расплакаться без всякой видимой причины. В ее письмах и стихах почти нет места радости, скорее наоборот, в них отражается глубокая печаль и тоска по страстной любви. В своей маленькой тетради для стихов, которую она хранит как зеницу ока, она старается запечатлеть владеющее ею сиюминутное настроение. Нередко стихи написаны красными чернилами и сопровождаются небольшими рисунками[23].

Сиси идет пятнадцатый год, когда она знакомится с одним из придворных герцога, симпатичным молодым человеком, которого она видит каждый день и который с самого начала произвел на нее неизгладимое впечатление. Больше всего ее поразили его глаза. Они буквально заворожили ее, она постоянно думает о них:

О, эти карие глаза,

Как долго я на них смотрела!

И теперь их милый образ

Надолго поселился в моем сердце.

Сиси все время стоит у забора и ожидает, пока мимо пройдет этот юноша. Через какое-то время родителям становится известно о тайном увлечении их дочери, и романтической идиллии скоро приходит конец. Сиси приходится отдать хранящийся у нее портрет юноши, о происхождении которого и о том, каким образом он попал к Сиси, проводится целое расследование. Все кончено, и связанные с этим переживания Сиси, как обычно, выражает в стихах:

Все кончено!

О, нежная и юная любовь,

Расцветшая как май.

Наступила осень,

И все закончилось.

Теперь он так далек от меня,

И я совсем не вижу его.

Ах, я бы с радостью отправилась к нему,

Если бы знала, где и как его найти.

В течение длительного времени юноши нет при дворе, его отправили с каким-то поручением. Наконец он возвращается, однако он серьезно болен, что от Сиси тщательно скрывают. Его состояние не улучшается, нет никакой надежды на выздоровление, и молодой человек, первое детское увлечение Сиси, уходит из жизни:

Жребий брошен,

И Ричарда больше нет!

Скорбно звонят колокола —

О, будь милосерден, Господь!

У небольшого окна стоит

Светловолосая девушка.

И даже привидения не останутся

Равнодушными к ее страдающему сердцу[24].

Печальное стихотворение сопровождает небольшой рисунок, выполненный неумелой детской рукой. На рисунке изображена похоронная процессия, выходящая из ворот. Люди, сопровождающие гроб справа и слева, похожи на расставленных ребенком оловянных солдатиков.

Мать Елизаветы с тревогой наблюдает за необычным поведением своей дочери. Сиси стремится к уединению и ведет себя так, словно она совсем разучилась смеяться. Стоит только обратиться к ней, как у нее на глаза наворачиваются слезы. Только верховая езда еще доставляет ей радость, но и верхом на лошади она предпочитает одиночество. Сиси тяжело переживает утрату, она постоянно думает о покойном, но долго так продолжаться не может. Сиси еще очень молода, и вскоре новые впечатления вытесняют старые переживания.

Снова наступила зима. На крышах лежит снег, но теплый ветер вновь и вновь растапливает его. Так и печаль рано или поздно ослабевает или проходит совсем:

А любовь — она проходит…

Быстрее, чем сходит снег

Под лучами майского солнца.

Другие персонажи занимают место в жизни Сиси. Так, некий молодой граф Ф.Р. часто бывает при дворе герцога, и в заветной тетради появляется новое восторженное любовное стихотворение:

Слишком долго я направляла

Свой взгляд на твой лик,

И ныне я ослеплена

Его необыкновенной красотой[25].

На этот раз воображение Сиси поражено голубыми глазами ее нового кумира. Однако их обладатель почти не замечает юную принцессу. От этого ее чувства становятся еще сильней.

«Если бы я могла петь, я пела бы только для тебя…» Сиси просыпается по утрам и засыпает по вечерам с мыслью о своем возлюбленном:

Когда первый солнечный луч

Приветствует меня по утрам,

Я каждый раз спрашиваю его,

Целовал ли он тебя.

А золотистый свет луны

Я каждую ночь прошу,

Чтобы он от моего имени тайком

Передал тебе много ласковых слов.

К словам «свет луны» Сиси в качестве иллюстрации прибавляет трогательный рисунок «старой, бравой, сияющей» луны и в очередном маленьком стихотворении благодарит ее за то, что она «со своих величественных высот» заглядывает в ее спаленку и вплетает образ возлюбленного в ее сны.

Состояние влюбленности сохраняется несколько месяцев, однако, ввиду отсутствия ответного чувства, этому милому роману также суждено закончиться болезненным разочарованием:

Увы, нет больше никакой надежды,

На то, что ты полюбишь меня.

Горькая правда открылась мне,

Что ты испытываешь ко мне

Одни только дружеские чувства[26].

Но Сиси слишком гордое созданье для того, чтобы чересчур долго переживать любовную неудачу. Она спешит к своим лошадям, скачет по лесам и полям, и душевная боль постепенно стихает. Ей никто не мешает заниматься тем, что ей нравится. У ее близких для этого просто не хватает ни времени, ни желания. Ведь в семье так много детей, и сейчас у всех на уме только Нене и ее счастливое будущее.

Старшая дочь должна стать императрицей. Императрицей возрожденного могущественного государства на Дунае, а может быть, и правительницей всей Германии, объединившейся с Австрией. Ей приходится изучать иностранные языки, танцевать, ездить верхом, бывать в обществе, учиться вести себя на людях так, как подобает даме высшего света. В доме все говорят и думают только о Нене, никто не замечает маленькую Сиси и ее переживаний. Она тщательно скрывает свои чувства, и только ее подруга Ирена Паумгартен вправе знать о них.

Тем временем Карл Людвиг, двоюродный брат Сиси, ни о чем не подозревает. Он продолжает писать нежные письма и присылать милые подарки, однако Сиси считает, что она слишком часто слышит его имя от матери и от старшей сестры! Проходит весна, наступает лето, и однажды мать объявляет: «Нене и Сиси в августе поедут со мной в Ишль к тетушке Софии. Может быть, нам повезет, и мы увидим самого императора».

Эрцгерцогиня София и ее сестра весной и летом 1853 находятся в постоянном движении. Сейчас они собираются в Ишль[27], где уже находится королева Пруссии. Там им предстоит принять важное решение. Франц Иосиф догадывается, о чем идет речь, и, сгорая от нетерпения, мчится в Ишль на самых быстрых лошадях. По дороге граф Грюнне обсуждает с юным монархом ближневосточную политику империи и отношения с Россией. Однако его собеседник слушает не очень внимательно. Больше всего его интересует, как выглядит кузина, которую ему прочат в жены. Ведь он не видел ее с 1848 года и слышал о ней разноречивые мнения. Вместо обычных тридцати часов император добирается до Ишля всего за девятнадцать. Этот милый уголок не случайно стал местом летнего отдыха императорской фамилии.

Он издавна славится своими целебными источниками, и сам архиепископ эрцгерцог Рудольф обязан ему своим выздоровлением. Кроме того, это местечко — истинный рай для любителей охоты.

У семьи императора пока нет своей собственной резиденции в Ишле, и поэтому она останавливается в гостинице, где предстоит жить и герцогине Людовике вместе с ее дочерьми. 15 августа гости прибывают с опозданием на полтора часа. Их вещи еще в дороге, поэтому им даже не во что переодеться. Но эрцгерцогиня София замечает, что Нене и Сиси благодаря своей молодости и в дорожном платье выглядят свежо и привлекательно, нужно только стряхнуть дорожную пыль. Затем эрцгерцогиня София посылает за своей камеристкой, которая тщательно расчесывает волосы Нене, тогда как Сиси собственноручно приводит в порядок свою прическу. В разговоре с герцогиней камеристка не скрывает своего восхищения обеими принцессами, причем роскошные волосы Сиси и ее обаяние производят на нее самое сильное впечатление. Наконец все направляются в салон, где их уже ожидает император. Не только принцесса Хелена, но и сам император не могут преодолеть чувство какой-то неловкости и стеснения, поэтому приветствие получается несколько суховатым. Принцесса отчетливо понимает, что от этой встречи зависит ее судьба, а император испытывает то неприятное чувство, которое охватывает каждого мужчину, когда ему предлагают вступить в брак против его воли. Но он любит свою мать, пожертвовавшую ради него титулом императрицы, он понимает, что она старается только для него, и ему крайне любопытно узнать, как выглядит принцесса, о которой он слышал так много похвальных слов. Он не может не признать, что это действительно красивая, высокая и стройная двадцатилетняя девушка, однако есть в ее лице какие-то жесткие и чересчур энергичные черты, свойственные обычно женщинам более зрелого возраста.

В то же время Сиси, ее младшая сестра, ведет себя совершенно непринужденно. Правда, ей не по душе все эти церемонии и семейные праздники, особенно те, в которых участвуют незнакомые родственники. Кроме того, она еще не очень привыкла к светским раутам в отличие от своей старшей сестры, которую уже несколько лет «выводят в свет». Однако Сиси знает или по крайней мере догадывается о смысле происходящего и с любопытством наблюдает со стороны за поведением императора и своей сестры. Вскоре она вдруг замечает, что Франц Иосиф уделяет больше внимания ей, а не ее старшей сестре. Улучив момент, когда, как ему кажется, за ним никто не наблюдает, император как зачарованный любуется стройной фигурой Сиси, ее великолепными волосами, трогательным, еще почти детским выражением ее лица. Однако Сиси замечает его взгляд, и от ее самоуверенности и непринужденности сразу не остается и следа, она краснеет и бросает смущенный взгляд в сторону Карла Людвига. А тот уже давно ревниво наблюдает за своим братом, который все чаще посматривает на его возлюбленную вместо того, чтобы заниматься своей будущей невестой. К тому моменту, когда наконец наступило время обеда, Сиси уже чувствует себя крайне неловко из-за того, что император теперь просто не отводит от нее глаз. Во время обеда она говорит сидящей рядом воспитательнице: «Ну и везет же Нене, она уже повидала столько людей, сколько мне и не снилось. Мне так страшно, что я даже не могу есть[28]». Утром следующего дня ревнивый Карл Людвиг говорит своей матери: «Знаешь что, мама, Сиси так понравилась нашему Франци, гораздо больше, чем Йене. Вот увидишь, он выберет ее, а не старшую сестру». На что эрцгерцогиня София ответила: «Кого? Эту несносную девчонку? Быть такого не может!»

Однако прав оказался именно Карл Людвиг, его ревнивый взгляд оказался зорче. Франц Иосиф в восторге от Сиси. Ранним утром 17 августа, едва эрцгерцогиня София проснулась, как к ней явился молодой император. Взволнованным голосом он говорит ей: «Мама, Сиси просто восхитительна!» — «Сиси? — удивленно переспрашивает мать. — Но ведь она совсем еще ребенок». — «Пусть так, но посмотри на ее волосы, глаза, фигуру. Она прелестна!» Про Нене он не говорит ни слова. «Не спеши, — говорит ему мать, — ты ведь совсем еще не знаешь ее, приглядись к, ней получше. Время терпит, тебе некуда спешить. Никто не требует, чтобы помолвка состоялась немедленно». — «Ну нет, такие дела лучше не затягивать», — возражает Франц Иосиф, и вот он уже спешит, чтобы увидеть Сиси еще до обеда. Не найдя ее, он возвращается к матери, возбужденно говорит с ней, не только о Сиси, но сразу видно, что думает он о ней одной. Во время обеда повторяется вчерашняя история. Он не отводит глаз от Сиси и почти не замечает Нене, сидящую рядом с ним, совсем не разговаривает с ней. Тем временем Сиси, которую посадили по другую сторону стола между Людвигом Гессенским и эрцгерцогиней Софией, не знает, куда ей деться от смущения. Гессенский принц не в курсе дела, он лишь видит, как его соседка по столу покраснела до кончиков ушей и почти не прикасается к еде. «За все время Сиси съела только суп и салат, — удивленно говорит он матери императора, — уж не думает ли она, что наступил великий пост?»

Но к смущению, покрывающему щеки Сиси розовым румянцем, постепенно примешивается триумф и удовлетворение по поводу того, что император с неподдельным вниманием относится именно к ней, а не к ее сестре. После обеда Франц Иосиф снова у матери, о своих переживаниях он хочет говорить только с ней. Они договариваются о том, чтобы вечером, на балу, он танцевал котильон не с Нене, как это было предусмотрено и как того требует этикет, а с Сиси. Всякий, кто хоть раз танцевал при дворе, знает, что это означает. Два танца подряд с одной и той же партнершей почти равносильны предложению вступить в брак.

Вечером обе сестры появляются на балу в сопровождении матери. Нене одета в роскошное белое шелковое платье, на Сиси прелестное легкое муслиновое белое платье с розовым оттенком, в волосах бриллиантовая заколка, поддерживающая ниспадающие на лоб золотистые локоны. Стоило ей войти в зал, как взоры присутствующих немедленно обращаются на нее, все уже знают об отношении императора к ней, но она еще не принимает это всерьез. По отношению к Францу Иосифу она ведет себя непринужденно, и только все остальные гости, не отрывающие от нее глаз, пугают и раздражают ее. В первой и второй польке император не участвует. Он говорит матери: «Сначала я хочу посмотреть, как танцует Сиси». Тогда эрцгерцогиня София отправляет флигель-адъютанта барона Векбеккера к своей молодой племяннице, и тот приглашает ее на вторую польку. Сиси танцует неплохо, хотя и заметно, что танцами она начала заниматься сравнительно недавно. При этом она чувствует всем своим существом, что Франц Иосиф неотрывно следит за ней, в буквальном смысле не спускает с нее глаз. Между тем время близится к полуночи, а это означает, что согласно старой добрей традиции пришло время для котильона. Наступает самый торжественный момент: император танцует с Сиси! Тут всем становится окончательно ясен весь смысл происходящего, и только она, одно из главных действующих лиц, еще ни о чем не догадывается. Она замечает, что Франц Иосиф дарит ей не только специально предназначенный для котильона букет цветов, но и все остальные букеты, которые император должен был бы вручить дамам, с которыми он танцевал в этот вечер. Когда после бала Сиси спрашивают: «Тебе не показалось это странным?», — она отвечает: «Нет, только мне было ужасно неловко».

На следующий день, 18 августа, императору исполняется двадцать три года. Погода никуда не годится, идет проливной дождь, и поэтому в первой половине дня все остаются дома. Франц Иосиф просыпается раньше всех, ему не спится, и чуть свет он снова спешит к матери. За обедом Сиси сажают рядом с Францем Иосифом, а Нене на другом конце стола, где вчера сидела ее сестра. Император сияет, то и дело восторженно поглядывает на свою соседку, у него прекрасное настроение. После обеда погода немного улучшилась, и Нене, император, его мать и Сиси отправляются на короткую прогулку в закрытом экипаже. В дороге все хранят молчание, кроме Нене, которая говорит много, громко и весело, однако это выходит у нее как-то неестественно и натянуто. После прогулки во время беседы с матерью с глазу на глаз Франц Иосиф просит ее поговорить с герцогиней Людовикой, чтобы та осторожно расспросила Сиси, не согласится ли она выйти за него замуж: «Только я очень прошу тебя, пусть Людовика ни в коем случае не оказывает никакого давления на Сиси, ведь далеко не каждая женщина запросто согласится разделить со мной тяжелую императорскую долю». На что мать ему отвечает: «Но, мой дорогой сын, как ты мог подумать, что найдется женщина, которая не была бы счастлива облегчить твою долю своим обаянием и веселым расположением духа?»

Эрцгерцогиня София видит, что ничего изменить уже нельзя. Ей приходится смириться с тем, что не смышленая, взрослая, спокойная и серьезная Нене, а эта девочка-подросток Сиси станет женой ее сына. В глубине души она считает это нелепостью. В ее представлении императрицей должна быть зрелая женщина, а не ребенок, которого надо еще воспитывать. Но делать нечего, мужчины не любят, когда им предписывают, на ком они должны жениться, даже если это делают их собственные матери. К тому же Франц Иосиф все-таки прислушался к мнению матери и выбрал себе в жены сестру той принцессы, что была для него предназначена изначально. А в остальном все мужчины одинаковы: они с удовольствием предпочитают смазливое личико, даже если прочие качества, как в случае с Сиси, оставляют желать лучшего. Мать императора ясно представляет себе, что любые попытки предложить Францу Иосифу другие кандидатуры на роль его жены не только ничего не дадут, но и вообще могут поставить под вопрос женитьбу ее сына на одной из дочерей ее сестры. Поэтому она принимает решение согласиться с выбором сына, но не без задней мысли: пусть будет так, как хочет Франц Иосиф, но потом я займусь этой Сиси как следует, буду ее воспитывать и сделаю из нее такую императрицу, какой я ее себе представляю.

София передает своей сестре Людовике просьбу сына. В ответ мать Сиси взволновано, со слезами на глазах жмет руку эрцгерцогини, ведь она до самого последнего момента опасалась, что все замыслы ее сестры потерпят крах. Ну а то, что они исполняются не совсем так, как было задумано, так это уже форс-мажор.

После утреннего чая эрцгерцогиня София заходит на одну минуту в свои апартаменты, встречает там Роди, гувернантку Сиси, и как бы между прочим сообщает ей: «Герцогиня Людовика сегодня вечером будет говорить с Сиси о желании императора взять ее в жены». Со слезами радости на глазах взволнованная гувернантка спешит к Сиси. И когда вечером к ней приходит мать, Сиси сразу дает ей понять, что она уже в курсе дела. На вопрос о том, сможет ли она любить императора, Сиси в слезах отвечает: «А разве можно его не любить? Но как может он, такой взрослый и важный мужчина, думать обо мне, такой юной и незначительной? Я готова на все, чтобы принести счастье императору, однако получится ли у меня это?»

На следующий день, 19 августа, Сиси изливает душу своей гувернантке: «Да, я уже люблю императора. Но зачем, зачем он император?!» Ее будущее положение пугает Сиси. Происходящее не укладывается у нее в голове, и она искренне недоумевает по поводу того, что все вокруг говорят о выпавшем на ее долю большом счастье. После разговора с дочерью, во время которого та больше плакала, чем говорила, герцогиня Людовика написала эрцгерцогине Софии трогательную записочку с сообщением о согласии дочери на предложение императора. Едва только пробило семь часов, как она отправляет записку прямо Францу Иосифу, который, сияя от счастья, незамедлительно спешит к ней. Меньше чем через час он уже в гостинице, взволнованно благодарит герцогиню, тут же оставляет ее и мчится к Сиси. Она уже встала и, подойдя к двери, оказалась в объятиях почти обезумевшего от счастья императора. Случайной свидетельницей этой волнующей сцены оказывается прусская королева Елизавета. Со смехом и восторгом она рассказывает об этом эрцгерцогине Софии, а потом обе сестры забывают о Йене и о своих прежних планах и просто радуются тому, что одна из их племянниц все-таки станет императрицей Австрии, а это самое главное. Только Карл Людвиг держится в стороне от всеобщего ликования и с трудом сдерживает слезы, однако вскоре и он приходит к Сиси, поздравляет ее, желает ей большого счастья и целует ее руки.

Император приглашает к себе Грюнне и других адъютантов и представляет их своей невесте. При этом генерал не может избавиться от мысли, что это юное создание станет еще более податливым материалом в руках эрцгерцогини Софии, чем была бы ее старшая сестра. Теперь, когда помолвка состоялась, нет смысла скрывать ее от окружающих, и даже наоборот, император рад был бы оповестить о ней весь мир, настолько он восхищен своей маленькой невестой. На одиннадцать часов назначена церковная месса. Священника обо всем предупредили. Весть о помолвке уже разнеслась по всему городку, поэтому еще до начала мессы кирха заполнена до отказа. Вскоре появляются император со своей невестой и другие высокопоставленные участники церемонии, оркестр играет гимн, под звуки которого император, его мать и Сиси приближаются к кирхе. Вдруг какое-то движение пробегает по рядам зрителей. В чем дело? Оказывается, эрцгерцогиня София неожиданно замедлила шаг и позволила Сиси впереди нее войти в церковь. При этом будущая императрица из последних сил старается подавить в себе охватившее ее смущение и робость, однако это ей плохо удается, и она невольно пытается как можно глубже втянуть голову в плечи, чтобы по возможности скрыть под темной шалью свое взволнованное лицо. Бесчисленные любопытные взоры окружающих буквально впиваются в нее как острые иголки, но одновременно в ее душе зарождается гордость по поводу того, что именно на ее долю выпало счастье стать избранницей одного из самых могущественных людей в мире, невестой красивого и энергичного молодого человека в сверкающем императорском мундире. Ну чего еще может желать ее маленькое сердце? Счастливые жених и невеста, сгорая от нетерпения, смиренно слушают проповедь священника. Когда тот, совершив обряд жертвоприношения, сходит с алтаря для того, чтобы на прощанье благословить своих прихожан, Франц Иосиф нежно и бережно, словно хрупкий цветок, берет под руку Сиси и подводит ее к священнику: «Святой отец, благословите нас, это моя невеста».

На смену дождливым дням пришла чудесная солнечная погода. Выходящих из церкви жениха и невесту осыпают цветами. Сиси испуганно вцепилась в руку своего жениха, который нежно глядит на нее, он явно тронут милым замешательством, отразившимся на ее лице. Не мешкая, он уводит свою невесту подальше от восторженной толпы желающих поздравить молодую пару.

Во второй половине дня вновь организуется поездка по живописным окрестностям Ишля. К вечеру немного похолодало, маленькую Сиси знобит, видимо, не столько от холода, сколько от душевного волнения. У нее нет с собой теплой накидки, поэтому Франц Иосиф снимает свой мундир, укрывает им свою невесту и шепчет ей на ухо: «Знаешь, у меня просто не хватает слов для того, чтобы выразить свое счастье». Его мать слышит эти слова и думает: «Ну что ж, может быть, так будет лучше, поживем — увидим». И все же она никак не может избавиться от досады, что не все вышло так, как ей хотелось. «Ты прав, — говорит София, оставшись на какое-то время с сыном наедине, — Сиси очень красива, но у нее желтые зубы!»

Герцогиня Людовика телеграфирует своему супругу и сыну: «Император просит руки Сиси и ждет твоего согласия, до конца августа он останется в Ишле, мы все здесь бесконечно счастливы»[29]. Телеграммы производят на их адресатов сильное впечатление, герцог Макс вне себя от радости. «Наконец-то и моя жена постаралась на славу и сделала что-то полезное», — думает он. А этот маленький сорванец Сиси? Вот удивила, так удивила! Впрочем, она всегда была всеобщей любимицей, а в последнее время еще и расцвела как майский цветок. И герцог немедленно отправляется в Ишль. Тем временем весть о помолвке разнеслась по всей округе. В Баварии она была встречена с восторгом всеми слоями населения. А в Вене реакция была не столь единодушной. Правда, и здешняя публика не имеет ничего против женитьбы императора, но все понимают, что за помолвкой стоит не кто иной, как эрцгерцогиня София, а ее после подавления революции здесь явно недолюбливают. Единственное утешение для них заключается в том, что не все получилось так, как этого хотела София.

По всей империи разошлись сделанные на скорую руку портреты невесты императора. Поговаривали, что монарх сам выбрал себе будущую супругу, и всем не терпелось поскорее узнать, как выглядит та, которая сумела так быстро и решительно завоевать сердце первого человека империи.

Между тем, влюбленная парочка проводит последние августовские дни в ореоле безоблачного счастья. Сиси уже немного пришла в себя, держится более уверенно и независимо и постепенно привыкает к своему новому положению. А если в редкие минуты одиночества и охватывает ее время от времени робость и печаль, то все эти чувства быстро проходят, стоит ей только вновь встретиться с неугомонным и жизнерадостным женихом, который с каждым днем влюбляется в нее все сильнее. Все, что она говорит, кажется ему умным, правильным и просто прелестным. Когда Сиси позирует перед художником, Франц Иосиф сидит рядом, развлекает ее и ни на минуту не может оторвать от нее взгляд. Художник тоже поражен ее красотой и признается императору, что он еще ни разу не рисовал портрет столь восхитительной женщины. Самое невероятное в этих словах то, что это никакая не лесть, а абсолютно искреннее признание. Все это производит неизгладимое впечатление на Сиси, и к концу своего пребывания в Ишле она испытывает почти неподдельное счастье. И только придирчивое отношение к ней матери императора слегка омрачает хорошее настроение Сиси. Дошло до того, что однажды эрцгерцогиня София сделала замечание герцогине Людовике за то, что ее дочь будто бы плохо чистит зубы. Эти слова очень обидели Сиси и даже вызвали ее сдержанный протест. Но все это были лишь досадные мелочи на фоне в целом радостного и беззаботного пребывания в Ишле.

Тем временем наступает день расставания. Францу Иосифу пора возвращаться к своему нелегкому труду по управлению государством, а Сиси — на родину в Поссенхофен. Расставаться всегда тяжело, будь то с близкими людьми, с привычным местом жительства или даже просто с любимыми животными. Не стала исключением из этого правила и предстоящая разлука молодых влюбленных, которая, однако, будет не очень долгой. Франц Иосиф уже не может жить без своей обольстительной юной невесты и сделает все возможное для того, чтобы поскорее опять увидеться с ней. А пока опечаленный император находится в Вене, завален государственными делами и старается отвлечься от приятных воспоминаний о днях, проведенных в Ишле. «Если бы ты только знала, каким нелегким оказался для меня переход от сказочной жизни в Ишле к скучной и утомительной работе с бесчисленными государственными бумагами», — признается он в письме к матери[30].

По дороге домой, а затем в благословенном Посси Сиси напряженно размышляет о своем новом положении. Что же в конце концов произошло? Еще совсем недавно она, ни о чем не подозревая, выехала из дома, а теперь, хотела она того или нет, вернулась невестой императора! Ей предстоит стать великой и могущественной императрицей, господствовать над огромной империей, населенной множеством народов, ни языков, ни обычаев которых она не знает, — и это при том, что она еще совсем молодая и почти беспомощная девушка. А ведь она собиралась жить своей собственной, ни от кого не зависящей жизнью, повиноваться велениям своего ума и сердца. Что теперь будет с ней, с ее тягой к свободе и независимости? А как быть с любовью? Ведь еще совсем недавно ее сердце принадлежало одному возлюбленному, а теперь оно всецело принадлежит другому. И произошло это все внезапно, как бы само по себе. Сиси выглядывает в окно и видит высоко в небе пролетающих мимо замка ласточек, которым она так часто завидовала, завидовала их свободе от земного притяжения, от любых обязанностей и законов, во всяком случае, так ей казалось. У нее возникает желание превратиться в одну из этих гордых птиц и скрыться подальше от ожидающих ее приятных и таинственных, но, может быть, и ужасных переживаний. Тогда Елизавета снова, как в дни своего первого любовного увлечения, обращается к тетрадке со стихами, написанными красными чернилами:

О ласточка, дай мне свои крылья

И возьми меня с собой в дальние страны.

Как хочется сбросить с себя все оковы,

Но как сладок их тяжелый груз.

Я хотела бы парить вместе с тобой

В бездонном голубом небе,

И возносить хвалу к Богу,

Который называется Свобода.

Как бы мне забыть мои страдания,

Мою старую и новую любовь.

Пусть навсегда оставит меня боль

И печаль не омрачит мой взор[31].

До недавнего времени Елизавету никто особенно не беспокоил, она могла заниматься тем, чем хотела, и вдруг оказалась в центре всеобщего внимания. Теперь ею занимаются по меньшей мере три художника, которые рисуют ее портрет специально для императора. Им приходится работать быстро, потому что прежний портрет кисти венского художника Кайзера оказался настолько неудачным, что сам император распорядился изъять его. Всего несколько дней назад, в конце сентября, курьер из Вены доставил изготовленный в Ишле миниатюрный портрет жениха в роскошной рамке, украшенной бриллиантами. А уже на середину октября назначен визит Франца Иосифа в Мюнхен.

В доме невесты все озабочены подготовкой приданого и свадебных нарядов. Предсвадебные хлопоты доставляют Сиси меньше радости, чем обычно испытывают девушки в ее возрасте и в ее положении. Она все отчетливее понимает, что больше не принадлежит себе. Эрцгерцогиня София прислала ей рисунки, сделанные в Ишле и напоминающие о проведенных там счастливых днях. Сиси благодарит ее за это в письме от 29 сентября. При этом она, естественно, обращается к своей тетушке на «ты» и признается ей, что с огромным нетерпением ждет новой встречи с императором.

В то время как юная невеста поглощена своими размышлениями и чувствами, Франц Иосиф, сгорающий от любви, тем не менее заботится о соблюдении всех формальностей для подтверждения серьезности своих намерений. В Мюнхене он намерен торжественно просить у родителей Сиси руки и сердца их дочери[32]. Австрийскому посланнику в Мюнхене приходится долго убеждать его в том, что в этом нет никакой необходимости.

Наконец, 11 октября 1858 года Франц Иосиф отправляется к своей невесте. По дороге он только заезжает ненадолго к баварскому королю, а затем мчится в Поссенхофен, чтобы поскорее обнять Сиси. Франц Иосиф сияет от счастья и своим видом доставляет радость окружающим. В его поведении нет ничего, что напоминало бы о его высоком положении, он весел и беззаботен, запросто играет с младшими братьями и сестрами своей невесты и при этом сам становится похожим на ребенка. Сиси кажется ему еще более прекрасной и обольстительной, она выглядит более естественной и уверенной в себе, чем в Ишле. Счастливый жених не может налюбоваться своей невестой. Увидев Сиси на коне, он приходит в неописуемый восторг и совсем забывает о наказе своей матери попросить герцогиню Людовику беречь нежную и хрупкую Сиси и не позволять ей слишком много ездить верхом. Но Елизавета, с необыкновенной страстью относящаяся к верховой езде, в любом случае не согласилась бы выполнить пожелание эрцгерцогини Софии. В письмах к матери Франц Иосиф рассказывает о своей невесте исключительно в восторженном тоне. «Между прочим, у нее уже совсем белые зубы», — спешит он обрадовать свою мать[33].

После пребывания в гостях у семьи герцога Франц Иосиф вместе с Сиси 15 октября отправляется в Мюнхен, где проходят пышные торжества по случаю дня рождения королевы Марии. На вечер назначено праздничное представление оперы «Вильгельм Телль» в придворном театре. Руководителю театра явно не хватило такта в выборе спектакля. На сцене противостоят друг другу фигуры австрийского наместника Геслера и благородного швейцарца. Это бросилось в глаза королю, который распорядился заменить спектакль. Но новый выбор оказался ничуть не лучше первого. В опере Лахнера «Екатерина Корнаро» все начинается с расторжения помолвки и заканчивается страданиями умирающего императора. И всем этим событиям предстоит разворачиваться на глазах у высокопоставленного жениха и его прекрасной невесты, которым баварцы намерены оказать торжественный прием! Появившихся в своей ложе жениха и невесту присутствующие встречают бурным ликованием и нескончаемыми аплодисментами. Сиси не на шутку испугана, повышенное внимание окружающих к ее особе действует на нее столь удручающе, что те, кто ее хорошо знают, искренне сочувствуют ей.

Последующие дни заняты придворными балами. Во время танцев в большом зале резиденции баварского короля Сиси вызывает всеобщее восхищение. Все только и делают, что спрашивают друг друга о том, как могло случиться, что это прелестное и грациозное существо так долго оставалось почти незамеченным. Однако самой Сиси в эти дни немного не по себе. На аудиенции для дипломатического персонала она откровенно скучает и чувствует себя крайне неловко, несмотря на то, что лица дипломатов не выражают ничего, кроме восторга. И лишь прусский посланник неодобрительно относится к происходящему. «Визит императора Франца Иосифа, — пишет он в своем донесении[34], — произвел в Мюнхене впечатление разорвавшейся бомбы. Некоторые уже пытаются использовать его для того, чтобы испортить отношения Баварии с Пруссией». Прусский дипломат выражает недовольство окружением императора, которое, по его мнению, оскорбляет национальное достоинство баварцев. В первую очередь он имеет в виду генерала графа Грюн-не. Генерал-адъютант императора производит неприятное впечатление и на Сиси. Тот, в свою очередь, не остается в долгу и поглядывает на невесту своего патрона иронически и немного свысока, чем вызывает ее крайнее раздражение.

С тяжелым сердцем императору Францу Иосифу приходится 21 октября возвращаться домой, он с особым удовольствием вспоминает дни, проведенные в Поссенхофене, и искренне благодарит мать за то, что она помогла ему найти свое счастье. Тем самым он пытается создать у матери впечатление, что, выбрав Сиси, он исполнял ее волю, а не свою собственную. В самых восторженных выражениях он пишет матери: «С каждым днем я люблю Сиси все сильнее и Есе больше убеждаюсь в том, что ни одна другая женщина не подходит мне больше, чем она»[35].

После отъезда императора в придворных кругах Мюнхена и среди простого народа царит приподнятое настроение, все испытывают радость и гордость по поводу происшедшего, в том числе и отец Сиси герцог Макс. Во время очередного застолья 30 октября 1853 года, когда наряду с помолвкой отмечается серебряная свадьба герцога и его супруги, ближайшие друзья герцога, «рыцари круглого стола», поздравляют его и преподносят ему в подарок венок из двадцати пяти стихотворений и шуточных рифм. Одну из них, в которой друзья иронизируют над герцогом как над будущим тестем австрийского императора, они, потеряв всякую осторожность, даже декламируют нараспев. Об этом становится известно в Мюнхене, и у герцога Макса возникают неприятности, связанные с недовольством баварского короля выходкой герцога и его друзей. Ему дают понять, что он теперь не просто частное лицо, что в результате помолвки его дочери к нему и к его семье привлечено внимание всего мира. Это не нравится ни самому герцогу, ни его супруге. Они совсем не хотят менять свой привычный образ жизни.

Настало время, чтобы по возможности восполнить пробелы в знаниях Сиси об истории и политике не только Австрии, но и Венгрии. Среди литераторов, с которыми общается герцог Макс, есть некий граф Иоганн Майлат, венгр по национальности, славящийся своими историческими познаниями. Он воспитывался в Вене и по-немецки говорит почти так же хорошо, как и на родном языке. Это позволяет ему знакомить немецкий народ с венгерской литературой и фольклором. Именно этого человека и решено пригласить в дом герцога Макса в качестве учителя Сиси. С его приходом связаны первые и одновременно самые яркие впечатления невесты императора от самобытной культуры венгерского народа, составляющей предмет его национальной гордости. С неподдельным интересом слушает Сиси яркий рассказ Майлата о национальных обычаях и традициях этого мужественного и непокорного народа, в каждом представителе которого в той или иной мере присутствует рыцарский дух. И хотя, кроме Майлата, Сиси в своей жизни не видела практически ни одного другого венгра и еще не бывала в этой стране, в душе она уже испытывает такое же благоговейное чувство, которое владеет этим пламенным патриотом, вынужденным жить вдали от родины. Майлат приходит к баварской принцессе три раза в неделю, и его ученица, обычно ненавидящая любые уроки и старательно избегающая их, радуется каждому его приходу, тем самым подтверждая старую как мир истину: хочешь знать, почему ученики ненавидят школу, — присмотрись внимательнее к учителям.

Сиси с удовольствием показывает графу великолепные подарки, которые она получает из Вены. К именинам Елизаветы 19 ноября посланец императора привозит роскошную брошь, представляющую собой букетик роз в оправе из бриллиантов[36]. Накануне рождественского вечера, совпадающего с днем рождения Сиси, в ночь с 20 на 21 декабря в Мюнхен прибывает Франц Иосиф. Уже далеко за полночь, когда он добирается до дворца герцога, но император ничего не может с собой поделать, он во что бы то ни стало хочет немедленно видеть Сиси. Молодой жених не отходит ни на шаг от своей возлюбленной. В рождественский вечер молодые обмениваются портретами, на которых они изображены верхом на лошадях. Под рождественскую елку Франц Иосиф кладет великолепный букет свежих цветов для своей невесты, доставленный за полчаса до этого специальным курьером из венской оранжереи вместе с попугаем из шенбруннского зоопарка. Наряду с прочими подарками эрцгерцогиня София прислала Сиси четки, которые, вероятно, должны были напоминать Елизавете о ее обязанностях перед церковью.

Однако политическая ситуация вынуждает императора раньше срока возвратиться в Вену. Прусский посланник вновь весьма критически отзывается о пребывании императора в Баварии. Он берет на себя смелость утверждать, будто Франц Иосиф и король Макс не очень-то ладят друг с другом и что в придворных кругах сохраняется недовольство поведением лиц из ближайшего окружения императора. «По свидетельству очевидцев, — сообщает он, — в дни своего пребывания здесь монарх придирчиво наблюдал за каждым шагом и движением своей невесты. Судя по всему, от его зоркого взгляда не ускользнули решительность и воля, составляющие основные черты характера юной принцессы. Говорят, что он даже не удержался от критического высказывания по этому поводу, которое с озабоченностью было воспринято при дворе герцога».

Однако на деле все обстоит совсем не так плохо, даже если в этих словах и есть, по крайней мере, зернышко правды. Император Франц Иосиф неоднократно мог убедиться в том, что его маленькая невеста действительно проявляет волю и настойчивость тогда, когда хочет добиться чего-либо, и всякий, кто при этом возражает ей, рискует впасть в ее немилость. На этот раз его письмо из Мюнхена в адрес матери в самом деле кажется более сдержанным, но он по-прежнему без ума от Сиси и осыпает ее подарками. Он не забыл, как Сиси в дни Рождества однажды пожаловалась на холода, и вот уже 16 января специальный курьер императора привозит ей роскошную и необыкновенно дорогую меховую шубу. Сиси еще ребенок, и все подарки доставляют ей радость. И как ни трудно в это поверить, но самый любимый из них — попугай! Об этом Сиси проговорилась в крошечном письме к своей бывшей гувернантке графине Хундт[37]. И хотя Сиси не сегодня-завтра станет императрицей, она сохраняет верность своим детским увлечениям, самозабвенно играет со своими любимыми животными и птицами, предоставляя другим заниматься серьезными делами, связанными с ее предстоящим замужеством.

Чтобы свадьба состоялась, необходимо прежде всего преодолеть препятствия юридического характера. Дело в том, что матери Сиси и Франца Иосифа — родные сестры, а значит, их дети — двоюродные братья и сестры. Кроме того, будущие муж и жена — родственники в четвертом колене по отцовской линии. По церковным канонам, столь близкая степень родства делает невозможным заключение брака, а родство по материнской линии противоречит еще и соответствующим положениям гражданского кодекса. Надо полагать, все это придумано неспроста, но у сильных мира сего свои законы. Родителям жениха и невесты удается без особого труда получить у папы римского согласие на брак их детей.

Теперь на очереди составление брачного контракта. Для Сиси все это вроде китайской грамоты. Родители невесты обещают внести за своей дочерью 50 тысяч гульденов в качестве приданого и, кроме того, обеспечить «соответствующими ее положению» имуществом и одеждой. Император, в свою очередь, обязуется внести 100 тысяч гульденов, а также выплатить еще 12 тысяч дукатов согласно древнему, записанному еще в «Саксонском зерцале» обычаю, по которому утром после первой брачной ночи муж должен преподнести жене денежную компенсацию за утраченную невинность. Затем Франц Иосиф берет на себя обязательство ежегодно предоставлять своей супруге 100 тысяч гульденов, которыми она может распоряжаться по своему усмотрению. Эти деньги предназначены для покупки украшений, платьев, раздачи милостыни и на мелкие расходы. Все прочие расходы берет на себя император. Кроме того, императрице полагается ежегодное денежное содержание в размере 100 тысяч гульденов на случай смерти ее супруга[38]. Император передает австрийскому министру финансов собственноручно написанное распоряжение, согласно которому последний должен к утру после первой брачной ночи подготовить шкатулку с золотыми и серебряными монетами «для вручения супруге его императорского величества»[39]. Наконец, король Баварии должен торжественно заявить об отсутствии каких-либо препятствий для вступления Сиси в брак. В документе, составленном по этому случаю, имеется приписка короля о том, что он как глава Баварского королевского дома «с особым удовольствием дает согласие на этот брак»[40].

Между тем, уже полным ходом идет составление перечня украшений и нарядов для невесты императора. В перечне, подготовленном с необычайной тщательностью, против наименования каждого предмета записана его точная стоимость. В первую группу входят украшения из золота и драгоценных камней, во вторую — изделия из серебра. Третью, самую многочисленную группу составляет разнообразный гардероб невесты. В него входят 17 выходных нарядов, 14 шелковых платьев «на каждый день», б шлафроков, 19 легких разноцветных летних платьев и четыре бальных платья. Далее следуют 16 шляпок и вуалей, украшенных перьями, розами и фиалками, в том числе и та летняя шляпка с венком из полевых цветов, которая привела в восторг Франца Иосифа во время его пребывания в Ишле. Список верхней одежды завершают 6 пальто, 8 легких накидок и 5 плащей из бархата и тяжелого сукна. Не менее длинным и разнообразным оказался список нижнего белья, в который входят 14 дюжин рубашек, в том числе одна дюжина из батиста, 14 дюжин чулок из различных материалов, начиная с тончайшего шелка и заканчивая тяжелой толстой шерстью, 6 дюжин нижних юбок, пять дюжин панталон, пеньюары, неглиже и т. д. Перечень завершают шесть пар сапог и такое же количество туфель, а также 20 дюжин перчаток всех фасонов и расцветок[41]. Ближайшее окружение Сиси попыталось хоть немного заинтересовать принцессу ее украшениями и гардеробом, но бесконечные примерки и вся эта суета вокруг нее выводят ее из себя. При первой возможности Сиси скрывается в каком-нибудь укромном уголке. Портнихи жалуются на ее постоянное отсутствие, а если им иногда и удается застать принцессу на месте, то она ужасно нервничает и поторапливает их. Прислуге, занятой подготовкой к свадьбе, приходится нелегко, все жалуются на свою нетерпеливую и немного капризную госпожу, и в то же время им доставляет немалое удовольствие одевать и украшать изящную и стройную фигурку юной принцессы для того, чтобы она выглядела так, как подобает невесте императора.

13 марта, в последний раз перед свадьбой, вновь приезжает Франц Иосиф и привозит невесте подарок своей матери — великолепную диадему с колье и серьгами, украшенную опалами и бриллиантами, которую в свое время надевала на свою свадьбу эрцгерцогиня София. Подарок матери императора стоит почти столько же, сколько стоят все остальные украшения, с которыми Сиси вскоре отправится в Вену[42]. Вместе с тем жених как бы между прочим сообщает Сиси о недовольстве его матери тем, что ее будущая невестка в своем последнем письме обращается к ней на «ты». «Ты не права, — поучает он Сиси, — даже я, ее родной сын, обращаюсь к ней на «вы». Такое обращение свидетельствует о почтительном и уважительном отношении к женщине, которая старше тебя по возрасту». Сиси недоумевает, она полагает, что к родной тетушке, которая к тому же скоро станет ее свекровью, следует обращаться на «ты». Но раз сам император, ее жених, хочет этого, она готова подчиниться, вот только и тон ее следующего письма, в котором она благодарит за подарок, меняется настолько, насколько это необходимо для того, чтобы соответствовать обращению на «вы». Это письмо звучит гораздо более официально, чем обычно, хотя и содержит заверение Сиси в том, что она была бы рада и впредь всегда и во всем прислушиваться к пожеланиям эрцгерцогини, продиктованным ее материнской любовью к ней[43]. В душе Сиси остался-таки неприятный осадок. Ведь ей приходится постоянно выслушивать замечания и претензии от матери императора. А как было хорошо, когда почти никому не было дела до нее, и она была полностью предоставлена самой себе. Теперь же то и дело ей приходится заниматься какими-то важными вопросами, которые на поверку оказываются пустыми формальностями. Взять хотя бы такой чисто символический акт, как отречение от права престолонаследования. Согласно правилам принцессы, происходящие из побочной линии рода Виттельсбахов, только в том случае могут рассматриваться в качестве претендентов на престол, если ни у короля, ни у герцога не останется ни одного наследника мужского пола. Но ведь у одной только Сиси имеется целых три брата! И тем не менее неумолимый закон о престолонаследии требует, чтобы она публично в тронном зале торжественно объявила о своем отречении и поставила свою подпись на акте ренунциации[44]. Сначала это забавляет ее, потом раздражает, но делать нечего, приходится соблюдать древний обычай. Только после того, как Сиси приняла участие в этом спектакле, ее наконец оставили в покое. А ведь это лишь малая толика того, что ее ожидает в роли императрицы. В глубокой задумчивости возвращается Сиси домой после бессмысленной, на ее взгляд, церемонии.

Все ближе день расставания. 24 апреля в Вене должна состояться торжественная церемония венчания. Уже 14 апреля в Вену отправляются 17 больших и 8 маленьких чемоданов Елизаветы. В воскресенье 16 апреля, в день празднования Святой Пасхи, при дворе в Мюнхене проходит гала-концерт. Дипломатический корпус изъявил желание еще раз засвидетельствовать свое почтение невесте императора перед ее отъездом. На этот раз Сиси надевает на себя свои лучшие бриллиантовые украшения и полученные ею совсем недавно различные ордена. Она, как всегда, прекрасна и обворожительна, однако на ее лице нет и тени улыбки. «Юная герцогиня, — полагает прусский посланник[45], — при всем ее блеске и высоте положения, ожидающего ее после заключения брака с императором, явно удручена предстоящим расставанием с родиной и с семьей, и это не могло не наложить некоторый отпечаток грусти на обычно такой безоблачный и прекрасный облик невесты его императорского величества».

На этот раз посланник как никогда близок к истине. Чем ближе день отъезда, тем сильнее Сиси охватывает страх перед неизвестностью, ожидающей ее на чужбине. В последний раз перед отъездом она направляется в дорогой ее сердцу Посси. Со слезами на глазах она прощается с комнатой, где прошли ее детство и юность, с парком, покрывшимся молодой зеленью, с любимыми горами и чудесным озером. В ней оживают воспоминания о первой дружбе, первой любви и первом разочаровании в ней, и, как это всегда происходит с ней в таких случаях, нахлынувшие чувства просятся на бумагу[46]:

Прощайте, милые и тихие места,

Прощай, мой милый старый замок.

И вы, мои первые любовные мечты,

Останьтесь на зеркальной глади озера.

Прощайте, мои дорогие деревья,

И вы, мои кусты, маленькие и большие.

Когда для вас начнется новое цветенье,

Я буду уже далеко от этого замка.

Наконец наступает день отъезда. Солнечным весенним утром 20 апреля во дворец герцога прибывают короли Макс и Людвиг для того, чтобы попрощаться с Сиси. Решено обойтись без торжественных проводов, однако улица Людвигштрассе, по которой следуют экипажи, от дворца герцога до арки Победы заполнена многотысячной толпой, состоящей из представителей всех сословий, собравшихся для того, чтобы пожелать невесте императора удачи и счастливого пути. Карета, запряженная шестеркой лошадей, должна доставить Сиси в Штраубинг на Дунае, где ее уже поджидает личный корабль императора. На заднем сиденье расположились герцогиня Людовика и Сиси, на переднем сиденье, вплотную друг к другу, — Нене и другие сестры, на облучке — Карл Теодор, который, несмотря на нехватку мест, решил во что бы то ни стало проводить свою сестричку, по крайней мере, до первой промежуточной станции. Сиси, одетая в темное дорожное платье, своим появлением вызывает бурю восторга у всех пришедших проводить ее. Она старается сохранить непроницаемое выражение лица, но ей это плохо удается. Сиси чрезвычайно тронута вниманием и любовью своих земляков, и по ее щекам непрерывно текут слезы благодарности и печали. Она поднимается со своего места и, повернувшись назад, прощально машет обеими руками своей родине, дорогим ей людям, своему детству. И туг в карету залетает маленький зеленый листок, который как будто хочет утешить ее:

Баварская роза,

В самом расцвете.

Отныне тебе суждено

Цвести и пахнуть на берегах Дуная.

Баварская роза,

Поверь в мою весть:

Лучшего садовника

Ты не найдешь.

Глава III

СВАДЬБА, ТОСКА ПО ДОМУ

И ЗОЛОТЫЕ ОКОВЫ

1854–1856

Столица империи Вена готовится к предстоящим торжествам. Невеста монарха должна убедиться в том, что ее будущий супруг пользуется любовью своего народа, и прежде всего населения города, в котором находится его резиденция. С Францем Иосифом связывают большие надежды. Его прелестная молодая супруга должна осчастливить его и вместе с ним всю огромную империю. Правда, жених и невеста — слишком близкие родственники. Еще дочь Рудольфа Габсбурга положила начало родственным связям между Австрией и домом Виттельсбахов. В этом ряду Франц Иосиф занимает уже двадцать четвертое место. Однако блеск и великолепие свадьбы призваны заглушить любые сомнения по этому поводу.

21 апреля Елизавета в сопровождении родителей и обеих старших сестер пересекает границу Австрии, а вечером того же дня Франц Иосиф уже стоит на причале в Линце в ожидании своей дорогой, еще очень юной и немного робкой невесты, чтобы проводить ее в уютный сельский домик, избранный в качестве места для ночлега. Не успела Сиси разместиться в своих покоях, как император вновь садится в карету и мчится назад в Вену, где уже заканчиваются приготовления к торжественной встрече дорогих гостей. Все молятся только о том, чтобы праздник не был испорчен ненастной погодой. С самого утра небо покрыто мрачными тучами, но после полудня поднимается ветер, постепенно разгоняющий их, и в тот момент, когда усыпанный цветами корабль с невестой на борту прибывает в Нусдорф, его встречает безоблачное голубое небо. На причале находятся император, его родители, представители высшей знати и многотысячная толпа любопытных простолюдинов. Еще корабль не закончил причаливание — от пристани его отделяет довольно-таки широкая щель, — а император Франц Иосиф бесстрашно перепрыгивает через нее и оказывается в объятиях своей невесты, обнимает и целует ее на глазах у всех. Затем Сиси, одетая в розовое шелковое платье с белой накидкой и слегка бледная от усталости и волнения, держа под руку своего жениха, сходит на берег. И в тот же миг весь берег оглашается многоголосым приветствием: «Да здравствует Елизавета!» На какой-то миг Сиси останавливается как завороженная и со смешанным чувством растерянности и глубочайшей признательности смотрит на ликующих людей. Овладев собой, она приветственно машет им платком, тем самым воодушевляя их на новые возгласы восторга и умиления. Францу Иосифу вскоре удается увести ее подальше от ликующей толпы, молодые садятся в карету и без промедления отправляются в Шенбрунн[47], где их уже готовы приветствовать остальные члены императорской фамилии. В дворцовом парке приехавших тоже ожидает несметное число желающих приветствовать невесту императора, поэтому уставшей и заметно побледневшей от переутомления Сиси снова приходится выходить на балкон, улыбаться, отвечать на приветствия, словом, делать все то, что отныне станет ее профессией и долгом. Но и в отведенных для нее апартаментах принцессу не оставляют в покое.

Сиси представляют ее обергофмейстершу графиню Софию Эстергази-Лихтенштейн, пятидесятишестилетнюю даму с суховатым, непроницаемым лицом. На невесту императора она сразу производит неприятное впечатление, во всем ее облике есть что-то от гувернантки. К тому же она наверняка является доверенным лицом эрцгерцогини Софии, которая приставила графиню к будущей супруге своего сына для того, чтобы шпионить за ней. Мать императора выбрала и двух других придворных дам, которые должны составить ближайшее окружение Сиси: графиню Паулу Бельгарде, которая кажется Сиси милой и симпатичной, и графиню Каролину Ламберг, дочь того самого генерала, который в 1848 году был убит венгерскими повстанцами на подвесном мосту через Дунай, ведущем в Пешт. Эти дамы должны посвятить Сиси в нравы и обычаи императорского двора.

Еще до отъезда в Вену Сиси предупреждали, что по своей роскоши и блеску, количеству и размаху праздников и торжественных церемоний австрийский императорский двор не имеет себе равных, и что от нее потребуется невероятная выдержка и терпение, чтобы вынести все это, но то, с чем ей приходится столкнуться в реальности, превосходит самые худшие ожидания. Однажды вечером, перед отходом ко сну, ей вдруг вручают объемистый фолиант, озаглавленный следующим образом: «Церемониал торжественного въезда ее королевского высочества принцессы Елизаветы». Она должна до утра вызубрить его, чтобы на следующий день все прошло как по маслу. Сиси взволнована и не может заснуть на новом месте, на новой постели, мысли о будущем не дают ей покоя. Единственным утешением служит необычайно внимательное отношение к ней Франца Иосифа. Он всячески старается облегчить своей невесте ее участь, беспрекословно исполняет любые ее желания и пытается успокоить ее, когда она в очередной раз выражает озабоченность тем, что ее ожидает в связи с предстоящей свадьбой. «Ради бога, выбрось это из головы, дорогая, — говорит Франц Иосиф, — это ведь в конце концов наша профессия. Вот увидишь, венцы придут в восторг от моей милой и прекрасной невесты». На следующий день, 23 апреля, согласно ритуалу весь императорский двор на ногах с самого раннего утра, все готово к торжествам. Дамы одеты в роскошные платья в кринолине, завоевавшем популярность с подачи французской императрицы Евгении. В каретах, запряженных шестерками лошадей, герцогиня Людовика и ее дочь направляются из Шенбрунна в Терезианум, старинный замок австрийских императоров, откуда вот уже на протяжении нескольких столетий совершали свой торжественный въезд в столицу невесты императоров. По прибытии в замок с Сиси происходит истерика, она плачет навзрыд, и успокоить ее удается только с большим трудом. Сиси жалуется, что больше не может переносить столь пристального внимания к своей персоне, и с ужасом думает о том, как сегодня ей придется ехать в великолепной карете со стеклянным верхом, запряженной восьмеркой лошадей, а вся Вена будет разглядывать ее как какое-то диковинное заморское животное. Однако вскоре Сиси удается взять себя в руки, на ее милом лице появляется выражение твердости и решительности, и на какое-то мгновение она становится похожей на свою более энергичную старшую сестру Пене. Затем она садится в позолоченную, расписанную художником Рубенсом карету, которая тут же плавно трогается с места. Сердце любой другой девушки, окажись она в это время на месте Сиси, было бы переполнено гордостью и безграничным счастьем, но принцесса до самой Вены не испытывает никаких других чувств, кроме чувства покорности судьбе. Карета проезжает по только что построенному мосту через речку Вену, и не случайно именно невесте императора предоставлена честь открыть движение по этому мосту. Улицы, по которым проезжает карета, усыпаны розами, которые в изобилии разбрасывают девушки, одетые во все белое. По обеим сторонам дороги выстроились солдаты, которые с трудом сдерживают толпы желающих увидеть и приветствовать будущую императрицу. Наконец Сиси прибывает в Хофбург, которому суждено стать ее новым домом. Невозможно без умиления смотреть на то, как Сиси с раскрасневшимися от волнения щеками, в своем розовом атласном платье, украшенном гирляндами из роз, выходит из своей чудо-кареты. Спору нет, карета просто великолепна, однако по форме она напоминает какое-то доисторическое чудовище, и когда Сиси сходит со ступеньки на землю, ее бриллиантовая диадема на какое-то мгновение цепляется за массивную дверцу кареты. Но все заканчивается благополучно, и принцесса, изящным движением руки поправляя прическу, облегченно вздыхает: слава Богу, на сегодня для нее работы больше нет.

Следующий день целиком посвящен подготовке к главному событию этих дней. И снова обергофмейстерша приносит Сиси два пухлых документа, с одним из которых ей достаточно ознакомиться, а другой она должна оставить себе и выучить наизусть. Первый представляет собой размноженный литографским способом свадебный ритуал на девятнадцати страницах. С плохо скрываемым страхом Сиси читает о «дамах высшего света» и просто «великосветских дамах», о «дамах из дворцовой прислуги» и «дамах из внутренних покоев», о «юношах благородного звания и пажах», о «свадебных генералах» и «свадебном кортеже», сопровождающем жениха и невесту в церкви и на обратном пути во дворец. «Кто такие эти дамы из внутренних покоев?» — недоумевает она, и ей объясняют, что, в отличие от дам, имеющих «ограниченный» и «неограниченный» доступ в покои императрицы, «дамы из внутренних покоев» могут появляться в высочайших апартаментах только по специальному вызову и в строго определенные часы. Без особого сожаления Сиси возвращает первый документ графине Эстергази. Второй документ озаглавлен «Памятка ее величества» и содержит пояснения к перечню мероприятий, запланированных на следующий день. Короче говоря, все подчинено ритуалу, предписывающему императору и его невесте, как они должны вести себя во время свадьбы[48].

Император получает такие же документы, но, в отличие от Сиси, не теряет присутствия духа, а наоборот, пытается успокоить свою невесту: «Не волнуйся и наберись терпения, скоро все это кончится, ты станешь моей милой женушкой, и весь этот кошмар мы быстро забудем в нашем чудесном Лаксенбурге»[49].

В половине седьмого вечера 24 апреля Франц Иосиф ведет свою невесту к алтарю церкви Августинцев. Никакими словами невозможно передать то великолепие, которое являла собой церковь в этот момент. Под ее сводами собрались все лучшие представители знатнейших и богатейших родов империи. Роскошные одеяния высших церковных чинов, военные в парадной форме, дамы в платьях со шлейфами, многочисленные украшения из драгоценных камней, в которых отражается свет тысяч свечей, — все это многоцветие производит неизгладимое впечатление на присутствующих. Внезапно по рядам собравшихся проносится какое-то мимолетное движение, затем наступает мертвая тишина: к церкви приближаются виновники сегодняшнего торжества, только что прибывшие из Хофбурга. Впереди в полном одиночестве шагает император в усыпанной орденами форме фельдмаршала, идеально облегающей его стройную благородную фигуру и подчеркивающей его молодость и мужскую красоту. За ним следуют эрцгерцогиня София и герцогиня Людовика, а между ними — Елизавета в расшитом золотом и серебром белом подвенечном платье со шлейфом, ее роскошные волосы украшает сверкающая бриллиантами диадема, подаренная ей эрцгерцогиней Софией, к груди она прижимает прекрасный букет свежих ослепительно белых роз. Она идет твердой, уверенной походкой, с необычайно серьезным выражением на смертельно бледном лице, и, не глядя по сторонам, садится на свое место вблизи алтаря. Как во сне наблюдает она за всем происходящим, при этом ее взгляд останавливается на обручальных кольцах, которые священник уже взял в руки. Императору приходится слегка подтолкнуть ее и бросить на нее многозначительный взгляд, прежде чем Елизавета поднимается со скамьи и вместе с женихом подходит к алтарю. Откуда-то издалека слышит она голос священника, спрашивающего ее о чем-то, и она едва слышно отвечает «да», в то время как ответ императора разносится по всей церкви[50]. Елизавета ощущает приятный холодок от надетого на палец обручального кольца, и вот ее рука уже лежит в дрожащей от волнения руке императора. В этот момент на площади св. Иосифа раздается оглушительный залп ружейного салюта, от которого Сиси вздрагивает всем телом. Вслед за этим слышны залпы орудий, установленных на городских валах, и перезвон колоколов всех венских церквей. Во внезапно наступившей тишине его высокопреосвященство архиепископ Венский кардинал Раушер всходит на алтарь и благословляет молодоженов. Он проникновенно говорит о всемогущем Боге, о любви и согласии между мужем и женой, о долге и высоком призвании императорской четы. Елизавета как завороженная слушает его длинную речь, но при этом не понимает почти ни одного из обращенных к ней слов. Вдруг что-то в речи кардинала привлекло к себе ее внимание. И что же она слышит? «Святой Августин говорит: если жена любит мужа за его богатство, то эта женщина не чиста, ибо любит она не мужа, а его деньги; если же она любит мужа, то она любит его даже тогда, когда он беден».

Лицо Елизаветы покрывается легким румянцем, она вопросительно смотрит на своего молодого супруга. К чему эти намеки? Ведь всем хорошо известно, что она не стремилась ни к власти, ни к богатству, что все произошло неожиданно и без ее участия, события просто захлестнули ее и увлекли за собой. Внезапно она вспоминает, что вчера уже видела, как этот почтенный священник выходил с наброском своей сегодняшней речи из комнаты эрцгерцогини Софии. Неужели это она все подстроила? Но нет, последующие добрые слова кардинала исправляют то неприятное впечатление, которое произвела на Елизавету цитата из сочинений святого Августина. Вскоре молодая императрица Австрии и ее супруг в окружении величественного кортежа, под звуки горнов и бой барабанов покидают церковь. Впереди следуют «юноши благородного звания» и представители титулованной знати, по краям — рослые гвардейцы, вооруженные алебардами. Вся процессия не спеша направляется в церемониальный зал, где молодым супругам еще долго приходится принимать поздравления от придворной знати и многочисленных высокопоставленных гостей.

Становится очевидным, что императорская чета не принадлежит самой себе. Любые другие молодожены сразу после свадьбы обычно отправляются в свадебное путешествие, чтобы хоть на несколько недель оказаться вдали от своих дорогих, но ужасно любопытных родственников, друзей и знакомых.

Император и императрица не могут себе этого позволить, их еще ожидает трудное испытание в виде множества праздников и торжеств. Вена буквально переполнена гостями со всех концов света, например, такими как депутация крупных коммерсантов из Смирны во главе с банкиром, греком по происхождению, Фемистоклом Балтаци. Свадебные торжества нужны им лишь как повод для того, чтобы встретиться с членами императорской фамилии и влиятельными придворными.

Елизавета покорно участвует во всех этих церемониях и праздниках рука об руку со своим супругом. Где бы она ни появилась, она везде вызывает всеобщее восхищение, однако ей самой это не доставляет почти никакой радости. Весь день ее расписан по часам как в монастыре, у нее нет ни одной свободной минуты для себя, за ней наблюдают, ее направляют, а эрцгерцогиня София не отходит от нее буквально ни на шаг и все время придирается то к одному, то к другому: «Ты должна держаться увереннее, быть более приветливой, ты не обратила внимание на эту даму и была слишком любезна с тем господином». Но разве можно так обращаться с ней, женщиной и императрицей, пусть даже и бывшей совсем еще недавно мало кому известной маленькой принцессой? Да, на нее раньше почти не обращали внимания, зато она была гораздо более свободной и независимой.

На пятницу, 28 апреля, снова намечена вереница приемов и встреч с депутациями, но Елизавета вдруг заартачилась. Она устала, нервничает и просит, чтобы ее оставили в покое. Эрцгерцогиня София считает, что это неприлично, однако Франц Иосиф относится к этому с пониманием, соглашается со своей супругой, отменяет все приемы и, усевшись на место кучера, в полдень сам везет Елизавету на Пратер[51]. Известие об этом мгновенно разносится по городу, и вся Вена мчится к главной аллее парка. Императору приходится сделать большой крюк и побыстрее оставить аллею, чтобы хоть полчаса провести на свежем воздухе наедине со своей обворожительной супругой.

Обычно Елизавета крайне неохотно принимает участие в любых торжествах, но одно из них, а именно народный праздник 29 апреля, доставляет ей радость. Ведь то, что во время этого праздника демонстрирует мастер-наездник Ренц, напоминает ей о ее милой родине, о ее отце и его цирковых пристрастиях. Ренц, в свою очередь, старается изо всех сил. Его помощники, одетые в средневековые наряды, торжественно проводят по аллеям Пратера шестьдесят лошадей, великолепных животных всех пород. На Площади фейерверков процессия останавливается. По команде исполняется кадриль, в которой участвуют по двенадцать лошадей белой и черной масти. В заключение все всадники выстраиваются полукругом, и пока в небо взмывают 44 воздушных шара самых причудливых форм, господин Ренц на своем великолепном арабском скакуне демонстрирует элементы высшей школы верховой езды. И если в других случаях Елизавета с нетерпением ожидает окончания празднеств, то на этот раз она не может оторваться от увлекательного зрелища, так что Францу Иосифу приходится поторапливать ее. На обратном пути она делится впечатлениями со своим супругом: «Как это прекрасно, как это здорово! Я обязательно должна познакомиться с этим человеком».

Елизавета еще ребенок, трогательный и юный, может быть даже слишком юный для своего темпераментного и любвеобильного супруга. Но особенно болезненно она воспринимает требование эрцгерцогини Софии, чтобы Елизавета уже на следующее утро после первой брачной ночи приняла участие в традиционном семейном завтраке. Императрица противится этому[52], ей кажется, что такого мучения она не выдержит, однако у Франца Иосифа еще настолько сильна привычка во всем слушать свою мать, что даже в этом случае он не рискует ей возражать. Он опасается, что отказ может привести к скандалу между свекровью и невесткой, поэтому уговаривает Елизавету выполнить желание его матери, и той ничего не остается, как подчиниться своему мужу. За завтраком она чувствует себя отвратительно и, едва дождавшись его окончания, в слезах возвращается в свои покои, тогда как София не может отказать себе в удовольствии подробно расспросить сына о том, как прошла первая брачная ночь.

Справедливости ради нельзя не признать, что супруг Елизаветы с утра до вечера занимается государственными делами, и что она редко видит его, а все остальные люди, с которыми ей приходится общаться, принадлежат к окружению ее свекрови. Получается, что, выйдя замуж за австрийского императора, Елизавета не только покинула родину, но и потеряла всех своих знакомых и близких людей, оставшись практически в почти полном одиночестве. Ей не разрешили взять с собой в Вену ни одной дамы из тех, что окружали ее в Поссенхофене, а здешние придворные дамы для нее чужие. Поэтому в те дни и часы, когда рядом с ней нет ее супруга, маленькая юная императрица чувствует себя брошенной на произвол судьбы, она не способна противостоять давлению со стороны эрцгерцогини Софии, которая своей придирчивостью изрядно подпортила ей первые дни замужества. С самого начала становится ясно, что рано или поздно между ними возникнет непримиримый конфликт. Эрцгерцогиня София с ее энергичным и волевым характером привыкла подавлять и подчинять себе окружающих. Но Елизавета, хоть ей всего шестнадцать лет, не намерена безропотно сносить любые капризы свекрови, у нее тоже есть воля и достоинство, помноженные на врожденное стремление к свободе и независимости. Ведь она не может сделать буквально ни одного шага, чтобы об этом тут же не стало известно ее свекрови. В почти безлюдном Лаксенбурге она должна с утра до вечера носить украшения и быть безупречно одета на тот случай, если попадется кому-нибудь на глаза, ей постоянно запрещают делать то, что ей хочется, под тем предлогом, что это не соответствует этикету или что это не к лицу императрице. При этом София как дальновидная и политически мыслящая женщина, несомненно, руководствуется самыми лучшими побуждениями, однако ей приходится иметь дело с невесткой, которая начисто лишена этих качеств. Елизавета чувствует себя в Лаксенбурге как в западне, и когда император целый день занят государственными делами, ей становится очень тоскливо и одиноко в этом холодном и чужом для нее мире. Она и раньше догадывалась, что ей будет нелегко привыкнуть к своему новому положению, но все-таки она представляла себе это совсем по-другому. Она скучает по родине и своим сестрам. Она с тоской вспоминает о беззаботной жизни в Поссенхофене, такой естественной и простой и так не похожей на ее нынешнее существование, представляющее собой бесконечную цепь утомительных и скучных церемоний. В ее новой жизни важнее всего не быть, а казаться, а это для Елизаветы совершенно невыносимо. Правда, император всегда относится к ней с любовью и нежностью, но и он пасует, когда в дело вступает егс мать, да и дома он бывает не так уж часто.

Елизавета находит утешение в общении со своими любимыми животными, часть которых взяла с собой из Посси. Она может часами сидеть перед клетками с попугаями, обучая их отдельным словам и даже целым предложениям. Еще одной отдушиной служит для нее сочинение стихов. Подобно тому, как в Посси в минуты душевных неурядиц она спешила к письменному столу, где была спрятана заветная тетрадь, Елизавета и здесь первое время выражает в стихах свои самые сокровенные мысли и чувства. И именно в то время, когда природа медленно пробуждается от зимней спячки, она пишет свою «Ностальгию»[53]:

Вновь возвращается молодая весна

И украшает деревья молодой зеленью,

И учит птиц новым песням,

И заставляет расцветать цветы.

Но что мне это буйное цветенье

В чужой и далекой стране?

Я тоскую по солнцу моей родины,

Я тоскую по пляжам на Изаре.

Я тоскую по темным деревьям,

Я тоскую по зеленой реке,

Они приходят ко мне в моих снах,

И я откладываю пробужденье.

Вечерами, когда луна своим серебристым светом освещает всю округу, Елизавете кажется, что ее ночная подруга с недоумением вглядывается в нее, старясь понять, куда подевалось ее привычно веселое расположение духа[54]. Ностальгия овладевает ею, и в стихотворении, озаглавленном «Пойманная птица», она сравнивает свою прежнюю «вольную» жизнь со своим нынешним существованием в «клетке» Лаксенбурга[55]:

Напрасно рвусь я в небеса,

Мне не вырваться из клетки.

Железные прутья холодны и безжалостны,

Им нет дела до моей ностальгии.

Я скоро вздохну с облегченьем:

Меня вы надолго не удержите.

О, какое же это наслажденье

Расправить крылья души.

Непрекращающиеся придирки и назойливость эрцгерцогини Софии ухудшают и без того неважное настроение юной императрицы, которая пока никак не может справиться со столь резкими переменами в своей жизни. До замужества она понятия не имела о том, что это такое, когда кто-то свысока читает тебе нотации. В тех редких случаях, когда ее мать выговаривала ей за какой-нибудь проступок, она делала это в благожелательном и дружеском тоне. Но эрцгерцогиня София слеплена из другого, более крутого теста. Она считает своим долгом сделать из неопытной девочки, которая поразила воображение ее сына, настоящую императрицу. Однако при этом она обращается со своей невесткой чересчур жестко, словно не замечая того, что Елизавета чувствительна как мимоза. Стоит только кому-нибудь хоть немного обидеть ее, как этот человек навсегда становится ее врагом. И что бы он потом ни говорил или ни делал, она всегда будет относиться к нему с неприязнью и с недоверием, точно так же, как она может безгранично доверять и симпатизировать человеку, когда она видит, что тот искренне любит и ценит ее. Немаловажную роль при этом играет и то обстоятельство, что Елизавета отнюдь не лишена честолюбия и гордости по поводу своего нового положения: «Я императрица, первая женщина государства, и нет никого выше меня». От этого она еще болезненней переносит потерю личной свободы и буквально внушает себе пессимизм, граничащий с отчаянием. И отнюдь не случайно, что именно через 14 дней после свадьбы рождается то грустное стихотворение, значение которого не нужно переоценивать, ибо возникло оно под влиянием сиюминутного настроения автора, но оно тем не менее свидетельствует о противоречивом и неуравновешенном характере молодой императрицы, из-за которого у нее еще не раз будут возникать трудности в отношениях с окружающими:

Ах, если бы я не сошла с тропинки,

Которая могла привести меня к свободе.

Ах, как бы мне не заблудиться

На широких дорогах честолюбия.

Я проснулась в темнице,

На моих руках оковы.

Мною все больше овладевает тоска —

А ты, свобода, отвернулась от меня!

Я пробудилась от страшного сна,

В плену которого был мой дух,

И бесплодно проклинаю эту перемену,

Из-за которой я потеряла свободу[56].

Это стихотворение Елизавета, очевидно, скрывала от посторонних глаз, ведь попади оно в руки к свекрови, последствия могли быть самыми непредсказуемыми. Она сделала бы из этого стихотворения гораздо более серьезные выводы, чем оно заслуживает.

Как нарочно все складывается так, чтобы подобные настроения не покидали ранимую душу молодой императрицы. И даже погода наступила такая, что делает пребывание Сиси в Лаксенбурге просто невыносимым. Обычно майские дни — самая прекрасная пора в Вене и ее окрестностях, однако на этот раз непрерывно идут дожди и дуют сильные холодные ветры, доставляя обитателям Лаксенбурга, не очень-то приспособленного к холодной погоде, большие неудобства.

Елизавету мучает простуда, она кашляет и от этого становится еще более раздражительной. В конце концов это замечает сам Франц Иосиф и, выслушивая настойчивые жалобы жены, задумывается над тем, чтобы как можно скорей отвезти ее в Ишль, пригласив туда ее мать и сестер, по которым она так скучает. Да и самому Францу Иосифу приходится нелегко, ведь он вынужден надолго покидать свою очаровательную молодую супругу, которая при всех ее женских слабостях и чрезмерной впечатлительности с каждым днем нравится ему все больше.

Пока же императорская чета отправляется 9 июня 1854 года в путешествие по Богемии и Моравии, чтобы хоть немного отдохнуть от мрачной атмосферы, сложившейся дома. Пышные празднества, устраиваемые в честь высокопоставленных гостей, свадебное шествие в красочных национальных костюмах, свидетелями которого они становятся в одном из самых живописных и плодородных уголков Моравии, производят на Елизавету такое же сильное впечатление, как и блестящий рыцарский турнир с участием лучших представителей чешской знати, состоявшийся в Праге. В ходе этой поездки ей приходится исполнять и некоторые новые для нее обязанности императрицы, она посещает монастыри и церкви, госпитали, приюты для нищих и сирот, главным образом, те из них, в которых содержатся женщины и девушки. Ее простая, непритязательная манера общения, неотразимый шарм покоряют и приводят в восторг всех, с кем она встречается. Все завидуют молодости и красоте первой женщины империи и даже пе подозревают о том, насколько неуютно ей на ее новой родине.

Из их первой совместной поездки Елизавета возвращается одна, император еще некоторое время отсутствует в Вене, как вдруг 29 июня 1854 он получает письмо от матери, как нельзя лучше характеризующее отношения, сложившиеся между ею и сыном, так же как и неугомонную натуру самой эрцгерцогини. У Елизаветы обнаружились первые признаки беременности, и вот уже мать императора не может удержаться от нравоучений и просит его, пылкого и темпераментного любовника, бережнее относиться к своей супруге.

«А еще я думаю[57], — пишет она, — что Сиси следовало бы поменьше возиться с ее попугаями, особенно в первые месяцы беременности, а то как бы они ее не сглазили, ведь не зря говорят, что дети иногда рождаются похожими на любимых животных своих матерей. Пусть лучше она почаще смотрит на тебя и на свое отражение в зеркале. Против такого «сглаза» я не возражаю».

Эта поистине материнская забота эрцгерцогини Софии сама по себе заслуживает наивысшей похвалы, однако на фоне непростых взаимоотношений между свекровью и невесткой она воспринимается несколько иначе. Всякий раз, когда император оказывается в Лаксенбурге, эрцгерцогиня почти не отходит от него, она опасается, что очаровательная молодая супруга сына подчинит его своему влиянию. София не способна по достоинству оценить ребяческую натуру своей племянницы, любовь Елизаветы к природе, ее безобидные увлечения лошадьми, собаками и птицами раздражают ее, и она не может удержаться от того, чтобы при каждом удобном случае не сделать ей замечание[58]. Елизавете нет покоя даже в ее собственной комнате, эрцгерцогиня София поминутно заходит к ней, чтобы узнать, чем она занимается, а юной императрице кажется, что она просто шпионит за ней. Елизавета жалуется на то, что ее свекровь из любого пустяка делает проблему государственной важности и отчитывает ее, а иногда и самого императора, как нашкодивших юнцов.

Надо признать, что тут Елизавета явно переоценивает степень враждебности, с которой откосится к ней мать ее супруга, и в результате внушает себе настоящую ненависть к ней. После очередной стычки со свекровью она все чаще уходит в свою комнату, садится за письменный стол и, положив голову на руки, плачет навзрыд. И даже через много лет ей будет неприятно вспоминать свою жизнь в первые месяцы после замужества[59]. Император, естественно, днем дома не бывает, ранним утром он всегда отправляется в Вену и возвращается к ужину не раньше шести часов вечера. Однажды Елизавета захотела поехать в Вену вслед за мужем, но, как всегда, ее остановила София: «Не к лицу императрице бегать за своим мужем, и к тому же на глазах у всех погонять лошадей словно какой-нибудь фельдфебель». И все-таки однажды Елизавете к ее неописуемой радости удалось уговорить супруга взять ее с собой. Больше всего она довольна тем, что целый день не будет видеть свекрови. Кроме того, ее радует уже сама возможность хоть ненадолго выбраться из «печального Лаксенбурга». Но стоит только молодым супругам вечером вернуться домой, как эрцгерцогиня уже тут как тут, она снова выговаривает им и даже, если верить словам Елизаветы, не может удержаться при этом от употребления бранных слов. Само собой разумеется, это была последняя поездка Елизаветы, и отныне ей приходится безвыездно находиться в Лаксенбурге. Здесь ее не радуют ни яркое солнце, ни безоблачное голубое небо, комнаты и коридоры дворца кажутся ей мрачными и печальными. При этом императрице и в голову не приходит, что на этот раз дело не в кознях ее свекрови, а в том, что та больше всего озабочена судьбой зародившейся в Елизавете новой жизни, будущим крохотного человечка, который может оказаться желанным наследником престола.

Елизавете совершенно чужд образ и ход мыслей эрцгерцогини, ею владеют совсем иные переживания. Например, однажды, оказавшись в той части парка в Лаксенбурге, которая в первое время после свадьбы была окружена со всех сторон высокой изгородью и поэтому была излюбленным местом ее прогулок, Елизавета обнаружила, что изгородь убрали, и теперь посетители парка могут вплотную подходить к дворцу и при желании даже заглядывать в его окна. С этого дня Елизавета почти не выходит в парк, во-первых, потому, что ей не хочется наряжаться и наводить макияж уже с раннего утра, а потом еще и звать кого-нибудь, кто будет наблюдать за каждым ее движением во время прогулки, и, во-вторых, потому, что стесняется своей беременности. Но стоит эрцгерцогине заметить, что Елизавета больше не спускается в парк, как она приходит к ней и буквально тащит ее вниз, по дороге объясняя ей, что как императрица она просто обязана демонстрировать всем свою беременность, чтобы народ имел возможность заранее порадоваться предстоящему событию. По собственному признанию императрицы, делать то, что требует от нее свекровь, для нее абсолютно невыносимо, ведь она и без того не любит, когда ее разглядывают все кому не лень. В связи с этим ей даже начинает казаться, что меньшим злом для нее было бы оставаться во дворце в полном одиночестве, где она может дать волю своим слезам. Короче говоря, Елизавета в отчаянии, однако пытается скрывать это от своего супруга, чтобы не травмировать его. Она прекрасно знает, что, с одной стороны, он сильно зависит от своей матери, а с другой стороны, он сильно любит ее свою молодую жену, поэтому она делает все для того, чтобы он не оказался между двух огней. Елизавета понимает, что в сущности он тоже страдает под «гнетом» своей матери, однако не решается ему противостоять. Эрцгерцогиня София консультирует его буквально по всем вопросам, в том числе касающимся большой политики, в которой она склоняется к тому, чтобы империя, взявшая курс на ужесточение отношений с Россией, в то же время сохраняла бы определенную дистанцию и в отношениях с западными державами. Свою позицию эрцгерцогиня старается навязать императору, убеждая его в необходимости сохранять независимость от престарелого русского царя. Пройдет сравнительно немного времени, и выяснится, что эта попытка «сидеть между двух стульев» закончится потерей всех друзей. Пока же все тешат себя иллюзиями, будто империя достаточно сильна для того, чтобы на равных разговаривать с русскими.

Елизавета не вмешивается в политику. Она в ней ничего не смыслит и надеется, что хоть в этом ее свекровь абсолютна права. К тому же у императрицы и без того достаточно забот с ее беременностью. Ее уже начинают беспокоить недомогания, которые обычно сопровождают вынашивание ребенка. В конце июля все отправляются в Ишль, где эрцгерцогиня София сняла виллу для молодой супружеской пары, которая позднее превратится в летнюю резиденцию императора. К радости Сиси здесь ее уже ждут мать, Карл Теодор и Пене. Теперь эрцгерцогиня София уже не может так же назойливо вмешиваться в повседневную жизнь императрицы, как в Лаксенбурге. Но лето проходит очень быстро, а осенью и зимой Елизавета почти не выходит из дома в ожидании рождения своего первенца. Она и ее супруг очень надеются, что это будет мальчик, однако их ждет разочарование. 5 марта 1855 года на свет появляется девочка, которую, даже не посоветовавшись с Елизаветой, разумеется, называют Софией в честь ее бабушки. В пышной церемонии крещения новорожденной, на которой эрцгерцогиня присутствует в качестве крестной матери, участвуют дипломаты практически из всех стран мира, кроме России. Русский царь, раздосадованный позицией Австрии и ее императора, отказался от участия даже в таком далеком от всякой политики семейном торжестве.

Елизавета бесконечно рада рождению первого ребенка, но и эта радость продолжается недолго. За дело опять берется эрцгерцогиня София. Она лично подбирает многочисленную прислугу для новорожденной, так что матери почти не удается побыть наедине со своей дочерью. Что бы ни сказала и о чем бы ни распорядилась императрица, на следующий день по распоряжению ее свекрови все это утрачивает силу, и вместо того, чтобы служить источником радости, ребенок становится еще одним поводом для разногласий и конфликтов. Поскольку у Елизаветы нет ни малейшего желания встречаться с дочерью не иначе как в присутствии свекрови, то она довольно скоро складывает оружие и крайне редко поднимается к своей малышке, которую к тому же как нарочно поселили вдали от матери.

От внешнего мира все эти обстоятельства сохраняются в строжайшей тайне. Народ даже не подозревает об истинном положении дел. Он видит только сияющую красотой императрицу, великолепные платья, которые она носит, блеск и величие, с которыми она всюду появляется. Вскоре к ней начинают обращаться с просьбами замолвить словечко перед императором. Просителей так много, что секретариат императрицы не справляется с ними и все чаще отделывается от них ничего не значащей формулой: «Ее величество не может помочь». Летом 1855 года приходит время подписания конкордата. Елизавета как верующая католичка почти каждый день слушает мессу, поэтому ей и в голову не приходит возражать что-нибудь против религии. Однако она не может не замечать, каким огромным, в том числе политическим, влиянием на ее свекровь обладает духовенство, и в первую очередь архиепископ Раушер. Поэтому она ничуть не удивляется, когда летом 1855 года происходит подписание конкордата, который предоставляет церкви широчайшие права и возможности для участия в управлении государством. Елизавету не оставляет чувство, что и ее супруг слишком глубоко окунулся в возложенные на него государственные обязанности.

Франц Иосиф по-прежнему исполняет малейшее, даже невысказанное желание своей жены. Вот и теперь он предлагает ей 21 июня 1855 года, впервые после свадьбы, съездить па ее родину. Вся семья герцога выезжает навстречу и с радостью привозит ее в Посси. Вместо милой, но нежной и неуклюжей девочки, когда-то покинувшей этот замок, в него вернулась очаровательная и величественная молодая женщина. Она прекрасно себя чувствует, и обитатели Поссенхофена могут увидеть, как она каждый день и при любой погоде, даже под проливным дождем, прогуливается верхом по берегу озера Штарнбергерзее. Мать Елизаветы ни на шаг не отходит от своей дочери, расспрашивает ее о самочувствии, о том, как ей живется и что ее беспокоит. Ей и Нене Елизавета откровенно рассказывает о своих почти враждебных отношениях с матерью императора. Первое время она чувствовала себя в определенной мере виноватой перед Нене, но с тех пор так много воды утекло, и теперь ей иногда кажется, что, наверно, было бы лучше, если бы ее старшая сестра была сейчас там, на далеком Дунае, а она вместо нее оставалась бы в своем любимом Поссенхофене. От полного отчаянья ее спасают только мысли об императоре и о крошке Софии. Она очень благодарна своему мужу за любовь и трогательную заботу о ней, а свою дочурку она просто обожает и очень сильно переживает из-за того, что между ней и этими близкими ей людьми то и дело становится эта женщина.

Даже находясь вдали от Вены, ей приходится по просьбе императора писать его матери о себе и о ребенке. Письма выходят довольно-таки сухими, обычно они начинаются словами: «Дорогая свекровь…» и заканчиваются еще более официально: «Вместе с императором целую Ваши руки, преданная Вам невестка Элиза»[60]. Не «Дорогая мама…», не «Сиси», а только несколько сухих фраз о своей жизни, — таковы эти письма Елизаветы к эрцгерцогине Софии.

Вскоре императрица возвращается сначала в Ишль, а затем в Вену, и снова начинается повседневная жизнь и повседневная борьба. Однажды, 14 декабря 1855 года, ей приходится пережить настоящий ужас. В этот день Елизавета едет в карете, запряженной четверкой вполне надежных лошадей, в сторону Шенбрунна. И вдруг на улице Марияхильферштрассе одна из лошадей, идущих в первой паре, запутывается в поводьях и от испуга рвется вперед, увлекая за собой свою напарницу и остальных лошадей. Кучер теряет управление лошадьми и слетает с облучка, а неуправляемая карета, в которой находятся императрица и графиня Бельгарде, с бешеной скоростью мчится по дороге. Графиня уже собирается выпрыгнуть из кареты, но Елизавета, которая однажды в Поссенхофене уже побывала в такой переделке, удерживает ее. Лошади сворачивают в какой-то переулок, но в это время находчивый кучер, случайно оказавшийся в этом переулке, ставит свою телегу поперек дороги, лошади императорского экипажа сталкиваются с ней, при этом ломается дышло, однако Елизавета и ее спутница остаются целыми и невредимыми. Обе дамы, бледные от пережитого страха, выходят из разбитой кареты и в фиакре возвращаются в замок. Еще находясь под впечатлением случившегося, Елизавета взволнованно рассказывает перепуганному императору об этом происшествии, к счастью закончившемся так удачно.

Между тем, стычки императрицы с эрцгерцогиней Софией продолжаются. Она буквально присвоила себе дочь императрицы. Маленькую Софию поселили в покоях матери императора, расположенных далеко от Елизаветы, на другом этаже замка. Всякий раз, когда мать хочет повидать свою дочь, ей приходится долго подниматься по лестнице, но и потом ей не удается побыть с дочерью наедине. Кроме эрцгерцогини, днюющей и ночующей у своей внучки, ее окружают няньки, воспитатели и многочисленная прислуга, а иногда и совершенно посторонние люди, которым София так любит показывать малышку. Сильнее всего Елизавета переживает это в то время, когда она снова находится в положении, и ей нелегко подниматься по лестнице. Она очень надеется, что на этот раз родится мальчик. В семь часов утра 15 июля 1856 года Елизавета производит на свет второго ребенка. Однако ей с трудом удается скрыть охватившую ее печаль, когда в ответ на ее робкий вопрос Франц Иосиф вынужден сообщить ей, что это опять дочка, а не наследник престола. «Наверно, все дело в том, — с мягкой улыбкой говорит ей император, — что ты не послушалась совета раввина из Пешта и перед родами не прикрепила к двери своей комнаты стихотворение какого-нибудь еврейского поэта»[61]. Крестной матерью на этот раз становится мать императрицы, в отсутствие которой ее функции во время обряда крещения выполняет эрцгерцогиня София.

Новорожденной присваивают имя Гизела в честь той самой баварской принцессы Гизелы Елизаветы, которую в 955 году обручили с венгерским, тогда еще языческим князем Вайком из рода Арпадов, ставшим позднее королем Штефаном I Святым[62]. Это событие положило начало христианизации Венгрии. Вслед за Францем Иосифом, разочарование испытывает вся империя. Все с нетерпением ждут рождения наследника престола, канцелярия императора просто завалена разнообразными предложениями на этот счет, поступающими из самых лучших побуждений от представителей всех сословий. Но, несмотря ни на что, со всех концов света в адрес императорской четы приходят самые сердечные поздравления и дорогие подарки, которые, к неописуемому изумлению императрицы, заполняют всю ее комнату.

Однако с младшей дочуркой Елизаветы происходит то же, что и с маленькой Софией. Она оказывается под плотной опекой отобранных эрцгерцогиней нянек и служанок и в результате становится такой же недоступной для своей матери. Лечащий врач императорской семьи доктор Зеебургер, чьи предписания в отношении детей исполняются с рабской покорностью, целиком находится под влиянием эрцгерцогини и, так же как Грюнне, обязан ей своим положением. И с ним у Елизаветы происходят постоянные стычки. Императрица ужасно нервничает оттого, что каждый раз, когда она хочет увидеться с детьми, ей приходится преодолевать массу нелепых препятствий. Такое противоестественное положение дел не может продолжаться слишком долго, и Елизавета в разговорах с мужем категорически настаивает на том, чтобы положить этому конец, для чего, по ее мнению, необходимо перевести Софию и Гизелу из их нынешних покоев в покои, расположенные на одном этаже с ее комнатой и непосредственно соединенные с ней. Это тем более важно еще и потому, что крошка София нередко чувствовала сильное недомогание, сопровождавшееся рвотой, а доктор Зеебургер не мог ничего с этим поделать. Император, который теперь еще сильнее влюблен в свою заметно похорошевшую после вторых родов супругу, на этот раз уступает ей. Он пишет своей матери[63], что решил поселить детей в более просторных и удобных комнатах, к тому же расположенных на одном этаже с покоями их матери, так что последней больше не придется лишний раз подниматься по лестнице. Это письмо отправлено 30 августа, т. е. всего за три дня до того, как императорская чета отправляется в давно намеченное путешествие в Штирию и Каринтию[64]. Очевидно, оба супруга немного опасаются неблагоприятной реакции на это письмо эрцгерцогини Софии, и потому надеются, что хоть предстоящие двенадцать дней они спокойно отдохнут наедине, без вмешательства матери Франца Иосифа.

Самое сильное впечатление на наших путешественников производит восхождение на гору Гросглокнер. В Хайлигенблюте, одном из самых высокогорных поселков в мире, славящемся своей церковью Вальфартскирхе, выстроенной в готическом стиле, супруги делают остановку. Императрица, известная своей любовью к природе, в восторге от живописной панорамы, открывающейся с территории поселка. Император, который тоже очень любит бывать в горах, рад за свою супругу, неповторимой красотой которой восхищается весь мир. Как обычно, в отсутствие эрцгерцогини Софии верх в отношениях между супругами берет Елизавета. И это как нельзя кстати именно сейчас, когда одно за другим приходят два сердитых письма от матери императора, представляющие собой ответ на письмо от 30 августа. София возмущена уже тем, что у кого-то могла возникнуть идея забрать у нее внучек и поселить их в другом месте. В каждом ее слове содержится скрытый упрек в адрес императрицы. В заключение эрцгерцогиня высказывает угрозу выехать из своих апартаментов и оставить Хофбург.

Поначалу Франц Иосиф не отвечает на письма матери. Даже во время путешествия ему приходится разбирать государственные бумаги, в изобилии поступающие из Вены. Из-за этого ему приходится каждый день вставать в четыре часа утра и тратить все свободное время на выполнение обязанностей главы государства. Кроме того, люди вообще не склонны торопиться с ответом на неприятные письма. Но деваться некуда, и император все-таки садится за письмо. При этом он впервые берет на себя смелость возразить своей матери. Он настаивает на переселении детей. Кажущийся неопровержимым довод матери о том, что на новом месте детям не будет хватать солнца, Франц Иосиф практически оставляет без внимания и убедительно просит эрцгерцогиню Софию о том, чтобы она «снисходительнее относилась к Сиси и, несмотря на свою ревность, не забывала о том, что та, кроме всего прочего, еще и преданная супруга и мать»[65]. Далее он без всяких прикрас пишет матери о недовольстве супругов тем, что их дети фактически находятся в заточении в покоях эрцгерцогини, а также о том, что чрезмерная опека детей со стороны прислуги портит их, и это ему как отцу тоже не нравится.

Эрцгерцогиня София, получив письмо сына, приходит в ярость, она уже начинает понимать, что император медленно, но верно уходит из под ее влияния, и, похоже, не только в таких сугубо личных вопросах. В этом конфликте победа на стороне Елизаветы; глубоко уязвленной самолюбивой матери императора приходится уступить ей. В результате отношения между обеими женщинами становятся абсолютно невыносимыми. По существу, между ними начинается борьба за влияние на императора. Между тем ясно, что опасения Софии, вполне справедливые в отношении усиления личного влияния красавицы Елизаветы на императора, совершенно неоправданны в отношении политического влияния матери на своего сына. Елизавета ничего не смыслит в политике и, до поры до времени, даже и не пытается вмешиваться в эти дела, поэтому в своей государственной деятельности Франц Иосиф по-прежнему внимательно прислушивается к советам матери. Правда, особой пользы эти советы пока не принесли. Из-за недальновидной позиции Австрии в закончившейся в этом году Крымской войне окончательно испорчены отношения с Россией. А в недалеком будущем сбудется и мрачное предсказание русского посла барона Майендорфа, который уже в 1854 году по случаю своего отъезда из Вены заявил: «Мне жаль молодого императора, ибо своей политикой он так сильно обидел нас, русских, что теперь у него не будет покоя до самого окончания его правления»[66]. За время, прошедшее после данного высказывания русского посла, политика Австрии в отношении России не стала более дружественной. Но верно и то, что мечта эрцгерцогини Софии об объединении под эгидой Австрии всего семидесятимиллионного немецкого народа, как никогда ранее, далека от осуществления. Тем временем и внутри империи нарастает недовольство. Будущее представляется мрачным и неопределенным.

Глава IV

ПОЛИТИКА ОЧАРОВАНИЯ

1856–1859

Ввиду неблагоприятного международного положения Австрии император Франц Иосиф начинает прислушиваться к советам своих приближенных, которые предлагают попробовать применить к непокорным народам Венгрии и Ломбардо-Венецианского королевства метод «душевного умиротворения». В Богемии и в Каринтии Франц Иосиф убедился в том, что его очаровательная супруга приводит всех в восторг, и надеется на то, что это сработает и в Италии. Елизавета согласна с планами императора, предстоящие поездки позволят ей отдохнуть от невыносимой обстановки дома. К тому же она имеет весьма слабое представление о положении в тех землях, куда ей предлагают поехать. Ее беспокоит только предстоящая разлука с детьми, особенно теперь, после такой трудной победы над свекровью. Ведь тогда они снова попадут в ее руки. Более того, Елизавета полагает, что режим, установленный для детей эрцгерцогиней, повредил здоровью ее дочери Софии. Вернувшись из путешествия в Каринтию, она обнаружила, что за время ее отсутствия девочка похудела и стала еще бледнее. В связи с этим императрица принимает решение, вопреки совету свекрови, взять старшую дочь с собой в Италию, оставив в Вене только крошку Гизелу.

В письмах из Милана, написанных в это время, содержится пророческая мысль о том, что путешествие пройдет гладко, однако политическая ситуация изменится мало. Итальянцы останутся на своих позициях враждебности и бессильной злобы по отношению к австрийскому владычеству[67]. Несмотря на это, императорская чета 17 ноября 1856 года отправляется в Венецию через Триест. В Лайбахе[68] императрица посещает, в частности, женский монастырь. Во время экскурсии по монастырю Елизавета, вспомнив о маврах, когда-то привезенных ее отцом, спрашивает у матери-настоятельницы, нет ли здесь негритянских девочек, выкупленных у восточных работорговцев. Услышав ответ: «Да, ваше величество, целых три», она просит немедленно привести их, дарит им сладости, играет с ними и при этом забывает обо всем на свете: и о матери-настоятельнице, и о монашках, и о детях и даже о том, где она находится. Поэтому, когда приходит время для других визитов, свите приходится настойчиво напоминать ей об этом. Обергофмейстерша Эстергази, единомышленница эрцгерцогини Софии, не может удержаться от упрека в адрес Елизаветы, но та лишь смеется и этим вызывает еще большее возмущение графини. В то время как крошка София едет прямо в Венецию, император и императрица 20 ноября отправляются на возвышающуюся над Триестом гору, с которой открывается чудесный вид на Адриатическое море и на украшенный разноцветными флагами портовый город. Как и везде, где появляется император, в Триесте устраиваются приемы, парады, званые обеды и театральные представления. Казалось бы, все идет как по маслу, но еще во время торжеств в здании городского магистрата происходит довольно-таки крупный пожар, причиной которого будто бы явилось случайное возгорание хранящихся там бенгальских огней. С гор дует сильный холодный ветер, однако ни у кого нет полной уверенности в том, что именно он стал причиной еще двух странных происшествий. На роскошном прогулочном корабле императора, стоящем в порту, неожиданно рассыпалась на мельчайшие кусочки большая императорская корона из хрусталя[69].

От императрицы благоразумно утаивают слухи о возможном вредительстве противников империи, однако от нее не удается полностью скрыть, что уже в Триесте не все идет так, как хотелось бы. И она с тревогой думает о том, что может ожидать их в Венеции и Милане.

В Венеции уже несколько месяцев идут лихорадочные приготовления к приезду императорской четы. Но и здесь не обошлось без неожиданных трудностей. Идет ремонт королевского дворца, в ходе которого возникает необходимость постелить новый ковер в большой столовой. В помещение, выдержанное в белых и красных тонах, таинственным образом попадает зеленый ковер. И лишь по окончании работ власти замечают, что в большой столовой господствуют цвета государственного флага Италии[70].

Приготовления к приему гостей едва успевают завершиться, как 25 ноября в Венецию прибывает император с супругой. И здесь в распоряжение императора для морских прогулок предоставляют великолепное античное судно, одно из тех, на которых когда-то выходили в море в дни великих торжеств венецианские дожи. В то же время озабоченность свиты вызывает то обстоятельство, что это старое судно очень неустойчивое, и император не может чувствовать себя на нем в полной безопасности. Власти сделали все от них зависящее, чтобы, по крайней мере, создать видимость торжественного и сердечного приема гостей. И возможно, что он и в самом деле выглядел бы именно таким, если бы не то ледяное молчание, которым встретили императорскую чету собравшиеся у причала жители города. На протяжении всего пути от причала до собора Святого Марка в адрес императора из уст венецианских чиновников и офицеров не прозвучало ни одного приветствия, никто не кричал ни «ура», ни «слава», ни «виват». Это бросилось в глаза английскому генеральному консулу. «Единственным чувством, которое владело публикой, — сообщает он в письме на родину, — было любопытство, желание увидеть императрицу, молва о необыкновенной красоте которой, разумеется, дошла и до этих мест»[71].

29 ноября императорская чета устраивает прием. В назначенное время выясняется, что из числа приглашенных представителей итальянской знати отсутствуют Пизани, Дольфин, Жустиниан и многие другие. Из списка в 130 человек засвидетельствовать свое почтение императору приходят только тридцать гостей. Женщин приходит больше, чем мужчин, однако бедные дамы надолго запомнят этот праздник. Красивейшие женщины из знатнейших родов вынуждены после высадки из гондол идти пешком в своих шикарных придворных туалетах еще двести метров до ворот дворца, выслушивая от стоящей по обе стороны дороги толпы людей бесчисленные оскорбления и насмешки. Елизавета становится невольной свидетельницей этой унизительной сцены. Вечером, во время театрального представления, она в полной мере ощутила царящую здесь атмосферу враждебности и отчуждения. При ее появлении в зрительном зале не слышно почти ни одного приветствия, ложи для представителей высшей знати пустуют. Однако она и ее супруг не удивляются происходящему, они и не ожидали ничего другого, и свою задачу они видят именно в том, чтобы по возможности растопить лед недоверия. Что касается чарующего воздействия на людей красоты и обаяния Елизаветы, то оно, безусловно, делает свое дело. Вместе с тем императрица испытывает известные трудности в общении с людьми. Принц Александр Гессенский, брат русской царицы, проходящий службу в австрийских частях, расквартированных в Италии, хотя и признает, что Елизавета «jolie соmmе un соеur» («сердечно мила». — Ред.), одновременно посмеивается над ее короткими, явно заученными итальянскими фразами, так же как и над ее неумелой французской речью[72]. Женственность и красота императрицы не оставляет венецианцев равнодушными, несмотря ни на какие политические симпатии и антипатии. Каждый день пребывания супругов в городе заметно увеличивает число их поклонников. Все чаще в их адрес раздаются дружеские приветствия. А после того как 3 декабря оглашаются декреты об амнистии и снятии ареста на имущества политических эмигрантов, атмосфера в венецианском обществе становится значительно теплее. На следующий день во время очередного театрального представления Франца Иосифа и Елизавету даже встречают громкими и долго не смолкающими аплодисментами.

Определенный вклад в улучшение отношений между венецианцами и гостями из Вены вносят и некоторые, на первый взгляд, малозначительные происшествия. о которых быстро становится известно всему городу. Однажды, во время прогулки императорской четы но одной из площадей Венеции, к ней подходит мужчина с прошением в руках. «Отнесите это во дворец», — говорит ему император. — «Я уже пробовал сделать это, ваше величество, но меня никто не захотел слушать», — возражает ему проситель, бывший офицер по имени Юра, который по причине участия в революции 1848 года лишился своей майорской пенсии. «Здесь не место для решения деловых вопросов, — настаивает император, — лучше придите ко мне во дворец». — «Но меня опять не впустят», — не унимается отставной майор. Император уже собирается идти дальше, как вдруг видит, что его жена просительно смотрит на него. «Дай этому человеку одну из своих перчаток и скажи охране, чтобы она беспрепятственно пропустила во дворец ее обладателя», — уговаривает Елизавета своего мужа. Дело заканчивается тем, что майору возвращают его пенсию, молва об этом разносится по всей округе и вызывает в целом одобрительную реакцию[73].

Английский генеральный консул тоже замечает потепление отношений, которое он приписывает молодости, красоте и личному обаянию императрицы, «но на политике, — сообщает он, — это никак не отражается»[74]. В этой области ничего не могут изменить даже личные симпатии венецианцев к императорской чете. К душевным переживаниям Елизаветы добавляется и физическое недомогание. Здешний влажный климат плохо действует на нее, и прежде всего ей, большой любительнице верховой езды и лесных прогулок, не хватает движения. Ведь в Венеции она не может и шагу ступить без того, чтобы не оказаться посреди огромной людской толпы, от которой к тому же всегда можно ожидать покушения или, по крайней мере, оскорбления. Правда, до этого все-таки здесь не доходит.

С празднованием Рождества тоже не все проходит гладко, потому что елка в Венеции — большая редкость, и ее приходится заказывать в ботаническом саду. Тем не менее, император и его супруга считают свое пребывание здесь более удачным, чем можно было ожидать, однако при этом они не без основания опасаются того, что в дальнейшем их ожидают более серьезные испытания. Сообщения, приходящие из Милана, не радуют их. Тамошняя знать представляется им еще менее преданной и надежной.

Новый год супруги встречают еще в Венеции, но уже 5 января они отправляются в Виченцу, а оттуда — в Верону. Везде они наблюдают одну и ту же картину. Сельские жители и представители низших сословий в городах относятся к ним вполне дружелюбно, тогда как среднее сословие и высшая аристократия не скрывают своего отчуждения и враждебности. В Виченце им представляются лишь две знатных дамы, в Вероне их ожидает немного более теплый прием, однако и здесь их противники воспользовались отмечаемым 9 января веселым национальным праздником, именуемым «Вакханалия клецок», для того, чтобы высмеять императорскую чету и высших сановников империи.

Согласно древнему обычаю, в этот день одного из высших чиновников, в данном случае штатгальтера барона Йордиса, на глазах у ликующего народа кормят клецками. Барон воспринимает это как тяжкое оскорбление, но даже император с императрицей присоединяются ко всеобщему хохоту. Однако после того как и им преподносят чашу с клецками, становится ясно, что это не просто шутка, а попытка унизить их достоинство. Со смешанными чувствами возвращаются Елизавета и ее муж с этого обычно такого безобидного праздника в свою резиденцию[75].

Самый недружелюбный прием ожидает супругов в Брешии, где еще не забыли жестокостей генерала Гайнау. Ледяным молчанием провожают жители карету с императорской четой, движущуюся по дороге к дворцу Фенароли. На глаза императрицы наворачиваются слезы, когда она видит озабоченное лицо своего супруга.

В Милане[76] власти постарались сделать все возможное для того, чтобы встреча гостей из Вены не превратилась в грандиозный скандал. Жителей сел, расположенных вблизи Милана, они уговаривают провести этот день в городе, обещая выплатить за это каждому по одной лире. В народе распространяются слухи, что по прибытии в Милан император объявит амнистию и снизит налоги. Кроме того, часть миланцев придет встречать императора и императрицу из простого любопытства и из тоски по красочным зрелищам.

К моменту прибытия императорской четы, все дороги до самого дворца заполняются несметным количеством людей. С некоторых балконов иногда приветственно взмахивают платком, но не слышно ни одного возгласа «Виват!». Полиция ничего не может поделать с упорно молчащей публикой. Труднее всего оказывается заполнить вечером огромное здание оперного театра, знаменитой «Ла Скала». Власти заранее предупредили владельцев абонементов о том, чтобы они своевременно сообщили руководству театра, придут ли они на это представление. В противном случае, закрепленные за ними места в ложах будут заняты чиновниками и офицерами. Миланская аристократия отправляет вместо себя прислугу, да и на прочих торжествах и приемах появляется лишь пятая часть миланской придворной знати. Елизавета переживает из-за этого сильнее, чем ее супруг. Франц Иосиф все еще надеется, что красота и очарование его супруги, которая и миланцев не оставила равнодушными, а также амнистия и снижение налогов, о которых он, вопреки мнению своих генералов, объявил и здесь, смогут, как и в Венеции, вызвать перелом в настроениях общества. Однако, в отношении Милана этим надеждам не суждено сбыться. Чтобы заполнить зрительные залы во время придворных концертов, приходится вместо отсутствующих дам высшего света пригласить 250 представительниц среднего сословия и купечества, но и из них приходят лишь 26 человек.

Герцог Карл Теодор, брат императрицы, неоднократно обсуждает с ней грустное положение дел в итальянских провинциях. Ему приходится часто наблюдать, как при выезде императрицы из дворца или при выходе ее из собора прохожие провожают ее молчанием и даже не снимают шляп.

«Несмотря на то, что визит императора официально оценивается как успешный, — сообщает британский генеральный консул, — непреложным фактом является откровенное недовольство значительной части наиболее зажиточных и интеллигентных ломбардийцев, с которым нельзя не считаться».

Эрцгерцогиня София с озабоченностью выслушивает сообщения, поступающие из Италии. Ей также неприятны напряженные отношения, сложившиеся между ней и ее невесткой, при том, что она, движимая чувством безграничной материнской любви, лишь старается делать все возможное для счастья и благополучия своего сына. В знак примирения она посылает императрице портрет маленькой Гизелы.

Тем временем Елизавета настаивает на возвращении домой. Жизнь во враждебной атмосфере Милана ей крайне неприятна, к тому же она очень скучает по своей малышке, которую так долго не видела. 2 марта Франц Иосиф и Елизавета покидают Милан при полном безразличии его жителей, даже не вышедших проводить императорскую чету. Однако по дороге домой супругам еще приходится останавливаться в различных городах и участвовать в протокольных торжествах, тем более утомительных, что проходят они на фоне открытой неприязни населения. Императрица уже сыта по горло бесконечными переодеваниями и сменами украшений, не в последнюю очередь из-за того, что мода на кринолин причиняет ей одни неудобства. Взять хотя бы к примеру торжественный обед в Кремоне, о котором сидевший за столом рядом с Елизаветой принц Александр Гессенский в письме к своей сестре в Санкт-Петербург сообщает[77]: «На Елизавете было платье такой колоссальной величины, что я наполовину оказался под ним!»

На обратном пути императорская чета делает последнюю остановку в Адельсберге, где любуется знаменитой сталактитовой пещерой с ее залами, мостиками, готическими куполами и столбами.

Франц Иосиф и его супруга радуются возвращению домой. То, что они увидели во время путешествия, едва ли могло служить основанием для оптимизма, однако император надеется, что такт его брата Макса, которого он назначил губернатором Италии, с божьей помощью поможет исправить сложившееся там положение. Климат в Милане был лучше, чем в других местах, так что самочувствие Елизаветы значительно улучшилось. Поездка пошла на пользу и маленькой Софии. Раздражение вызывают лишь утверждения миланцев о том, что супруги будто бы взяли малышку с собой только для того, чтобы обезопасить себя от покушений. Елизавета взволнованно обнимает и целует свою младшую дочурку, но вскоре замечает, что та за время ее отсутствия слишком привыкла к своей бабушке. Елизавета очень переживает из-за этого и, чтобы отвлечься, спешит к своим любимцам. Больше всех она любит собак и лошадей, последних она с удовольствие кормит и холит, а некоторые из них бегают за ней как ее пудель.

Император не препятствует этому увлечению своей жены, хотя сам он относится к животным безразлично, а собак недолюбливает за то, что от них в доме образуется специфический неприятный запах. Однако он старается не подавать виду, что ему это не нравится, и пытается лишь осторожно отговорить свою жену от слишком длительной верховой езды, которая вызывает недовольство и у его матери. Елизавета замечает, что эрцгерцогиня терпеть не может никаких разговоров, касающихся Венгрии. И уже только поэтому в ней пробуждается симпатия к этой стране, даже несмотря на то, что она еще ни разу не была там. Дело еще и в том, что ближайшее окружение императрицы состоит из единомышленников эрцгерцогини Софии: обергофмейстерша Эстергази хотя и носит гордую венгерскую фамилию своего покойного мужа, но по отцу она Лихтенштейн и не имеет больше ничего общего с Венгрией; что же касается первой придворной дамы графини Ламберг, дочери убитого в Будапеште генерала, то от нее и подавно не стоит ожидать благосклонного отношения к венграм. Елизавета втайне мечтает о том, что когда-нибудь она сама подберет себе свою свиту, с которой ей приходится иметь дело днем и ночью. Строгие правила этикета больше всего беспокоят императрицу именно в повседневной жизни. Знатнейшие фамилии страны окружают императорскую чету практически непроницаемой стеной. Ни один человек, не относящийся к их кругу, не имеет никаких шансов войти в ближайшее окружение коронованных супругов. Согласно протоколу с императрицей может общаться строго определенный круг людей, а именно 23 мужчины и 229 женщин из аристократических семейств империи. Для Елизаветы это невыносимо. Она хотела бы встречаться с теми, кто ей нравится, и разговаривать с теми, кто ей интересен. В результате непрерывного общения с одними и теми же собеседниками в аристократических кругах получил весьма широкое распространение так называемый «семейный разговор», который был неинтересен Елизавете уже хотя бы потому, что она выросла совсем в другом окружении. По этой причине в отношениях между императрицей и представителями высшей знати неизбежно возникала напряженность, не говоря уже о том, что большинство из них вслед за эрцгерцогиней Софией выступают за укрепление империи и за гегемонию Австрии среди всех немецких государств. Это прежде всего относится к самому влиятельному человеку из окружения императора генерал-адъютанту графу Грюнне, могущество которого сильнее всего ощущается в армии, где уже начинают пошучивать, что австрийские войска состоят теперь из «зеленых», а не «черно-желтых»[78] солдат. Грюнне и его единомышленники решительно выступают против стремления Венгрии к независимости в форме равноправного союза двух государств.

Министр внутренних дел барон Кох, ставший после подавления революции идейным вдохновителем тех, кто выступает за укрепление австрийского централизма, полагает, что следовало бы с помощью такого же визита, который императорская чета нанесла в Италию, попытаться достичь хотя бы некоторого примирения и с непокорной Венгрией. Произойти это должно, разумеется, без всякого ущерба для централистской идеи, в чем император с ним полностью согласен. При этом определенные надежды возлагаются на то, что благодаря эмоциональности и впечатлительности венгров красота и обаяние императрицы произведут на них еще более сильное впечатление, чем на итальянцев. Незадолго до отъезда происходит очередная стычка между невесткой и свекровью. Елизавета хотела бы взять с собой детей, по крайней мере, до Будапешта, чтобы наконец-то побыть с ними наедине, без навязчивого вмешательства эрцгерцогини, которая, конечно же, не рискнет появиться на венгерской земле. София выражает озабоченность состоянием здоровья малышек, но Елизавета усматривает в этом не что иное, как уже знакомое ей стремление свекрови вызвать отчуждение между матерью и ее детьми, поэтому она стоит на своем до тех пор, пока не получает согласие императора.

Едва только в Венгрии становится известно о предстоящем визите, как тут же дает себя знать глубоко укоренившееся недоверие венгров к Австрии и к ее методам реализации своего господства. И все же, несмотря на недовольство большинства населения страны австрийским политическим курсом, властям удается 4 мая 1857 года создать в Офене[79] на Дунае видимость торжественной встречи прибывшей императорской четы. Елизавета в восторге от живописной местности, на которой расположена венгерская столица, растрогана тем неподдельным интересом и восхищением, которые на каждом шагу проявляют к ней как представители венгерской знати, так и простолюдины, особенно в те минуты, когда она прогуливается верхом по городскому парку или участвует в торжественных церемониях.

Несмотря на то, что все дни до 13 мая, которые императорская чета проводит в Будапеште, заполнены разного рода торжествами, которые обычно не очень по душе Елизавете, она чувствует себя здесь на редкость хорошо, и ее симпатия к стране и людям, видимая невооруженным глазом, естественным образом вызывает ответную любовь и сердечность. Весть о том, что между матерью императора и Елизаветой имеются серьезные противоречия, достигла уже пределов Венгрии. Здесь хорошо знают о позиции эрцгерцогини Софии в отношении Венгрии и о той роли, которую та сыграла в судьбе страны во время революции, поэтому в сердце каждого венгра появляется пока еще слабая надежда на то, что в лице Елизаветы венгерский народ может получить друга, а может быть и союзника венгерской нации, способного повлиять в нужном направлении на своего коронованного супруга. В связи с этим местные власти удваивают усилия, направленные на то, чтобы сделать пребывание императрицы в их стране как можно более приятным. В отношении Франца Иосифа венгры ведут себя гораздо сдержаннее. Что с того, что он провозгласил амнистию, ведь казненных уже не вернешь, к тому же император по-прежнему не готов пойти навстречу заветному желанию нации. Однако не так-то легко одновременно демонстрировать любовь к супруге императора и антипатию к нему самому. И хотя он отказывается принять петицию 127 представителей консервативной знати, выступающих за восстановление венгерской конституции, на его долю также приходится некоторая часть уважения и любви, предназначенных для его супруги, на что и рассчитывал министр внутренних дел Бах. Но тут происходит событие, которое, казалось бы, подтверждает справедливость опасений, высказанных эрцгерцогиней Софией еще до отъезда ее сына с супругой. 13 мая должна начаться поездка императорской четы в центральные районы Венгрии, как вдруг у крошки Гизелы происходит острое расстройство желудка, сопровождаемое высокой температурой. Отъезд приходится отложить. Здоровье Гизелы довольно-таки быстро идет на поправку, однако 19 мая те же недомогания обнаруживаются и у маленькой Софии. Домашний врач императора доктор Зеебургер сначала заявляет, что у детей просто режутся зубки. Однако его диагноз выглядит весьма сомнительным с учетом того, что острое желудочное расстройство у детей сопровождается прогрессирующим малокровием.

«Малышка все время кричит и плачет так жалобно, что прямо сердце разрывается», — пишет Франц Иосиф своей матери. Девочка выглядит ужасно и повергает своих родителей в глубокое отчаянье, особенно Елизавету, которая не забыла спор с матерью императора перед отъездом из Вены. Она настроена очень пессимистично, главным образом потому, что не верит в доктора Зеебургера. Но после того, как в течении болезни удается заметить явные признаки улучшения, Елизавета начинает прислушиваться к мнениям о необходимости продолжения поездки. Страна связывает с этим визитом большие надежды, она уже вложила большие средства в его организацию, и было бы, по меньшей мере, несправедливо, если бы все эти усилия оказались напрасными.

23 мая супруги отправляются в Ясберень. Радость императрицы от созерцания великолепных лошадей, запряженных в ее карету, от множества веселых людей в живописных национальных костюмах, заполнивших все дороги, омрачена тревогой за ее дорогих детей, которых она любит больше всего на свете. Не успели высокие гости 28 мая прибыть в Дебрецен, как приходит телеграмма от доктора Зеебургера, в которой вопреки всем его оптимистическим прогнозам сообщается о резком ухудшении состояния здоровья маленькой Софии. Супруги прерывают путешествие и кратчайшим путем отправляются назад в Будапешт. По прибытии Елизавета немедленно идет к дочери и обнаруживает ее в очень плохом состоянии, очень слабой, с отсутствующим взглядом. Зеебургер очень растерян, на настойчивые вопросы матери отвечает лишь, что он не теряет надежды на улучшение.

Сердце Елизаветы разрывается от невыносимой боли, она больше ни на минуту не отходит от постели свой дорогой дочурки. Но она не в силах помешать неумолимому угасанию бесценной жизни. В течение 11 часов несчастная императрица наблюдает страдания умирающей. Вокруг стоят врачи, которые уже не могут ничем помочь. Вечером в половине десятого все кончено, крохотная девочка, которой недавно исполнилось всего два годика, уходит в мир иной, и Елизавета с опухшим от слез лицом сама закрывает ей глаза. «Нашей малышки больше нет с нами, — телеграфирует Франц Иосиф своим родителям[80], — нашему горю нет предела. Сиси уповает на волю всемогущего Господа». На самом деле все обстоит несколько иначе. Елизавета в глубоком отчаянии обвиняет во всем себя и весь свет и не желает слушать тех, кто пытается объяснить ей, что несчастье могло случиться где угодно, и ей не в чем упрекать себя.

Императорская чета прерывает свое путешествие по Венгрии и 30 мая возвращается в Лаксенбург. Случившееся имело, по крайней мере, в политической области некоторые благоприятные последствия. В адрес Франца Иосифа и Елизаветы поступают многочисленные послания с выражением сочувствия и поддержки, в том числе из тех мест, где преобладает негативное отношение к политике императора. На некоторое время затихают даже самые решительные сепаратистские движения в Венгрии.

Елизавета плачет с утра до вечера, все время говорит о своей покойной дочери, но ужаснее всего для нее встреча с эрцгерцогиней Софией. И хотя мать императора ведет себя тактично и проявляет сдержанность, у императрицы создается впечатление, что в каждом слове эрцгерцогини, в любом ее распоряжении кроется упрек в том, что несчастья не случилось бы, если бы ее сын и невестка послушались совета опытной женщины. Елизавете всего 19 лет, но ей кажется, что она замужем уже, по меньшей мере, десять лет. Этим объясняется ее недоумение по поводу того, что София относится к ней как старая мудрая мать к красивому, занимающему высокое положение, но абсолютно несмышленому ребенку.

Желая утешить свою дочь, герцогиня Людовика решает приехать в Лаксенбург с тремя сестрами Елизаветы. Это как нельзя кстати еще и потому, что душевная боль императрицы временами принимает весьма странные формы. Она и раньше не отличалась чрезмерной общительностью, однако сейчас совсем никого не хочет видеть, кроме императора, предпочитает гулять или ездить верхом в полном одиночестве. При таком состоянии императрицы не может быть и речи о том, чтобы возобновить совместное путешествие по Венгрии, поэтому император решает ехать один.

Вскоре выясняется, что теперь становится трудней склонить Франца Иосифа к принятию жестких мер по отношению к Венгрии. Согласно его указу разрешено возвращение на родину эмигрантам, покинувшим страну во время революции. Одним из первых возвращается граф Дьюла Андраши, который провел годы изгнания в Париже в весьма комфортных условиях. Получая от матери достаточное количество денег, элегантный молодой граф слыл восторженным поклонником представительниц слабого пола и был принят во многих аристократических домах. Парижские дамы, называющие его «lе beau pendu de 1848» («прекрасный висельник 1848 года»)[81], без ума от молодого революционера. Однако он больше не участвует в деятельности возглавляемой Кошутом лондонской группы сопротивления режиму Франца Иосифа, и даже более того, теперь он выступает за примирение между Австрией и своей родиной.

В Вене внимательно наблюдают за деятельностью эмигрантов за границей. Здесь с удовлетворением отмечают, что Андраши, возмущаясь вооруженным вмешательством России в революционные события 1848 года в Венгрии, указывает на то, что Венгрия в высшей степени заинтересована в том, чтобы не допустить господства Российской империи на Дунае и на Черном море. Данная позиция Андраши целиком и полностью соответствует тогдашнему ан-тироссийскому курсу венского правительства. Тем временем в 1856 году граф вступает в брак с богатой венгерской графиней Катинкой Кендефи, семья которой считается в Австрии политически совершенно благонадежной. Благодаря этому Андраши, заочно приговоренному к смертной казни через повешение, в июне 1857 года разрешают вернуться на родину и отменяют вынесенное ранее решение о конфискации всего имущества графа.

В императорской семье активно обсуждаются все эти события. Так проходит печальное лето, на исходе которого императрица получает сообщение, способное хоть немного отвлечь ее от грустных мыслей. Она узнает, что ее сестра Мария обручена с кронпринцем Неаполя и Сицилии Францем.

Однако дома Елизавете приходится по-прежнему вести непрерывную, хотя и скрытую борьбу со своими недоброжелателями. После кончины своей дочери она предпринимает попытку избавиться от придворного советника доктора Зеебургера, но эрцгерцогине удается отстоять своего ставленника. Домашний врач императорской семьи остается на своем месте и, несмотря на натянутые отношения с Елизаветой, продолжает лечить и саму императрицу, у которой на руке образовался ганглий. Зеебургер накладывает на болезненную опухоль две серебряные монеты, прижимает их тугой повязкой в надежде, что под их давлением ганглий исчезнет. Елизавета терпеливо носит эту повязку в течение двух дней, но затем, почувствовав сильную боль, снимает ее без разрешения доктора и, делая себе массаж, постепенно сама избавляется от недуга. В ноябре императорская чета переселяется в другие апартаменты замка, потому что прежние постоянно напоминали им о пережитой трагедии и к тому же были слишком тесными. Императрица поселяется в так называемом крыле «Амалия», где она имеет прямой доступ в детскую. Это особенно важно именно сейчас, так как Елизавета с зимы 1847 года снова беременна и должна щадить себя. Даже эрцгерцогиня София в последнее время стала относиться к ней более любезно, но это почти ничего не меняет, Елизавету по-прежнему удручает ее чрезмерная назойливость.

В адрес императрицы со всех концов империи опять начинают поступать многочисленные советы о том, как она должна вести себя во время беременности для того, чтобы родился мальчик. Она требует показывать ей все послания, страстное желание родить сына заставляет и ее быть немного суеверной. От императрицы тщательно скрывают любые неприятности Так, например, ей не рассказывают о том, что утром 16 августа обитатели Шенбруннского замка были напуганы страшным грохотом, от которого сотрясались стены. Огромная люстра, висевшая в церемониальном зале, рухнула на зеркальный паркет и разлетелась на тысячи кусков. К счастью, никто при этом не пострадал. Это был уже второй такой случай за последние два года. «Теперь я, пожалуй, воздержусь от того, чтобы сидеть под люстрой в императорском дворце»[82], — пишет обергофмейстер эрцгерцогини Софии. Елизавета наверняка истолковала бы это происшествие как грозное предзнаменование.

Между тем, наступает долгожданный день. 21 августа эрцгерцогиня получает из Лаксенбурга телеграмму: «У ее величества начинаются роды». Мать Франца Иосифа немедленно отправляется в Лаксенбург и сразу по прибытии заказывает молебен в дворцовой часовне[83]. В 10 часов вечера у Елизаветы начинаются такие сильные схватки, что она, во время предыдущих родов не издавшая ни одного стона, срывается на душераздирающий крик. Рядом с ней на коленях стоят мать императора и обергофмейстерша Эстергази, обе в слезах, и страстно молятся за Елизавету[84]. Роды идут очень тяжело. Наконец, в четверть одиннадцатого вечера бедная императрица разрешается от бремени.

«Это сын?» — едва слышно спрашивает она. — «Акушерка Грубер еще сама не знает этого», — осторожно отвечает ей Франц Иосиф, опасающийся, что в данный момент ей может навредить даже правда. Тогда Елизавета упавшим голосом произносит: «Ну конечно, это опять девочка!» — «А если это все-таки мальчик?» — продолжает Франц Иосиф. Тут прекрасное лицо его супруги озаряется радостью, она бесконечно счастлива. Внезапно ее охватывает недоверие, ей кажется, что от нее скрывают правду. И только увидев малыша собственными глазами, она окончательно верит в свое счастье.

Восстановление после родов затягивается из-за того, что избыток молока беспокоит Елизавету, а ей еще не разрешают кормить ребенка грудью. Императрица очень недовольна этим и злится на Зеебургера. Однако, это все же не мешает ей откровенно радоваться рождению сына.

Франц Иосиф, кажется, готов подарить молодой маме все драгоценности со всего света. Правда, он находит сына не очень красивым, зато крепким и сильным. Выслушивая поздравления, он не может сдержать слезы радости. Он бы, наверно, полюбил свою прелестную супругу еще сильней, если бы и без того не любил ее больше жизни. Эрцгерцогине Софии отныне придется нелегко. Положение императрицы стало теперь как никогда более прочным. Но эрцгерцогиня все равно не сдается. Она радуется ничуть не меньше своего сына, ведь она мечтает только о счастье и благополучии своего сына и всей империи, чего так и не смогла понять ее невестка. По мнению Софии, рождение наследника престола существенно облегчит ей достижение этих целей, и поэтому она намерена растить и воспитывать кронпринца на свой лад, как в свое время она вырастила и воспитала своего сына, ставшего теперь императором.

Педагогическим способностям императрицы она по понятным причинам не очень-то доверяет, однако при этом она явно заходит слишком далеко, совершенно лишая мать возможности хоть как-то влиять на своего сына. Такая позиция Софии становится еще одним источником нескончаемых конфликтов между ней и ее непокорной невесткой.

Так бывает всегда, когда каждый считает, что только он прав, а в результате каждый тянет веревку в свою сторону.

Глава V

ИТАЛЬЯНСКАЯ ВОЙНА

И КРИЗИС НА МАДЕЙРЕ

1859–1862

Живя на чужбине, Елизавета никогда не теряла духовной связи с родным домом. Ее сестры одна за другой выходят замуж. Первой в августе 1858 замуж за наследного принца Максимилиана фон Турн унд Таксис, одного из высших имперских князей, выходит Хелене, за ней ее сестра Мария становится женой кронпринца Неаполя и Сицилии. Замужество Марии воспринято с огромной радостью в доме герцога, ведь теперь еще одна его дочь стала супругой монарха одного из европейских государств. Она не так красива, как Елизавета, однако во внешности обеих сестер все-таки много общего, к тому же Мария — энергичная и волевая женщина. Елизавета провожает сестру до Триеста, где становится свидетельницей торжественной церемонии передачи ее специальному посланнику неаполитанского короля, который должен доставить ее в Неаполь к супругу. В большом зале правительственного замка в Триесте растягивают ленту, символизирующую границу между двумя государствами — Баварией и Неаполем. По одну сторону ленты стоит граф Рехберг, представляющий Баварию, по другую — герцог фон Серра Каприола, представитель принимающей страны. Появляется Мария, которая перешагивает через «границу» и становится полноправной супругой наследника престола.

Елизавета хочет по возможности облегчить поездку своей сестры в незнакомую страну и к практически незнакомому мужчине. Ни о какой любви или хотя бы симпатии Марии к ее супругу не может быть и речи, более того, даже первая встреча супругов в Неаполе едва не заканчивается конфузом. Мария не знает итальянского языка, кронпринц не говорит ни слова по-немецки, с трудом объясняется по-французски. Но даже если бы они понимали друг друга, им все равно не о чем было бы говорить. Елизавета дает себе клятву по мере сил помогать своей сестре.

«Со временем, — думает Елизавета, — ее семейная жизнь должна наладиться». Она сравнивает судьбу своей сестры со своей собственной. Поначалу ведь и ей было очень тяжело. Елизавета вспоминает про свои отчаянные стихи, которые она сочиняла тогда, когда новая жизнь казалось ей совершенно невыносимой. Но за четыре года семейной жизни она уже родила троих детей от нежно любящего ее мужа, к которому она испытывает глубокую благодарность за это. Она тронута его нежностью, рыцарским вниманием и любовью, проявляющейся буквально во всем. Только благодаря ему Елизавете удается переносить неприязненные отношения со свекровью. Теперь ее волнует все, что волнует ее супруга, и даже политические заботы мужа становятся и ее заботами.

Для Елизаветы нет ничего страшнее, чем оказаться наедине со своей свекровью и с преданными ей придворными. Она никогда не интересовалась политикой, а если и заводит разговор об этом, то выражает свойственные ей с детства либеральные воззрения, подкрепляемые ее собственным жизненным опытом и духом противоречия эрцгерцогине Софии. Свекровь в политических делах обращается с императрицей как с несмышленым ребенком, и это несмотря на то, что ни внутренняя, ни внешняя политика империи, одобряемая или даже направляемая эрцгерцогиней, никак не может быть названа успешной. После Крымской войны Австрия оказалась в полной изоляции, отношения с Россией испорчены, однако ни Наполеон III, ни Англия тоже не стали союзниками империи. Елизавета на собственном опыте убедилась в том, что недовольство в итальянских провинциях и в Венгрии отражается и на внутреннем положении монархии. Пьемонт хочет воспользоваться благоприятным моментом изоляции Австрии, он занимается подстрекательством до тех пор, пока Вена не выдвигает преждевременный ультиматум, служащий началом войны против Сардинии, союзницы Франции. Решение о начале войны принято в спешке, даже Пруссия нс была поставлена об этом в известность. Короче говоря, то, чего вполне можно было избежать, свершилось: война началась.

До сих пор Елизавете везло, она еще не знает, что такое война, но теперь все резко изменилось. Со свойственными ей впечатлительностью и неуравновешенностью она чувствует возникшую угрозу судьбе империи, а значит и судьбе своего супруга и своих детей. Ей теперь некогда думать о заботах и тревогах своих баварских родственников, которые, однако, связаны не с войной, а с помолвкой старшего брата Елизаветы Людвига с прекрасной актрисой Генриеттой Мендель, происходящей из среднего сословия. Эта помолвка вызывает всеобщее возмущение, но герцог Людвиг остается непреклонным и в конце концов добивается своего. Генриетте жалуют титул баронессы фон Валлерзее, и 28 мая 1859 года молодые становятся мужем и женой.

Между тем любимчик Грюнне генерал граф Гили упустил возможность разбить поодиночке армии Пьемонта и Франции до того, как они соединились. Его руководство австрийскими войсками приносит самые плачевные результаты, армии приходится отступать. Франц Иосиф с тревогой наблюдает за происходящими событиями и в конце концов приходит к заключению, что в этой обстановке требуется его личное вмешательство, для чего необходимо выехать к армии. Узнав об этом решении, Елизавета не может удержаться от слез, у нее подавленный и расстроенный вид. Провожая своего мужа, она умоляет его беречь себя и быть осторожным: «Ради меня и наших детей думай и о себе, а не только о своей работе и о войне…» Императору приходится дать ей торжественную клятву о том, что он будет всегда помнить и исполнять напутствия своей жены.

После тяжелого прощания на вокзале Елизавета в расстроенных чувствах возвращается в Шенбрунн. 31 мая она неожиданно появляется в церкви Мария-Ланцендорф вблизи Вены, чтобы помолиться за здравие своего супруга. Франц Иосиф не забыл своего обещания написать Елизавете сразу после прибытия в войска и вообще писать как можно чаще. «Мой дорогой ангел, милая Сиси, — пишет он 31 мая 1859 года по прибытии в Верону, — первые минуты после пробуждения я использую для того, чтобы еще раз признаться в том, как сильно я тебя люблю и как я скучаю за тобой и нашими дорогими детьми. Как бы я хотел, чтобы у тебя было все хорошо и чтобы ты берегла себя, как ты мне обещала… Не отказывайся от развлечений, они помогут тебе отвлечься и забыть свою печаль…[85]»

Однако Елизавете не до развлечений, она очень тоскует по мужу, ищет уединения, уже хотя бы для того, чтобы как можно реже встречаться со свекровью. С утра до вечера она ездит верхом и под влиянием охвативших ее переживаний не может заставить себя заняться чем-то другим. Эрцгерцогине не нравится настроение ее невестки, да и ближайшее окружение императрицы не может отказать себе в удовольствии позубоскалить насчет ее странного поведения. В первых рядах, как и следовало ожидать, ее старый недоброжелатель доктор Зеебургер. В беседе с министром полиции[86] он делится своими претензиями и жалобами на императрицу: «Ни сама по себе, ни как супруга императора она не соответствует своему предназначению. Не будучи ничем занята, она тем не менее почти не общается со своими детьми. Тоскуя по его величеству императору, она или плачет, или целыми днями скачет на лошади, ничуть не заботясь о своем здоровье. Между ней и эрцгерцогиней Софией бездонная пропасть, а обергофмейстерша графиня Эстергази лишена всякого влияния на императрицу».

Люди, подобные Зеебургеру, могут только критиковать, но им никогда не понять душу молодой женщины, которая так одинока и находится в окружении замаскированных врагов. Единственным утешением ей служат письма супругу. 29 и 30 мая она пишет письма, преисполненные глубокой тоски, в которых она умоляет Франца Иосифа разрешить ей приехать к нему в Верону, где расположена главная квартира австрийской армии. Франц Иосиф понимает, что об этом не может быть и речи, поэтому в ответном письме к своей супруге он так объясняет ей причины своего отказа[87]: «К сожалению, я пока не могу исполнить твое желание, как бы я этого ни хотел. Женщинам не место в военных штабах, я не имею права показывать плохой пример для моей армии, к тому же я и сам не знаю, как долго я еще здесь пробуду… Я заклинаю тебя, мой ангел, если ты меня любишь, сделай по-моему, пожалей себя, развлекайся побольше, занимайся верховой ездой, но знай меру и будь осторожна. Я хочу, чтобы к моему возвращению ты была здорова и полна сил, тогда мы с тобой будем по-настоящему счастливы».

Елизавета пишет своему мужу каждый день, посылает ему фотографию маленькой Гизелы, а однажды даже небольшой засушенный букетик незабудок.

Тем временем дела на театре военных действий идут неважно. После сражения при Магенте, которое австрийцы проиграли только из-за плохого руководства войсками, императорской армии приходится оставить Милан и отступить в глубь страны. В империи царит настоящий переполох, сообщения о неудачах в войне приходят одно за другим и, став известными императрице, еще больше выводят ее из равновесия. Незадолго до этого она еще раз попросила мужа разрешить ей приехать к нему, но в сложившейся обстановке это просто немыслимо. «Мой бесконечно дорогой, мой милый ангел[88], — пишет ей Франц Иосиф, — я умоляю тебя, во имя нашей любви возьми себя в руки, не прячься от людей, почаще бывай в городе, посещай богоугодные заведения. Ты представить себе не можешь, как это для меня важно. Увидев тебя, жители Вены воспрянут духом и обретут волю к победе, которая мне так необходима… Пожалуйста, береги себя для меня, я очень переживаю за тебя…»

Несмотря на тревогу и озабоченность, которые вызывают у него письма Елизаветы, Франц Иосиф всегда с нетерпением ожидает почту. Обычно ему приносят ее ранним утром, и он «буквально проглатывает ее, еще лежа в постели»[89]. Елизавета была бы рада помочь своему мужу всем, чем может. Думая о Неаполе, она не теряет надежды на то, что это королевство окажется на стороне Австрии, но забывает при этом о мощном французском флоте. Не успело пройти и трех месяцев после того, как ее сестра вышла замуж за неаполитанского кронпринца, как вдруг 22 мая умирает король Фердинанд II и Мария становится королевой. Однако и она не может ничем облегчить тяжелое положение, в которое попал Франц Иосиф.

Внешне в жизни Елизаветы как будто ничего не изменилось, она по-прежнему живет в привычном ей Лаксенбурге, но при этом почти не ест и не спит и целыми днями, обычно в полном одиночестве, ездит верхом. Иногда ее при этом сопровождает шталмейстер Генри Холмс, которому она симпатизирует и который в совершенстве владеет искусством верховой езды. Однако эрцгерцогиня София считает, что это не к лицу императрице и просто замужней женщине. Очевидно, она поделилась своими сомнениями с сыном, и тому приходится ломать голову не только над проблемами ведения войны, но и над этой неожиданной семейной проблемой. «Я тут поразмыслил над твоим увлечением верховой ездой[90]. — пишет он жене, — и принял следующее решение. Я не могу разрешить тебе ездить верхом наедине с Холмсом, потому что считаю это неприличным». В качестве сопровождающего вместо Холмса Франц Иосиф предлагает своего старшего егеря. Каждое письмо императора, написанное во время войны, содержит многочисленные уверения в любви. «Мне не хватает слов для того, чтобы передать всю силу моего чувства к тебе… Я постоянно думаю о тебе, мой ангел… Я тебя безумно люблю». «Моя дорогая, моя несравненная Сиси… ты моя единственная отрада…» Эти и подобные им слова встречаются в письмах Франца Иосифа буквально на каждом шагу. Елизавета по-прежнему уверена в том, что в минуту опасности она должна быть рядом с мужем. Чтобы преодолеть свою нервозность, она ездит верхом с утра до вечера, а недавно, к ужасу Франца Иосифа, даже начала совершать прыжки на лошади. Новые неутешительные сообщения с театра военных действий ввергают Елизавету в панику. Она уже потеряла всякую веру в генералов австрийской армии и опасается, что император и вся главная квартира окажутся отрезанными в Вероне от основных сил. Она скачет без передышки из Лаксенбурга в Веслау[91] и обратно. Никакие уговоры императора, называющего это форменным безумием, не помогают. «Обещай мне, что ты не будешь этого больше делать, — пишет он ей накануне битвы под Сольферино, не упоминая ни одним словом о предстоящем сражении. — В противном случае ты можешь переутомиться и сильно похудеть». Через два дня приходит печальное известие о проигранной битве: «Мне пришлось отдать приказ об отступлении… Я скакал под проливным дождем в Валеджио, а оттуда — в Вила-Франка. Там я провел ужасный вечер среди множества раненых, беженцев, телег и лошадей… Такова грустная история одного отвратительного дня, в течение которого было сделано много полезного, но счастье все равно не улыбнулось нам. Теперь я набрался опыта и испытал на себе чувства генерала, проигравшего сражение… Я здесь пробуду до тех пор, пока войска не закрепятся на новых позициях и не будут сделаны необходимые приготовления на будущее, затем я помчусь в Вену, где меня ждут государственные дела. Я уповаю только на то, что, может быть, скоро увижу тебя, мой ангел. Можешь представить себе, как я рад этому… Любящий тебя Франц»[92]. Опасаясь того, что его единственная и неповторимая Сиси слишком тяжело будет переживать все случившееся, он просит свою жену: «Ты должна не поддаваться отчаянью, а, так же как я, полагаться на Божье провидение, которое все поставит на свои места. Господь строго наказывает нас, а впереди нас ожидают еще более тяжелые страдания, которые мы обязаны сносить безропотно и целиком отдаваться исполнению своего долга».

Поражение в Италии сказывается и на обстановке в Венгрии. Здесь зашевелились радикальные элементы, словно учуявшие, что настал подходящий момент для достижения их целей. Елизавете, которая организовала в Лаксенбурге госпиталь для раненых и большую часть дня проводит там, становится известно об этом. Теперь она понимает, что терпит провал та политика, ответственность за которую, пусть даже в меньшей мере, чем думает Елизавета, несет ее свекровь. Незаметно для себя Елизавета теряет остатки уважения к этой женщине, которое в последнее время держалось только на уверенности в ее политической дальновидности. Становится очевидным, что эрцгерцогиня София и все ее сподвижники, которых она ввела в ближайшее окружение императора, просто не способны справиться с ситуацией, и даже более того, поставили под угрозу судьбу государства, династии и тем самым судьбу ее мужа и детей. Елизавета убеждена, что никакие жалобы и стенания не помогут, и видит свою задачу в том, чтобы в тот момент, когда все прочие политические советники вышли из доверия, дать мужу свой совет. Озабоченная позицией Венгрии в продолжающейся войне, она советует Францу Иосифу как можно скорее вступить с Наполеоном в переговоры о мире. Однако и тут в ней дает себя знать женщина и супруга: «Не забыл ли ты за всеми этими событиями обо мне? Любишь ли ты меня еще? Если забыл и больше не любишь — тогда все остальное не имеет значения». — «Но, моя дорогая, — отвечает ей Франц Иосиф, — ты же знаешь, как я скучаю по тебе и как сильно я люблю тебя, даже несмотря на сомнения, которые ты иногда высказываешь в своих письмах. Я с огромным нетерпением жду того момента, когда снова смогу обнять тебя. Умоляю тебя, успокойся и не трать свои нервы даром… Твоя затея с госпиталем в Лаксенбурге просто великолепна. Прими за это мою искреннюю благодарность. Ты мой добрый ангел и очень помогаешь мне. Крепись и набирайся терпения, будет и на нашей улице праздник…»

Между тем приближенным императора удается уговорить его остаться при армии. «Мой дорогой, мой милый ангел, — пишет Франц Иосиф Елизавете, — ты только не думай, что я упал духом и бросил все на произвол судьбы. Наоборот, я не теряю веры в удачу и стараюсь передать ее всем остальным… А так как в Вену я собирался только потому, что считал свое присутствие там более важным, то теперь, когда я убедился в обратном, мне придется остаться здесь до середины июля. Не сердись на меня за это… В твоем политическом плане есть неплохие идеи, однако сейчас важнее не терять надежды на то, что Пруссия и Германия нам все-таки помогут, поэтому ни о каких переговорах с врагом пока не может быть и речи…»[93]

Елизавета тем не менее очень расстроена тем, что возвращение ее супруга домой вновь откладывается. Ей кажется, что ему угрожает множество опасностей и что положение на самом деле гораздо тяжелее, чем об этом говорит Франц Иосиф. Она опасается того, что он может погибнуть в бою, тяжело заболеть от переутомления или от ненастной погоды, попасть в плен или даже стать жертвой террористического акта на железной дороге. Из-за этого она ужасно нервничает, и императору приходится все время успокаивать ее, убеждать в том, что участие его в боевых действиях не так опасно, как ей кажется, что бояться окружения нет никаких оснований, и что, наконец, на железной дороге тоже ничего страшного с ним не произойдет[94]. Но никакие уговоры не помогают. Елизавета стала чрезвычайно раздражительной. Ей не сидится на одном месте, она скачет верхом с утра до вечера, по ночам пишет длинные письма Францу Иосифу, своим родителям и сестрам. От будущего она не ждет ничего хорошего, она уверена, что ее свекровь, которая как демон стоит между ней и ее супругом, рано или поздно приведет империю к полному краху. При этом Елизавета страстно ревнует мужа к его государственным делам. Ей не нравится, когда император пишет, что он возвращается в Вену работать, а не потому, что его неудержимо влечет к ней, его любимой супруге. Из-за этого ей волей-неволей приходится интересоваться столь ненавистной ей политикой.

Только Пруссия может, создав угрозу армиям Наполеона на Рейне, вызвать перелом в боевых действиях в Италии. В Вене поговаривают о встрече между Францем Иосифом и прусским принцем. Елизавета пытается выяснить, насколько это соответствует действительности.

Тем временем император получает от своей матери новые жалобы на образ жизни Елизаветы. И это в то время, когда ему предстоят нелегкие переговоры с Наполеоном III, ставшие возможными благодаря посредничеству принца Александра Гессенского. Новости из дома выводят его из равновесия: «Мой дорогой ангелочек Сиси… Не в силах передать, как я тоскую по тебе и беспокоюсь о твоем здоровье. Меня очень удручает немыслимый образ жизни, который ты ведешь и который подрывает твое здоровье. Я умоляю тебя, откажись от своих вредных привычек и спи по ночам, которые для того и созданы, чтобы отдыхать, а не для чтения и написания писем. И, пожалуйста, не надо так долго и так рискованно ездить верхом… Очень жаль, что ты обижаешься на меня, когда я пишу, что в Вену я возвращаюсь по государственным делам. Ты ведь прекрасно знаешь, что самым моим заветным желанием является поскорее увидеть и обнять тебя. Однако в нынешние трудные времена нельзя руководствоваться только чувствами, какими бы сильными они ни были, а надо помнить прежде всего о своем долге. Ни о какой встрече с прусским принцем, о которой ты спрашиваешь, я ничего не знаю. Единственная, и притом довольно-таки неприятная встреча ожидает меня с коварным Наполеоном. И только надежда принести пользу империи заставляет меня пойти на это. Надо полагать, Наполеон уже предвкушает ожидающие его выгоды от предстоящего перемирия и последующих переговоров о мире…»[95]

Далее события развиваются в ускоренном темпе. Наполеон, опасающийся, что во время его пребывания в Италии его родина может стать легкой добычей прусской армии, проявляет такую же заинтересованность в заключении мира, как и Австрия с ее ослабленной армией, ненадежной Венгрией и враждебной Россией за спиной. В результате 11 июля в Вила-Франка происходит встреча двух императоров, а вскоре после нее и подписание соглашения о перемирии. Франц Иосиф наконец-то может вернуться домой, чтобы обнять свою Елизавету и навести порядок в домашних делах. Елизавета встречает его в состоянии сильного нервного возбуждения, дети здоровы и в хорошем настроении, однако отношения между Елизаветой с его матерью обострены до предела. Эрцгерцогиня настаивает на том, чтобы ей была предоставлена возможность оказывать решающее влияние на воспитание кронпринца в смысле подготовки его к предназначенной ему в будущем роли императора. Няня кронпринца оказалась в незавидном положении, ей приходится получать от матери и бабушки своего подопечного противоречивые указания, что было особенно чувствительно во время отсутствия императора. Однако и теперь Францу Иосифу приходится лавировать между женой и матерью. Ему непросто отдать предпочтение одной из двух дорогих ему женщин, так как каждая из них в определенный момент и в определенном отношении оказывается права. Правда, в политических вопросах император, наученный горьким опытом войны, все меньше прислушивается к советам людей, которым симпатизирует его мать, и все чаще соглашается с мнением своей жены, которая всегда придерживалась либеральных воззрений. Он отстраняет Буо-ля, политика которого потерпела полный крах, и назначает вместо него графа Рехберга. Своего поста лишается и министр внутренних дел Бах с его централистской системой, а Франц Иосиф постепенно склоняется к поддержке идеи конституционной монархии, хотя и не готов еще взяться за ее реализацию. Обстановка в целом остается достаточно напряженной, престиж Австрии в мире заметно снизился. Внутриполитический курс, принятый после подавления революции и отмены конституции, не принес желаемых результатов, да и во внешней политике допущено много непростительных ошибок. Катастрофическое руководство войсками в ходе только что закончившейся военной кампании привело к резкому росту недовольства в армии. Главным виновником поражения все считают графа Грюнне, который поставил во главе армии бездарного генерала Гили. Император решает сместить Грюнне с поста генерал-адъютанта и назначить на второстепенную должность главного шталмейстера. Это равносильно сокрушительному поражению матери императора, ставленником которой он был, и расценивается как дружеский жест Франца Иосифа по отношению к Венгрии.

Елизавета с удовлетворением воспринимает все эти перемены. Каждый камень, выпадающий из построенного ее свекровью здания, увеличивает возможности и влияние самой императрицы. Правда, отношения с эрцгерцогиней от этого лучше не становятся, потому что София отчетливо видит рост авторитета невестки, которую она недолюбливает, и одновременное снижение собственного влияния при дворе, и во всех переменах она обвиняет, причем без достаточных оснований, именно Елизавету. Однако у императрицы еще будет возможность убедиться в том, что эрцгерцогиня не сложила оружия. Отношения между обеими женщинами становятся абсолютно невыносимыми. Раньше яблоком раздора служили только дети, теперь возникают разногласия и по политическим вопросам, в первую очередь о принятии австрийской конституции и об отношении к Венгрии, которые настоятельно требуют своего решения, и уж кто-кто, а эрцгерцогиня София хорошо знает, каким решениям отдает предпочтение ее невестка.

В начале 1860 года молодая императрица находится в состоянии постоянного возбуждения. Трое родов за четыре года, переживания, связанные с войной, и беспрерывные стычки со свекровью подрывают ее здоровье. К этому добавляется еще одно обстоятельство, которое особенно беспокоит Елизавету, с большой любовью и нежностью относящуюся к своим баварским родственникам. По мере того как идея объединения Италии получает все большее распространение после военной кампании 1859 года, положение мужа родной сестры Елизаветы в Неаполе становится все более шатким. У короля и королевы нет ни минуты покоя. То там, то здесь вспыхивают восстания. В мае Гарибальди совершает свой знаменитый поход «Тысячи», повлекший за собой отделение Сицилии от королевства и после падения Палермо 6 июня 1860 года показавший всему миру, насколько непрочным является господство Бурбонов в Сицилии. Призывы о помощи один за другим направляются из Неаполя ко всем европейским самодержцам, в том числе, разумеется, и в Вену. Королева просит свою сестру оказать ей содействие и одновременно обращается с такой же просьбой к своим родным в Баварии. Елизавета умоляет своего супруга вмешаться в происходящие события, но обстановка не позволяет ему исполнить просьбу супруги. После недавнего поражения в войне, при сложившемся тяжелом финансовом и внутреннем положении империи, о военной помощи королю Неаполя не может быть и речи. 13 июня баварские герцоги Людвиг и Карл тайком встречаются у императрицы в Лаксенбурге. Они долго, но безрезультатно обсуждают различные варианты оказания помощи. Оба герцога становятся свидетелями до предела обострившихся отношений Елизаветы с ее свекровью и заметно пошатнувшегося здоровья императрицы. Елизавета уже очень давно не проведывала своих баварских родственников, поэтому она дает обещание обязательно приехать в июле. В Поссенхофене также очень встревожены судьбой королевы Неаполя, распространяются упорные слухи о том, что король Неаполя не правит, а лишь по мере сил управляет страной, и что он не в состоянии овладеть обстановкой. Гарибальди уже подумывает о том, чтобы перенести свою борьбу с Сицилии на континент. Австрийский посланник докладывает, что у короля Неаполя практически нет никого, на кого бы он мог положиться. Однако королева настаивает на том, чтобы ее супруг любой ценой защищал свою корону с оружием в руках. Но тут Гарибальди 21 августа высаживается на юге полуострова. Армия и население везде переходят на его сторону. Король Франц почти безучастно наблюдает за этим, и лишь королева, несмотря на свои 20 лет, ведет себя мужественно и решительно. Поговаривают, будто бы она предупредила своего супруга, что если тот не возглавит оставшиеся верными ему войска, то вместо него это сделает она.

Между тем само имя Гарибальди делает свое дело. Королю ничего не остается, как оставить Неаполь и укрыться в крепости Гаэта. Была бы его воля, он бы давным-давно все бросил. Обороняться его заставляет только желание хоть как-то спасти свою репутацию, и не в последнюю очередь еще и потому, что ему стыдно перед его женой, которая ведет себя тем смелее, чем опаснее становится положение. В этом она очень напоминает свою сестру Елизавету, которая так же строптива и храбра и не знает страха за свою жизнь, что наиболее отчетливо проявляется каждый день во время езды верхом. Елизавета искренне переживает за свою сестру, поэтому сознание собственного бессилия, того, что она вынуждена сложа руки наблюдать за происходящим, выводит ее из себя.

По мере того как затягиваются раны войны 1859 года, влияние и авторитет эрцгерцогини Софии в Вене начинают усиливаться. Октябрьский манифест императора, предусматривающий возможность формирования единого парламента при сохранении централизованного государства, получает частичное одобрение его матери. Вот как Франц Иосиф сообщает ей об этом[96]: «Пожалуй, мне придется отдать часть полномочий парламенту, однако основная власть по-прежнему останется в моих руках». В той же мере, в какой эрцгерцогиня София продолжает сохранять влияние на своего сына в вопросах внутренней политики страны, несмотря на его пока еще робкие попытки принятия самостоятельных решений, в такой же мере она старается и в собственном доме не выпускать бразды правления из своих рук. Стычки между Елизаветой и ее свекровью из-за детей становятся все чаще, а в последние недели октября 1860 года они происходят ежедневно. Елизавета упрекает своего мужа в том, что тот не всегда поддерживает ее. А не делает он этого потому, что временами его супруга кажется ему чересчур нервной и непостоянной, что в глубине души он больше доверяет жизненному опыту и педагогическим способностям своей матери, столь необходимым в воспитании кронпринца. Франц Иосиф разрывается между матерью, которой он всем обязан, и своей очаровательной супругой, которую он безумно любит. Однако при этом он не всегда может удержаться от соблазна полюбоваться красотой и других представительниц слабого пола, которые обычно сами не прочь привлечь к себе его внимание. Это вызывает у его супруги, по праву гордящейся своей очаровательной внешностью, весьма болезненную реакцию. И вообще, ей все труднее становится держать себя в руках, нервные срывы происходят у нее все чаще. Непрерывная борьба со множеством врагов выбила ее из колеи, ее буквально все раздражает. Среди ее недоброжелателей не только те, кто после событий 1859 года потерял свое влияние и положение, но также и те, кто и сейчас боится потерять все. Они заинтересованы в том, чтобы уменьшить влияние Елизаветы на императора, в том числе и по политическим причинам, потому что политические взгляды императрицы их тоже не устраивают. Недавние переживания, чрезмерная верховая езда, весь ее беспокойный образ жизни и внезапные недомогания, причины которых остаются невыясненными, — все это настолько подрывает ее здоровье, что она окончательно теряет самообладание. Тогда она принимает отчаянное решение покончить со всем этим. Так дальше продолжаться не может. Прочь отсюда, немедленно прочь. Дети? Ах да, дети! Расставаться с ними, конечно, трудно, но разве она часто видит их, разве они не находятся в полной власти эрцгерцогини и преданных ей слуг и придворных дам, которые между собой не стесняются называть свою госпожу «наша настоящая императрица»?

Елизавета обращается к супругу: «Я нездорова, предстоящая зима не пойдет мне на пользу, я хочу поехать на юг». Франц Иосиф предлагает на выбор Меран, Арко или какой-нибудь курорт на Адриатике, но императрице все это не подходит: «Нет, нет, я хочу уехать из страны, уехать как можно дальше».

Чтобы никто не сомневался в том, что она на самом деле бросает все, Елизавета выбирает Мадейру, которая действительно находится достаточно далеко от Вены. Она хочет отправиться на этот остров в далеком Атлантическом океане, где круглый год весна и где она надеется восстановить утраченное душевное равновесие и физическое здоровье. Отчаяние, охватившее Елизавету, не позволяет ей задумываться о ее обязанностях жены и матери, императрицы и первой дамы огромной империи. Она не представляет себе масштабов недоумения и даже возмущения, которые непременно должен вызвать ее внезапный отъезд в далекие края. Император Франц Иосиф не на шутку испуган, он озабоченно наблюдал за изменениями, происходившими в характере и поведении его жены в течение нескольких месяцев и сам последнее время чувствовал себя не в своей тарелке. Это не осталось незамеченным для его министра графа Рехберга, который теряется в догадках относительно причин дурного настроения императора. Воспитанный в традициях рыцарского отношения к дамам, Франц Иосиф тяжело переживает противостояние между его матерью и женой. Но теперь к этому добавляется еще и озабоченность по поводу серьезного недомогания его супруги. Он собирает врачебный консилиум, медики тщательно обследуют Елизавету, однако ничего определенного сказать не могут, кроме того, что их пациентка жалуется на периодическую боль в области шеи, а этого явно недостаточно для того, чтобы обосновать поездку на Мадейру. Приходится квалифицировать болезнь императрицы как начинающееся воспаление легких или даже как первую стадию горловой чахотки[97].

Под рукой, как назло, нет ни одного австрийского корабля. Но Елизавета не хочет ждать, она хочет отправиться немедленно. Тогда по просьбе императора королева Виктория предоставляет в его распоряжение свою яхту для перехода из Антверпена на Мадейру и приглашает императрицу к себе в гости. Елизавета, которая выглядит бледной и похудевшей, благодарит английского посланника за корабль, но от приглашения погостить отказывается, ибо она намерена во время поездки соблюдать строжайшее инкогнито. Графиня Эстергази остается с детьми[98]. 17 ноября Франц Иосиф провожает свою супругу через Мюнхен до Бамберга, дальше Елизавета едет одна до самого Антверпена. Там ее уже ожидает яхта английской королевы.

Известие о внезапной болезни и последующем отъезде императрицы производит глубочайшее впечатление на ошеломленную публику, тем более что речь как будто идет о по-настоящему тяжелом заболевании. Тут же со всех концов империи Елизавете начинают присылать всевозможные лекарства. К примеру, один из таких «целителей» спрашивает разрешения на то, чтобы прислать несколько бутылок «чудесного напитка», а некий берлинский пивовар по имени Гофф, недолго думая, присылает императрице сразу целый ящик солодового экстракта «для нормализации питания»[99]. Эрцгерцогиня София также потрясена неожиданным решением своей невестки. Разумеется, она осуждает Елизавету за внезапный отъезд, очень напоминающий бегство, но не может не видеть в этом и определенных выгод для себя. Ведь теперь у нее опять развязаны руки, никто не помешает ей по-своему влиять на императора, воспитывать детей так, как она считает нужным, и вообще укрепить свои заметно пошатнувшиеся позиции в империи.

Сообщение о болезни императрицы со всей серьезностью воспринято во всем цивилизованном мире. Все монархи наперебой стараются угодить Елизавете. Граф Карвахал, благодаря своему происхождению и богатству являющийся чем-то вроде «короля Мадейры», предоставляет в распоряжение императрицы свою виллу. Он плохо знает Елизавету и поэтому не догадывается, что меньше всего она хочет оказаться втянутой в ненавистную для нее светскую жизнь острова. Она просит графа снять для нее небольшую, утопающую в цветах виллу. Цена при этом не играет никакой роли, ибо Франц Иосиф открыл для нее практически неограниченный кредит. Переход из Антверпена на Мадейру на яхте «Осборн» протекает не очень гладко, судну и его пассажирам приходится выдержать жесточайший шторм, и тут вдруг выясняется, что больная императрица лучше всех переносит штормовую погоду. Никто, кроме нее, не является ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину.

Тем временем корабль уже приближается к острову. Обогнув черные базальтовые рифы мыса Гарахао, он оказывается прямо перед живописной столицей острова городом Фуншалом, разместившимся на склонах и у подножья высокой горы. На вершине горы, покрытой густыми лесами, видны белые купола церкви Ностра сеньора дель Монте. Весь город высыпал на берег, чтобы принять участие в грандиозном событии — встрече молодой, очаровательной, но внезапно заболевшей императрицы. Многие ожидают увидеть красивую, но бледную и истощенную женщину, а кое-кто даже полагает, что с корабля на берег ее вынесут на руках. Однако их ждет жестокое разочарование. Елизавета хотя и сходит с корабля с чрезвычайно серьезным выражением лица, однако выглядит она достаточно свежо и бодро, морское путешествие пошло ей на пользу. На молу ее встречает португальский гранд с приветственным письмом от короля Педро. Он тоже немного удивлен цветущим видом императрицы, о болезни которой лишь изредка напоминает легкий кашель. Он провожает ее к вилле, вид которой приводит Елизавету в неописуемый восторг. На далеко выступающей в море скале расположен чудесный тропический сад. Посреди сада находится дом с красивой верандой, колонны которой обвиты великолепными лианами с желтыми и белыми цветами, по форме напоминающими колокольчики. Из широких окон открывается вид на море, сад благоухает пьянящими запахами множества цветов. На самом краю скалы на высоте нескольких сот футов над уровнем моря стоит уютная беседка. Эту живописную картину дополняют окружающие виллу со всех сторон лавры и пальмы. В первые дни Елизавета просто очарована красотой и буйством здешней природы. На какое-то время она забывает о своих заботах и о своей болезни, однако постепенно грустные мысли и чувства вновь завладевают ею по мере того, как она привыкает к окружающему ее великолепию. Дает себя знать тоска Елизаветы по мужу и детям. Какой ей прок от всей этой красоты и от чудесного весеннего климата, если она больна и так несчастна. Сильнее всего она переживает расставание с близкими с наступлением Рождества, в день своего рождения, когда природа, как по заказу, напоминает ей родные места. Глубокой грустью проникнуты ее ответы на новогодние поздравления: «Хоть бы наступающий год был для всех нас более удачным, чем уходящий. Последнее время я только и делаю, что живу надеждой на лучшее»[100]. Елизавета думает о своей матери и особенно о находящейся в Гаэте сестре, попавшей в нелегкое положение. Она давно не получала известий оттуда и с нетерпением ждет посланцев императора Укскюля, Латура и Луи Рехберга, перевозящих почту и докладывающих озабоченному императору о самочувствии его супруги. Впечатления от увиденного самые противоречивые. Угнетенное состояние духа императрицы отрицательно сказывается и на ее внешности, она выглядит более изможденной, чем есть на самом деле. «Мне ужасно жаль бедную императрицу, — пишет с Мадейры своей тетке граф Рехберг[101], — потому что, между нами говоря, вид у нее очень неважный. Правда, кашель мучает ее ничуть не больше, чем до ее отъезда в эти места, однако морально она очень подавлена и меланхолична, нередко она почти на весь день запирается в своей комнате и плачет. По непонятным причинам она не получила еще ни одного письма от королевы Неаполя. Она надеялась, что я привезу ей такое письмо, а узнав, что у меня его нет, проплакала весь день. Она почти ничего не ест, из-за этого и нам приходится недоедать, потому что обеды, включающие в себя четыре основных блюда, четыре десерта, кофе и т. п., продолжаются не более 25 минут. В состоянии меланхолии она или просто сидит в своей комнате у открытого окна, или медленно ездит верхом не больше часа».

Нередко Елизавета предается радостям своей первой молодости. Здесь есть где развернуться ее любви к животным и цветам. При этом она снова чувствует себя беззаботным и счастливым ребенком, которым она до сих пор остается в глубине души, и это составляет одну из загадок ее неповторимого обаяния. Каждому, кто относится к ней с вниманием и любовью, ей хочется непременно ответить тем же. Одним из таких людей является граф Миттровски. «Дорогой Людвиг, — пишет она однажды своему шурину, — помнишь, я в моем последнем письме отправила тебе засушенного морского конька? Прошу тебя, сделай мне одолженье, распорядись, чтобы твои мастера сделали из золота его точную копию… Я хочу подарить ее графу Миттровски, который засушил его для меня и вообще постоянно приносит мне всевозможных морских животных, которые мне очень нравятся… А еще я заказала в Англии большую собаку… Как видишь, мой зверинец все время пополняется, и я даже боюсь, что славные маленькие птички не выдержат дороги домой…».

В каждом письме домой Елизавета жалуется на то, что она не получает никаких известий от своих сестер, в том числе и тех, что живут в Баварии. Правда, Мария, супруга короля Неаполя, просто не имеет возможности написать ей. Молодая королева, находясь в осажденной Гаэте, выказывает чудеса храбрости. Когда ей предлагают отправиться в Рим вместе с отъезжающим туда дипломатическим корпусом, она решительно отказывается. При этом она не сидит сложа руки, а становится буквально душой обороны, и когда генерал, командующий войсками, осаждающими крепость, предлагает осажденным специально обозначить королевский дворец и госпитали для того, чтобы они не пострадали от обстрела, Мария дает согласие только на обозначение госпиталей и решительно отвергает предложение в отношении дворца. 13 февраля 1861 года, так и не дождавшись ни от кого помощи и поддержки, преданный своими союзниками, король вынужден капитулировать. Королевская чета переезжает в Рим под покровительство папы римского, подобно тому как в 1848 году папе Пию IX в свою очередь пришлось искать убежища в неаполитанском королевстве. Отныне супругам, семейная жизнь которых с самого начала была не очень удачной, приходится жить в изгнании. Узнав об этом, Елизавета сожалеет о потере ее сестрой своего положения и одновременно радуется тому, что наконец-то в этом деле наступила какая-то определенность и можно больше не опасаться за жизнь сестры.

К концу пребывания Елизаветы на Мадейре становится ясно, что здешний воздух, тишина и чудесная природа острова, среди прочего славящаяся своими камелиями высотой до 30 футов, которые уже в феврале покрываются тысячами цветов и набухших почек, оказали весьма благоприятное действие на душу и тело императрицы. Посетители и императорские курьеры в один голос утверждают, что в последнее время она стала выглядеть гораздо свежее и избавилась от долго мучившего ее кашля. Одновременно улучшилось и ее настроение. Императрица уже начинает поговаривать о возвращении домой. Она уже предвкушает радость от предстоящей встречи с супругом и детьми. И лишь свидание с эрцгерцогиней Софией пугает ее, ведь она за все это время не написала матери Франца Иосифа ни одного письма, даже тогда, когда получила от нее красивую статуэтку святого Георгия, что можно было расценить как попытку сближения с невесткой. Она лишь передает ей через эрцгерцога Людвига Виктора благодарность за подарок[102]. «Я целую ее руки, — добавляет она, — и не пишу ей только потому, что, как мне кажется, ей будет скучно читать мои письма, да и рассказывать о здешней жизни почти нечего». Однако на самом деле она сознательно не пишет свекрови, которая вроде бы уже готова к примирению; но теперь этого не хочет Елизавета.

28 апреля императрица покидает остров и отправляется в обратную дорогу. Весь Фуншал искренне сожалеет об этом. Перед отъездом Елизавета раздает провожающим ее островитянам подарки, деньги и ордена. На этот раз пассажирам великолепной яхты английской королевы до самой Испании сопутствует отличная погода. По желанию императрицы власти Кадиса устраивают прибывшим гостям весьма скромный прием. Елизавета инкогнито совершает поездку по прекрасному городу. 1 мая она обычным пассажирским поездом отправляется в Севилью. Несмотря на просьбу императрицы и здесь не устраивать торжественного приема, герцог де Монпасье, шурин королевы и большой любитель роскоши и церемоний, не может отказать себе в удовольствии покрасоваться перед народом и встречает Елизавету на вокзале в усыпанной орденами парадной форме, провожает ее к роскошной карете, запряженной шестеркой лошадей, и предлагает ей остановиться в его дворце Сант-Эльмо. У Елизаветы это вызывает только раздражение. Она хотела бы в спокойной обстановке полюбоваться Севильей и не участвовать ни в каких церемониях, поэтому она отклоняет предложение герцога и идет навстречу его пожеланиям только в той мере, в какой этого требуют приличия. Кроме того, она получает приглашение от короля и королевы Испании посетить их резиденцию, от которого императрица также решительно отказывается. Она и без того сыта по горло назойливостью и хвастовством герцога и предпочитает вместо этого посмотреть бой быков, который должен состояться 5 мая в Севилье. Любопытству испанцев, их желанию собственными глазами увидеть прекрасную императрицу, о болезни которой так много говорят, нет предела. Сами большие любители различных церемоний и торжеств, они никак не могут взять в толк того, что императрица по мере сил старается уклоняться от почестей, соответствующих ее высокому положению. Испанцы в восторге от красоты и свежести всего облика императрицы, в котором даже самому внимательному наблюдателю не удается обнаружить ни малейших следов перенесенной ею болезни. Австрийский посланник в Мадриде, приехавший в Кадис для сопровождения императрицы, докладывает в Вену: «Ее величество выглядит прекрасно. Ее грациозность, достоинство и элегантная простота, как и следовало ожидать, производят на здешнюю публику, в которой возвышенное благородство соседствует с грубостью и бесцеремонностью, неизгладимое впечатление и импонируют ей»[103]. Путешествие продолжается через Гибралтар и остров Мальорка на Корфу. Везде власти стараются принять императрицу как можно лучше. Им и в голову не приходит, что они гораздо больше угодили бы Елизавете, если бы совершенно не заботились о ней.

Императрица еще находится под впечатлением живописного ландшафта Мадейры и других мест, увиденных ею во время путешествия. Но когда после короткой остановки на Мальте яхта «Виктория и Альберт» 15 мая 1861 года причаливает к острову Корфу, Елизавета приходит просто в неописуемый восторг. Цветущие апельсиновые деревья, кипарисы, лавры на зеленых волнообразных холмах, окруженных голубой морской гладью, которая, разбиваясь о скалы, опоясывала весь остров узкой полоской пены, — таким предстал Корфу глазам императрицы и сопровождающих ее придворных. О времени венецианского господства напоминают сохранившиеся на острове мощные крепостные сооружения, с восточной стороны видны заснеженные вершины гор, высящихся на албанском берегу.

Корфу относится к группе Ионических островов, принадлежащих Англии. Елизавета была бы не прочь задержаться здесь и насладиться живописной природой острова. Но император, сгорая от нетерпения, отправляется в Триест и на яхте «Фантазия» плывет навстречу своей супруге. Уставший от долгой разлуки, Франц Иосиф при встрече не может сдержать слез, он страстно целует и обнимает Елизавету. Затем супруги через Мирамар направляются в Вену. Все, в том числе и прусский посланник, отмечают про себя, что императрица после возвращения выглядит гораздо лучше и свежее. Не успевает Елизавета появиться в Вене, как тут же она вновь оказывается во власти неумолимого церемониала и вынуждена в Хофбурге часами терпеливо сносить бесконечные визиты дам высшего света, явившихся засвидетельствовать свое почтение императрице после ее длительного отсутствия.

Елизавета ужасно скучала все это время по своим детям и бесконечно радуется встрече с ними, однако при этом она вынуждена вновь констатировать, что они опять попали под безграничное влияние эрцгерцогини Софии. Стоит ей по тому или иному поводу вмешаться в воспитание детей, как ей тут же бесцеремонно дают понять, что в связи с ее отъездом кому-то нужно было заниматься детьми вместо нее, поэтому и впредь система их воспитания останется такой, какой она была во время ее отсутствия. И опять не проходит практически ни одного дня без скандалов. Обе стороны еще не забыли своих старых обид, и Елизавета вновь ощущает холодность и почти неприкрытую враждебность по отношению к себе со стороны придворных, которые действуют заодно с матерью императора. Тогда императрица решительно заявляет, что больше не может оставаться в Хофбурге, где всеми делами заправляет эрцгерцогиня София, и супруги 29 мая переезжают в Лаксенбург. Вскоре оттуда поступают сообщения, что императрица намерена вести замкнутый, уединенный образ жизни, что придворные церемонии, путешествие и перемена климата настолько утомили императрицу, что теперь ей требуется длительный отдых. Прусскому посланнику приходится вносить соответствующие поправки в свои прежние сообщения и дополнять их слухами о том, что предстоящую зиму Елизавета вновь проведет на юге. Внезапно отменяются все приемы и встречи императрицы, намеченные на ближайшие дни. 19 июня приходит известие о том, что состояние императрицы, которая снова кашляет, страдает потерей аппетита и очень слаба, вызывает серьезные опасения. Врачи действительно рекомендуют императрице немедленно выехать на юг. Не прошло и четырех недель после ее возвращения, как ей снова предстоит отъезд. По всей Вене разносятся самые невероятные слухи. Что-то здесь не так. Еще вчера императрица выглядела абсолютно здоровой, а уже сегодня врачи утверждают, что единственным ее спасением является срочный отъезд на юг. Запланированная поездка императрицы в Мюнхен для участия в намеченной на 5 июня свадьбе ее сестры Матильды с графом Людвигом фон Трани, старшим братом короля Неаполя Франца II, также срывается. Баварский посланник даже сообщает о том[104], что надежд на выздоровление Елизаветы почти нет, что ее болезнь неизлечима, и что доктор Шкода, все еще остающийся лечащим врачом императрицы, настаивает на ее немедленном отъезде из Вены, ибо в противном случае ей, по мнению доктора, останется жить не больше шести недель. Отъезд назначен на 23 июня. Из Мюнхена вызывают и домашнего врача отца императрицы доктора Фишера, который должен осмотреть ее. Тревогой проникнуты и сообщения английского посланника: «Все говорит о том, что императрица тяжело больна и что она прекрасно осознает всю тяжесть своего состояния. Ей не разрешают разговаривать, чтобы лишний раз не раздражать горло. Из-за того, что его величество часто уезжает в Вену, императрице приходится почти все время быть одной». Граф Рехберг сообщает посланнику, что Елизавета отправляется на Корфу. «Что-то я ни разу не слышал, — отвечает ему лорд Блумфилд, — чтобы врачи рекомендовали это место, известное своей предрасположенностью к малярии, для таких больных». — «Я тоже, — говорит Рехберг, — не могу понять, почему бы ей не поехать в Меран или в другое подходящее место в пределах империи». Короче говоря, в этом деле нет полной ясности. Непонятно, идет ли речь действительно просто о болезни императрицы, или о том, что домашние неурядицы вызвали новое ухудшение состояния ее здоровья. С полной уверенностью можно утверждать только то, что вся Вена находится в подавленном настроении, что император явно чувствует себя не в своей тарелке, что императрица совсем не появляется на людях, ничего не ест, и ее самочувствие дает повод для самых мрачных предположений.

В самом деле, уже 23 июня Франц Иосиф снова отвозит Елизавету в Триест, откуда она в сопровождении эрцгерцога Макса отправляется прямо на Корфу, куда и прибывает 27 июня. Еще в дороге ее состояние заметно улучшается, у нее больше нет температуры, и она больше не нуждается в помощи доктора Шкоды, который поехал вместе с ней. Верховный комиссар острова предоставляет в ее распоряжение свой городской дворец и загородный дом. Елизавета выбирает последний, так как, по ее мнению, он больше подходит для уединенного образа жизни, который императрица намерена вести на острове. Она вновь отказывается от торжественных приемов и аудиенций.

Вскоре выясняется, что перемена климата пошла Елизавете на пользу. Уже в первых числах июля доктор Шкода возвращается домой и докладывает[105], что он больше не опасается за здоровье императрицы, она больше почти не кашляет и у нее нормальная температура. Елизавета совершает длительные пешие прогулки в чудесных лавровых рощах и морские прогулки на паруснике. А еще она принимает солнечные ванны, что весьма странно для человека, у которого якобы имеется легочное заболевание. «Моя жизнь здесь еще спокойнее, чем на Мадейре, — пишет Елизавета эрцгерцогу Людвигу Виктору. — Больше всего мне нравится сидеть на берегу, на больших камнях. Собаки устраиваются рядом со мной, опустив передние лапы в воду, а я любуюсь серебристой лунной дорожкой на темной морской глади»[106]. Но тут идиллию нарушает приезд главного шталмейстера графа Грюнне, которого совсем не кстати присылают для того, чтобы тот подготовил доклад о самочувствии императрицы. Со стороны Елизаветы он встречает холодный, почти враждебный прием, ибо она воспринимает его не иначе как шпиона ее свекрови. Грюнне это чувствует, и его сообщения в Вену не очень благоприятны для императрицы. Об этом последняя опять узнает от посторонних лиц, и ее антипатия к генералу, как к одному из ближайших доверенных лиц эрцгерцогини Софии, превращается в отвращение, которое можно было назвать ненавистью, если бы Елизавете было знакомо это чувство.

Между тем баварские родственники императрицы чрезвычайно встревожены всем происходящим. Герцогиня Людовика просто не знает что и думать. Как и все остальные, она пользуется противоречивыми сообщениями о состоянии здоровья своей дочери, поэтому она решает направить в Вену супругов Таксис, которые должны разобраться в том, насколько правдивы эти сообщения. Макс Таксис остается в гостях у императора Франца Иосифа и вместе с ним участвует во всех выездах на охоту, а Хелене отправляется на Корфу, где 23 августа ее встречает обрадованная Елизавета. Впервые после замужества сестры сравнительно долго проводят время вместе. От их размолвки, связанной с неожиданным выбором Франца Иосифа в пользу Елизаветы, не осталось и следа, тем более что за прошедшие годы Хелене убедилась, что ее сестре выпала не такая уж легкая доля. По прибытии Нене обнаруживает бледность на слегка распухшем лице сестры и не на шутку пугается, узнав, что та почти ничего не ест. Ей с огромным трудом удается уговорить Елизавету несколько раз в день есть мясо. Она сопровождает свою сестру во время ее пеших и морских прогулок, а императрица пользуется случаем, чтобы излить ей свою душу. Она доверительно рассказывает сестре о причинах, вызвавших недомогание и побудивших ее вот уже во второй раз к бегству с ее новой родины. Хелене предлагает ей себя в качестве посредницы, возвращается в конце сентября в Вену и обо всем подробно рассказывает Францу Иосифу.

Очередная поездка Елизаветы в далекие края доставляет императору только одни неприятности. Ему докладывают, что во всем мире странное поведение его супруги вызывает самые невероятные предположения, которые очень раздражают Франца Иосифа даже, несмотря на то, что в этих пересудах нет ни капли правды. При этом, кроме любви к жене и желания жить с ней и с детьми в мире и согласии, им движет вполне естественное желание сберечь свою репутацию, так же как честь и достоинство всего императорского дома, которые, безусловно, страдают от того, что по всему свету распространяются догадки и всевозможные выдумки об истинных причинах событий, происходящих в семье императора. Слишком уж неожиданными выглядят перемены в состоянии здоровья императрицы от непосредственной угрозы ее жизни к сравнительно быстрому улучшению ее самочувствия на Мадейре и на Корфу. Встреча с Хеленой помогает императору понять многое. «Я намерен в первых числах октября, — пишет он своей матери, — отправиться на несколько дней на Корфу к моей дорогой Сиси, по которой я уже очень тоскую»[107]. Утром 13 октября император прибывает на Корфу. Он находит, что его супруга чувствует себя гораздо лучше, делится с ней своими опасениями за репутацию императорского дома, просит ее проявлять благоразумие и обещает ей в будущем настойчивее поддерживать ее во всем, что касается детей, даже если для этого ему придется идти на конфликт со своей матерью. Елизавета очень скучает по детям. Ее письма к Гизеле и Рудольфу всякий раз заканчиваются словами: «Не забывайте свою маму, думайте обо мне хоть иногда»[108].

Наконец император и его супруга приходят к решению, которое устраивает их обоих. Нет, о немедленном возвращении в Вену речь пока не идет, состояние здоровья Елизаветы еще не позволяет ей сделать это. Но она согласна продолжить отдых и лечение на территории империи. Супруги договариваются о том, что Елизавета немедленно отправится в Венецию, куда в скором времени приедут и ее дети, разумеется, без эрцгерцогини Софии. Живописный остров Корфу очень нравится императору, однако прежде всего он интересуется крепостными сооружениями, построенными англичанами. Император покидает остров с чувством исполненного долга. Теперь, полагает он, все должно постепенно встать на свои места, да и в Венецию он сможет ездить чаще, чем на далекий Корфу. К тому же пребывание там императрицы может иметь и некоторые благоприятные политические последствия. И так слишком много говорят о том, что в Вене будто бы подумывают теперь, после потери Ломбардии, о том, чтобы обменять или продать и Венецию.

26 октября паровой фрегат «Лючия» с императрицей на борту прибывает в Венецию. Здесь ее встречают три эрцгерцога, в том числе Иоганн Сальватор и юный Людвиг Сальватор, который, несмотря на свои двадцать три года, уже хорошо разбирается в науке и искусстве и благодаря этому пользуется репутацией «ученого эрцгерцога». Вечером по распоряжению бургомистра ярко освещается площадь Святого Марка. Однако жители города демонстративно обходят ее стороной и совершенно безучастны к радости властей по поводу прибытия императрицы. Но Елизавете и не нужны никакие почести, она хочет только покоя и продолжает вести такой же замкнутый образ жизни, как на Мадейре и Корфу. Главным ее развлечением становится чтение книг. С пешими прогулками здесь ничего не выходит, так как она хоть и выглядит в целом совсем неплохо, но сохраняющаяся отечность на лице и на ногах мешает ей показываться на людях. Императрица с большим нетерпением ожидает детей, которые прибывают в Венецию уже 3 ноября 1861 года. Происходит трогательная встреча матери с ее детьми, Елизавета бесконечно счастлива. Однако вскоре после приезда детей начинаются стычки с обергофмейстершей графиней Эстергази, которая получила от эрцгерцогини Софии строжайшие указания относительно воспитания детей во время их пребывания в Венеции, с которыми Елизавета категорически не согласна. В конце месяца приезжает и Франц Иосиф, который вслед за своей супругой вынужден испытать на себе, по меньшей мере, прохладное отношение со стороны местного населения. Императорская чета видит, что внешнее спокойствие народа достигается лишь с помощью угрозы применения силы со стороны армии, что в душе венецианцы люто ненавидят австрийское господство. Стоит императору в разговоре с австрийским наместником в Венеции выразить недоумение по поводу того, что местная знать избегает встреч с ним и с его супругой, как тут же власти предпринимают попытку заставить представителей венецианской аристократии явиться во дворец с визитом вежливости под предлогом того, что они просто обязаны засвидетельствовать свое почтение первой даме империи. Однако из этого ничего не выходит, и тогда Елизавета начинает и в Венеции чувствовать себя неуютно. Состояние ее здоровья не улучшается. Елизавета очень страдает и от противостояния с графиней Эстергази, с которой она так и не сумела найти общий язык. На этот раз ей удается уговорить императора отстранить графиню и назначить вместо нее хорошо знакомую ей придворную даму Паулу Бельгарде, ставшую теперь графиней Кенигсек-Аулендорф. Ее супруг одновременно становится обергофмейстером императрицы. Эрцгерцогиня София, разумеется, воспринимает эти перемены как личный выпад против нее.

В марте император Франц Иосиф вновь посещает свою супругу в Венеции. Елизавета, изнывающая от безделия, находит себе новое развлечение. «Я завела фотоальбом, — пишет она своему шурину[109], — и собираю в нем только фотографии красивых женщин. Очень прошу, если у Ангерера или у других фотографов тебе попадутся смазливые личики, пришли их мне…». В результате министр иностранных дел получает указание проинформировать всех послов Австрии о необходимости собирать в своих странах фотографии красивых женщин и высылать их императрице. Рехберг рассылает соответствующие поручения и при этом дополнительно сообщает послу в Константинополе[110], что императрица желала бы получить кроме фотографий восточных красавиц еще и изображения самых привлекательных наложниц из турецких гаремов. Это указание приводит дипломата в замешательство. Ведь добывание таких фотографий, противоречащее здешним нравам и обычаям, фактически связано с риском для жизни. Да никто и не верит ему, что эти фотографии ему действительно нужны для его госпожи. Тем не менее ему удается раздобыть несколько таких фотографий[111]. При этом в голову ему приходит забавная мысль, что императрице эта коллекция красавиц со всего мира понадобилась только для того, чтобы по аналогии с героиней известной сказки братьев Гримм сравнивать их красоту со своей и приговаривать: «Зеркальце, зеркальце на стене, кто всех красивее в нашей стране?»

В первой половине апреля в Венецию приезжает герцогиня Людовика. Она хочет собственными глазами увидеть, как обстоят дела со здоровьем ее дочери. Герцогиня уже наслышана о том, что никакой болезни легких у нее нет. А в мае к супруге вновь прибывает император. После его отъезда Елизавета в сопровождении матери отправляется на родину, но не в Вену, где она могла бы попасться на глаза эрцгерцогине Софии, а в Райхенау. Сюда же приезжает придворный советник Фишер, который знает императрицу с детства и который всегда утверждал, что врачи неверно оценивают ее состояние. Он полагает, что Елизавета страдает ярко выраженным малокровием, а поскольку с ее легкими все в порядке, то вместо отдыха на юге ей было бы полезнее отправиться на лечение в Бад-Киссинген[112]. Императрица, красота которой несколько поблекла из-за постоянных отеков, больше доверяет доктору Фишеру, поэтому она принимает решение прямо из Райхенау отправиться 2 июня в водолечебницу Бад-Киссингена. Елизавета вообще склонна относиться к любому недомоганию серьезнее, чем оно того заслуживает. Это существенно затрудняет работу врачей, которые при каждом обследовании в один голос утверждают, что у императрицы в сущности крепкий и вполне жизнеспособный организм, и требуется только время и крепкие нервы для того, чтобы Елизавета, которой всего двадцать пять лет, восстановила силы и избавилась от страха перед возможными осложнениями. И в самом деле, пребывание в Бад-Киссингене, где она остановилась в небольшой вилле, идет императрице на пользу. В июле Елизавета отправляется в Поссенхофен, где встречает королеву Неаполя и молодую супружескую пару — графа и графиню де Трани. Императрица очень рада видеть их живыми и здоровыми после всего, что им недавно пришлось пережить. Правда, как выясняется, семейная жизнь короля и королевы Неаполя находится под угрозой. Мария специально уехала подальше от своего мужа и, судя по всему, не собирается к нему возвращаться.

Неожиданно для всех, в том числе, вероятно, и для самой себя, Елизавета возвращается 14 августа в Вену. Придворную даму княгиню Хелену Таксис телеграммой призывают к императрице. «Наконец-то она вернулась, — сообщает княгиня — и кажется, что не было этих двух лет, не было Мадейры, Корфу и всех связанных с этим забот и волнений… Ей устроили здесь такой восторженный прием, какого Вена еще не знала. На воскресенье назначены песенный праздник и факельное шествие, в котором намерены принять участие четырнадцать тысяч человек. Выражение его лица в тот момент, когда он помогал ей выйти из кареты, я никогда не забуду. У императрицы вроде бы цветущий вид, но при этом какой-то неестественный, на ее бледном лице отчетливо видны следы пережитых душевных потрясений, отек сошел, однако и прежнего изящества в нем уже нет. Тот факт, что она прибыла в сопровождении принца Карла Теодора, является лучшим доказательством того, насколько трудно ей заставить себя остаться наедине с ним и с нами…»

Вена устраивает императрице сказочный прием. Радость и восторг по поводу ее возвращения достигают такого масштаба, что придворными это расценивается как нечто выходящее за рамки приличия. Единственным объяснением происходящего они считают то, что ликующий народ тем самым противопоставляет сравнительно либерально настроенную императрицу более консервативной и жесткой матери императора. Как бы то ни было, но Елизавета вновь оказывается в Шенбрунне, где ведет привычный образ жизни. Она радуется встречам с детьми, особенно с маленьким кронпринцем, который, по словам княгини Таксис, «заметно повзрослел, окреп и похорошел». Состояние ее ног теперь вновь позволяет ей совершать ее любимые пешие прогулки. Кроме того, она изредка позволяет себе пока еще кратковременные поездки верхом. Эрцгерцогини Софии какое-то время нет во дворце, а значит можно пока не опасаться конфликтов с ней. Тем не менее Елизавета поначалу чувствует себя в венской придворной атмосфере настолько неуютно, что ей приходится вызвать к себе свою сестру королеву Неаполя вместо брата Карла Теодора, которому пора возвращаться домой. Вскоре, однако, выясняется, что это решение было ошибочным. Мария не только не помогает ей успокоиться, но наоборот, еще больше расстраивает ее своими бесконечными жалобами на неудавшуюся семейную жизнь.

Елизавета словно забыла, что такое придворный этикет, и ведет себя совершенно непринужденно. Ее ближайшее окружение осуждает ее за это и пристально следит за каждым шагом императрицы. «Она никого не хочет видеть рядом с собой, кроме своего супруга, — сообщает 15 сентября 1862 года княгиня Таксис из Шенбрунна[113], — с его величеством она много разъезжает и гуляет пешком, а когда императора нет на месте, она уединяется в парке в Райхенау. И все же главное заключается в том, что она, слава Богу, дома и пока не собирается никуда уезжать. С мужем она, по крайней мере на виду у всех, разговаривает дружелюбно и естественно, хотя и есть основания предполагать, что наедине между ними все-таки иногда возникают разногласия. Выглядит она просто потрясающе, временами кажется, что это совсем другая женщина, солидная и знающая себе цену: она ест регулярно и с аппетитом, крепко спит, совсем не пользуется корсетом, может часами гулять пешком, но когда стоит на месте, то можно заметить, как вздуваются вены на ее левой ноге. Королева Неаполя выглядит неважно, судя по всему, она очень переживает из-за неурядиц в собственной семье».

Похоже, что здоровье императрицы наконец-то идет на поправку, и больше всего этому радуется ее ближайшее окружение, которое за последние два года уже устало от капризов и чрезмерной раздражительности Елизаветы, вызванных ее болезнью. Больше всех повезло графине Ламберг, которая очень вовремя в 1860 году вышла замуж и тем самым была избавлена от участия в перипетиях, связанных с именем императрицы в этот период. «Я могу только порадоваться за тебя, — пишет ей княгиня Хелене Таксис, — что тебе не пришлось вместе с нами пережить эти два мучительных года.

Теперь мы, кажется, прочно обосновались в Шенбрунне, мне кажется дикой сама мысль о том, чтобы to be settled for good somewhere (устроиться где-нибудь лучше. — Ред.). Я прекрасно понимаю, как трудно ей было отказаться от странствий, к которым она так привыкла за последнее время. Когда у человека душа не на месте, ему кажется, что единственное его спасение в постоянной перемене мест. Кстати, сюда на две недели приезжает Хелене[114], в то время как император будет на охоте, от которой он не отказывается ни при каких обстоятельствах… Она ведь всегда оказывает на императрицу умиротворяющее воздействие, ведет себя очень благоразумно и всегда называет вещи своими именами. Елизавета уже ездила верхом в Райхенау и даже один раз здесь в семь часов утра с Холмсом. С шага она, разумеется, уже перешла на галоп, и лишь рысью она пока что не решается скакать. Ни Грюнне, ни Кенигсеку она не разрешает себя сопровождать. Первого она вообще до сих пор игнорировала и избегала. В остальном дела наши с божьей помощью идут нормально… Я могу поверить в то, что временами ее охватывает отчаянье, однако никто кроме нее не способен так смеяться и ребячиться. Она сама признается, что была бы рада видеть нас чаще, чем того требуют наши обязанности…»[115]Император Франц Иосиф делает все возможное для того, чтобы сделать пребывание своей супруги на родине как можно более приятным, он необычайно внимателен к ней, приобретает для нее самых дорогих лошадей, исполняет малейшее пожелание Елизаветы. Остается надеяться на то, что, если в ближайшие годы здоровье вернется к ней, а эрцгерцогиня София будет вести себя более сдержанно, то все еще может наладиться.

Глава VI

ДОМАШНИЕ НЕУРЯДИЦЫ

И ПЕРЕМЕНЧИВЫЕ НАСТРОЕНИЯ

1863–1865

Итак, императрица Елизавета постепенно начинает заново привыкать к жизни при дворе. В середине февраля впервые за три года она вновь появляется на балу, на который приглашено не более двухсот гостей из числа высшей знати. Все удивлены и обрадованы цветущим видом императрицы. Черты ее лица снова стали тоньше, она опять улыбается так же обворожительно, как и раньше, к ней вернулось ее прежнее обаяние. Однако пересуды вокруг ее персоны не прекращаются. И даже если они не касаются ее непосредственно, то предметом обсуждения становятся события в ее семье. Елизавета сохраняет в душе тесную связь с родительским домом. События последних лет лишь укрепили эту связь, и она не может оставаться безучастной ко всему, что касается прежде всего судьбы ее сестер. Неудачное с самого начала замужество королевы Неаполя переживает острый кризис. Мария не желает возвращаться в Рим к своему супругу и вместо этого неожиданно для всех отправляется в октябре 1862 года в Аугсбург в здешний женский монастырь, где намерена находиться неопределенное время. Ее баварская семья немедленно принимает срочные меры для того, чтобы создать хотя бы видимость ее семейного благополучия. Известие об этом бегстве особенно волнуют императрицу уже хотя бы потому, что при дворе многие проводят параллели с ее поездками на Мадейру и на Корфу и склонны теперь обвинять во всех смертных грехах семью герцога Макса в целом. Ей припоминают неудачную женитьбу старшего сына Людвига, странности в поведении императрицы Елизаветы и, наконец, причуды королевы Неаполя! А какие еще сюрпризы могут преподнести остальные братья и сестры? Императрица ужасно нервничает из-за всех этих разговоров. Со свойственной ей повышенной чувствительностью она относится с недоверием даже к тем, кто этого не заслуживает. Она с преувеличенной антипатией относится ко многим представителям австрийской аристократии и в результате наживает себе множество врагов. Постепенно при венском дворе вокруг Елизаветы складывается крайне враждебная атмосфера, которая помимо ее воли способствует сближению императрицы с венгерской знатью, находящейся на противоположном полюсе. Отныне любой венгр, с которым она встречается, знает, что императрица не одобряет существующего положения, и уже только по одной этой причине относится к ней с особенным почтением. Елизавете льстит внимание к ней венгерской стороны, ее устные и письменные намеки на то, что венграм известно о том влиянии на Франца Иосифа, которым императрица обладает благодаря своему обаянию и красоте, и они не теряют надежды на то, что рано или поздно она сможет уговорить императора пойти навстречу их самым заветным желаниям. Елизавету смущает при этом только то, что она не может по-настоящему проникнуться мыслями и чувствами венгерского народа из-за незнания его языка и самобытной культуры.

Впервые она по-настоящему ощущает этот недостаток, когда ей приходится с трудом объясняться с няней кронпринца. С ее помощью она усваивает азы венгерского языка. Но уже с февраля 1863 года она занимается языком систематически. Если уж Елизавета за что-то берется, то она во что бы то ни стало доводит начатое до конца. Она использует время, необходимое для ухода за ее длинными, золотистыми, дивной красоты волосами, для изучения слов венгерского языка. Затем во время одевания она разговаривает по-венгерски со своей камеристкой, и лишь после этого переходит к гимнастическим снарядам и гантелям, с помощью которых она надеется восстановить свое физическое состояние, серьезно пострадавшее во время болезни, придать своему телу утраченную эластичность и упругость, так необходимые ей для занятий верховой ездой. Конный спорт она предпочитает любым другим занятиям и увлечениям. Придворные художники рисуют по ее просьбе принадлежащих ей великолепных лошадей; рисунки императрица вывешивает в одном из своих салонов. «Моя галерея скакунов» — так она называет эту комнату, куда приводит всякого, кто неравнодушен к этим грациозным творениям природы.

Однако пока Елизавета еще не восстановилась после болезни, и врач настаивает на том, чтобы она и в текущем 1863 году, лучше всего в июне, вновь отправилась на воды в Бад-Киссинген. Здесь ее всегда принимают словно фею. Она каждый день прогуливается по бульвару, где проявляет особое сострадание к тяжелобольным и инвалидам, прибывшим сюда на лечение. К примеру, она почти каждый день сопровождает и ведет за руку слепого герцога Мекленбургского, а также не обходит вниманием занимающего гораздо более низкое общественное положение наполовину парализованного англичанина Джона Коллета, которого ежедневно вывозят на бульвар в инвалидной коляске. Это очень начитанный человек, так же как и все восхищающийся красотой и обаянием императрицы. Вскоре несчастный без памяти влюбляется в Елизавету. Поначалу он не знал, с кем имеет дело, и принимал Елизавету за прелестную девушку-англичанку, однако через некоторое время узнает, кем на самом деле является его милая собеседница. Он рекомендует ей книги, посылает цветы и даже стихи собственного сочинения. «Вы могли бы, — говорится в одном из его посланий к Елизавете[116], — осчастливить меня, если бы подарили мне локон Ваших волос. Если моя просьба покажется Вам бестактной, заранее прошу меня извинить. Вашим подарком я дорожил бы вовсе не потому, что Вы императрица, а прежде всего потому, что Вы обладаете какой-то удивительной властью надо мной, и Ваше дружеское отношение ко мне дорого мне само по себе». Джон Коллет необычайно тронут вниманием и заботой к себе, беспомощному инвалиду, со стороны не просто императрицы, но одновременно и женщины выдающейся красоты. Все трое — прелестная молодая императрица, слепой герцог и парализованный англичанин в инвалидной коляске — становятся неразлучными друзьями, они беседуют о Боге и мирских делах, о жизни и смерти, о страданиях и счастье. Свои чувства Джон Коллет выражает стихами:

May God preserve the lady fair and true

whose pitying heart can feel for others pain,

for thou at least kind Queen hast not passed through

the trying fires of suffering in vain.[117]

Стихотворение, написанное дрожащей, плохо слушающейся автора рукой, заканчивается словами благословения в адрес Елизаветы.

25 июля императрица отправляется в обратный путь. Не успела она уехать, как Джон Коллет непослушной рукой пишет ей слова благодарности за то, что она, как солнечный луч, согревала его и тем облегчала ему его страдания. Елизавета аккуратно отвечает на каждое его послание. В частности, она сообщает ему, что распорядилась положить на музыку два его самых любимых стихотворения и теперь по вечерам, после езды верхом, она с удовольствием слушает их. Однако в просьбе подарить локон своих волос она ему отказывает на том основании, что уже дала клятву никому не дарить свои волосы. «Я благодарю Вас, — пишет она[118], — за Ваше маленькое стихотворение. Вы просите не стесняться и критиковать его. Могу сказать Вам только одно: Вы слишком высоко оцениваете меня, тогда как сама я ценю себя вполовину того, что Вы думаете и пишете обо мне… Как это мило с Вашей стороны, что, несмотря на свои страдания, Вы находите время и силы для того, чтобы молиться за меня. Прошу Вас, продолжайте Ваши молитвы и попросите Его исполнить мое единственное желание, с которым я каждый день, утром и вечером, сама обращаюсь к Богу». При этом Елизавета, очевидно, имеет в виду свое полное выздоровление.

В то время как Елизавета живет своей жизнью, император Франц Иосиф пытается на заседании глав государств — членов Германского союза, проходящем во Франкфурте, добиться единства мнений между членами союза. Однако Пруссия под предводительством Бисмарка не участвует в заседании, а это значит, что противоречия с ней остаются неразрешенными и приведут, в конце концов, к братоубийственной войне за обладание гегемонией среди германских государств. А в это время Елизавета с такой страстью отдается изучению венгерского языка, что Франц Иосиф в письме к матери хвалится ее необыкновенными успехами в этом деле. Но эрцгерцогиня не разделяет восторгов своего сына по этому поводу, ей не по душе растущие симпатии ее невестки к Венгрии, что проявляется порой даже в мелочах. Например, однажды императорская чета занимает места в центральном секторе придворной ложи в театре, в то время как эрцгерцогиня София садится в другом секторе. На голове у Елизаветы вышитый золотом чепчик, какой обычно носят знатные венгерские дамы. Заметив это, эрцгерцогиня София направляет на императрицу свой лорнет и начинает демонстративно разглядывать ее[119], при этом она даже приподнимается со своего места и перевешивается через перила, чтобы получше разглядеть свою невестку. Затем она вновь опускается в свое кресло и долго качает головой, выражая то ли возмущение, то ли недоумение по поводу увиденного. Вся эта сцена разыгрывается на глазах у театральной публики. Весь зал приходит в движение, зрители возбужденно перешептываются, и Елизавете приходится в сопровождении супруга покинуть театр до окончания представления.

Через несколько дней после этого происшествия приходит печальное известие из Мюнхена о внезапной кончине 10 мая 1864 года короля Максимилиана И, поклонника наук и искусств. Новым королем Баварии становится его восемнадцатилетний сын Людвиг И. Он много занимался поэзией, знает наизусть большинство произведений Шиллера, но совершенно не искушен в политике. С Елизаветой его сближает нелюдимость и страсть к верховой езде. Однако они состоят друг с другом в настолько далеком родстве, что проводить между ними прямые аналогии можно только с очень большой натяжкой. Как следует из прилагаемой родословной Елизаветы, их единственным общим родственником был дедушка императрицы по материнской линии король Баварии Максимилиан I, который не страдал никакими психическими расстройствами. Мать Елизаветы родилась во втором браке этого монарха. Кроме того, источники отклонений в психике, проявившихся позднее у обоих наследников только что скончавшегося монарха, следует искать в женах наследников Максимилиана I. Елизавета же располагается на одно поколение выше, чем ее только что вступивший на престол троюродный брат, который моложе ее на восемь лет.

Вскоре после кончины короля уходит из жизни и его сестра эрцгерцогиня Хильдегард, супруга эрцгерцога Альбрехта, заболевшая неизлечимым недугом во время похорон своего брата. В 3 часа ночи 2 апреля императрицу будят для того, чтобы сообщить ей о том, что эрцгерцогиня находится при смерти. Елизавета спешит к умирающей и застает ее последние часы. «Впервые в жизни, — признается Елизавета в письме к своему парализованному английскому другу[120], — я видела, как умирает взрослый человек. Это произвело на меня очень тяжелое впечатление, я никогда не думала, что умирать так трудно, пока собственными глазами не увидела ужасную картину борьбы со смертью. Подумать только, ведь это придется пережить каждому из нас! Можно только позавидовать тем, кто еще в раннем детстве умирает, не осознавая, что с ним происходит. Увы, жизнь — отвратительнейшая штука, в которой нет ничего более неизбежного, чем смерть».

Однако вскоре новое известие отвлекает внимание Елизаветы от этого печального события. Долго вынашивавшийся младшим братом Франца Иосифа эрцгерцогом Фердинандом Максом план создания мексиканской империи, вдохновителями которого явились французская императорская чета и ряд мексиканских эмигрантов, стал реальностью. Эрцгерцог и Шарлотта не прислушиваются ни к каким возражениям. Елизавета принадлежит к тем, кто скептически относится к этой затее, но для этого у нее есть свои особые причины. Ее мало волнует, возможно или невозможно создание империи. Она никак не может понять стремления супругов к короне, ведь, по ее мнению, они должны были бы радоваться ее отсутствию. И когда Шарлотта в последние недели перед отъездом находится в Вене, императрица относится к ней очень любезно, хотя и не скрывает своего отрицательного отношения к принятому ею решению[121]. Однако никакие уговоры не помогают, и 14 апреля корабль с эрцгерцогом и эрцгерцогиней на борту отплывает в неизвестность.

Лето императрица снова проводит на уже хорошо знакомом ей курорте в Бад-Киссингене и в Поссенхофене у родственников. В водолечебнице она встречается с новым королем ее родной Баварии. Она не скрывает своего любопытства к Людвигу II, она наслышана о его необыкновенной красоте, особенно о его каштановых волосах, окаймляющих благородное лицо, на котором выделяются его загадочные голубые глаза. К тому же о новом короле поступают весьма противоречивые сведения. Одни обожают его, другие считают его, по меньшей мере, странной личностью. Но в одном все эти мнения сходятся: Людвиг такой же страстный поклонник красоты в искусстве и в природе, как и сама императрица. Те же причины побуждают и короля приехать в Бад-Киссинген: он хочет повидаться со своей очаровательной троюродной сестрой. Первоначально он планирует пробыть на водах лишь несколько дней, однако затем восхищение Елизаветой заставляет его задержаться на четыре недели, в течение которых он встречается и с царицей Марией, супругой Александра II, и с ее одиннадцатилетней дочерью. Но Людвиг восторгается Елизаветой совсем по другим причинам, чем это обычно бывает у молодых мужчин по отношению к красивым женщинам. Он совершенно бесстрастно разглядывает ее как прекрасное творение природы, его привлекает неординарное мировоззрение императрицы, весь ее неповторимый облик.

Тем временем на севере в самом разгаре совместная военная кампания Австрии и Пруссии за отторжение от Дании Шлезвиг-Гольштейна. Благодаря этому Елизавета после возвращения домой получает возможность вновь проявить доброту и сочувствие к раненым в госпиталях. Особую радость при этом ей доставляет возможность поговорить с размещенными в венских госпиталях ранеными венгерскими солдатами на их родном языке. Она уже начинает читать со словарем произведения Этвеша и Йокаи и просматривать книги по истории Венгрии. Наконец, у нее возникает желание иметь среди своих приближенных мадьярку, с которой она могла бы вести доверительные беседы. Некая графиня Алмаши получает задание подыскать для императрицы подходящую женщину. Она подготавливает длинный список с множеством фамилий кандидатов из высшей венгерской аристократии, но при этом не забывает свою старую подругу Марию фон Ференци из хорошей венгерской семьи, проживающей в Кечкемете. У нее есть брат, имеющий пять дочерей и только одного сына-инвалида, у которого одна нога короче другой. Графиня спрашивает свою подругу, не подойдет ли одна из пяти дочерей на роль доверенного лица императрицы. Так в списке рядом с представителями высшей знати оказывается фамилия не блещущей красотой, но очень сердечной и скромной девушки Иды фон Ференци. Увидев список, Елизавета сразу обращает внимание на самую простую фамилию в кем. «Такую девушку, — думает она, — мне будет сравнительно легко завоевать на свою сторону». Она требует показать ей фотографию Иды и подробно расспрашивает о ней, после чего принимает решение: «Да, эта девушка мне наверняка понравится».

Ида Ференци ничего не подозревает о происходящем. О предложении императрицы сообщают ее шурину Александру Херцегу, который тут же отправляется в Кечкемет[122]. Ида чувствует себя бесконечно счастливой. Об императрице она слышала только хорошее. Кроме того, решение Елизаветы помогает ей уклониться от замужества, которое ей хотят навязать. Александр и Ида отправляются в легкой венгерской повозке в поле к отцу, который надзирает за сбором урожая. После недолгого раздумья отец Иды отвечает: «Ну что же, я не смог отправить на службу королю солдата, тогда пусть моя дочь послужит королю». Ида Ференци с безотчетным страхом ожидает первой встречи со своей госпожой. По натуре она физически крепкая, энергичная и одновременно скромная, веселая девушка с открытой душой, воплощающая в себе лучшие черты венгерского национального характера, одной из которых является беззаветная любовь к родине. Но хватит ли этого для того, чтобы удовлетворить одну из красивейших женщин Европы, стоящую во главе многомиллионной империи, о которой рассказывают легенды? Ида Ференци даже не догадывается, что именно такая девушка, как она, и нужна императрице — как можно более простая, не испорченная этикетом и придворными интригами, не имеющая ничего общего с высшей аристократией. Императрица хочет иметь возле себя кого-нибудь, кто служил бы только ей, а не матери императора.

В ноябре 1864 года обергофмейстерша графиня Кенигсек представляет Иду Ференци императрице. Елизавета только что вернулась с конной прогулки и встречает гостей в простом костюме для верховой езды, с раскрасневшимися от свежего воздуха щеками. У двадцатитрехлетней Иды от волнения бешено бьется сердце. Она стоит перед императрицей ни жива ни мертва. Елизавета со свойственным ей неповторимым обаянием, которое позволяет ей при желании без труда очаровывать людей, испытующе смотрит на девушку и затем произносит на венгерском языке: «Вы мне очень нравитесь, мы будем очень много времени проводить вместе».

Императрице непросто найти для своей новой дамы достойное место в строгой придворной иерархии. Ввиду ее скромного происхождения приходится воздержаться от того, чтобы сразу возвести Иду в ранг придворной дамы. Это могло бы задеть за живое остальных придворных, происходящих из более знатных семей. Однако выход из этого непростого положения был найден. Иде присваивают титул «госпожа» и величают ее «чтица ее императорского величества». Так Ида Ференци попадает в число приближенных императрицы. Елизавета с самого начала предупреждает ее, что она не должна никогда и ни с кем разговаривать о том, что говорит или делает ее госпожа[123]. По ее словам это является непременным условием для полного взаимопонимания между ними. Предупреждение Елизаветы оказывается весьма своевременным. Не прошло и нескольких дней после появления Иды Ференци при дворе, как в дело вступает первая придворная дама эрцгерцогини Софии, которая во время представления Иды Ференци делает ей следующее предложение: «Обращайтесь ко мне всегда и по любым вопросам, не скрывайте от меня ничего из того, что касается ее императорского величества». В первое время Елизавета каждый день устраивает Иде форменные допросы для того, чтобы убедиться, что она по-прежнему верна только ей и не поддалась на уговоры окружения ее свекрови.

Придворные дамы поначалу весьма любезно обращаются с «новенькой», однако вскоре они замечают, что та ведет себя по отношению к ним более чем сдержанно. Тогда их поведение резко меняется, оно становится холодным и недружелюбным. В то же время императрица весьма скоро замечает, что в лице Иды она нашла человека, который душой и телом предан ей, и только ей, а именно об этом она так страстно мечтала все эти годы. Вскоре Ида становится подругой Елизаветы, императрица обращается к ней на «ты», полностью доверяет ей, чаще других вызывает ее к себе тогда, когда ей что-нибудь нужно, и совершенно не опасается предательства с ее стороны. В результате молодая «пеmens lany»[124] из Кечкемета приобретает немалое влияние на императрицу и не только учит ее венгерскому языку, но и прививает ей любовь к своему народу и своей родине.

Ида Ференци была наслышана о необыкновенно красивой внешности императрицы, но никогда не думала, что она настолько обворожительна. После третьей поездки на воды в Бад-Киссинген Елизавета снова чувствует себя великолепно. К ней вернулась ее прежняя красота, более того, теперь, когда ей исполнилось двадцать семь лет, ее красота стала еще совершенней и гармоничней, чем в годы юности. Винтерхальтер, придворный художник Парижа и Лондона, запечатлевший на своих полотнах почти всех коронованных особ и красавиц своего времени и находящийся в зените своей славы, рисует два портрета Елизаветы. На одном из них императрица изображена в полный рост, в платье для приемов и при всех регалиях, другой, более скромный портрет, изображающий Елизавету с распущенными волосами, Франц Иосиф повесил в своем кабинете перед письменным столом. Вернувшись в Париж для того, чтобы нарисовать еще один портрет императрицы Евгении, художник рассказывает ей о необыкновенной красоте Елизаветы и об увлекательных беседах с ней во время позирования. Французская императрица уже давно мечтает о том, чтобы познакомиться со своей «коллегой» из Вены, уже хотя, бы потому, что она хочет убедиться, действительно ли Елизавета так прекрасна, как про нее говорят, и определить может ли она сама поспорить с австрийской императрицей в красоте. Евгения просит французского посла в Вене осторожно разузнать, не будет ли Елизавета возражать против того, чтобы в будущем году встретиться с ней на водах в Бад-Киссингене. Однако, несмотря на то, что это предложение передается с максимально возможной предупредительностью, Елизавета и слышать об этом ничего не хочет. Ведь она терпеть не может всякие аудиенции, придворные балы и празднества. Но иногда ей все-таки приходится участвовать в них, особенно когда это касается ее собственной семьи. На февраль 1865 года назначена свадьба ее самого любимого брата Карла Теодора и принцессы Софии Саксонской в Дрездене. Хочет она того или нет, но на эту свадьбу она должна поехать. В Дрездене императрица вызывает всеобщее восхищение, двор саксонского короля и простой народ настолько покорены ее обаянием, что везде, где бы она ни появлялась, ее встречают овациями. «Ты не можешь себе представить того восторга, — пишет королева Саксонии[125], — который вызвали здесь красота и очарование императрицы. Я еще никогда не видела наших спокойных саксонцев в таком возбуждении: стар и млад, знать и простолюдины, солидные господа и легкомысленные повесы, все были без ума от нее, а многие и до сих пор боготворят ее — elle a fait epoque ici» («ее пребывание здесь — целая эпоха». — Ред.)

Однако восторг получается односторонним, Елизавета неважно чувствует себя и с нетерпением ждет возвращения домой. «С каким удовольствием я оказалась бы сейчас рядом с вами, — пишет она семилетнему, не по годам развитому сыну Рудольфу[126]. — Мне здесь совсем не нравится, и я очень расстроена из-за того, что еще целых четыре дня мне придется ждать отъезда». Но вот позади и это испытание, и 28 марта императрица отправляется в Мюнхен, где, несмотря на предупреждение о нежелательности торжественного приема, на вокзале ее встречает лично король Людвиг II. Не прошло и года со дня вступления его на престол, а он уже успел завоевать скандальную известность во всем мире своими странными, иногда просто дикими выходками, приводящими в ужас даже дипломатов старой закалки. Один из них, австрийский посол граф Бломе, даже и не пытается скрывать своего критического отношения к баварскому королю. Еще осенью прошлого года[127] он весьма скептически оценивал поведение Людвига II. По его словам, «нельзя ожидать ничего хорошего от вступления на баварский престол совершенно неопытного и незрелого юноши». В одном из писем, написанных в этот период[128], он, в частности, замечает, что «юный король для всех пока еще загадка, его поведение крайне противоречиво, его действия абсолютно непредсказуемы. Трудно сказать, что из него получится в дальнейшем, но сейчас в нем преобладают детские капризы и романтические влечения». Посланник приводит описание спальни короля в Хоэншвангау, освещаемой декоративным ночником в форме луны, который способен по желанию владельца последовательно изображать все лунные фазы, и свет от которого падает на действующий миниатюрный фонтан. «Хорошо еще, — ехидно замечает Бломе, — что из балета в королевскую опочивальню попали только декорации». В театре Бломе с изумлением наблюдает за тем, как во время постановки пьесы Шиллера «Коварство и любовь» король, отрешившись от мира сего, плачет навзрыд в наиболее драматичные моменты театрального действа. «Насколько я сумел понять молодого монарха, — отмечает он в другом письме[129], — природа одарила его богатейшим воображением и недодала ему разума, а воспитание меньше всего коснулось его сердца. Не могут не вызвать озабоченности и такие черты его характера, как патологическая самовлюбленность, своенравие и беспечность. Король прислушивается только к тем, к кому он сам обращается за советом… Литераторы и деятели искусства имеют больше шансов получить у него аудиенцию, чем представители других сословий… Любимейшими увлечениями его величества являются музыка и литература, причем первая — ввиду полного отсутствия музыкальных способностей — интересует его лишь в части, касающейся текстов музыкальных произведений. Благодаря знакомству с либретто «Лоэнгрина» и других опер Рихарда Вагнера на темы германского эпоса он из всех композиторов отдает предпочтение именно Вагнеру…». Австрийский посланник возмущен характером взаимоотношений между композитором и молодым королем, называя их не иначе как скандальными. Он вне себя от «бесстыдных денежных вымогательств» и «неосторожных высказываний» Вагнера. В довершение всего композитор хвастается письмами от короля, в которых тот обращается к нему на «ты» и расхваливает его в самых восторженных выражениях! «Ну что тут скажешь, — сокрушается Бломе, — кроме того, что все это так или иначе вредит репутации священной фигуры монарха. Король до сих пор не проявляет никакого интереса к представительницам слабого пола и совершенно не умеет вести себя с дамами. Чем дальше он уходит от реальной жизни, тем больше он оказывается во власти своей буйной фантазии».

Императрица еще плохо знает своего коронованного родственника. В доме своих родителей, которым она доверяет больше всех, Елизавета слышала о нем больше хорошего, чем плохого. «Вчера, — пишет она своему маленькому Рудольфу, — король долго пробыл у меня в гостях, и если бы не бабушка, которая зашла ко мне, он и до сих пор был бы еще здесь. Он был очень галантен и столько раз целовал мне руку, что тетушка София, которая наблюдала за нами через приоткрытую дверь, потом спросила меня, осталось ли что-нибудь от моей руки. Он опять пришел в австрийской военной форме, и от него сильно пахло дорогим одеколоном…»[130] Вскоре после этого к ней на аудиенцию приходит граф Бломе и рассказывает ей о многочисленных странностях короля[131]. По словам Бломе, из-за своего эксцентричного поведения Людвиг II может лишиться доверия и благосклонности своих подданных. Возвратившись в Вену, Елизавета в беседе с супругом, который с растущей тревогой относится к сообщениям из Мюнхена, расценивает донесения Б ломе как чересчур резкие, потому что ей неприятно, когда в таком тоне говорят о короле ее родной Баварии.

В июле императорская чета, как обычно, вместе с детьми отправляется в Ишль. Императрице не нравится, как выглядит ее сын. Она находит, что хотя по физическому и умственному развитию кронпринц превосходит своих сверстников, однако при этом он слишком бледный, а по характеру раздражительный и капризный. Елизавета относит это на счет чересчур жесткого воспитания, которого не выдерживает его еще сравнительно молодой организм. С 1864 года, то есть с семилетнего возраста, его воспитанием занимается генерал-майор граф Гондрекур, и за это время Рудольф заметно сдал физически.

Елизавета намерена в этом году отказаться от традиционной поездки в Бад-Киссинген, но придворный советник Фишер уговаривает ее. Незадолго до отъезда она вместе с супругом совершает прогулку в Хальштатт и к мельнице Гозаумюле. При этом Франц Иосиф с удовлетворением замечает, что к ней вернулась ее былая легкая походка и выносливость, и даже подумывает о том, чтобы после ее возвращения с вод езять императрицу с собой поохотиться на горных козлов.

В первые дни после приезда в Бад-Киссинген Елизавета скучает и чувствует себя очень одинокой, поэтому она отправляет телеграмму с просьбой привезти ее любимую большую овчарку, а получив ее, радуется как ребенок. «Я так рада, что Хорсгард здесь рядом со мной, — пишет она своей дочери Гизеле[132], — да и он был так рад встрече со мной, что чуть было не задушил меня своими огромными лапами… Я много гуляю в лесу, потому что в самой водолечебнице окружающие уделяют мне слишком много внимания… От короля я получила очень любезное письмо, в котором он сообщает, что врачи запретили ему приезжать сюда… Короче говоря, мне, кажется, повезло, и я смогу спокойно пробыть здесь до окончания срока лечения». Чтобы скрасить однообразие дней в Бад-Киссингене, Елизавета пишет много писем и совершенствуется в венгерском языке, читая много книг венгерских авторов. Она болезненно переживает разлуку с Идой Ференци, к которой привязалась в первый же год. «Я много думаю о тебе, — пишет она Иде, — во время укладки волос, на прогулках и еще десятки раз в течение всего дня… Мне сейчас ужасно грустно… Иногда я просто умираю от скуки. Мне пока не удалось и, видимо, уже не удастся найти здесь какую-нибудь веселую компанию. Я много гуляю, почти весь день… и много читаю… А еще я иногда играю на клавесине… Да хранит тебя Господь, милая Ида, не вздумай в мое отсутствие выйти замуж, ни за своего Кальмана, ни за кого другого, а лучше оставайся верной своей подруге Е.»[133].

Дома Елизавету ожидает приятный сюрприз: приехали ее родители, братья и сестры. А еще она очень рада снова видеть свою Иду Ференци. Жаль только, что ее новая подруга не может сопровождать императрицу во время ее любимых прогулок, ведь Ида такая хрупкая и нежная, к тому же она страдает небольшим пороком сердца. Елизавета никогда не будет чувствовать себя уютно в венской придворной атмосфере, особенно в те дни, когда императора нет в Вене. По словам ландграфини Фюрстенберг, в это время жизнь при дворе становится просто невыносимой. «Ты себе представить не можешь, — пишет она в этом году своей сестре[134], — как трудно здесь сохранить веселое расположение духа, когда тебя окружают одни только ворчуны и зануды. Здесь все буквально пропитано завистью и недовольством. Такова эта хваленая придворная жизнь, от которой иногда хочется бежать куда глаза глядят…»

Однако про свою эрцгерцогиню Софию она рассказывает только хорошее. «Моя госпожа по-настоящему благонамеренная и деликатная женщина, умеет ценить внимание к своей особе и с удовольствием делает приятное другим… Она интересуется всем, чем только можно, знает столько, что в это трудно поверить…» Ландграфиня критически настроена по отношению к Елизавете и в разгорающейся в эти дни борьбе по поводу методов воспитания детей, особенно кронпринца, она без колебаний принимает сторону эрцгерцогини Софии. В своем стремлении сделать из Рудольфа высокообразованного и умелого наследника престола мать императора явно перестаралась. В то же время и Елизавета, убедившись в том, что ее по-прежнему не подпускают к ее ребенку, оказывается во власти слепой ревности и поэтому не может по достоинству оценить даже то хорошее, что делает ее свекровь. По мнению императрицы, методы воспитания генерала ведут к тому, что ее Рудольф может превратиться «в форменного идиота». «Ну разве это не безумие[135], — возмущается Елизавета, — бросать шестилетнего ребенка в холодную воду и называть это закаливанием будущего императора». Например, однажды, когда Гондрекур и Рудольф гуляли по Венскому зоопарку, генерал оставил мальчика одного и, выбежав за ворота, вдруг стал кричать: «Кабан бежит!». Рудольф, естественно, испугался и расплакался, но Гондрекур продолжал кричать до тех пор, пока с ребенком не случилась истерика.

Такие методы не одобряет даже эрцгерцогиня София, но Гонд рекур ее ставленник, поэтому Елизавета во всем винит свою свекровь. История с кабаном в зоопарке переполняет чашу терпения императрицы. Собрав все свое мужество, она идет к императору. Но Франц Иосиф колеблется. Он был свидетелем того, как много сил и времени его мать отдает воспитанию кронпринца, и в этом вопросе он больше прислушивается к ее мнению, чем к суждениям своей молодой жены, поэтому он не может решиться выступить против матери. Тогда Елизавета прибегает к крайней мере: «Я больше не вынесу этого. Выбирай: или Гондрекур, или я!». Произнеся эти слова, она поднимается в свою комнату и пишет самый настоящий ультиматум[136]. В нем она выдвигает следующие требования: «Я хочу, чтобы мне были предоставлены неограниченные полномочия во всем, что касается детей, и прежде всего возможность самой выбирать их ближайшее окружение и местонахождение, право руководить их воспитанием, одним словом, я одна должна решать все единолично вплоть до их совершеннолетия. Кроме того, я желаю сама распоряжаться своей личной жизнью, выбирать себе приближенных, находиться там, где я считаю нужным, устанавливать свой порядок в доме и т. д. и т. п. Елизавета».

Тут только император понимает, что его жена совсем не шутит, и идет на уступки. Он прогоняет Гондрекура, забота о здоровье кронпринца поручается только доктору Герману Видергоферу, а его воспитанием отныне занимается полковник Латур фон Тернбург. Елизавета благодарит Бога за то, что тот помог ей избавиться от Гондрекура. Правда, отношения с эрцгерцогиней после этого отнюдь не улучшились, и даже наоборот, ближайшие месяцы будут очень нелегкими для императрицы. Ей приходится бороться не только с эрцгерцогиней Софией, но и с ее ближайшим единомышленником главным шталмейстером графом Грюнне, который в душе продолжает считать, что именно Елизавете он обязан тем, что после горького 1859 года ему, как и Гондрекуру, пришлось оставить высокую должность генерал-адъютанта. Делается все возможное для того, чтобы отдалить ее от императора. Дело доходит даже до того, что, по мнению императрицы, на нее хотят навести порчу и во исполнение этого дьявольского замысла заставить ее совершить неправедный поступок, который оттолкнул бы от нее ее супруга[137].

Но Елизавета уже не девочка, а зрелая двадцативосьмилетняя женщина, которая знает, чего она хочет, и которая все отчетливее осознает всю силу воздействия ее красоты на супруга, как, впрочем, и на всех остальных.

Однако возрастают не только уверенность в себе и влияние Елизаветы, но и ее ответственность. И, если до сих пор можно было говорить о чрезмерно консервативном воспитании кронпринца, то теперь императрица бросается в другую крайность. Воспитание Рудольфа становится чересчур либеральным, религиозное влияние на него эрцгерцогини Софии ослабевает, но при этом Елизавета ничего не меняет в сложившейся системе напичкивания кронпринца всевозможными знаниями, фактически отнимающей у ее ребенка детство и становящейся причиной его слишком ранней зрелости. Происходящее не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого сожаления. Все, кто имеет отношение к воспитанию Рудольфа, желают ему только добра, они располагают всем необходимым для этого, включая богатство и возможность привлекать благороднейших и умнейших людей многомиллионной империи для обучения одного-единственно-го человека, но не могут правильно распорядиться своими возможностями.

Строго говоря, императрица по своей натуре вовсе не склонна к брюзжанию и грустным размышлениям. Совсем наоборот, она гораздо больше любит смеяться, шутить и дурачиться. Ведь она прежде всего молодая женщина и лишь во вторую очередь императрица. И она хочет просто по-человечески радоваться жизни. Елизавета очень довольна поддержкой мужа в борьбе с эрцгерцогиней Софией и в качестве благодарности за это относится к нему более сердечно, чем обычно. По случаю его именин она устраивает шумную вечеринку. «За столом мы много смеялись, — пишет она своему сыну[138], — потому что я заставила всех дам выпить за здоровье папы по целому бокалу шампанского. Кенигсек выглядел очень озабоченным, Паула (Кенигсек), наоборот, веселилась от души, а Лили (Ханьяди) после застолья едва держалась на ногах». Отныне императрица регулярно получает от господина де Латура сообщения о самочувствии и результатах воспитания ее сына, что, по сравнению с ее недавней неосведомленностью, расценивается Елизаветой как большая победа над эрцгерцогиней Софией. В политике императрицу больше всего интересуют предпринимаемые некоторыми представителями венгерской знати попытки сближения с Австрией, которые получили свое выражение в недавнем газетном выступлении господина Деака. Елизавета явно симпатизирует Венгрии, чувствуется влияние на нее Иды Ференци. При дворе уже поговаривают о поездке императрицы в Будапешт, а включение в состав придворных 14 венгерских дам заставляет думать о стремлении придать жизни при дворе ярко выраженный венгерский национальный оттенок.

Вместе с тем противоречия с еще остающейся в составе империи итальянской провинцией Венецией сохраняются. Баварский генеральный консул сообщает[139], что «Австрия располагает в своей южной провинции несколькими миллионами говорящих по-итальянски и платящих налоги подданных, но среди них нет ни одного сторонника империи… Здесь все и вся настроены враждебно по отношению к австрийскому господству, которое терпят только потому, что нет другого выхода… так сказать, до лучших времен, под которыми все понимают объединение с итальянским королевством. Площадь Святого Марка по-прежнему является местом, где собираются знать и простолюдины, богачи и бедняки, коренные жители и иностранцы, с той лишь разницей, что итальянцы всячески сторонятся австрийцев, отдельно гуляют и развлекаются, едят и пьют, танцуют и музицируют».

Стоит ли удивляться тому, что после таких донесений Бавария по примеру многих других европейских государств заявляет о признании провозглашенного в 1861 году итальянского королевства. Елизавета, которая воспринимает это решение сквозь призму интересов собственной семьи, не одобряет его, так как это затрагивает и права ее сестры, королевы Неаполя Марии, находящейся в изгнании. Свое недовольство она не скрывает от баварского посланника в Вене графа Фуггера, который немедленно докладывает об этом своему королю. Людвиг II, известный своими симпатиями к императрице, спешит оправдаться перед ней и пишет ей письмо, в котором убедительно просит ее не держать на него зла и понять, что у него не было другого выбора.

«Дорогой кузен, — пишет ему в ответ Елизавета, — можешь не сомневаться в том, что, каковы бы ни были мои политические взгляды, мое отношение к тебе лично останется неизменным. Должна признаться, что меня и в самом деле удивило признание Италии именно баварской стороной, ведь практически в каждом из знатных семейств, оказавшихся теперь в изгнании, есть представители Баварского королевского дома. В то же время я готова признать, что причины, заставившие тебя совершить этот необъяснимый шаг, были, очевидно, слишком серьезными для того, чтобы при исполнении твоего священного королевского долга принимать во внимание еще и мое скромное мнение. Тем не менее я благодарна тебе за твой дружеский порыв и желание успокоить меня. Что бы ни случилось, я никогда не усомнюсь в твоем добром отношении ко мне и всегда буду испытывать чувство нежной любви к моей милой родине…»[140]

Елизавета всеми силами старается не терять духовной связи со своей родиной. Как и ее отец, а поначалу и вся ее баварская семья, она на стороне Людвига II в споре о Рихарде Вагнере, хотя его противникам и удается в тот момент одержать верх и вынудить короля 7 декабря 1865 года временно порвать отношения с композитором. «Юному монарху пришлось расстаться со своей любимой игрушкой», — говорится в сообщении Бломе на родину[141].

Родительский дом служит Елизавете убежищем, когда ей невмоготу больше оставаться в Вене. В очередной раз такая необходимость возникает совершенно неожиданно 13 декабря 1865 года. Император как раз находится в Офене, когда у Елизаветы вдруг появляются симптомы, указывающие на то, что ее старый недуг вновь дает о себе знать. Императрица решает немедленно ехать в Мюнхен. Правда, она телеграммой спрашивает разрешения у мужа, но делает это в такой форме, что тому ничего другого не остается, как дать свое согласие. Никто, включая эрцгерцогиню Софию, не знал о решении Елизаветы. Официально считается, что ей был нужен ее любимый доктор Фишер, но тот не смог приехать, и тогда ей пришлось самой поехать к нему, чтобы вернуть себе утраченный душевный покой. Вся Вена удивлена внезапным отъездом императрицы именно сейчас, накануне Рождества и своего дня рождения. Прусский посланник полагает, что «здесь замешана известная неуравновешенность, свойственная всем принцессам из семейства герцога Макса и его предков[142]. Император Франц Иосиф не на шутку перепуган. Он отдает срочное указание австрийскому посланнику в Мюнхене, чтобы тот отговорил баварского короля от организации торжественной встречи на вокзале. Император хочет, чтобы как можно меньше людей знало о поездке Елизаветы. Однако Людвиг II не смог удержаться от того, чтобы не навестить императрицу и не расспросить ее о причинах этой неожиданной поездки, пусть даже в неофициальной обстановке. Тем временем Франц Иосиф, все еще находящийся в Офене, получает письмо от своей супруги из Мюнхена, в котором она, в частности, сообщает, что намерена вернуться не позднее 23 декабря, а значит еще до дня рождения и Рождества[143]. Однако на самом деле Елизавета приезжает в Вену только 30 декабря в сопровождении своей матери. Судя по всему, поездка помогла ей хотя бы частично избавиться от опасений за свое здоровье. Новый 1866 год, который так много будет значить в судьбе империи, она встречает в кругу семьи, вместе с детьми и заботливым мужем.

Глава VII

КЕНИГГРЕЦ, ЕЛИЗАВЕТА И ВЕНГРИЯ

1866–1867

С момента неудачного окончания военной кампании 1859 года венгерский вопрос не сходил с повестки дня. Могущество имперского центра и позиции сторонников централистского решения этого вопроса значительно ослаблены, а в Венгрии не утихают призывы к восстановлению исторических прав венгерской нации и к введению в действие конституции 1848 года. В конце 1865 года намечается сближение позиций венского правительства и тех патриотических сил в Будапеште, которые выступают за отказ от радикализма и реализацию венгерских требований в рамках единого государства. Во главе этих сил стоит шестидесятидвухлетний адвокат Франц фон Деак, который на своей родине пользуется большим авторитетом за свою политическую умеренность, благоразумную позицию во время революции 1848 года, личную скромность и ораторский талант. Ранее он подвергал критике призывы Кошута к отделению от Австрии и при этом подчеркивал, что для Венгрии это означало бы гибель без всяких надежд на возрождение[144]. Такая позиция делает его естественным посредником между противоборствующими сторонами.

Идеи Деака находят поддержку у Дьюлы Андраши, который наслышан о симпатиях императрицы к Венгрии. Ида Ференци, с которой он поддерживает тесный контакт, рассказывает ему о том старании, с которым Елизавета изучает венгерский язык, и о ее разногласиях с эрцгерцогиней Софией, особенно в венгерском вопросе. Андраши, недавно впервые собственными глазами увидевший императрицу на одном из придворных торжеств, был также поражен необыкновенной красотой и обаятельностью этой женщины. В свою очередь, Елизавета, которая много знает о нем, в основном со слов Иды Ференци, с интересом присматривается к «beau pendu» 1848 года, известному своим умением очаровывать женщин. Высокого роста, худощавый, с темной бородой, обрамляющей его благородное лицо, одетый в красочную, отороченную мехом форму венгерского магната, он воплощает в себе идеальный образ современного аристократа. Андраши понимает, что эта красавица, симпатизирующая Венгрии и ее народу, и в которую император Франц Иосиф даже теперь, через одиннадцать лет после свадьбы, влюблен так же сильно, как и в первый день, может стать его союзницей в попытках склонить колеблющегося императора к поддержке его планов.

Франц Иосиф в глубине души по-прежнему уверен, что только жесткая централизация власти в государстве способна обеспечить целостность и процветание империи. Вместе с тем он, в известной мере, допускает возможность удовлетворения некоторых требований венгерской стороны при условии, что это не затронет армию, финансы и внешнюю политику. По его мнению, это позволит не только сохранить великодержавный статус империи, но и добиться примирения с Венгрией. Зимой 1865 года переговоры уже идут полным ходом, объявляется о созыве венгерского рейхстага, на первое заседание которого, назначенное на 12 декабря в Будапеште, Франц Иосиф прибывает без Елизаветы. 17 декабря он принимает депутации от верхней палаты и рейхстага, которые выражают надежду на то, что в скором времени они смогут приветствовать в столице «почитаемую и горячо любимую всеми мать-императрицу». Император дает им понять, что разделяет их надежду. Затем Франц Деак выступает с предложением, чтобы на этот раз обе палаты венгерского сейма отправили совместную депутацию в Вену для того, чтобы поздравить императрицу с днем рождения. Тем самым они дают понять Елизавете, что знают о ее добрых чувствах к их нации, находящих отклик в душе каждого венгра.

Однако вскоре приходит известие о болезни императрицы, находящейся в связи с этим в Мюнхене, и поездку венгерской депутации приходится отложить до 8 января 1866 года. Несмотря на это, прибытие венгерских парламентариев выливается в настоящее признание в любви к императрице. Депутаты, состоящие исключительно из представителей высшей венгерской знати, во главе с архиепископом прибывают в Хофбург. Среди прибывших явно выделяется рослая фигура Дьюлы Андраши. Елизавета встречает их в окружении восьми недавно назначенных придворных дам, представительниц Венгрии. Она одета в национальный костюм, включающий в себя платье из белого шелка и богато расшитый капор, на голове у нее корона, усыпанная сверкающими бриллиантами. Со слегка покрасневшим от волнения лицом императрица всматривается в прибывших гостей, при этом ее взгляд останавливается на Дьюле Андраши, который, будучи ослеплен ее красотой, тоже не может оторвать от нее глаз.

От имени гостей епископ произносит речь, которая начинается словами о любви и безграничной лояльности венгерской нации императрице, матери наследника престола, и заканчивается приглашением как можно скорее посетить Будапешт. Ответную речь Елизавета произносит на венгерском языке, при этом она говорит свободно, ясно и четко, с едва заметным акцентом. Императрица сердечно благодарит прибывших и обещает в ближайшее время посетить Венгрию. Ее речь вызывает бурю ликования. Обращение на чистом венгерском языке из уст австрийской императрицы и одновременно женщины сказочной красоты — разве это могло оставить венгерских гостей равнодушными! Их восторгу нет конца. Мраморный зал Хофбурга еще не знал столь бурных проявлений преданности и восхищения.

Вскоре Елизавета исполняет свое обещание. 29 января она прибывает в Будапешт. Церемония встречи «наследной королевской четы», официально именуемой так потому, что она еще не короновалась на венгерский трон, проходит без происшествий. Перед императорским экипажем выступают на великолепных лошадях так называемые знаменщики — знатные рыцари Офена и Пешта. И тем не менее стоящую перед императором и императрицей задачу нельзя назвать простой. Им предстоит растопить лед недоверия и враждебности, образовавшийся в венгерском обществе после кровавого подавления революции 1848 года. В течение последних 14 лет, несмотря на обычное гостеприимство и радушие местного населения, ни один офицер австрийской императорской армии не мог позволить себе появиться в форме в венгерском казино или аристократическом салоне[145].

1 февраля императорская чета принимает у себя депутацию обеих палат сейма, которая от имени венгерской нации обращается к Елизавете со столь теплыми словами благодарности за ее приезд, что каждому, и прежде всего ей самой, становится ясно, что это не просто церемониальный жест, а проявление истинной преданности и горячей любви к ней. Императрица, не привыкшая к такому отношению к себе в Австрии, где ей приходится постоянно бороться со своими недоброжелателями, чрезвычайно тронута этим, и в ее душе зарождается ответное чувство любви и благодарности к Венгрии и ее народу. Она дает себе обещание по мере сил поддерживать эту благородную нацию в ее радостные и печальные дни.

Приветствие императрицы, вновь произнесенное ею на венгерском языке, вызывает такую же восторженную реакцию, как и в январе в Вене. «Невозможно передать сухим языком официального донесения[146], — докладывает британский генеральный консул в Будапеште, — то впечатление, которое произвело на венгров обращение императрицы». Это впечатление оказывается настолько сильным, что даже последующая отрезвляющая речь императора не оказала на венгров того воздействия, на которое она была рассчитана. В ней, в частности, содержится недвусмысленное предостережение против чрезмерных надежд на скорое исполнение всех чаяний венгерского народа, а также предложение выдвигать только реальные требования.

Однако и здесь, в дружественной ей Венгрии, Елизавете трудно заставить себя в полной мере исполнять возложенные на нее высокие обязанности. Она признается в этом в письме к детям: «У меня здесь очень неспокойная жизнь, — пишет она Рудольфу 6 февраля, — но мне все-таки удается каждый день немного поездить верхом… Будь вы оба со мной, я бы охотно осталась в Венгрии на зиму… А теперь мне пора заканчивать, чтобы успеть приготовиться к очередному балу, который обещает быть длинным и утомительным. Кстати, по-венгерски я говорю здесь чуть ли не больше, чем по-немецки»[147].

Аналогичные жалобы содержатся и в ее письме к дочери: «У меня здесь нет практически ни одной свободной минуты. Эти бесконечные переодевания ужасно надоели мне»[148]. Столь подвижный образ жизни Елизавета пока еще переносит с трудом. И хотя все, что происходит в это время в Будапеште, устраивается в ее честь, дается это императрице нелегко. Вновь дают себя знать ее старые недуги. Временами, когда ей становится совсем невмоготу, она, оставшись одна, вдруг начинает горько плакать. Однако в целом она и ее супруг откровенно радуются тому невероятному воздействию, которое всюду оказывает на местное население красота Елизаветы и ее знание венгерского языка. Более того, говорить по-венгерски становится модным при дворе, и теперь даже те придворные, которым и не снилось, что они когда-нибудь будут изучать венгерский язык, начинают с грехом пополам зубрить венгерские слова.

Все хорошее, что связано с пребыванием императорской четы в Венгрии, например, помилования, возвраты имущества бывшим участникам революции и т. п., общественное мнение связывает с именем императрицы, а все плохое, в том числе и нежелание Франца Иосифа идти на большие уступки венгерским радикалам, приписывает дурному влиянию на него венского двора, матери императора или его министров, с которым еще не смогла справиться императрица.

Между тем в самой Австрии пребывание императорской четы в Венгрии вызывает смешанные чувства. «Мне докладывают, — замечает Франц Иосиф в письме к матери[149], — что в Вене опять занялись привычным делом, снова чего-то боятся, на этот раз того, что я выполню слишком много требований со стороны Венгрии, разрешу им создать собственное министерство и т. п. Ничего подобного даже не приходит мне в голову… а в Вене опять много недовольных. Ох уж эти мне венские доброхоты! Дела наши продвигаются хотя и не очень быстро, но и не стоят на месте. Мы проявляем, с одной стороны, твердость в отстаивании наших позиций, а с другой стороны, доверие и дружелюбие, а также уважение к особенностям венгерского национального характера. Сиси очень помогает мне своей вежливостью, тактичностью и знанием венгерского языка, на котором даже предостережения в адрес местных радикалов, да еще и из уст моей красавицы жены, звучат не слишком строго».

Между тем даже император не представляет себе до конца, сколь велико восхищение венгров его супругой. Однажды во время посещения института благородных девиц в Будапеште она обращается к его настоятельнице на венгерском языке. Но та по национальности итальянка и ни слова не понимает по-венгерски. «Надеюсь, следующий раз вы сможете ответить мне на венгерском языке», — говорит ей Елизавета. Не прошло и двух недель, как императрица вновь посещает институт, но на этот раз настоятельница сказывается больной. Однако императрица все равно находит ее, говорит ей что-то по-венгерски и, не получив ответа, быстро выходит из комнаты. Вскоре после этого настоятельнице приходится оставить свой пост[150]. Дьюла Андраши, который не пропускает ни одного приема или праздника с участием императрицы и с которым Елизавета раньше всех нашла общий язык, с удовлетворением отмечает, что его собеседница все чаще соглашается с его идеями. Однажды в разговоре с ним Елизавета призналась: «Я беседую с Вами доверительно, делюсь с Вами тем, что я говорю далеко не каждому. Когда у императора не ладятся дела в Италии, я ему сочувствую, но когда то же самое относится к Венгрии, меня это просто убивает». 5 марта после шестинедельного пребывания в Венгрии императорская чета покидает Будапешт. На вокзале Елизавета говорит на прощание: «Я очень надеюсь в ближайшее время вернуться в горячо любимую мною Венгрию». При этом она вкладывает в слово «любимая» столько тепла и нежности, что у всех провожающих на глаза наворачиваются слезы.

Тем временем в Вене противники нормализации отношений с Венгрией пытаются ослабить позиции провенгерски настроенных придворных. Так, например, в министерство иностранных дел поступает донесение из полиции, в котором Ида Ференци, входящая в ближайшее окружение императрицы, обвиняется в том, что она, поддавшись влиянию радикально настроенных депутатов ландтага, пытается распространить это влияние и на свою госпожу[151]. Однако императора теперь беспокоят не только отношения с Венгрией, но и активизация гегемонистских устремлений Германии. Неугомонный Бисмарк хочет разрубить гордиев узел и объединить германские государства под эгидой Пруссии, без участия Австрии. Для достижения своих целей он даже готов прибегнуть к военной силе. Германский канцлер уже заключил союз с Италией, а в марте и апреле 1866 года становится очевидным, что войны не избежать. Подобное развитие событий удручает Елизавету. Она задается вопросом, как это скажется на ее родной Баварии и тем самым на ее родительском доме. Ей, правда, известно, что король Баварии Людвиг II меньше всего помышляет об участии в военных действиях на стороне Бисмарка. В то же время нет никакой уверенности и в том, что Австрия может рассчитывать на него как на своего союзника. Вот что докладывает, к примеру, 28 марта австрийский посланник в Мюнхене[152]. «Молодой король и не думает отказываться от своего беззаботного образа жизни. Он говорит: «Я не хочу войны!» — но больше его ничего не интересует».

Елизавета хотела бы побывать на родине в Поссенхофене, где за последнее время произошло много знаменательных событий. В частности, ей уже давно не дает покоя история с замужеством ее сестры Софии, которую сначала хотели выдать за герцога Филиппа Вюртембергского, но из этого ничего не вышло. А совсем недавно, в марте 1866 года, с намерением предложить Софии руку и сердце в Поссенхофене побывал брат императора эрцгерцог Людвиг Виктор.

Герцогиня Людовика всей душой поддерживает эту идею, но беда в том, что молодые люди не нравятся друг другу. Несмотря на то, что ее мать тяжело переживает очередную неудачу, Елизавета считает, что ее сестра поступила честно и мудро, отказав жениху, которого она не любит. «Император, — делится императрица своими соображениями на этот счет в письме к матери[153], — с самого начала не верил в удачу. Было бы здорово, если бы София нашла себе мужа, которого она бы любила и с которым была бы счастлива. Но кто мог бы им стать?»

Елизавета не хочет покидать Вену до тех пор, пока сохраняется угроза войны, но похоже, что надежд на примирение почти нет. «Иногда мне кажется, — пишет она матери[154], — что даже самая печальная определенность была бы для меня лучше этого бесконечного ожидания».

В апреле двор к радости Елизаветы переезжает из Хофбурга в Шенбрунн. «Стоит чудесная погода, — пишет она своей чтице[155], — и я очень рада уехать из города, здесь я чувствую себя гораздо свободнее, тем более что мне наконец-то разрешили ездить верхом без сопровождающих».

Елизавета уклоняется и от участия 1 мая в традиционном торжественном выезде на Пратер, во время которого обычно собираются толпы зевак, желающих лицезреть императорскую чету. «В этом году, — пишет Елизавета своей матери[156], — я праздную первое мая не так как обычно — утомительно и скучно, а, сославшись на кашель, останусь дома, что несравненно лучше, чем разъезжать по аллее взад и вперед на глазах у чрезмерно любопытной публики… В Фюред[157] я не поеду, потому что время сейчас очень тревожное, война на пороге, и я никак не могут оставить императора одного».

Императрица оказалась права. 3 мая Франц Иосиф в письме к матери признается, что он не представляет себе, как можно было бы избежать войны без отказа от великодержавного статуса Австрии. В эти неспокойные дни Франц Иосиф всегда радуется, если ему удается выкроить несколько часов свободного времени, чтобы во второй половине дня в воскресенье отвлечься от государственных дел и, как рядовой гражданин, прогуляться по лесу до Хайнаха.

Тем временем Пруссия 8 мая приводит всю армию в полную боевую готовность, после чего и Австрия мобилизует свои войска на севере и на юге. Шурин императрицы, свергнутый с престола король Неаполя, намерен в случае войны организовать восстание в Италии и в связи с этим просит у Франца Иосифа денег. Император дает ему миллион франков, хотя он и не очень рассчитывает на эту помощь.

Все сообщения, которые Елизавета в эти дни получает из Баварии, вызывают у нее озабоченность. Ее сестру Софию хочет сосватать очередной претендент на ее руку и сердце, некий испанский принц. Со слов мужа у императрицы сложилось о нем впечатление как о «грубом, неотесанном субъекте». К тому же она весьма низкого мнения об испанском дворе, и стоит ей только представить Софию в этой удушливой атмосфере, как ей сразу становится не по себе. Уж лучше тогда пусть будет Людвиг Виктор, чем этот принц. «Брат императора в самом деле хороший человек, — полагает она, — может быть, у них еще что-нибудь получится».

Король Баварии по-прежнему делает вид, что ему нет никакого дела ни до войны и военных приготовлений. Вместо этого он не прекращает попыток вновь сблизиться с Рихардом Вагнером, для чего 21 мая тайком от всех едет к нему в Швейцарию. «Я слышала, что короля снова нет на месте, — замечает Елизавета по этому поводу[158], — уж лучше бы он побольше занимался управлением страной в эти трудные времена».

Императрица недоумевает по поводу того, что война до сих не разразилась. «Нас постигла бы величайшая милость Господа, — считает она[159], — если бы король Пруссии внезапно скончался и мы были бы тем самым избавлены от многих несчастий». В это нелегкое время Елизавета часто обращается к Богу за поддержкой и сочувствием. «Я могла бы сейчас о многом попросить Господа» — полагает она. Ей нелегко покидать своего супруга в преддверии грозных событий. По дороге в Ишль Елизавета принимает решение вернуться к мужу как можно раньше.

15 июня 1866 года следует объявление войны, а уже на следующий день прусские войска пересекают границы ее страны. В возбуждении, смешанном с отчаянием, Елизавета просматривает газеты. Каждый день она пишет императору длинные письма. По сравнению с 1859 годом она испытывает еще большее беспокойство, уже хотя бы потому, что шесть лет назад она не переживала за своих братьев. Дело в том, что и Бавария вступает в войну на стороне Австрии, но делает это нехотя, лишь во исполнение принятых ею на себя моральных обязательств, ибо, как выразился граф Бломе, «союзнический долг и общественное мнение просто не позволяют ей поступить иначе»[160].

Если бы все зависело только от решения короля, до этого наверняка бы не дошло. В дни перед объявлением войны Людвиг II уединился на острове Роз озера Штарнбергерзее, и в течение трех дней министры не могут попасть к нему на прием. Однажды вечером он устраивает фейерверк на своем острове, и это в то время, когда дело идет о войне и мире. «Некоторые начинают подумывать о том, что король не в своем уме», — замечает по этому поводу граф Бломе[161].

С началом войны императрица больше не считает для себя возможным оставаться в Ишле. В эти трудные дни Франц Иосиф не может приехать к ней, поэтому она сама отправляется к нему, тем более что «рядом с ним она чувствует себя спокойнее и гораздо быстрее узнает все новости». Как и в 1859 году, Елизавета намерена вновь открыть госпиталь в Ишле. Императрица очень беспокоится за свою семью. «Я очень переживаю за братьев, — пишет она матери, — иногда мне кажется, что было лучше иметь одних сестер… Говорят, что если побываешь в какой-нибудь церкви впервые, то загаданное в ней желание обязательно исполнится, и я сегодня загадала желание в одной из церквей, в которой раньше не была. Ты права, когда пишешь, что те, кто читает газеты, нервничают потом еще больше. О самых важных событиях газеты все равно сообщают с большим опозданием, к тому же большинство новостей — не что иное, как ложь и пересуды, на ход событий они никак не влияют. И все-таки их продолжают читать уже хотя бы потому, что ничем другим в это время просто не хотят заниматься»[162].

Детей Елизавета оставляет в Ишле, обещает им регулярно писать и 29 июня возвращается в Вену. Враждебно настроенное к Елизавете окружение эрцгерцогини Софии скептически оценивает действия императрицы. «Хорошо хоть, что она уже здесь, — язвительно замечает ландграфиня Фюрстенберг[163], — большего ожидать от нее не приходится».

Несмотря на критическое отношение к ней ее недоброжелателей, Елизавета изо всех сил старается помочь мужу, проявляя при этом свойственное ей умение сосредоточиться и действовать энергично в критической ситуации, отложив до лучших времен все претензии и капризы. Она пишет длинные письма своему Рудольфу, которому уже исполнилось восемь лет и который ощущает себя достаточно взрослым для того, чтобы живо интересоваться ходом войны[164]: «Вопреки трудным временам и большой занятости государственными делами папа выглядит неплохо, проявляет завидное спокойствие и оптимизм, при том что прусские войска очень сильны, а их игольчатые ружья позволяют им добиваться значительного превосходства над противником». Елизавета пользуется любой возможностью для того, чтобы побыть рядом с супругом, а когда тот занят, посещает госпитали и делает все возможное для того, чтобы утешить и воодушевить раненых. Один из них дает ей в руки игольчатое ружье, которое она рассматривает с душевным трепетом, думая о том опустошительном действии, которое оно производит на поле боя.

В другой раз Елизавета разговорилась с пехотинцем, цыганом Иосифом Фехером, правая рука которого несколькими выстрелами была разорвана в клочья. Врач объясняет ей, что руку придется ампутировать, иначе солдат умрет. Но раненый отказывается от операции. Тогда Елизавета пытается уговорить его согласиться, обещает зайти на следующий день и выражает надежду на то, что к тому времени он поймет, как лучше поступить в его собственных интересах. Однако солдат настаивает на своем отказе, и императрице приходится с удвоенной силой уговаривать его. Наконец раненый говорит: «Я соглашусь, если ваше величество будет присутствовать на операции». Несколько мгновений Елизавета колеблется, затем решительно произносит: «Да». И в самом деле, она садится у постели цыгана и с выражением глубочайшего сочувствия на лице держит здоровую руку раненого в течение того времени, пока идут приготовления к операции. И только после того, как солдата усыпляют, она покидает операционную и отправляется в другие палаты, заручившись обещанием врачей, что ее позовут в нужный момент. А когда солдат начинает приходить в себя после наркоза, Елизавета снова сидит у его постели. Поэтому первое, что раненый видит, открыв глаза, — это ласковый взгляд императрицы, как бы говорящий ему, что самое страшное уже позади.

Между тем с театра военных действий приходят все более неутешительные сообщения. Опечаленная Елизавета вынуждена написать воспитателю своего сына, что Северная армия в последних боях понесла очень большие потери, и хотя несколько корпусов еще не утратили боеспособности, главная квартира и вся армия в целом отходит в направлении Мзрена. «Как Вы, наверно, уже поняли, — продолжает она в письме от 1 июля[165], — дела у нас идут неважно. Поведение императора достойно всяческих похвал, он не теряет самообладания и настроен очень решительно… К сожалению, других новостей, кроме печальных, у меня для Вас пока нет. И все же не стоит терять присутствия духа. Перескажите Рудольфу все, что найдете нужным».

И вот 3 июля в семь часов вечера генерал-адъютант граф Гренвиль приносит роковую телеграмму: «Битва при Кениггреце[166] проиграна. Остатки армии отходят к крепости с риском попасть в окружение». Императорская чета потрясена до глубины души. До поздней ночи 3 июля она сидит и с трепетом ждет новых неприятностей. Император понимает, что теперь утрачены и все выгоды, полученные Австрией в результате победы эрцгерцога Альбрехта на юге. Однако в сложившейся крайне тяжелой обстановке ни он, ни его супруга не падают духом. Елизавета еще больше, чем прежде, преисполнена решимости по мере сил помогать своему мужу. Кроме того, она хочет немедленно телеграммой проинформировать о случившемся воспитателя своего сына, однако император отговаривает ее. Тогда императрица, которая продолжает настаивать на своем, вместо телеграммы пишет на следующий день письмо к графу де Латуру, в котором пытается оправдать поражение, сообщает о понесенных армией больших потерях и о ранениях нескольких известных генералов. «Одному Богу известно, — пишет она, — чем это все кончится. Только бы дело не дошло до заключения мира, ибо сейчас, когда нам больше нечего терять, почетная гибель лучше унижения. Я прекрасно понимаю, каково Вам и Палффи сейчас в Ишле, как угнетает вас неизвестность, но Господь вознаградит вас за терпение, за то, что вы не оставляете нашего несчастного сына, будущее которого теперь столь неопределенно. Бедный император, я бы никому не пожелала оказаться сейчас на его месте»[167].

Елизавета получает одну за другой телеграммы от своей матери, в которых герцогиня выражает озабоченность сложившимся положением, интересуется самочувствием императора и хочет знать, останется ли он в Вене или ему придется бежать. «Мы все живем сейчас как во сне, — отвечает ей императрица утром 5 июля[168], — от таких ударов судьбы можно потерять веру даже в божественное провидение! Ума не приложу, что нам дальше делать… Чтобы не думать о плохом, я стараюсь ни минуты не сидеть на одном месте. Первую половину дня я провожу в госпиталях, в первую очередь в тех, где лежат венгерские солдаты. У этих бедолаг здесь нет никого, с кем бы они могли поговорить… Император настолько занят государственными делами, что отдохнуть ему удается только поздним вечером, когда мы можем немного посидеть рядом у открытого окна…» Между прочим, обергофмейстерша, которая не понимает по-венгерски, ужасно нервничает, когда Елизавета при посещении госпиталей разговаривает с венграми, к примеру, с графом Бетленом. Кто знает, о чем они между собой говорят…

Эрцгерцогиня София, похоже, переживает происходящее еще сильнее, чем императорская чета. Ей кажется, что вот-вот рухнет все, что создавалось ею с таким трудом. Откуда теперь взяться семидесятимиллионной империи, во главе которой после слияния Германии и Австрии должен был стоять ее сын? Да и где уж тут думать о новой империи, когда под угрозой находится даже то, что осталось от некогда могучего и казавшегося незыблемым государства после отделения от него итальянских провинций. Венгерское сопротивление подавлено, но не побеждено, а кое-кто из венгерских радикалов даже не прочь встать на сторону врагов Австрии. Рушатся все мечты и надежды эрцгерцогини. Теперь она поневоле начинает более справедливо относиться к своей невестке. Это нашло свое выражение в одном из ее писем к маленькому кронпринцу[169]: «Спешу написать тебе, мой милый внучек, несколько слов, которые должны утешить тебя. Слава Богу, твой бедный дорогой папа здоров, а дорогая мама как добрый ангел вдохновляет его, не отходит от него ни на шаг, а если и остается одна, то тут же отправляется в госпитали, утешая и поддерживая раненых».

И даже ближайшее окружение эрцгерцогини, в том числе весьма критически настроенная ландграфиня Фюрстенберг, начинает менять свое отношение к Елизавете. «Императрица целыми днями находится в госпиталях, — признается она в письме к своей сестре[170], — во все вникает, обо всем заботится, обращается с ранеными очень ласково, почти по-матерински. Слава Богу, наконец это свершилось!.. Видимо, пришло время всеобщего примирения сердец, так что императрица находится на правильном пути»[171].

Июль 1866 года выдался на редкость жарким, однако императрица даже не думает о том, чтобы уехать из города. Она целыми днями сидит у письменного стола императора и, по мнению адъютантов Франца Иосифа, оказывает на своего супруга чрезвычайно благоприятное воздействие. Она наравне с ним переживает по поводу неприятных известий с фронта, утешает его и тем самым помогает ему не впасть в отчаяние. Правда, с каждым днем ей все труднее делать это, противник продвигается вперед, и вполне может так случиться, что в скором времени он подойдет к Вене. На заседании совета министров 9 июля 1866 года даже обсуждается возможность отъезда императора, а также руководства основных министерств и ведомств в Офен. Первой в Офен приходится ехать Елизавете под предлогом посещения раненых, расквартированных в тамошних госпиталях. На самом же деле это не что иное, как начало бегства из Вены императорского двора. Заодно императрица должна обратиться с призывом к венграм поддержать империю в критические дни, подобно тому как в свое время поступила Мария Терезия почти в такой же тяжелой обстановке. Никто лучше Елизаветы, горячо любящей венгров и пользующейся их ответной любовью, не справится с этой задачей. Кроме того, миссия императрицы заключается в том, чтобы остудить наиболее горячие головы из числа венгерских радикалов, выступающих за отделение от империи.

Нынешняя поездка Елизаветы убедительно доказывает, насколько права была императрица, когда, вопреки давлению со стороны эрцгерцогини Софии и ее ближайшего окружения, она осталась на провенгерских позициях. Елизавета в сопровождении Иды Ференци прибывает в Будапешт, где их ожидает восторженный прием. На вокзале императрицу встречают Андраши и Деак. «Мы поступили бы как трусы, — заявляет Деак своим друзьям, — если бы отвернулись от нее в это трудное для нее время, в то время как еще совсем недавно, когда дела в империи шли совсем неплохо, мы отнеслись к ней с доверием и любовью»[172]. Венгерские друзья императрицы провожают ее в резиденцию, находящуюся в Офене. По дороге они рассказывают ей о замыслах радикалов, возглавляемых Кошутом, и о предпринимаемых ими попытках воспользоваться критическим положением австрийской династии. По мнению Андраши и Деака, от императора сейчас требуются самые решительные и неотложные шаги, способные выбить козыри из рук его противников в Венгрии. Прежде всего, считают они, необходимо пойти на те уступки, о необходимости которых они оба давно и настойчиво говорят.

Елизавета соглашается с необходимостью действовать, поэтому она, успев только снять виллу в близлежащих горах, 12 июля возвращается в Вену за детьми. Она рассказывает императору обо всем увиденном и услышанном в Будапеште и умоляет его назначить Дьюлу Андраши министром иностранных дел. Только он, по ее мнению, обладает необходимыми качествами для того, чтобы удержать Венгрию в лоне империи и тем самым предотвратить ее раскол. Однако, несмотря на одолевающие его непосильные заботы, Франц Иосиф проявляет сдержанность к идеям своей супруги. Он опасается скоропалительных выводов и преждевременных решений. Кроме того, он считает нужным посоветоваться со своими министрами.

Все бы ничего, но время поджимает. Может статься, что завтра уже будет поздно. Елизавета нервничает и продолжает настаивать на исполнении своей просьбы. Тогда Франц Иосиф говорит ей: «Поезжай с детьми в Офен и по мере своих сил отстаивай там наши интересы. Постарайся сдержать наших противников, остальное как-нибудь образуется». Император, надеющийся на вмешательство в события Наполеона III, которому он уступил Венецию, не едет в Будапешт. Он опасается, что там на него будет оказано слишком сильное давление. Поэтому 13 июля уезжают только его супруга и дети. Они везут с собой в офенский цейхгауз наиболее ценные золотые и серебряные украшения императорской семьи.

Сразу после прибытия в Офен Елизавета отправляет письмо[173] венгерскому канцлеру двора его величества с просьбой уговорить Франца Иосифа, чтобы тот пригласил в Вену на собрание представителей высшей имперской знати Франца Деака. Вероятно, она надеется, что Деаку удастся то, что не удалось ей. Она больше не может спокойно смотреть на то, как правительственные чиновники в Вене все больше загоняют страну в тупик, особенно этот министр без портфеля граф Мориц Эстергази, хотя и являющийся выходцем из Венгрии, но яростно сопротивляющийся любым шагам, направленным на удовлетворение ее требований. Майлату Елизавета еще доверяет, он относится к поклонникам ее красоты и обаяния, поэтому теперь, после ее безрезультатного разговора с императором, она обращается именно к нему[174]: «…Буду с Вами откровенна. Прежде всего я прошу Вас быть моим представителем при императоре и попробовать вместо меня открыть глаза императору на те опасности, которые таит в себе дальнейшее промедление в венгерском вопросе. Станьте нашим спасителем, я умоляю Вас от имени нашей несчастной родины и от имени моего сына. Пожалуйста, сделайте это во имя тех дружеских чувств, которые Вы, смею полагать, все еще испытываете ко мне. Уступка, о которой я просила императора, увы, пока безуспешно, заключается в том, чтобы он выгнал некоторых своих нынешних министров и назначил Дьюлу Андраши министром иностранных дел. Согласие императора, несомненно, пойдет на пользу империи, и вместе с тем вряд ли покажется кому-то чрезмерной уступкой венгерским интересам. На венгров это решение окажет умиротворяющее воздействие, они станут больше доверять императору, и тогда нам, может быть, удастся выиграть время и дождаться благоприятных условий для более радикального урегулирования наших внутренних проблем… Ну, а если все-таки не удастся переубедить императора, то нужно, хотя бы уговорить его назначить Андраши министром по делам Венгрии. Ведь на сегодняшний день самое главное состоит в том, чтобы успокоить страну, и с помощью человека, в которого она верит, мобилизовать все имеющиеся в ней здоровые силы на борьбу с общим врагом… Теперь все в Ваших руках… Очень прошу Вас проявить терпение и настойчивость, не бросайте начатое дело, по крайней мере, до тех пор, пока не добьетесь увольнения графа Эстергази, благонамеренные, но абсолютно негодные советы которого императору причинили нам столько несчастья. К Вам я обращаюсь без всякой задней мысли, просто как к человеку, которому полностью доверяю. Я вообще привыкла доверять людям во всем или ни в чем. Сделайте то, что не удалось мне, и тогда миллионы людей будут благодарны Вам на всю жизнь, а мой сын будет молиться за Вас как за своего высшего благодетеля. Это письмо я не решаюсь доверять почте. Того, кто его привезет, Вы можете задержать у себя на столько, на сколько Вам будет угодно, но ни в коем случае не отпускайте его без ответа. Isten adja meg[175]. Елизавета».

В ответном письме[176] Майлат сообщает, что император уже проникся пониманием необходимости серьезных уступок Венгрии, но опасается того, что это может вызвать у венгров слишком большие надежды на будущее. Кроме того, он против односторонних решений, попытки принятия которых были предприняты в 1848 году, а также хочет избежать впечатления, будто он пошел на эти уступки под давлением обстоятельств.

Императрица, находящаяся в Офене в гуще событий и знакомая с настроениями в столице, не находит объяснения медлительности своего супруга. Она только что встретилась в покоях своей обергофмейстерши с Андраши и, еще находясь под впечатлением от беседы с ним, пишет серьезное письмо императору: «Я сегодня разговаривала с Андраши, разумеется, с глазу на глаз. Он высказал свои взгляды четко и недвусмысленно. Я прекрасно поняла его и пришла к выводу, что если ты ему доверяешь, причем полностью, то тогда для нас — я имею в виду не только Венгрию, но и всю империю — еще не все потеряно. Однако для этого ты должен во что бы то ни стало поговорить с ним лично, причем немедленно, ибо в любой день обстоятельства могут измениться настолько, что он уже не рискнет взяться за дело. От него и сейчас для этого требуется большое мужество и готовность к самопожертвованию. Вы должны встретиться, как можно быстрее. Можешь мне поверить, этому человеку можно доверять. В его лице ты имеешь дело с человеком, который не стремится любой ценой занять высокий пост, совсем наоборот, он больше рискует потерять свое нынешнее положение, которое его вполне устраивает. Просто, как всякий человек чести, он хочет быть полезным своему государству, стоящему на грани краха. Все, чем он располагает, все свое влияние на народ Венгрии, он предоставляет в твое распоряжение. Последний раз прошу тебя, ради нашего Рудольфа, не упусти наш последний шанс…

Я попросила Андраши быть в разговоре с тобой совершенно откровенным, поставить тебя в известность обо всем, даже о том, что может быть тебе неприятным. Умоляю тебя, сразу после получения этого письма сообщи мне телеграммой, должен ли Андраши вечерним поездом выехать в Вену. Я пригласила его на завтра к Пауле, чтобы передать ему твой ответ. Если ты ответишь «нет», если ты в очередной раз не прислушаешься к моему непредвзятому мнению, то этим ты навредишь всем нам. В этом случае ты больше никогда не услышишь моих п. и у. (просьб и уговоров?), а мне ничего другого не останется, как утешиться сознанием того, что при любом стечении обстоятельств я однажды честно скажу Рудольфу: «Я сделала все, что было в моих силах. Твое несчастье не на моей совести»[177].

Письмо выдержано в очень строгом тоне, может быть, даже в чересчур строгом по отношению к императору, находящемуся под грузом тяжелейших проблем. Но у нее сложилось впечатление о необходимости принятия настолько срочных мер, что она может позволить себе не выбирать выражения, в том числе и в интересах самого Франца Иосифа.

Между тем в Венгрии делают все для того, чтобы ковать железо, пока горячо. Очевидно, эти люди просто не представляют себе, насколько Елизавете уже близки надежды и чаяния венгерского народа, и что она больше не нуждается в напоминаниях на этот счет. Через два дня после отправки письма к супругу императрица получает послание, по виду напоминающее письмо от частного лица. Почерк автора письма ей незнаком. Елизавета вскрывает письмо и не обнаруживает на последней, четвертой странице подписи отправителя. Итак, это было анонимное письмо[178], в котором императрицу как «ангела-хранителя Венгрии» просят вмешаться в события. По мнению автора письма, мир возможен лишь при условии, что монарх вновь введет в действие в полном объеме законы, принятые в 1848 году, сформирует министерство по делам Венгрии и коронуется венгерским королем. В качестве кандидатов на должность главы министерства предлагаются, в частности, Деак, Этвеш, Андраши. Эти три фамилии императрица слышит теперь буквально на каждом шагу. Теперь она с еще большим трепетом ждет ответа императора на свою просьбу. Наконец она получает от супруга зашифрованную телеграмму следующего содержания: «Пригласил Деака для конфиденциальной беседы. До ее окончания веди себя сдержанно по отношению к Андраши»[179].

Известие о поездке императрицы в Будапешт было получено и Кошутом, который, будучи главой венгерских эмигрантов в Италии, связывает с происходящими неблагоприятными для Австрии событиями большие надежды. Он хорошо представляет себе угрозу для его планов, заключенную в пребывании императрицы в Венгрии. Уже 16 июля он отправляет из Флоренции письмо графу Чаки, в котором, в частности, возмущается некоторыми действиями венгерских националистов: «Знаки внимания и личного расположения к императрице по случаю ее поездки в Будапешт воспринимаются здесь весьма неоднозначно. По мнению многих, гораздо важнее было бы сосредоточить основные усилия на противоположном направлении. Национальная пассивность не доведет Венгрию до добра»[180].

Император Франц Иосиф с волнением прочитал письма императрицы и наконец принимает решение пригласить к себе для беседы и Дьюлу Андраши. Тем временем 16 июля Елизавета еще раз очень подробно беседует обо всем с графом и передает ему письмо для императора, в котором она в нескольких словах обрисовывает положение в Венгрии и повторяет свою ранее высказанную просьбу. В заключительных строках своего письма Елизавета описывает виллу Кохмайстер, в которой она остановилась, при этом она походя замечает, что из ее комнаты в сад ведет большая застекленная дверь.

На следующий день курьер привозит ей письмо от Франца Иосифа: «Мой милый ангел, — пишет он[181], — молись за меня Богу, чтобы он даровал мне мудрость в принятии государственных решений. Сегодня я жду у себя Д. А. Я намерен спокойно выслушать его и задать ему ровно столько вопросов, сколько нужно для того, чтобы понять, могу ли ему доверять. Старика (Деака) не нашли в Будапеште, вероятно, он уже уехал в свое имение, поэтому он едва ли приедет раньше завтрашнего или послезавтрашнего дня. Это меня вполне устраивает. Уж лучше я сначала один на один поговорю с А., ибо Старику, несмотря на всю его опытность, всегда не хватало смелости. Обстановка на фронте немного изменилась. Наполеон продолжает свою посредническую миссию, но еще ничего не добился от пруссаков… Теперь они могут в любой момент перейти в наступление, хотя переправа через Дунай вряд ли окажется для них слишком легкой… Однако мне пора заканчивать письмо, у меня, как всегда, много дел. До свидания, милый ангел и мои дорогие дети, нежно обнимаю и целую вас. Да поможет нам Бог, нам и нашей Австрии. Твой горячо любящий тебя Франц».

17 июля, ровно в полдень, Андраши прибывает на аудиенцию к императору. Он передает Францу Иосифу письмо от Елизаветы, а затем в течение полутора часов откровенно излагает ему свои взгляды и уговаривает императора поговорить прежде всего с Деаком. На это Франц Иосиф отвечает ему, что уже пригласил к себе Деака, и в связи с этим просит Андраши не уезжать, не дождавшись окончания этой встречи.

Ранним утром следующего дня он сообщает своей жене о результатах беседы с Андраши[182]: «Мне бросилась в глаза известная неопределенность его высказываний, к тому же он, как мне кажется, недостаточно учитывает интересы других частей империи. У него слишком большие запросы, а предложить он может значительно меньше, чем того требует переживаемый нами критический момент… Он производит впечатление делового, честного и в высшей степени одаренного человека, но я опасаюсь, что он не располагает достаточными силами и средствами для осуществления своих замыслов и в случае их крушения может в соответствии с его конституционалистскими взглядами покинуть свой пост и оставить меня один на один с крайне левыми. Но прежде, чем принять решение, я еще должен побеседовать со Стариком, потом с обоими вместе.

Благодарю тебя за подробное описание виллы Кохмайстер, которая, должно быть, очень красивая. Вот только мне не нравится застекленная дверь в твоей комнате, через которую могут подглядывать в то время, когда ты, например, умываешься. Распорядись, чтобы на нее повесили большую занавеску.

А еще я очень прошу тебя поберечь свое здоровье, иначе ты можешь опять серьезно заболеть, что было бы просто ужасно. Крепко целую тебя. Твой преданный муж». Елизавета, как и ее супруг, пишет письма каждый день, и это очень радует Франца Иосифа, потому что, по его собственным словам, жена и дети являются в эти дни его единственным утешением.

19 июля в семь часов утра на аудиенцию к императору наконец-то прибывает Франц Деак. Он приехал в Вену инкогнито, остановился в весьма скромном отеле «Хазен» в Майдлинге[183] под фамилией адвоката Ференци, что явно указывает на причастность ко всей этой истории одной из ближайших помощниц императрицы. Наконец, в Хофбург он приезжает в обыкновенной пролетке. «Мы целый час подробно и откровенно обсуждали с ним самые разнообразные вопросы, — сообщает Франц Иосиф своей супруге[184]. — Я никогда не видел его таким спокойным и уверенным в себе. Он рассуждает гораздо яснее, чем А., да и о прочих частях империи он думает больше. Правда, после беседы с ним у меня сложилось такое же представление об обстановке, как и после разговора с А…. Деак покорил меня своей честностью, открытостью и гибкостью в подходах к сложнейшим проблемам, а также укрепил меня в убеждении, что, не будь этой неудачной войны, я бы уже в ближайшее время сумел найти общий язык с ландтагом. Вот только мужества, решительности и терпения моему собеседнику по-прежнему не хватает. От встречи с А. он решительно отказался и уже в одиннадцать часов уехал из Вены, так же незаметно, как и приехал. Сегодня я намерен еще раз поговорить с А., уже хотя бы для того, чтобы не прерывать отношений с ним, ибо, как только позволит обстановка, я все-таки попробую воспользоваться его услугами… Однако сейчас мне снова пора браться за работу. До свидания, дорогая Сиси. Целую и обнимаю тебя и детей. Твой горячо любящий тебя Малыш».

Тем временем наступление прусской армии продолжается. Король Вильгельм 18 июля разворачивает свою штаб-квартиру в Никольсбурге, а из Вены уже видны сторожевые огни пруссаков. Франц Иосиф не теряет надежды на успех начавшихся переговоров о перемирии и с трепетом ждет их окончания. К тому же он обеспокоен состоянием здоровья своей супруги, которое, по его мнению, «вновь постепенно ухудшается». Он надеется, что в случае подписания соглашения о перемирии, императрица с детьми сможет снова отправиться в Ишль, где он хоть изредка будет навещать ее. «Пожалуй, — признается император в письме, подписанном «твой бедный Малыш»[185], — и мне не повредит денек отдыха».

Наконец перемирие подписано, и стороны начинают готовится к мирным переговорам. «Переговоры обещают быть трудными, — замечает Франц Иосиф, — прежде всего потому, что прусский король опьянен достигнутым успехом… Я всем сердцем взываю к божьей милости, ибо при том плачевном состоянии, в котором находится Северная армия, и ужасных потерях не может быть и речи об успешном продолжении военных действий»[186]. Император признает, что с Венгрией надо что-то решать. Однако он откладывает все решения до полной нормализации обстановки. По его мнению, спешка в решении вопросов государственного устройства Венгрии может оказаться вредной, и при этом должны быть учтены интересы и других составных частей империи.

Тем временем Елизавета, состояние здоровья которой вновь значительно ухудшилось, вызвала в Офен домашнего врача своих родителей придворного советника Фишера. Франц Иосиф обрадован этим, он чувствует себя спокойнее, когда доктор Фишер находится рядом с его супругой. «Я очень переживаю за тебя, — пишет он Елизавете[187], — и надеюсь только на то, что в случае длительного перемирия или заключения договора о мире, ты сможешь отправиться на отдых в горы… При любом исходе переговоров нам придется уйти из Германского союза, что само по себе не так уж плохо, особенно если учесть печальный опыт общения с нашими так называемыми союзниками».

Елизавета продолжает регулярно писать своему мужу, но и Франц Иосиф не уступает ей в этом. Он радуется каждому письму от Елизаветы, испытывает чувство глубочайшего стыда, если однажды, как например 24 июля, не успевает ответить своей супруге, и потом униженно просит у императрицы извинения. В той же мере, в какой он озабочен самочувствием своей жены, Елизавета беспокоится о здоровье своего мужа. Следует признать, что, несмотря на все испытания, выпавшие на его долю и на долю его родины, император не может пожаловаться на свое здоровье. «Я сам часто недоумеваю, — признается он в очередном письме к жене, — по поводу того, как мне удается сохранять спокойствие и хорошее самочувствие при всех тех страданиях и бедах, которые свалились на всех нас»[188].

Вплоть до последнего дня император не решался посоветовать Елизавете и детям покинуть Офен. Но вот 26 июля происходит подписание предварительного соглашения о мире. Отныне противник больше не угрожает Вене, и Францу Иосифу сразу приходит в голову мысль немедленно повидать свою супругу. «Хочу попросить тебя об одном одолжении, — говорится в его письме от 28 июля[189]. — Ты не могла бы навестить меня в ближайшие дни? Я был бы бесконечно счастлив видеть тебя. Сам я при всем желании не могу уехать из Вены… но я так скучаю по тебе… Думаю, что и ты была бы не прочь повидаться со мной в эти невеселые времена. Детей ты могла бы пока оставить в Офене… Пруссаки полностью уходят из Австрии и Венгрии. Согласно предварительному соглашению о мире, сохраняется целостность Австрии и Саксонии, мы выходим из Германского союза и платим двадцать миллионов талеров в качестве контрибуции. Мне неизвестно, что Пруссия собирается делать с другими германскими государствами, чем она собирается там поживиться, да это в общем-то нас и не касается… Рад за тебя, что ты снова можешь ездить верхом, это должно пойти тебе на пользу».

Тем временем граф Андраши, не заставший Деака в Вене, приезжает к нему в имение и заручается его поддержкой по наиболее важным вопросам будущего политического и государственного устройства Венгрии. После этого граф немедленно возвращается в Будапешт, вновь является к императрице и сообщает ей, что Франц Иосиф все еще колеблется и что всему виной позиция австрийского премьер-министра Белькреди, который не согласен идти ни на какие уступки. После разговора с Елизаветой он тут же снова направляется в Вену, где 29 июля император устраивает ему гораздо более дружественную аудиенцию. Андраши докладывает ему о результатах переговоров с Деаком, в ходе которых фактически уже были намечены основные принципы последующего урегулирования отношений. Однако, несмотря на неоднократные заверения в адрес императора в том, что новое правительство Венгрии смогло бы обеспечить верность и преданность венгерской нации императорской короне и интересам всей империи, граф так и не смог ничего добиться. Франц Иосиф полагает, что все это надо еще хорошенько взвесить и продумать.

Елизавета считает, что настал момент для того, чтобы, следуя совету Андраши, лично повлиять на супруга. В свою очередь, Франц Иосиф также желает срочно переговорить с Елизаветой, поэтому императрица принимает решение 30 июля выехать в Вену. Едва приехав в Шенбрунн, она отправляет Андраши записку, в которой просит его зайти к ней на следующий день. Находясь под впечатлением очередного приглашения императрицы, граф делает в своем дневнике следующую запись[190]: «Можно не сомневаться в том, что в случае успеха Венгрия будет обязана своему «очаровательному провидению» даже больше, чем она предполагает». Как раз в это время Елизавета в очередной раз пытается уговорить супруга пойти на уступки венграм. Император возражает ей, напоминает о том, что как монарх он обязан заботиться об интересах всех народов, населяющих империю, и, в частности, приводит аргумент Белькреди, предлагающего подумать о том, как отреагирует, к примеру, Богемия, больше других пострадавшая в ходе последней войны, на чрезмерные уступки Венгрии. Однако императрица продолжает стоять на своем.

Спор продолжается, ни один из супругов не хочет уступать другому. Елизавета уже начинает сердиться на своего мужа, а тот уже устал возражать ей и тоже начинает нервничать, хотя поначалу он был очень рад встрече с женой после такой долгой разлуки, за время которой к тому же произошло так много трагических событий.

На следующий день, 31 июля, к Елизавете является Андраши. Императрица выглядит расстроенной, ей приходится признаться, что она так ничего и не добилась от своего мужа. Будущее представляется ей мрачным, она уже предчувствует наступление окончательного распада империи. «Я и впредь буду воздействовать на мужа в том направлении, которое Вы мне указали, — говорит она Андраши на прощанье, — хотя, по правде говоря, теперь я почти не надеюсь на успех нашего дела»[191]. Елизавете удается лишь уговорить мужа еще раз встретиться с Андраши для того, чтобы дать тому возможность подробно изложить свои планы переустройства империи. Но теперь, когда наметилось окончание войны и ослабел натиск на империю со стороны внешних врагов, обстановка в Венгрии уже не кажется такой критической, какой ее представляет своему супругу Елизавета со слов Андраши и Деака, преследующих при этом свои политические интересы.

После кратковременного пребывания в Вене Елизавета 2 августа возвращается к детям в Офен. Франц Иосиф неохотно отпускает ее. «Мой дорогой ангел, — пишет он, — я снова остался один на один со своими печалями и заботами. При этом я опять чувствую, как мне тебя не хватает. Приезжай ко мне, как только позволит обстановка и твое драгоценное здоровье. Несмотря на то, что в последний раз ты сердилась на меня и была очень раздражительной, я по-прежнему люблю тебя больше всего на свете и совсем не могу жить без тебя. Береги себя, будь осторожна при езде верхом, ибо я очень переживаю за тебя… Проклятый венгерский легион[192] вновь выдвигается против Венгрии. Мне остается надеяться только на то, что наши войска встретят и уничтожат его. До свидания, милая Сиси, помни о моей любви и приезжай как можно скорее».

Теперь, когда начинают давать о себе знать последствия проигранной войны, Францем Иосифом овладевает меланхолия и необъяснимая растерянность и ему с большим трудом удается взять себя в руки для того, чтобы довести до конца начавшиеся мирные переговоры. В таком настроении он обычно особенно сильно тоскует по жене и заканчивает письма, написанные в этот период, трогательной подписью «Твой одинокий муженек»[193]. Однако Елизавета еще не до конца простила его за то, что он отказался принять ее предложения по венгерскому вопросу. Она восприняла это как личную неудачу, которую переносит особенно болезненно из-за того, что все происходило на глазах у графа Андраши. Не удивительно поэтому, что многочисленные намеки Франца Иосифа на то, что он хотел бы в ближайшее время вновь увидеться с ней, она оставляет без внимания. Более того, 5 августа она отправляет в его адрес письмо, выдержанное в сугубо официальном тоне, в котором сообщает, что из-за ненастной погоды в Вене, вредной для ее здоровья, не может приехать в Шенбрунн и готова в лучшем случае лишь к тому, чтобы вместе с детьми переехать в Ишль. При этом она ссылается и на то, что совсем недавно уже навещала своего супруга и что теперь настал его черед приехать к ней.

На этот раз, получив письмо от жены, император просто выходит из себя, чего с ним раньше никогда не было. В его ответном письме отчетливо проявляется раздражение и обида на Елизавету. «Моя дорогая Сиси, — говорится в письме[194], — покорнейше благодарю тебя за твое письмо от 5 августа, все содержание которого сводится к оправданию невозможности твоего приезда в Вену. Ты не можешь не признать, что сейчас, когда вновь разгорается война в Италии, и продолжаются мирные переговоры с Пруссией, я никак не могу покинуть свою резиденцию. Более того, я нарушил бы свой долг императора, призванного заботиться о благополучии всех своих подданных, если бы согласился с твоим требованием односторонних уступок Венгрии и бросил бы на произвол судьбы те народы, которые больше других пострадали в войне и теперь особенно нуждаются в заботе и внимании. Раз ты считаешь, что здешний воздух вреден для тебя, то пусть так и будет, тебе видней, однако и в Ишль я точно так же не могу приехать, как и в Офен, и мне больше ничего не остается, как терпеливо сносить ставшее уже привычным одиночество. На этом я хотел бы закончить рассуждения на данную тему, иначе, как ты справедливо заметила, наша переписка может стать чересчур однообразной. Набравшись терпения, я буду смиренно ждать твоих следующих решений».

Письмо императора Елизавета получила в то время, когда ею снова овладела болезненная нервозность. Она старается вернуть себе утраченное душевное равновесие длительной верховой ездой в окрестностях Офена. Свидетельницей очередного нервного срыва императрицы становится ее любимица Ида Ференци, которая не скрывает своей озабоченности по этому поводу. На раздраженное письмо мужа Елизавета отвечает подчеркнуто коротко, она рассказывает только о своих поездках верхом.

Во время одной из таких поездок она оказывается вблизи расположенного в 29 километрах от Будапешта замка Геделле. Согласно преданию, он был построен во времена правления Марии Терезии сыном словацкого пастуха по фамилии Грассалковиц, который благодаря способности войти в доверие к людям, которые могли быть ему полезны[195], а также отчасти путем обмана стал обладателем громадного состояния и дворянского титула. После того как в 1841 году скончался последний представитель рода графов, а позднее князей Грассалковиц, замок был выставлен на продажу с молотка. Елизавета наслышана и о самом замке, и о сооруженном по распоряжению первого графа памятнике его любимому жеребцу, поэтому она хочет увидеть все собственными глазами и просит у Франца Иосифа разрешения съездить туда, тем более что в замке сейчас располагается военный госпиталь.

Франц Иосиф уже давно справился со своим плохим настроением и в письмах к жене снова только и делает, что выражает озабоченность ее драгоценным здоровьем, а также советует ей поменьше ездить верхом и побольше спать. В связи с этим он напоминает ей о 1859 годе, когда из-за неправильного режима Елизавета сильно похудела, а ее самочувствие резко ухудшилось. «Если хочешь, — предлагает ей Франц Иосиф[196], — можешь съездить к раненым в Геделле. Только не рассчитывай на то, что мы сможем купить замок, ибо денег у меня сейчас нет, и нам придется в эти трудные времена экономить на всем. Пруссия беспощадно разорила и наши семейные владения, так что теперь понадобятся годы для того, чтобы восстановить утраченное. Бюджет двора на следующий год я уменьшил до пяти миллионов, и теперь придется сэкономить свыше двух миллионов. Нужно будет продать почти половину наших лошадей, от многих расходов придется надолго отказаться… Твой печальный муженек».

Елизавета тронута этим письмом. Она сожалеет о том, что совсем еще недавно слишком жестоко поступила с мужем, и поэтому уже 9 августа сообщает ему, что примерно 13 августа приедет в Вену навестить его и пробудет с ним на этот раз целую неделю. Франц Иосиф не скрывает большой радости по этому поводу[197]: «Теперь у меня есть целых три дня, в течение которых я буду предвкушать радость от нашей встречи, а затем еще почти восемь счастливых дней, в течение которых ты будешь принадлежать только мне и мы почти все время будем вместе… Очень прошу тебя, будь ко мне милосердна в эти дни, ведь мне так трудно и одиноко без твоей поддержки».

Вернувшись в Вену, Елизавета ощущает крайне враждебное отношение к себе со стороны окружения и особенно эрцгерцогини Софии, которую она старательно избегает. Ей не могут простить очередного длительного отсутствия во дворце и особенно ее провенгерских настроений. Теперь против нее настроен не только двор, но и правительство, да и простой народ, от которого тщательно скрывают благосклонную позицию императрицы по отношению к Венгрии, не находит оправдания ее последнему длительному пребыванию за пределами Вены, вроде бы уже и не связанному с военными действиями. Больше других взбешен Белькреди, которому не нравится вмешательство императрицы в дела правительства, а его главный упрек в адрес Елизаветы сводится к тому, что она, по его мнению, воспользовалась тяжелым душевным состоянием императора в критические дни войны для того, чтобы в очередной раз попытаться завоевать его на свою сторону в вопросе предоставления льгот и привилегий «венгерским эгоистам»[198].

В эти дни Елизавета по совету Андраши почти не говорит со своим супругом о венгерских делах.

Венгерский граф считает, что сейчас не стоит портить настроение императору, лучше дождаться более подходящего момента, чтобы снова начать медленно, но верно склонять его к кардинальному урегулированию отношений с Венгрией. А для императора дни, проведенные с Елизаветой, становятся настоящей отдушиной и приносят большое облегчение, особенно необходимое ему теперь, когда по мере приближения даты подписания мирного договора на первый план все больше выходят внутренние трудности и проблемы, сотрясающие империю. На императора жалко смотреть, когда 19 августа Елизавета вновь отправляется в Будапешт. Францу Иосифу кажется, что, в отличие от него, жена не очень-то переживает по поводу предстоящей очередной разлуки. Не прошло и суток после отъезда Елизаветы, как он уже пишет ей письмо, в котором жалуется на одиночество и тоску. По его словам, только чувство долга перед империей помогает ему не впасть в полное отчаяние, как впрочем и весьма призрачная надежда на то, что за свои нынешние неурядицы Европа рано или поздно будет вознаграждена значительным улучшением отношений между населяющими ее народами. «Мирные переговоры идут с трудом, и от этих проклятых пруссаков мы избавимся, по-видимому, еще не скоро. Я просто не нахожу себе места от досады»[199].

Франца Иосифа удручает необходимость переносить все эти испытания в одиночестве, ибо, по его собственным словам[200], с Елизаветой он хотя бы может откровенно поговорить или пошутить, хотя она и бывает временами довольно капризной и раздражительной. «Да, ты мое сокровище, да еще какое!!! Мне тебя ужасно не хватает, — пишет Франц Иосиф своей жене. — Не оставляй меня надолго одного, моя Сиси. Не мучай меня и приезжай скорей»[201]. Тем временем 23 августа в Праге происходит подписание мирного договора. Теперь Франц Иосиф может наконец позволить себе поехать в Ишль, чтобы подышать тамошним воздухом и заняться охотой для восстановления сил и работоспособности, «иначе, — признается он жене, — от меня не будет никакого проку»[202].

2 сентября Елизавета с детьми возвращается из Офена домой. Пребывание в Венгрии, влияние Ан-драши и не в последнюю очередь Иды Ференци, любовь и преклонение венгерского народа оставили глубокий след в душе Елизаветы. Она снова ощущает потребность в регулярном общении со своей чтицей. Вскоре Ида Ференци знакомится с проживающим в Вене секретарем, выходцем из Венгрии, неким Максом Фальком, который время от время пишет статьи для «Пешти Напло» и отличается начитанностью и образованностью. Его представляют императрице, и он начинает читать с ней произведения венгерских писателей, знакомить ее с наиболее интересными страницами истории Венгрии и даже вместе с Елизаветой переводить на венгерский язык переписку между Иосифом II и Екатериной II. Елизавета относится к этим занятиям очень добросовестно и, как прилежная ученица, тщательно выполняет все задания[203]. На занятиях присутствует Ида Ференци, поэтому некоторые из них превращаются в дискуссии по вопросам венгерской политики. Фальк также убежденный сторонник установления между Австрией и Венгрией равноправных отношений и влияет в этом духе на императрицу, правда, с поправкой на свойственный ему либерализм еврейского толка. Собеседники часто говорят о революции, и Елизавета все больше склоняется к тому, чтобы в соответствии со своими, не менее либеральными, чем у Фалька, воззрениями считать республику лучшей формой государственного устройства.

В сентябре перед Францем Иосифом встает необходимость принятия трудного решения: предстоит выбрать кандидатуру на пост министра иностранных дел. Он не хочет назначать на эту должность Андраши, так как опасается негативной реакции Вены. В то же время он понимает, что любой представитель Австрии на этом посту не согласится на установление равноправных отношений с Венгрией, в необходимости которых все больше убеждается прежде всего благодаря влиянию своей жены. В связи с этим у него возникает мысль предложить должность саксонскому министру барону Бейсту, который после неудачной войны оставил государственную службу.

Между тем в Вене хорошо знают, что императрица по-прежнему предлагает мужу кандидатуру Андраши, поэтому недоброжелатели графа идут на все, чтобы не допустить его назначения. Однажды Елизавета получает анонимное письмо, в котором ее предостерегают от Андраши, как от «чрезвычайно своекорыстного человека». Императрица немедленно показывает это письмо своему венгерскому другу и на его вопрос, верит ли она хоть немного этой клевете, отвечает отрицательно и при этом добавляет, что в противном случае она скрыла бы от него это письмо и стала бы наблюдать за ним, чтобы узнать, насколько справедливы обвинения в его адрес. Елизавета также сообщает Андраши о более благосклонном отношении к Венгрии своего супруга, который недавно даже предложил ей выпить бокал вина за здоровье Старика — так величает Деака императорская чета. После этого разговор заходит о Бейсте. «Что Вы думаете об этом человеке?» — спрашивает она у Андраши. «Я не представляю себе, — отвечает граф[204], — как чужестранец может наполнить жизнью внешнюю политику империи. Чтобы спасти страну, надо в ней родиться и прожить много лет. Я рискую показаться Вам дерзким и нескромным, и все же возьму на себя смелость утверждать, что в данное время помочь империи на посту министра иностранных дел могу только я».

Елизавета не дает ему договорить. «Если бы Вы только знали, — в сердцах произносит она, — сколько раз я говорила об этом императору». На прощание она в очередной раз заверяет Андраши в том, что будет и впредь делать все возможное, чтобы переубедить своего супруга. Императрица настроена очень решительно еще и потому, что Бейст, с которым она в свое время познакомилась во время поездки в Дрезден, произвел на нее неблагоприятное впечатление.

Однако, несмотря на все усилия, Елизавете так и не удается в этот раз добиться назначения Андраши министром иностранных дел. 30 октября император подписывает указ о назначении на этот пост Бейста, который вскоре делает заявление о том, что одной из своих важнейших задач правительство считает урегулирование отношений с Венгрией на равноправной основе. Отныне Белькреди приходится одну за другой сдавать свои позиции ярого сторонника австрийского централизма.

В начале 1867 года в Вену вновь прибывает депутация обеих палат венгерского парламента. Весьма характерно, что император и императрица устраивают парламентариям раздельные аудиенции. Император неважно выглядит, испытания, выпавшие на его долю в прошедшем году, не прошли бесследно. Ответ на приветствие депутатов он читает с листа. На слове «равноправие» в его речи происходит сбой. После выступления Франца Иосифа в зале наступает мертвая тишина, не слышно ни одного возгласа приветствия в адрес императора. Затем депутаты отправляются на аудиенцию к императрице. В приветственной речи они выражают Елизавете признательность за ее любовь к их национальному языку, составляющему главное богатство венгерского народа, а также за ее поистине материнскую заботу о своих подданных, на которую они готовы ответить такой же любовью и преданностью. В ответном слове императрица тепло благодарит гостей за их доброе отношение к ней.

Франц Иосиф все больше сближается с супругой во взглядах на решение венгерского вопроса, особенно после того, как новый министр иностранных дел заверил его в том, что дуализм не представляет никакой угрозы для могущества империи, и даже наоборот, ее международные позиции и влияние возрастут благодаря примирению и сотрудничеству двух наиболее многочисленных народов, населяющих империю. Елизавета с удовлетворением отмечает позитивные перемены в позиции своего мужа и приходит к выводу, что теперь она может позволить себе в конце января спокойно поехать в Цюрих, где у ее сестры графини Трани совсем недавно родилась дочь. Кроме того, 22 января она получает радостное известие о помолвке своей сестры Софии, ранее отказавшей уже нескольким претендентам на ее руку и сердце, с королем Баварии Людвигом II, поэтому императрица принимает решение по дороге в Швейцарию заехать в Мюнхен. В эти дни баварский король, как назло, простудился и лежит с высокой температурой в постели, но, узнав о предстоящем приезде Елизаветы, он, вопреки запретам врачей, отправляется на вокзал. И лишь встретившись с императрицей, Людвиг покорно соглашается вновь лечь в постель.

В Цюрихе императрице очень нравится, за исключением одного маленького неудобства, о котором она рассказывает посетившему ее премьер-министру и председателю Высшего совета доктору Эшеру. Дело в том, что во время прогулок по городу за ней увязываются толпы местных школьников, которые раздражают ее своим безмерным любопытством к ее персоне. В письмах к Рудольфу она рассказывает сыну о своей жизни, о разных «восхитительных лакомствах» в местных кондитерских, а также о крохотной дочурке «тетушки Воробей», как она называет графиню Трани. «В общем и целом, малышка выглядит лучше, чем обычно выглядят грудные младенцы, — замечает Елизавета, — вот только вблизи от нее исходит не очень приятный запах»[205].

«Я предпочитаю, — пишет Елизавета матери[206], — не слышать и не видеть малышку, ведь, как тебе известно, я не в восторге от грудных младенцев». Находясь в Цюрихе, Елизавета не имеет возможности говорить по-венгерски, и этот недостаток она компенсирует интенсивным чтением книг на венгерском языке. Она с интересом следит за ходом переговоров об установлении равноправных отношений между Австрией и Венгрией. В первые месяцы 1867 года на переговорах удалось достичь существенного процесса. «Очень надеюсь — пишет Елизавета супругу[207], — в ближайшее время получить от тебя сообщение о том, что венгерская проблема урегулирована окончательно, и что мы скоро окажемся в Еш-Будаваре. Как только ты напишешь мне, что нам пора туда ехать, моя душа успокоится, так как я буду знать, что долгожданная цель достигнута».

Франц Иосиф все больше склоняется к поддержке Деака с его идеей создания дуалистической монархии. Это ведет к разрыву между Белькреди и Бейстом. Император становится на сторону саксонца и назначает его премьер-министром. Обиженный Белькреди уходит из политики, теперь на пути к установлению равноправных отношений с Венгрией не остается ни одного препятствия. 18 февраля в венгерском парламенте зачитывается указ императора о назначении Андраши премьер-министром страны и о восстановлении венгерской конституции. Отныне Венгрия исправно платит налоги и выделяет рекрутов, Деак и Андраши пользуются поддержкой большинства нации, а Кошут обвиняет их в предательстве и измене родине. Елизавета с восторгом приветствует такое развитие событий. 8 февраля она возвращается в Вену. Успешное решение венгерской проблемы, в котором она, против обыкновения, принимала самое деятельное участие, воспринимается ею в каком-то смысле как ее личный триумф. В эти дни она в знак благодарности относится с особенной нежностью и лаской к своему супругу. Широкая публика почти ничего не знает о той значительной роли, которую сыграла императрица в венгерском вопросе, зато об этом хорошо известно в придворных кругах, и, в первую очередь, в окружении эрцгерцогини Софии, которое, правда, после катастрофы 1866 года заметно утратило веру в политическую прозорливость своей госпожи.

Установление равноправных отношений с Венгрией и предстоящая коронация Франца Иосифа на венгерский трон привели и к усилению напряженности в отношениях с централистски настроенной частью австрийской аристократии, опасающейся, что теперь в рамках империи значительный перевес получат народы, населяющие ее восточную половину. В результате популярность Елизаветы в Австрии снижается настолько же, насколько она возросла за эти годы в Венгрии. Да и Франц Иосиф без особого энтузиазма согласился на подобное решение венгерской проблемы, скорее он сделал это вынужденно, под давлением обстоятельств и поддавшись уговорам супруги и ее венгерских единомышленников. В глубине души он до сих пор не может расстаться со взглядами, привитыми ему матерью, и считает, что даже, если вновь сложить и крепко прижать друг к другу половинки разрезанного яблока, оно все равно уже никогда не будет таким же прочным, как прежде. Однако после ошибок, допущенных в 1859 и 1866 годах, он уже не до конца доверяет даже своим собственным убеждениям. Теперь он начинает относиться к конституционализму как к палочке-выручалочке и поэтому принимает решение впредь больше доверять своим министрам, одновременно возложив на них всю ответственность за принимаемые решения. Как бы то ни было, но либеральные воззрения императрицы начинают постепенно проникать во все сферы жизни, а влияние эрцгерцогини Софии падает. Что же касается намеченной на июнь коронации императорской четы в Будапеште, то ей суждено стать величайшим триумфом Елизаветы.

В марте приходит трагическое известие о кончине супруги родного брата императрицы Карла Теодора. В связи с этим Францу Иосифу приходится 12 марта одному ехать в Будапешт, где его встречают бурей ликования. Император поражен тем, что его на протяжении всего пути до замка в Офене приветствует такое большое количество людей. «Я понятия не имел, что в Будапеште так много жителей», — признается он Андраши. Пользуясь случаем, граф сообщает Францу Иосифу, что венгерский народ, испытывающий огромную радость по поводу примирения с имперским центром и питающий надежду на то, что отныне императорская чета будет чаще и на более длительный срок приезжать в Венгрию, приобрел для нее летнюю резиденцию. В качестве таковой был выбран замок Геделле, который так понравился императрице во время ее прогулок верхом в окрестностях замка и при посещении раненых. Франц Иосиф узнает и том, что его и императрицу намечено короновать одновременно, в рамках одной и той же торжественной церемонии, в то время как обычно, в соответствии с древней традицией, венгерскую королеву короновали через несколько дней после ее супруга.

Очевидно, что за всеми решениями венгерских властей скрывается желание отблагодарить Елизавету за ее самоотверженную деятельность в интересах Венгрии. Впрочем, решение об одновременной коронации воспринимается ею несколько иначе, чем это было задумано. «Меня очень обрадовало известие о том, — пишет она мужу[208], — что Геделле станет нашей собственностью, и я с нетерпением ожидаю момента, когда замок приведут в порядок и мы сможем туда вселиться. Еще одним приятным сюрпризом для меня явилось решение о нашей совместной коронации, ведь в таком случае эта церемония будет менее утомительной, чем если бы она продолжалась несколько дней». После всего этого не приходится удивляться тому, что Елизавета с удвоенной энергией продолжает изучать венгерский язык. Иногда она целыми днями общается только с Фальком. «Я очень довольна тем, как со мной занимается Фальк, — пишет она Францу Иосифу[209], — похоже, что с его помощью я наконец-то добьюсь ощутимых результатов. Кстати, можешь не ревновать меня к нему, мой учитель — идеальное воплощение еврейской мудрости и благонамеренности». Елизавете все время кажется, что она еще недостаточно хорошо владеет венгерским языком. Однако на самом деле она уже близка к достижению поставленной цели и даже читает стихи венгерских поэтов, среди которых встречаются и произведения Этвеша, ставшего ныне министром венгерского правительства.

«Жаль, что Этвеш написал так мало стихов», — сокрушается Елизавета в беседе с Фальком[210]. «Пожалуй, Вы правы, — соглашается с ней ее собеседник, — но есть у него одно стихотворение, которое не вошло в собрание его сочинений из-за того, что было запрещено». — «Как, Вы сказали, запрещено? Вы не могли бы мне его прочитать?» Фальк читает ей стихотворение «Знаменосец», в котором говорится о том, как в незапамятные времена цвет венгерской нации после Мохачской битвы 1526 года попал под османское иго, но при этом продолжал высоко нести свое знамя как символ свободы и независимости, пронес его через все последующие века и будет нести его всегда.

Императрице становится известно, что Фальк состоит в регулярной переписке с Этвешем, и она просит своего наставника показать ей письма поэта. Благодаря этому она узнает то, что иначе едва ли когда-нибудь стало бы ей известно. Позднее она сама заводит переписку с Этвешем, которого, в частности, просит высылать обратно ее собственные письма со сделанными в них исправлениями[211]. В первую очередь Елизавету интересуют те литературные произведения, которые до недавнего времени находились под запретом, а их авторы преследовались властями. Однажды, когда речь заходит о произведениях одного из величайших представителей венгерской нации, трагически погибшего графа Сеченьи, она говорит: «Я слышала о существовании некоего сочинения, озаглавленного «Взгляд». Вам оно знакомо?». Елизавета имеет в виду запрещенный памфлет Сеченьи «Взгляд на анонимную ретроспективу», в котором автор язвительно высмеивает программные заявления австрийского министра Баха. «У Вас есть эта книга?» — спрашивает Елизавета у Фалька. Тот медлит с ответом. «Значит есть? Тогда принесите ее мне, пожалуйста». — «Но, Ваше величество…» — растерянно произносит Фальк. «Или Вы считаете, что я не имею права читать такие книги?» — недоумевает императрица. Затем она подходит к письменному столу и вытаскивает из него тоненькую брошюру, озаглавленную «Распад Австрии. Сочинение австрийца немецкой национальности». В этой книжечке, анонимно изданной в Лейпциге в 1867 году и, разумеется, находящейся под строжайшим запретом, предсказывается катастрофа, которая, по мнению автора, ожидает Австрию в ближайшее время «в соответствии с внутренними законами ее развития». В ней, в частности, утверждается, что «на смену хаотичному смешению народов империи приходят более или менее оформленные группы, которые в соответствии с неумолимыми законами природы в подходящий момент будут ассимилированы государствами, населенными близкими к ним по происхождению и культуре народами»[212]. Это в высшей степени радикальное произведение, автор которого даже берет на себя смелость утверждать, будто распад Австрии служит залогом процветания всех стран и народов Европы и потому является неотвратимым, производит сильное впечатление на императрицу, в памяти которой еще свежи воспоминания о катастрофических событиях лета прошлого года. Не в последнюю очередь это связано с тем, что автор подвергает резкой критике деятельность злейших врагов Елизаветы, таких как Грюнне, Гондрекур и Белькреди. В частности, он иронизирует по поводу того, что в Австрии только полные ничтожества могут обрести аристократический титул, власть и влияние. Фальк потрясен тем, что в руки императрицы попала такая книга, однако сам он продолжает носить императрице запрещенные издания. Среди них оказывается и книга по истории освободительной борьбы венгерского народа, написанная епископом Микаэлем Хорватом, после прочтения которой Елизавета добивается помилования ее автора.

При дворе влияние на императрицу либерального еврейского журналиста, возрастающее по мере увеличения симпатий Елизаветы к Венгрии, вызывает глухой протест. Придворные, почти ничего не знающие о содержании бесед между императрицей и ее наставником, инстинктивно чувствуют, что от них не следует ждать ничего хорошего, поэтому они предпочли бы видеть Фалька подальше от Елизаветы. Однако избавиться от него им не так-то просто, потому что за ним стоит сама императрица. Тогда его недоброжелатели пытаются воспользоваться для этого намеченным на конец апреля переездом императорской семьи из Хофбурга в Шенбрунн, но у них ничего не выходит, и Фальк еще некоторое время продолжает давать уроки императрице.

Несмотря на значительное улучшение отношений между Австрией и Венгрией, до полной их нормализации еще далеко. Из-за сохраняющейся политической нестабильности Елизавета опасается, что коронация ее и Франца Иосифа на венгерский трон может не состояться. Газеты бьют тревогу. «Чем хуже международная обстановка, — пишет императрица мужу, — тем настоятельней требуется скорейшее урегулирование отношений с Венгрией. Я молю Бога о том, чтобы он не покинул нас в это судьбоносное время»[213].

К счастью, все заканчивается благополучно. 8 мая императорская чета отправляется в Будапешт, где ее по прибытии буквально засыпают цветами. Этвеш с трудом находит слова для описания восторга и ликования, с которым жители столицы встречают гостей[214]. «В течение трех столетий мы верили, что это рано или поздно случится. Затем на смену вере пришла надежда на счастливый исход. В конце концов нам не осталось ничего другого, как предложить народу искренне полюбить одного из членов императорского дома., Теперь, когда это наконец-то произошло, я могу больше не опасаться за будущее моей родины». Нетрудно догадаться, что Этвеш имеет в виду Елизавету. Всякий раз, когда поэт сопровождает императрицу, он, несмотря на свою совсем еще недавнюю принадлежность к оппозиции, радуется этим проявлениям народной любви так, как если бы он был ее обергофмейстером. Одним словом, у императрицы были все основания для того, чтобы положительно ответить на вопрос маленького Рудольфа, действительно ли приезд его матери в Будапешт сопровождался бесчисленными возгласами «ура» и «виват»[215].

11 мая Елизавета с супругом отправляется в Геделле. Во дворце и в прилегающем к нему парке полным ходом идут ремонтные работы. Императрице очень нравится новая резиденция, особенно тенистый парк и живописные окрестности, идеально приспособленные для верховой езды. Елизавета старается не пропускать проходящие в Будапеште скачки и, как ребенок, от души потешается над местными крестьянами, скачущими на неоседланных лошадях.

Императрица с тревогой следит за развитием политической ситуации. Она приглашает к себе Хорвата, чтобы прояснить для себя некоторые стороны его «освободительной борьбы». В разговоре с епископом Елизавета коснулась кровавых событий 1848 года и напомнила ему о том, что она тогда еще не имела никакого отношения к правящей династии и что «в то время многое делалось от имени еще очень юного императора, о чем он теперь весьма сожалеет. Если бы это было в нашей власти, то мы оба первые сделали бы все возможное для того, чтобы воскресить Людвига Батьяни и других невинных жертв кровавой расправы»[216].

Незадолго до этого императрица ознакомилась с письмом Кошута к Деаку, в котором предводитель венгерских левых радикалов подвергает резкой критике сближение между Австрией и Венгрией. В связи с этим Елизавета опасается, как бы этот непримиримый политик не сорвал в последний момент так успешно продвигающийся процесс урегулирования. Слабым утешением для нее служат заверения Хорвата о том, что Кошут как политический деятель полностью изжил себя и что к нему уже никто не прислушивается[217]. События ближайших дней косвенно подтверждают правоту Елизаветы. Императрица с неослабным вниманием следит за перипетиями политической борьбы в венгерском парламенте, ежедневно читает отчеты о парламентских заседаниях, вчитывается в выступления депутатов и с удовлетворением отмечает, что ее идеи, которые она так долго внушала своему супругу, пользуются растущей поддержкой умеренной части венгерского общества. «Я все больше убеждаюсь, — пишет она Францу Иосифу с известной долей самоиронии, смешанной с гордостью[218], — в том, что я необыкновенно умная женщина, хотя ты частенько недооцениваешь мои выдающиеся умственные способности».

Между тем, по мере приближения дня, на который назначена коронация, нарастает и тревога за успешное проведение этой торжественной церемонии, вызванная резкой активизацией левых сил. Деак получает письма с оскорблениями и угрозами в свой адрес, поговаривают и о том, что левые намерены устроить беспорядки в столице и тем самым сорвать коронацию. Власти вынуждены в связи с этим принять чрезвычайные меры безопасности.

Коронационные торжества начинаются б июня. У Елизаветы они вызывают крайне противоречивые чувства: с одной стороны, происходящее событие — это ее личный триумф, подкрепленный безграничной любовью к ней венгерского народа, но, с другой стороны, ей становится не по себе при мысли о том, какие испытания ей придется перенести во время многочисленных церемоний и празднеств. «Ты представить себе не можешь, какое это мучение, — жалуется она своей матери накануне торжественного дня[219], — с самого раннего утра носить выходное платье и диадему, устраивать многочисленные аудиенции, встречаться в узком кругу с представителями местной аристократии, и все это в то время, когда стоит такая ужасная жара. Как, должно быть, сейчас хорошо в нашем милом Посей… Коронация состоится в субботу в семь часов утра, но все дни до и после этого заполнены утомительными церемониями, к наиболее невыносимым из которых относятся балы и посещения театров, ибо ночью сейчас почти так же душно, как и днем».

Согласно древнему обычаю, Елизавета должна собственноручно привести в порядок мантию святого Штефана, которую во время коронации наденет Франц Иосиф, а также заштопать чулки и сделать вкладыш для короны, которая немного велика ее супругу. За этим занятием ее застает известие о внезапной кончине Матильды, восемнадцатилетней дочери эрцгерцога Альбрехта. Пытаясь спрятать от отца запретную сигарету, она нечаянно подожгла свое легкое батистовое платье и через несколько мгновений была охвачена пламенем. Несчастье повергло в траур весь императорский двор, однако коронационные торжества уже в самом разгаре, и их нельзя ни перенести, ни отменить.

Вечером 7 июня в офенской церкви проходит генеральная репетиция предстоящего торжества, во время которой Елизавета не может удержаться от язвительных замечаний по поводу чересчур помпезной, на ее взгляд, церемонии коронации. В тот же день императрица впервые примеряет великолепное, расшитое серебром белое парчовое платье с корсажем из черного бархата, украшенное полевыми цветами и усыпанное драгоценными камнями. Это чудо-платье, сшитое лучшими портными Парижа, обошлось императорской казне в сравнительно небольшую сумму 5 тысяч франков. Увидев свою супругу в новом наряде, император приходит в такой восторг, что, не удержавшись, нежно целует Елизавету в лоб.

В семь часов утра 8 июня из ворот королевского замка выезжает длинная вереница роскошных экипажей и богато одетых всадников на великолепных лошадях с позолоченной сбруей. В торжественном шествии участвуют практически все представители знатнейших аристократических семейств Венгрии, приехавших засвидетельствовать свое почтение императорской чете, а заодно и продемонстрировать великолепие своих нарядов и занимаемое ими высокое положение в венгерском обществе. Император, в форме венгерского маршала, едет верхом, а императрица, одетая в венгерские национальные одежды, с усыпанной бриллиантами короной на голове, сидит в карете, запряженной восьмеркой лошадей и двигающейся в окружении рослых лейб-гвардейцев на белых конях. Все это необыкновенно красивое зрелище невольно напоминает о временах расцвета венгерской монархии в средние века.

У Елизаветы, известной своими достаточно прогрессивными взглядами, вся эта церемония поначалу не пробуждает сколько-нибудь возвышенных чувств, однако постепенно, и она проникается торжественностью переживаемого момента. На глаза у нее наворачиваются слезы, когда в соборе исполняющий обязанности вице-короля граф Андраши, привлекающий к себе всеобщее внимание своим величественным видом, берет из рук архиепископа корону и надевает ее на голову императора, а затем накидывает ему на плечи мантию святого Штефана. Наконец, когда, согласно старинному обряду коронации венгерских королев, корону держат над ее плечом, императрица окончательно забывает об усталости и о своей неприязни к любым церемониям, а испытывает лишь трепетное чувство личной причастности к величайшему событию в истории отношений двух народов и благодарности за искреннюю любовь к ней, заключенную во взглядах всех участников коронации. Чарующие звуки церковного песнопения, возносящего хвалу Господу, проникают глубоко в сердце императрицы. В конце церемонии, когда наступает момент для внесения пожертвований на нужды церкви и императорская чета кладет на золотой поднос две массивных золотых монеты со своими портретами, оба главных виновника торжества растроганы до глубины души. А когда Франц Иосиф и Елизавета направляются к выходу из собора, участники церемонии приветствуют их многоголосыми криками «ура» и «виват». В то время как император садится на коня, чтобы в сопровождении представителей знати и высших чинов церкви отправиться к трибуне для произнесения торжественной клятвы и затем на так называемый «Коронационный холм», а министр финансов бросает в толпу тысячи золотых и серебряных монет, Елизавета быстро переодевается в более легкое платье из мягкого тюля и на пароходе переплывает через Дунай к расположенному на противоположном берегу старинному королевскому дворцу, из окон которого очень удобно наблюдать за дальнейшим ходом коронационных торжеств. Внимание императрицы в первую очередь привлекают не живописные наряды феодальной знати, а великолепные лошади, на которых скачут их хозяева. Ей с трудом удается сдержать улыбку, когда она видит, как при звуках оглушительного артиллерийского и ружейного салюта два незадачливых епископа, впервые в жизни оказавшихся в седле, не удержавшись на лошадях, падают на землю.

Елизавета озабоченно наблюдает за своим мужем, лошадь которого, испугавшись залпов салюта, тоже попыталась сбросить всадника, но император, искусный наездник, без особого труда усмирил ее. Далее она видит, как ее супруг, подняв вверх палец, произносит торжественную клятву, а затем на ослепительно белом коне, весьма неохотно отделяющемся от толпы своих собратьев, галопом скачет на вершину «Коронационного холма» и четырьмя взмахами меча в направлении всех четырех сторон света символически завершает обряд коронации. Однако новоявленной королевской чете еще приходится принять участие в благотворительном праздничном пиршестве, прежде чем смертельно уставшие Франц Иосиф и Елизавета уединяются в своих покоях.

На пятый день торжеств их величествам в качестве подарка преподносят каждому по пятьдесят тысяч золотых дукатов в роскошной серебряной шкатулке. Никто не сомневался в том, что королевская чета найдет способ вернуть эти деньги венгерскому народу, но то, что они достанутся вдовам и сиротам тех, кто в свое время боролся против Австрии, а также солдатам повстанческой армии, ставшим инвалидами, явилось для всех большой неожиданностью. Несмотря на полное отсутствие данных, подтверждающих или опровергающих причастность императрицы к данному решению, вся Венгрия уверена в том, что она обязана этим именно Елизавете.

Из всех подарков, сделанных императорской чете в дни коронационных торжеств, Елизавете больше всего нравятся те, которые так или иначе имеют отношение к природным богатствам. Выстроившиеся в длинную очередь юноши и девушки в национальных костюмах по очереди преподносят королю и королеве прелестные цветы, фруктовые плоды огромной величины, коронационный холм с его величеством на вершине, изготовленный из леденцов, шоколада и прочих сладостей, корону святого Штефана, выпеченную из отборной муки, громадные окорока, две гигантские живые рыбы весом по 30 килограммов каждая, умилительных лам с детенышами и под конец восхитительного жеребенка пегой масти с вплетенными в хвост и в гриву разноцветными лентами, повторяющими цвета венгерского национального флага.

Вопреки всем опасениям, шесть дней коронации обходятся без происшествий. Все, кто в эти дни впервые увидел Елизавету, становятся страстными поклонниками ее красоты и обаяния. В газете «Пештер ллойд» очаровательную королеву называют одним их благороднейших созданий в мире. Все безоговорочно согласны с Деаком, с которым Елизавета познакомилась во время торжеств, в том, что прекрасная королева всем своим видом символизирует милость и примирение. Даже придворные дамы из окружения эрцгерцогини Софии вынуждены признать это, хотя и сейчас они не могут удержаться от того, чтобы не сопроводить любую похвалу в адрес Елизаветы какой-нибудь колкостью. «Коронация состоялась, — сообщает Тереза Фюрстенберг. — Ее величество могла в эти дли своей неземной красотой поспорить с пышностью и великолепием торжественной церемонии, она выглядела точь-в-точь как счастливая, знающая себе цену невеста. Мне даже кажется, что в каком-то смысле она и ощущала себя такой невестой». Всеобщий восторг вызвала и широкая амнистия, провозглашенная по случаю коронации. Почти все эмигранты возвращаются на родину, за исключением Ко-шута, печатный орган которого газета «Мадьяр уйшаг» лишь задним числом вскользь упоминает о коронационных торжествах в рубрике «Новости дня». «Коронация, — говорится в этой небольшой заметке, — состоялась восьмого числа текущего месяца при хорошей погоде и в соответствии с программой. Если не считать строптивого поведения отдельных норовистых лошадей, в дни торжеств обошлось без несчастных случаев». Этим намеком на мимолетный каприз императорского коня сообщение о коронации и заканчивается![220]

Однако рано или поздно всему приходит конец, закончились и пышные торжества в Будапеште. Следует признать, что закончились как раз вовремя, ибо, несмотря на всеобщее восхищение и ликование, они были чрезвычайно утомительны для императорской четы, которая 12 июня отправляется в обратный путь прямо в Ишль. Там супруги надеются обрести долгожданный покой и уклониться от публичного обсуждения коронации в Австрии, где по поводу ее высказываются более чем противоречивые мнения. Все, что произошло в текущем году, имело своим следствием всеобщее преклонение перед Елизаветой в Венгрии, но в той же мере и по той же причине пострадал престиж императрицы в самой Австрии.

Глава VIII

НОВЫЕ ЖИЗНЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

1867–1871

Итак, императорская чета приезжает Ишль в надежде на то, что теперь у нее появится возможность отдохнуть и прийти в себя после волнений и переживаний последнего времени, однако ее ждет жестокое разочарование. В июне 1867 года на супругов обрушиваются сразу два тяжелых удара судьбы. Сначала они узнают о том, что 19 июня в Мексике был расстрелян брат Франца Иосифа Максимилиан. Так закончились авантюристические похождения легкомысленной супружеской пары: муж был по натуре идеалистом чистейшей воды, а его жена стала жертвой собственного безмерного честолюбия. Это трагическое событие повергает в глубокую печаль всю императорскую семью. Больше всех от гибели своего любимца страдает эрцгерцогиня София, которая уже давно была готова к тому, что рано или поздно с ее сыном произойдет что-то ужасное, но сейчас, когда так и случилось, она отказывается в это поверить. Горе ее так велико, что, по мнению окружающих, она в одночасье постарела сразу на несколько лет. Обычно такая энергичная и жизнерадостная, она вдруг становится нелюдимой, раздражительной, и кажется, что все время думает только о постигшем ее несчастье. Елизавета, конечно, тоже переживает гибель своего близкого родственника, однако даже это не помогает сближению двух непримиримых женщин. Императрица по-прежнему старается избегать встреч со своей свекровью. Вскоре судьба наносит еще один удар, который Елизавета переносит еще тяжелее, чем первый. Она получает сообщение о том, что 26 июня скончался наследный принц фон Турн унд Таксис, муж ее сестры Хелены, которая была очень счастлива с ним в браке. Императорская чета отправляется в Регенсбург для участия в похоронах. Молодая вдова убита горем настолько, что близка к полному отчаянию. Ей ничего не остается, как искать утешения у Бога, к которому она теперь с удвоенной энергией возносит свои молитвы. Такое поведение Хелены встречает полную поддержку со стороны эрцгерцогини Софии.

2 июля после непродолжительного пребывания в Поссенхофене Елизавета возвращается в Ишль, где ее уже ожидает письмо от короля Баварии, который встретил императрицу, по дороге домой проезжавшую через Мюнхен, немного проводил ее и вновь был очарован ее красотой. «Ты себе представить не можешь, дорогая кузина, — пишет он в своей привычной витиеватой манере, — какую радость ты мне доставила. Часы, проведенные недавно с тобой в вагоне, я отношу к самым счастливым в моей жизни, воспоминания о них никогда не угаснут в моей душе. Ты великодушно позволила мне навестить тебя в Ишле, и если моим надеждам вскоре снова увидеть тебя суждено осуществиться, то я буду считать себя самым счастливым человеком на свете. Чувство искренней любви и поклонения, которое я испытывал к тебе еще в то время, когда был сопливым мальчишкой, еще живо во мне и не покинет меня до самой смерти. От всего сердца прошу тебя извинить меня за мою откровенность, но я просто не мог иначе…»

Однако Елизавета оставляет это письмо без ответа. В Поссенхофене она уже слышала кое-что о весьма странном поведении своего будущего шурина по отношению к его невесте, и у нее сложилось впечатление, что столь откровенное и в чем-то даже заискивающее письмо короля служит прологом к неким признаниям, которые он намерен сделать по приезде в Ишль, тогда как у нее нет ни малейшего желания вмешиваться в перипетии предстоящего замужества своей сестры. Она мечтает только о покое и не хочет видеть в Ишле никого из коронованных особ, особенно этого в высшей степени назойливого Людвига II с его странными наклонностями. Поэтому она просит Франца Иосифа вместо нее написать ответ баварскому королю и при этом ни словом не упоминать о его возможном приезде в Ишль. Елизавета надеется, что Людвиг правильно истолкует этот весьма прозрачный намек. Между тем безмятежный покой императрицы в Ишле грозит нарушить еще один родственник. В газетах пишут, что ее прусская тетушка хотела бы именно сейчас навестить свою дорогую племянницу. В случае, если эти сообщения подтвердятся, Елизавета намерена, пусть даже и с большой неохотой, покинуть Ишль. Горькие события прошлого года еще свежи в ее памяти. «С Пруссией я не хочу иметь никаких дел», — признается она в письме к брату своего мужа[221].

До убийства Максимилиана императорская чета собиралась по приглашению Наполеона съездить в Париж. Однако тогда Елизавета отказалась[222]. Теперь же этот вопрос отпал сам собой. Совершенно очевидно, что император Франц Иосиф сейчас не может ехать в Париж, ведь именно Наполеон вовлек его брата в авантюру, которая закончилась столь трагически. Вместо этого сам Наполеон со своей супругой императрицей Евгенией намеревается прибыть в Зальцбург. Барон Бейст, мечтающий о сближении Австрии и Франции, очень рассчитывает на то, что Елизавета тоже приедет в Зальцбург. Ему известно о давнем желании Евгении познакомиться со своей прекрасной коронованной соперницей. Однако Елизавета по-прежнему возражает против этого, ссылаясь на свое плохое самочувствие. «Кажется, — пишет она своему мужу, — я снова жду ребенка. В таком неопределенном положении мне не до гостей. Мне так плохо, что я, кажется, могла бы плакать целыми днями. Ты мое единственное утешение, мне очень тебя не хватает. Мне все немило, не хочется ни ездить верхом, ни гулять. Почему бы тебе не приехать ко мне? Какие у тебя могут быть сейчас дела в Вене? А может быть, ты нашел себе в Лаксенбурге такого интересного собеседника (вот только знать бы, какого), что никак не можешь с ним расстаться??»[223] Здесь же Елизавета иронически замечает, что Францу Иосифу, вероятно, очень нравится давать аудиенции, особенно когда на встречу с ним напрашиваются красивые девушки. Император оправдывается как может, а затем всерьез просит свою супругу, если ей позволит здоровье, согласиться на поездку в Зальцбург, «исходя из государственной необходимости». Елизавета с большой неохотой дает согласие. Так дело доходит до встречи, которая привлекает к себе внимание всего мира не только по политическим соображениям, но и потому, что всем уже давно не терпится увидеть вместе двух прекрасных императриц, Елизавету и Евгению. Наконец-то появится возможность определить, кто из этих двух очаровательных женщин более достоин звания королевы красоты.

Жители Зальцбурга устраивают императору Франции весьма прохладный прием. Только жесткий приказ императора вынуждает власти города организовать более или менее торжественную встречу гостей. Все с любопытством разглядывают двух императриц и с удивлением отмечают, что Евгения, которая не может похвастаться знатным происхождением, почти не уступает Елизавете природной способностью держаться естественно и благородством черт лица. Однако в целом наблюдатели единодушны в том, что Елизавета превосходит свою напарницу по всем статьям. Красота австрийской императрицы сочетается с таким обаянием и с такой милой непосредственностью, что с ней не может сравниться никто, даже обворожительная императрица Франции. Не остается незамеченным и то, что Евгения на целую голову ниже Елизаветы, а ее парижские наряды с кокетливо подшитыми юбками открывают маленькие ступни ног. Это никак не вяжется в сознании австрийцев с образом настоящей императрицы.

Франц Иосиф и Елизавета не скрывают своей радости, когда заканчивается вереница приемов и торжеств при двадцати четырех градусах тепла в тени. Да и без того императора отнюдь не прельщала необходимость проводить время в обществе «законченного негодяя», как он величает Наполеона. Между Елизаветой и Евгенией, в свою очередь, сложились в целом неплохие отношения, однако ни о какой особой близости, якобы возникшей между ними по рассказам придворных и журналистов, не может быть и речи. Кроме красивой внешности, у них нет ничего общего. Австрийская императрица совершенно равнодушна к Евгении, а та чувствует себя неловко в обществе Елизаветы в силу своего незнатного происхождения. Тем не менее, она ведет себя по отношению к Елизавете вполне тактично и с должным почтением, при этом не теряя собственного лица.

Проводив гостей из Франции, Елизавета отправляется в Цюрих, где ее ждет встреча с сестрой Марией, королевой Неаполя, и с супругами Трани. Однако из-за разразившейся вскоре эпидемии холеры сестрам приходится переехать в Шаффхаузен, где они наслаждаются созерцанием знаменитого Рейнского водопада. Императрица по-прежнему неважно чувствует себя и все больше убеждается в том, что ей следует в ближайшее время ожидать очередного прибавления в семействе. Она ужасно тоскует по своим любимым детям, от которых без ума весь императорский двор и которых ландграфиня Фюрстенберг со свойственной ей язвительностью называет настолько милыми и приятными созданиями, что иногда кажется, будто у них есть только отец[224]. Как видно, придворные дамы из окружения эрцгерцогини Софии уже не могут избавиться от глубоко укоренившихся в них предубеждений.

Елизавета скучает и по своей прелестной овчарке Хорсгарду. Любовь к собакам она унаследовала от матери. Это увлечение герцогини Людовики не ускользнуло от внимания острой на язык ландграфини Фюрстенберг, которая в письме к сестре рассказывает, что мать императрицы «живет только своими собаками, которые всегда рядом с ней, сидят у нее на коленях или на руках. Они не отходят от своей хозяйки даже тогда, когда она обедает, и ловят блох в тарелках! Правда, тарелки после этого сразу меняют…»

Стоит Елизавете увидеть на улице красивую собаку, как она, не стесняясь, заговаривает даже с совершенно незнакомыми людьми. Например, в Шаффхаузене ей на глаза попадается некий господин с огромным догом на поводке. Прохожий сразу узнает в Елизавете императрицу и приветствует ее по-венгерски: «Isten adja meg»[225]. Елизавета приятно удивлена подобным обращением к ней и заводит разговор с вежливым господином. Пристрастие Елизаветы к собакам, особенно к большим, известно всем, кто ее знает хоть немного. В этом вопросе ее взгляды расходятся с мнением супруга, который считает собак «более чем назойливыми существами». Однако Елизавета даже приставляет к своим любимцам специального слугу, который гордо именует себя «уполномоченным по уходу за собаками ее величества», хотя официально он числится «внештатным слугой императорского двора», а в кругу придворных дам его просто называют «собачник». Елизавете со всех сторон предлагают собак, но большинство из них кажутся ей слишком маленькими. «Я даже думаю, — признается она однажды Иде Ференци[226], — что собаки такой величины, как мне нужно, просто не существует на свете». В этом же письме императрица задается весьма необычным вопросом: «Никак не могу решить, кто больше обрадуется моему возвращению: ты или Хорсгард?.. Да благословит тебя Господь, милая Ида. Поцелуй свою новую подругу Монику, с которой я еще не знакома, но которая, если верить твоим словам, очень красива».

Елизавета весьма неравнодушна к людям с приятной внешностью и ищет их везде, где только возможно. Вот и в Цюрихе ей попадается такой человек. «Я познакомилась здесь с двенадцатилетней больной девочкой очень приятной наружности, с необыкновенно красивыми волосами, — пишет она своему юному Рудольфу[227]. — Мы беседуем с ней, и я даже целовала ее!! Можешь себе представить, какое это милое и прелестное создание». Елизавете настолько понравился Шаффхаузен, что она просит супруга приехать за ней и отвезти ее домой. По дороге императорская чета заезжает в Мюнхен, где узнает массу удивительнейших вещей о короле Баварии, женихе родной сестры Елизаветы. Управляющий делами Австрии в Баварии докладывает, что король Людвиг II ведет себя в высшей степени странно, а его постоянно возбужденное состояние неопровержимо свидетельствует о душевном расстройстве. Монарх ищет уединения, большую часть времени проводит верхом на коне в горах, преимущественно лунными ночами, а неоднократные переносы свадьбы объясняются тем, что король никак не может отказаться от своего мечтательного одиночества. Семья герцога Макса уже не знает что и думать о причудах коронованного жениха. Невеста, которая с самого начала была не в восторге от предстоящей свадьбы, откровенно побаивается его самого и его непредсказуемых выходок. Король очень редко навещает ее, да и то по большей части неожиданно и ночью. Герцогиня Людовика не может придумать ничего лучшего, как распорядиться, чтобы накануне предполагаемого ночного визита короля во всей округе зажигали огни и чтобы вся прислуга была в это время на ногах. После этого приходилось долго, иногда до самого утра, ждать, когда соизволит явиться его величество[228]. Однако стоит лишь завести с ним речь о дате свадьбы, как король немедленно замолкает. В действительности же главным препятствием для заключения этого брака служит не равнодушие к нему невесты, известной своим жизнерадостным и покладистым характером, а недостаточная готовность к нему жениха. В конце концов за дело берется герцог Макс, который в письме к королю решительно заявляет, что постоянные переносы свадьбы и связанные с этим слухи наносят непоправимый ущерб престижу его семьи и чести его дочери. Далее он в ультимативной форме предупреждает Людвига II, что если свадьба не состоится 28 ноября, то София будет считать себя свободной от обязательств, взятых ею на себя в связи с помолвкой. Через четыре дня приходит ответ от короля. «Дорогая Эльза, — обращается к невесте Людвиг II со словами, как всегда позаимствованными из оперы Вагнера, — твои родители хотят расстроить нашу помолвку. Так пусть же они знают, что я не возражаю против этого. Твой Генрих»[229]. В своем дневнике король в тот же день, 7 октября, делает следующую запись: «С Софией все кончено. Я избавился от этого наваждения. Мне нужна только свобода». А в день, на который была в последний раз назначена свадьба, он добавляет еще несколько слов: «Слава Богу, самого худшего удалось избежать».

Известие о расторжении помолвки между Софией и Людвигом II вызвало немалый резонанс в Баварии и во всей Европе. Многие уже были наслышаны о странностях баварского короля, но такого от него не ожидал никто. Больше всех от этого пострадала сама Бавария, где уже была подобрана прислуга и прочие лица, которые должны были составить ближайшее окружение будущей королевы, а также подготовлена тысяча брачных пар из малоимущих слоев, свадебную церемонию для которых намечалось оплатить из средств, составляющих приданое невесты. Народ не на шутку разочарован происшедшим и при этом питается самыми невероятными слухами вроде того, в котором говорится, что король выбросил из окна во двор мраморный бюст своей невесты в натуральную величину. Тем временем Людвиг II целыми днями пропадает в каком-нибудь замке или бродит по горам, да так, что его не могут найти ни министры, ни члены его семьи. На Елизавету сообщение о разрыве между баварским королем и ее сестрой производит удручающее впечатление, поэтому в письме к матери она не выбирает выражений для оценки поступка своего кузена: «Можешь себе представить, насколько мы с Францем Иосифом возмущены поведением короля. То, что он сделал, иначе как подлостью назвать нельзя. Не знаю, как он сможет появиться в Мюнхене после всего, что натворил. Меня утешает только то, что София отнеслась к этому на редкость спокойно, тем более что — видит Бог! — этот брак не принес бы ей счастья. Теперь я вдвойне желаю ей найти себе хорошего мужа, вот только ума не приложу, кто бы мог им стать?…»[230]

Елизавета предлагает сестре переехать в Вену, где она могла бы переждать период наибольшего обострения отношений между герцогским и королевским домами. Однако София отказывается от этого предложения, и тогда герцогиня Людовика советует ей на некоторое время уединиться и перестать выходить в свет. Елизавета и Франц Иосиф не разделяют этого мнения. «Мы считаем, — пишет императрица своей матери[231], — что Софии незачем избегать встреч с людьми, ведь стыдно должно быть не ей, а королю. Ему и его матери, вероятно, хотелось бы сейчас пореже встречаться с ней, но именно поэтому я бы на месте Софии как можно чаще ходила в театр и вообще вела бы привычный образ жизни, с тем, разумеется, исключением, что ни она, ни какой-либо другой член нашей семьи не должны появляться при дворе…» Кроме того, отныне Елизавета считает своим долгом сделать все, от нее зависящее, для того, чтобы как можно скорее подыскать мужа для Софии, уже хотя бы для того, чтобы показать королю, что семья герцога ни во что не ставит ни его самого, ни его в высшей степени странное поведение.

Тем временем перед императорской четой вновь встает вопрос о поездке в Париж. Правила приличия требуют сделать это в ответ на визит французского императора и его супруги в Зальцбург. Но поскольку Елизавета категорически отказывается от этой поездки, в прессе появляется сообщение о том, что, согласно заключению врачей, императрица находится на третьем месяце беременности. Теперь у Елизаветы имеется уважительная причина, чтобы остаться дома. В письме к императрице Евгении она выражает сожаление по этому поводу, однако матери признается, что на самом деле ей вовсе не хотелось ехать во Францию.

Император Франц Иосиф едет один и получает большое удовлетворение от этой поездки. Он многого ожидал от знакомства с Парижем и осмотра проходящей там всемирной выставки, но то, что увидел, превзошло его самые смелые ожидания, он никогда не думал, что «все здесь настолько красиво»[232]. В это же время в Париже находится Людвиг I Баварский, который, несмотря на то, что ему уже идет восемьдесят второй год, продолжает интересоваться всем на свете и прежде всего красивыми женщинами. «Императрица то и дело спрашивает о тебе, — сообщает Франц Иосиф своей супруге[233]. — Она сейчас занята в основном тем, чтобы отбиться от короля Людвига, который прибыл сюда три дня назад и с тех пор настойчиво требует, чтобы императрица поцеловала его. Ты бы видела, какой это жизнерадостный человек…» Через два дня он продолжает: «Императрица договорилась с Людвигом полететь сегодня на воздушном шаре, который ежедневно запускают с территории выставки. Это совсем не опасно, потому что воздушный шар с земли удерживают канатом, но от императора это все равно скрывают. Не вздумай и ты сделать что-либо подобное в мое отсутствие… В целом я очень доволен своим пребыванием здесь. Но я все равно очень скучаю о вас. Вы — мое единственное настоящее счастье. Я уверен, что после моего возращения ты будешь ласкова ко мне, а я буду утешать тебя и заботиться о твоем хорошем настроении»[234]. На следующий день император отправляет супруге еще одно письмо: «Представь себе, императрица в самом деле полетела с Людвигом на воздушном шаре и пришла от этого в полнейший восторг. А мне остается только удивляться тому, как много грандиозного, красивого и полезного здесь можно увидеть. Иногда мне кажется, что все это происходит во сне… Маленький Наполеон довольно сообразительный, хотя и щуплый мальчишка. Он весь усыпан веснушками и ходит в красных чулках, как кардинал. Короче говоря, наш Рудольф по всем статьям лучше его… Здесь довольно много всяких красоток, некоторые из них весьма и весьма недурны. Но я думаю только о тебе, мой ангел, так что можешь быть за меня спокойна…»[235] Елизавета рада тому, что ее мужу нравится в Париже, хотя он и жалуется иногда на усталость. «Что касается меня, то я довольна тем, что не поехала с ним, — признается она в письме к матери[236]. — Ведь мужчинам все дается проще и легче». Однако Франц Иосиф, несмотря ни на что, снова рвется домой: «Это мое последнее письмо перед отъездом. Жду не дождусь встречи с тобой, — пишет он. — Оu est on mieux qu’au sein de sa famille. Нежно обнимаю тебя, моя славная, горячо любимая женушка, и наших детей. Твой муженек».

Вернувшись из Парижа, император ищет возможность немного отдохнуть. В Вене ни о каком покое не может быть и речи, здесь он всегда завален всевозможными государственными заботами, аудиенциями, торжествами, посещениями выставок и другими подобными делами. Невольно Франц Иосиф начинает ценить по достоинству замок Геделле, коронационный подарок, который так понравился Елизавете за то, что в его окрестностях царят тишина и покой и можно вволю поездить верхом. Теперь и он видит в Геделле «пристанище, в котором можно укрыться от чересчур назойливых венцев»[237]. Отныне замок воплощает в себе душевную гармонию супругов, увеличивающую и без того их тесную сердечную близость. В эти дни Геделле особенно дорог Елизавете еще и потому, что ее беременность все больше дает о себе знать, а здесь она может как следует отдохнуть от суеты и злословия, преследующих ее в Вене. Живя в столице, она вынуждена то и дело выслушивать упреки в ее чрезмерных симпатиях к Венгрии. Больше всего придворных раздражают слухи о том, что императрица хочет родить ребенка в Венгрии, а не в Австрии. А еще им не нравится то, что императрица будто бы намерена в случае рождения мальчика назвать его именем венгерского ангела-хранителя святого Штефана. Андраши также настаивает на том, чтобы было удовлетворено желание императрицы родить ребенка на венгерской земле. И хотя венский двор обычно только радуется, когда императрица уезжает из столицы, в этот раз придворные не скрывают своего недовольства намеченным на 5 февраля отъездом Елизаветы на несколько месяцев в Венгрию. О том, насколько далеко заходит их ненависть к императрице, можно судить хотя бы по словам, которые сорвались с языка некоей аристократки, что несчастный случай в дороге был бы справедливым наказанием за все ее прегрешения[238]. 18 февраля в Вене проходит придворный бал без участия Елизаветы, во время которого многие говорят, что он смог состояться именно благодаря «отсутствию этого вредоносного элемента»[239]. Дети остались в Вене, и Елизавета, которая внимательно следит за успехами своего сына в занятиях наукой и спортом, с удовлетворением отмечает, что ее маленький Рудольф бесстрашно и даже с удовольствием ездит верхом, и на редкость спокойно относится к сообщению Латура о весьма прохладном отношении сына к урокам религии.

Чем ближе день, когда должно произойти долгожданное прибавление в императорской семье, тем больше нервничает Елизавета. Она очень тоскует по своему супругу. «Я чувствую себя хорошо, но мне без тебя очень скучно», — признается она Францу Иосифу. Император не теряет надежды на то, что у Елизаветы родится сын, но она сама уверена, что это будет дочь и даже уже придумала для нее имя. Императрица хотела бы назвать девочку Валерией[240]. Предчувствия не обманули Елизавету: 22 апреля у нее рождается дочь. Франц Иосиф так описывает ее в письме к Рудольфу: «Твоя сестричка очень славная девочка, у нее большие голубые глаза, пухлый носик, невероятно толстые щеки, крохотный ротик и такие густые темные волосы, что, кажется, их уже можно стричь. Она хорошо сложена и бодро машет во все стороны ручками и ножками»[241].

На этот раз Елизавета твердо намерена сама заниматься воспитанием дочери. Эрцгерцогиня София уже не столь влиятельна, как прежде, и не может больше отнять ребенка у императрицы.

Молодая мама не спускает глаз с дочурки, ревностно отстаивает свои права и никого не подпускает к девочке без своего личного разрешения. Вскоре за малышкой, которой императрица явно отдает предпочтение перед двумя другими, гораздо более старшими детьми, выросшими вдали от матери, при дворе закрепляется прозвище «Единственная». Не прошло и трех недель со дня появления принцессы на свет, как объединение еврейских женщин Вены уже предлагает зачислить ее своим почетным членом[242].

Императрица довольно долго восстанавливается после этих четвертых в ее жизни родов. 9 июня 1868 года, несмотря на слабость и неважное самочувствие, она переезжает из Венгрии в Ишль. Она очень расстроена из-за того, что ей пока не разрешают ездить верхом, и ее вновь охватывает плаксивость и меланхолия. В таких случаях Франц Иосиф всегда советует ей съездить в Поссенхофен, где, как он заметил, в кругу семьи к ней обычно возвращается хорошее настроение. 9 августа 1868 года императрица прибывает в Гаратсхаузен у озера Штарнбергерзее[243]. Здешним обитателям после размолвки с королем Людвигом II по поводу его не-состоявшейся женитьбы на Софии пришлось пережить немало тревожных минут. Но слишком долго так продолжаться не может, и семья герцога ищет примирения со своим монархом, что отнюдь не просто в связи с его совершенно непредсказуемым характером. И если кто-нибудь и способен достичь этой цели, то именно Елизавета, к которой король по-прежнему испытывает глубокое почтение. Собственно говоря, это и послужило в свое время главной причиной его помолвки с сестрой императрицы, ибо, как полагал баварский король, если он и сможет ужиться с какой-нибудь женщиной, то именно с сестрой красавицы-императрицы. Между тем странностей в поведении Людвига II появляется все больше. Его любимейшим занятием в дневное время становится фотографирование, а по ночам он предпочитает ездить верхом на освещенном множеством огней придворном ипподроме. Больше всего насмешила Елизавету история о том, как король однажды скакал в Инсбрук. С картами в руках он пришел на ипподром, потребовал двух коней, одного для себя, а другого для одного из своих наездников, и, пока их седлали, устроился за столом и занялся вычислением разницы между расстоянием до Инсбрука и длиной окружности своего ипподрома. Затем он взобрался на лошадь и принялся скакать по ипподрому вместе со своим бедным напарником, с восьми часов вечера до трех часов ночи, преодолев за это время, по своим расчетам, расстояние, примерно равное пути до Куфштейна. После этого он слез с коня, слегка подкрепился и опять пустился вскачь по дорожкам ипподрома. Проскакав целый день и целую ночь и в итоге преодолев расстояние, равное тому, которое он себе наметил, король, весьма довольный собой, спустился на землю и спокойно пошел домой[244].

Король давно не встречался ни с кем из семьи герцога. Впервые после долгого перерыва это произошло в мае 1868 года совершенно случайно и при довольно-таки забавных обстоятельствах. Однажды во время скачек вокруг озера Штарнбергерзее лошадь споткнулась и упала, сбросив всадника. Лошадь разбилась насмерть, король не пострадал, однако теперь ему предстояло пешком возвращаться домой. По дороге ему попалась деревенская телега, и, устроившись в слегка запачканном костюме наездника на охапке сена, король велел крестьянину отвезти его в Мюнхен. Случаю было угодно, чтобы в это время навстречу ехала семья герцога в двух роскошных экипажах. Крестьянин почтительно уступил им дорогу, и вышло так, что король, которого привыкли видеть в золоченых каретах с богатой упряжью, впервые после расторжения помолвки с Софией предстал пред очи своей бывшей невесты в столь малопривлекательном виде.

А в Мюнхене еще не утихли страсти по поводу состоявшейся 21 июня 1868 года премьеры оперы Рихарда Вагнера «Мейстерзингеры». Все возмущены тем, что король, которого обычно не дождешься в Мюнхене, ни с того ни с сего появляется на каждом представлении оперы и даже приглашает в свою ложу весьма небрежно одетого Рихарда Вагнера. Семья герцога, которая до размолвки с королем была на его стороне и в этом вопросе, впоследствии изменила свое мнение. Ведь, по правде говоря, Софии было не очень приятно слышать от своего жениха заявления о том, что для него нет никого ближе, чем Рихард Вагнер[245], а это означало, что и она, невеста, в лучшем случае занимает в его душе второе место после любимого композитора. С тех пор никто не смел упоминать фамилию Вагнер в присутствии герцогини Людовики. Теперь и она присоединяется к тем, кто считает всю эту историю с Вагнером еще одной безумной затеей короля. Тем не менее семья герцога испытывает определенное удовлетворение от встречи с Людвигом II, который 13 августа приезжает в Гаратсхаузен, чтобы навестить Елизавету. Это их первая по-настоящему серьезная встреча с осени прошлого года и первый шаг к взаимному примирению.

Приехавший тем временем император, наслышанный о невероятных выходках Людвига II, старается проводить с ним как можно больше времени, чтобы составить свое собственное представление о нем.

Познакомившись поближе с баварским королем, Франц Иосиф убеждается в справедливости распространяемых о нем слухов, и теперь вместе с супругой теряется в догадках относительно того, чем это все может закончиться.

Для Софии тем временем подыскали нового претендента на руку и сердце. Им стал принц Фердинанд Бурбон-Орлеанский, герцог Алансонский, племянник короля Луи Филиппа, отличающийся весьма приятной наружностью и способный в этой части поспорить с самим Людвигом II, прежним женихом Софии. На этот раз решено не терять времени даром и сыграть свадьбу уже в сентябре, тем более что София, благодаря свойственному ей жизнелюбию и веселому нраву, сумела преодолеть отчаяние и разочарование, вызванное неудачной помолвкой с баварским королем. Правда, перед тем как судьбе было угодно окончательно устроить личную жизнь самой младшей дочери герцога Макса, ее бывший жених еще раз напомнил о себе. Накануне свадьбы, когда в доме герцога уже собрались гости на традиционный девичник, к Софии ни с того ни с сего заявился Людвиг II, пробыл несколько минут и так же внезапно откланялся.

Елизавета, разумеется, взяла с собой на озеро Штарнбергерзее крошку Валерию. С самого рождения дочери императрица неустанно заботится о ее здоровье и благополучии. Елизавету охватывает панический страх при любом, даже самом незначительном недомогании Валерии. Однажды у нее возникает конфликт с кормилицей дочери, так как Елизавете кажется, что ее молоко испорчено. Во всяком случае, она не находит другого объяснения тому обстоятельству, что Валерия в течение двух дней страдает расстройством желудка. «Я ужасно расстроена и очень боюсь за Валерию», — признается императрица Иде Ференци[246]. Она немедленно телеграммой вызывает новую кормилицу, а в письме к Иде говорит в свое оправдание: «Можешь мне поверить, у меня сейчас нет ни одной спокойной минуты, и меня не покидает отвратительное чувство, которое обычно испытывает человек, когда самое дорогое для него существо находится в окружении неблагонадежных людей». Императрице приходится выдержать настоящий бой с прежней кормилицей, после чего ту все равно увольняют, ибо, как считает Елизавета, «с ней не совладает даже сам Господь Бог». Кормилица, в свою очередь, то же самое говорит о своей госпоже. У нее не укладывается в голове, как может императрица так сильно переживать из-за каких-то пустяков. Ей невдомек, что Валерия — это первый и единственный ребенок, который целиком принадлежит Елизавете и только ей, а это значит, что на ней лежит и вся ответственность за его благополучие.

В письмах к Иде Ференци императрица может позволить себе быть абсолютно откровенной. Она знает, что этой безгранично преданной ей девушке может доверять во всем. Например, Елизавета жалуется Иде на то, что, ссылаясь на правила этикета, ей не позволяют во время обеда оставаться наедине с господином Балашей, приглашенным из Будапешта в качестве воспитателя для Валерии. Или сообщает, что принц Лихтенштейн, которого иронически величает «Красавчик», очень понравился ее сестре Марии Неаполитанской и что та страстно желает знать, какое впечатление она сама производит на него. Или признается своей подруге в том, что уже потеряла всякую надежду избавиться от обергофмейстерши Кенигсек, и так далее и тому подобное. Кроме того, практически в каждом письме Елизавета просит Иду передать сердечный привет своим любимым лошадям. Признавшись в том, что она не в силах больше находиться в Шенбрунне, императрица передает через Иду просьбу к Андраши, которого в этих письмах называет не иначе как «наш друг», чтобы тот распорядился подготовить несколько выездов на охоту в окрестностях Геделле[247].

Франц Иосиф тем временем вернулся в Вену и вновь весело пикируется в письмах с Елизаветой. Так, например, сообщая супруге о предстоящем приезде в Поссенхофен своего генерал-адъютанта графа Бельгарде, император язвительно замечает: «Боюсь, что ты опять покраснеешь до самых кончиков ушей!» Дело в том, что Бельгарде с первых дней своей службы при императоре был явно неравнодушен к прекрасной императрице, однако встретил с ее стороны весьма прохладное отношение. Впрочем, Елизавета не остается в долгу перед мужем и в очередном письме к императору с достоинством парирует его намек: «Приехал Бельгарде. Можешь не волноваться, я с ним не кокетничаю, как, впрочем, и ни с кем другим»[248].

Пробыв почти шесть недель в Поссенхофене, Елизавета возвращается в Вену, а еще через несколько дней снова едет в Венгрию с намерением остаться там до самого Рождества. Получается, что ровно две трети года, следующего за годом урегулирования отношений с Венгрией, Елизавета, к величайшей досаде своих венских недоброжелателей, проводит на венгерской земле, главным образом, в Геделле, единственном месте, где семья императора может отдохнуть без помех. Однако и здесь при малейшем недомогании крошки Валерии императрица бьет тревогу, даже если речь идет о заболевании, вполне естественном для детей в этом возрасте. «Если бы ты только знала, — рассказывает Елизавета об одном из таких случаев в письме к матери 5 октября 1868 года[249], — сколько я пережила за последнюю неделю, тебе стало бы меня жалко. Моя Валерия приболела, а ты знаешь, что я люблю ее так же сильно, как ты Карла Теодора, и дрожу над ней, как ты над моим братцем в раннем детстве, поэтому тебе легко будет представить, что со мной творилось… Но сейчас, слава Богу, дела у нее пошли на поправку…» А между тем у принцессы просто прорезался первый зуб. Но Елизавете и этого достаточно, чтобы на радостях накупить подарков на двести гульденов и раздать их няням и воспитателям своей маленькой Валерии.

Императрица часто бросается из одной крайности в другую. То она по какому-то ничтожному поводу грустит, впадает в меланхолию и даже приходит в отчаяние, то вдруг ведет себя крайне непринужденно, радуется жизни, улыбается и шутит, а то и хохочет до слез. К примеру, она откровенно потешается над новой кормилицей маленькой Валерии, которая своим грубым мужским голосом напевает мелодии венгерских народных песен и к тому же панически боится мышей. Кстати, мышей в Геделле видимо-невидимо, и одна из них сумела пробраться даже в покои императрицы. «Вчера вечером в моей старой комнате случилась настоящая охота. Дети, женщины, лакеи и камеристка с щетками, палками и тряпками гонялись за мышью, это был настоящий стипльчез, во время которого бедняжка оказалась даже в обеденной миске Хорсгарда, насилу выбралась из нее и опять бросилась наутек. Наконец она попала в руки Вальнеру (лакею), и тот свернул ей шею…»[250]

Елизавета чувствует себя очень несчастной, когда в начале декабря наступает момент расставания с идиллией и покоем в Геделле и отъезда в Офен, где в связи с прибытием в Венгрию австрийской делегации для продолжения переговоров о развитии двусторонних отношений ее вновь ожидают бесконечные аудиенции и визиты, встречи и беседы с незнакомыми людьми, торжественные обеды и выходы в театр, а также другие не менее утомительные церемонии. Небольшим утешением для императрицы служит лишь то, что наряду с завсегдатаями придворных торжеств, в большинстве своем скучными и заурядными, она изредка имеет возможность общаться с по-настоящему интересными людьми, такими как Йокаи. «Я давно мечтала с Вами познакомиться, — говорит она ему при встрече. — С Вашими произведениями я уже хорошо знакома. Больше всего мне нравится Ваш «Золтан Карпати». Речь идет о книге, в которой Йокаи проповедует идеи национального идеализма и всеобщего примирения. Длительная беседа с писателем имеет особую значимость потому, что Йокаи один из леворадикальных депутатов парламента, стоящих в оппозиции к правительству, и редактор газеты «Хон» соответствующей политической ориентации. Он просит у императрицы разрешения передать ей свое следующее произведение, на что Елизавета отвечает ему[251]: «Я полагаю, теперь, когда утихли политические страсти, у Вас появится больше времени для занятий литературным трудом». — «Но ведь именно литературе, — говорит ей в ответ Йокаи, — я обязан возможностью и вместе с тем высокой честью разговаривать с Вашим величеством, тогда как моих занятий политической деятельностью для этого было бы явно недостаточно». — «Я не разбираюсь в политике, — с улыбкой возражает ему Елизавета, на что ее собеседник почтительно замечает: «Высшим политическим искусством является умение завоевывать сердца жителей целой страны, а этим искусством Ваше величество владеет в совершенстве». Писатель ослеплен красотой императрицы. Он замечает, что необыкновенно живые черты лица придают особую выразительность ее речам, а блеск ее глаз затмевает сияние бриллиантовых украшений. «Мы видим в Вас не королеву, — продолжает Йокаи, — не женщину, а покровительницу нашей родины». При этом писатель весьма далек от того, чтобы льстить Елизавете, а лишь наряду с собственным мнением на этот счет выражает и мнение всего венгерского народа.

При следующей встрече с писателем Елизавета спрашивает его: «Вы много написали за время, прошедшее с нашей последней встречи? Чем больше Вы пишете, тем больше мне приходится читать». — «Ни для кого не секрет, что Ваше величество неустанно заботится о развитии нашей литературы». — «Вы много работаете?» — «Я не мыслю своей жизни без работы». — «Тогда Вы просто счастливый человек». В этом нет никакого кокетства, Елизавета действительно любит произведения многих венгерских писателей, в том числе Петефи, Этвеша, Ароньи, Йокаи и т. д., причем читает она их порой с гораздо большим увлечением, чем тысячи дам, для которых венгерский язык является родным.

В это время неожиданно умирает доктор Бала-ша, который в течение всего уходящего года занимался воспитанием крошки Валерии. Елизавета просит передать искренние соболезнования вдове усопшего и пригласить госпожу Балаша приехать в Офен, как только самочувствие позволит ей поделиться своим горем с человеком, высоко ценившим душевные и моральные качества ее покойного супруга. Императрица надолго становится покровительницей для всех, кому она симпатизирует, и кто верой и правдой служит ей. В той же мере, в какой Елизавета не прощает другим оскорбления и обиды, она признательна людям за их любовь и благожелательное отношение к ней.

Тем временем императрица осуществила свою давнюю мечту, избавившись от последних ставленников эрцгерцогини Софии в своем окружении. Она уволила супругов Кенигсек-Бельгарде и назначила новым обергофмейстером барона Франца Нопча, венгра по национальности. При дворе это решение было воспринято с большим недовольством и добавило Елизавете новых врагов. Супруги Кенигсек пользовались немалым авторитетом среди придворных, к тому же всем хорошо известно, что их отставка была не совсем добровольной. Венские аристократы из числа наиболее ярых сторонников австрийского централизма весьма болезненно переживают изменения в ближайшем окружении императрицы еще и потому, что, как они полагают, супруги были принесены в жертву развитию новых отношений с Венгрией[252].

В газетах, выходящих на немецком и славянских языках, публикуются статьи[253], авторы которых сокрушаются по поводу того, что для Елизаветы не существует никаких других народов, кроме венгерского, что она постоянно говорит на языке этого народа и общается только с теми дамами, которые являются выходцами из Венгрии. Императрице припоминают и то, что даже кормилиц для маленькой Валерии она подбирает в Венгрии с таким расчетом, чтобы те напевали принцессе венгерские народные песни. Стоит ли после этого удивляться тому, что Елизавету ожидает в Вене более чем прохладный прием, когда она, проведя в уходящем году двести двадцать дней в Венгрии, в рождественский вечер прибывает в столицу. Впрочем, императрица отвечает своим недругам полной взаимностью. Через несколько дней после возвращения в Вену Елизавета отправляет матери письмо[254], в котором жалуется на свое невыносимое существование: «Моя жизнь в столице — это настоящая мука. С каждым днем я все больше тоскую по Офену, где я чувствовала себя во всех отношениях надежнее и спокойнее». Поэтому, когда в марте, после кратковременного пребывания в Аграме, Елизавета возвращается в Венгрию, она снова счастлива и довольна жизнью. Однако и в Офене она не всегда принадлежит только самой себе, особенно в отсутствие императора. Ей приходится изредка устраивать аудиенции и исполнять иные обязанности, возлагаемые на нее как на императрицу. «Я сейчас живу, — повествует она мужу[255], — как улитка в своем домике, очень напоминающем мне монастырскую келью, в которой я вроде бы чувствую себя в полной безопасности. Но по утрам, как всегда, приходит отец-настоятель сказать мне «доброе утро», и все опять возвращается на круги своя».

Однажды Елизавета предпринимает попытку пригласить к себе Деака, который ведет себя очень замкнуто и отказывается от любых приглашений. В своем послании к нему[256] императрица не скрывает, что ей известно о его нежелании наносить какие-либо визиты, но выражает надежду, что для нее он сделает исключение. 16 апреля Деак является к императрице, которая не скрывает своей радости по этому поводу и приветствует его словами: «Ваш визит — большая честь для меня». Идею пригласить Деака императрице подал Дьюла Андраши, причем сделал он это, как всегда, через Иду Ференци. Отныне между ними завязывается оживленная переписка, способствующая еще большему вовлечению Елизаветы в сферу венгерских интересов. Вслед за супругой и Франц Иосиф заметно сближается во взглядах с идеями Деака и Андраши.

Как только у императора появляется свободное время, он приезжает в Офен навестить супругу, а та ужасно страдает всякий раз, когда ему приходится возвращаться в Вену. «Мне тебя очень не хватает, мой милый Малыш, — пишет она ему после очередной разлуки, — благодаря мне ты за последние дни стал таким паинькой, что я на тебя нарадоваться не могла. Следующий раз мне опять придется начинать все сначала…»[257]. В другом письме она признается: «Ты ведь знаешь меня, мои привычки и extinction de roi. Ну а если я тебе не нравлюсь такая, какая есть, то я умываю руки»[258].

Все сходятся во мнении, что Елизавете уже пора возвращаться в Австрию, а то как бы она не забыла, что она императрица, а не только королева Венгрии. Елизавета и сама это понимает, но ей чрезвычайно трудно заставить себя покинуть эту гостеприимную страну. Больше всего ей не хочется расставаться с Идой Ференци, которая просто боготворит свою госпожу, не отходит от нее ни на шаг и называет прекрасную императрицу «наш цветочек». Елизавета весьма тронута вниманием и любовью своей ближайшей подруги, хотя придуманный ею «почетный титул» императрица повторяет не иначе как с изрядной долей самоиронии. Каждый вечер Ида сидит у постели императрицы, и та настолько привыкла к этому, что уже не может заснуть без этого «снотворного».

В июле 1869 года Елизавета арендует на полгода замок Гаратсхаузен, расположенный в Баварии и принадлежащий ее самому старшему брату Людвигу. Здесь она в очередной раз убеждается, что нигде ей не бывает так хорошо и уютно, как у себя на родине, в знакомом ей с детства окружении. Императрица, по ее собственному признанию[259], любит иногда вести праздный образ жизни. «Я так рада, — пишет она Иде Ференци[260], — что, живя в замке, могу позволить себе ничего не делать и ни о чем не думать… Сейчас я, к моему глубокому сожалению, совсем мало говорю по-венгерски. Твой «цветочек» не очень-то разговорчив и ограничивает круг своих собеседников до минимума». По поручению императрицы Ида Ференци должна рассказывать ей обо всем, что ее интересует, например, о настроении императора, о самочувствии любимых лошадей и т. д. Императрица постоянно напоминает Иде о необходимости писать как можно чаще, а не ограничиваться только ответами на письма, что, по мнению Елизаветы, в лучшем случае является дурной привычкой, а в худшем — просто невежливо. Императрица занята в основном тем, что купается в озере, ездит верхом то к одной, то к другой сестре, читает и гуляет со своей малышкой. Похоже, она вошла во вкус длительных отлучек из Вены и пользуется малейшим предлогом для очередного дальнего путешествия. Вот и сейчас, получив письмо из Рима от своей сестры Марии Неаполитанской, которая как будто помирилась с мужем и просит поддержать ее накануне предстоящего рождения первого ребенка, Елизавета просит у мужа разрешения навестить сестру. Все это происходит как раз в то тревожное время, когда светская власть папы римского из последних сил поддерживается французскими штыками и, кажется, вот-вот рухнет под натиском Итальянского королевства. Не удивительно поэтому, что к просьбе супруги император относится без энтузиазма, однако не надеется на то, что ему удастся переубедить ее.

На родной земле, в кругу семьи Елизавета действительно чувствует себя очень хорошо, однако и здесь, как признается она в письме к Иде Ференци, ее иногда охватывает «невыносимая тоска по Венгрии»[261]. В один из таких моментов в неописуемую радость императрицу приводит известие о том, что «наш друг», как они с Идой величают Андраши, с 26 по 28 июля будет в Мюнхене и, пользуясь случаем, собирается навестить ее в Гаратсхаузене. «Впрочем, можешь быть спокойна, — доверительно сообщает она Иде, — я не намерена бросаться ему на шею». 21 июля ожидается приезд эрцгерцогини Софии к герцогине Людовике. Новая воспитательница Валерии, англичанка мисс Трокмортон, еще не знакома с матерью императора и не имеет ни малейшего представления о противостоянии между ней и Елизаветой, так что королеве Марии приходится вводить ее в курс дела и, в частности, предупреждать о том, чтобы она в присутствии эрцгерцогини не заводила разговор о провенгерских настроениях своей госпожи. Что касается самой Елизаветы, то она думает преимущественно о своей поездке в Рим. «Теперь все зависит от того, согласится ли Франц Иосиф на мое очередное длительное отсутствие в Вене, — делится она своими размышлениями с Идой. — Труднее всего мне будет расстаться с моей Балериной. Впрочем, если бы это зависело от меня, то я взяла бы с собой всех моих лошадей. Передай привет моей любимице и расцелуй ее от моего имени. Но будь осторожна, а то как бы она не лягнула тебя в живот, на нее иногда что-то находит».

В один из дней Елизавету приходят навестить хозяева замка: герцог Людвиг и его морганатическая супруга баронесса Генриетта фон Валлерзее, урожденная Мендель. К обеду, устроенному в честь гостей, не были приглашены ни родственники, все еще недовольные женитьбой Людвига и поэтому старательно избегающие его, ни свита герцога. «Это был тот самый случай, — с иронией замечает императрица по этому поводу, — когда я была рада отсутствию рядом со мной моего привычного окружения. Нетрудно представить себе, какие у них были бы при этом кислые физиономии. И в самом деле, разве могла я посадить столь знатных персон за один стол с моей свояченицей?!»[262] За обедом Елизавета подружилась с девятилетней дочуркой своего брата Марией, долговязой, немного неуклюжей, но очень подвижной и жизнерадостной девочкой, с пяти лет уже умеющей ездить верхом. Последним обстоятельством Елизавета тронута до глубины души, и она принимает решение, невзирая ни на какие предрассудки родственников, приблизить к себе юную племянницу и заботиться о ней.

В характере и поведении Елизаветы причудливо сочетаются решительность и сдержанность, жизнерадостность и склонность к меланхолии. Перепады в ее настроении от глубокой задумчивости к иронии, граничащей с цинизмом, а от нее к форменному ребячеству совершенно непредсказуемы. Императрица целиком отдает себя заботе о Валерии, общаясь с которой, она сама порой впадает в детство. Однажды в Гаратсхаузен забрел бродячий циркач с дрессированным медведем на поводке. Мишка привел маленькую Валерию, но еще больше саму Елизавету в неописуемый восторг. Она заставляет его танцевать, затем бросает яблоко в озеро и с удовольствием смотрит на то, как медведь смело бросается в воду, потешно шлепает лапами по воде и плещется в озере почти как человек. Увидев плывущий по озеру пароход, медведь громко и испуганно ревет, а затем большими прыжками мчится к берегу. Он ведет себя настолько смирно, что позволяет себя гладить и кормить из рук. Елизавета готова хоть сейчас купить медведя и взять его с собой в Австрию. «Он стоит семьсот гульденов, — с плохо скрываемым намеком сообщает она в письме к мужу. В свою очередь, циркач, заметив, каким успехом пользуется его помощник у Елизаветы, приводит еще и обезьянку[263]. Кроме того, в Гаратсхаузен по желанию императрицы приезжают бродячие музыканты, на что герцогиня Людовика с иронией замечает: «Моя милая Сиси, ты все больше становишься похожа на отца с его пристрастием к бродячим артистам».

Загруженность государственными делами не позволяет Францу Иосифу съездить в Гаратсхаузен, поэтому он просит Елизавету как можно скорее переехать в Ишль. Елизавета не возражает против этого, но делает следующее замечание: «Хочется верить, что моя постоянная готовность идти тебе на уступки и приносить себя в жертву позволяет мне рассчитывать на такое же отношение ко мне с твоей стороны»[264]. Помня об интересе супруга ко всему, что связано с судьбой Людвига II, она добавляет: «О баварском короле ничего не слышно, нас он, слава Богу, не беспокоит, и вообще он постоянно переезжает с места на место»[265]. В письме к Иде Ференци императрица не скрывает, что согласие на возвращение в Австрию далось ей нелегко: «Кроме тебя и моих дорогих лошадей меня там не ждет ничего хорошего»[266]. В этих словах нетрудно разглядеть намек на ту неприязнь, которую испытывают при дворе к Елизавете из-за ее чрезмерных симпатий к Венгрии. Впрочем, эрцгерцогиня София, находящаяся уже в преклонном возрасте и с каждым днем все больше убеждающаяся в том, насколько хорошо понимают друг друга ее сын и императрица, ведет себя теперь крайне сдержанно. Она все чаще прислушивается к мнению Елизаветы, но тут уже Елизавета поступает несправедливо по отношению к своей свекрови. Если София в свое время перестаралась в своем противостоянии с Венгрией, то сейчас Елизавета бросается в другую крайность и ведет себя порой так, как будто забыла о лежащей на ней ответственности за всю империю.

Между тем, главной темой разговоров при дворе становится предстоящая поездка императора на церемонию открытия Суэцкого канала. Она намечена на 16 ноября 1869 года, и, по имеющимся сведениям, Францию на церемонии будет вместо мужа представлять императрица Евгения. Какое-то время остается открытым вопрос, должна ли Елизавета сопровождать супруга в этой поездке. Однако императрице становится не по себе от одной мысли, что в Суэце ее ожидают ненавистные ей нескончаемые торжества и протокольные мероприятия, к тому же она без всякого энтузиазма относится к неизбежной встрече с Евгенией. Ну а поскольку Франц Иосиф также считает, что, по крайней мере, один из супругов должен остаться с детьми, то он принимает решение ехать один. 26 октября он прощается с семьей, остающейся в Геделле. В один из моментов в душе Елизаветы зарождается сожаление по поводу того, что она отпускает мужа одного, она весь день думает о нем[267] и об ожидающей его интересной поездке. Она так сильно переживает за мужа, что по ее настоянию тот берет с собой домашнего доктора. По таким, казалось бы, малозначительным признакам эрцгерцогиня София может судить о том, что супруги поддерживают друг с другом отличные отношения, и она истолковывает это в пользу Елизаветы: «Да благословит ее Господь за ее добрые дела», — отмечает она в письме к кронпринцу Рудольфу[268]. Франц Иосиф также преисполнен благодарности к супруге за ее заботу и внимание, и 26 октября, в первом же письме после отъезда, он признается Елизавете, что ему пришлось оставить на родине все, чем он дорожит больше всего на свете[269].

Первую остановку по дороге в Суэц император делает в Константинополе, где наносит визит султану Абдул Азизу, которого характеризует как «гостеприимнейшего из гостеприимных хозяев, каких только можно себе представить». Каждый день он отправляет Елизавете длинные письма. Одно из них, в котором император рассказывает о посещении конюшен султана, вызывает у Елизаветы острую зависть к супругу. «На моем месте ты, наверно, первым делом пошла бы в эти конюшни», — замечает Франц Иосиф и далее описывает великолепных арабских скакунов султана, в том числе его любимого жеребца-трехлетка, на котором он, несмотря на преклонный возраст, все еще продолжает скакать, и еще почти восемьсот лошадей лучших пород. Императрица со смехом читает про малолетнего сына султана, который один владеет 150 лошадьми. По словам Франца Иосифа, этот злобный и совершенно невоспитанный мальчишка «пользуется хлыстом не столько по его прямому назначению, сколько для того, чтобы избивать адъютантов султана». При чтении писем от мужа, в которых он, в частности, сообщает, что всю дорогу ему сопутствует теплая солнечная погода, Елизавете приходят в голову мысли о поездке в теплые края, где она могла бы переждать приближающуюся зиму. Императрица тоже почти каждый день пишет супругу письма, в которых выражает надежду, что он не сомневается в ее любви и преданности, даже если ей не всегда удается выразить это достаточно убедительно в своей привычной остроумной манере[270]. В поездке императора сопровождает Андраши, который регулярно отправляет в адрес Иды Ференци письма; содержание их, разумеется, становится известно и Елизавете. Из Константинополя император в сопровождении роскошного эскорта, предоставленного султаном, направляется в Яффу, а оттуда — в поездку по святым местам. Император и Андраши любуются живописными фигурами туземцев в разноцветных бурнусах, причем граф буквально не сводит глаз с турчанок. Военный отряд, выделенный для сопровождения императора, размещается в палатках, расшитых золотом и шелком, сотни турецких солдат на одногорбых верблюдах и бедуинов на чистокровных лошадях готовы в любой момент тронуться в путь.

Наконец, весь караван начинает движение в направлении Иерусалима. У реки Иордан слуги по распоряжению императора наполняют священной водой сотни бутылок, предназначенных для отправки в Вену, где ее испокон веков используют при крещении членов императорской фамилии. Что касается Андраши, то он просто решает искупаться в реке, так как, согласно древнему поверью, всякий, кто искупался в водах реки Иордан, приобретает способность творить чудеса. «Моей родине эта способность очень даже может пригодиться», — полагает он.

Вечером, когда император принимает решение заночевать близ Иерихона, Андраши покидает палаточный лагерь и отправляется на продолжительную экскурсию в древний город, за что удостаивается язвительного замечания из уст Франца Иосифа. Елизавета, в свою очередь, сочиняет и направляет графу почтой следующее стихотворение:

Кстати, пора сказать несколько слов

о графе Андраши.

«Однажды вечером он в одиночку отправился

в Иерихон,

В палатку вернулся под утро, с мокрыми ногами.

Без кивера и гусарского мундира. Безрадостная

картина.

Его застали у окошка — какой пассаж!»[271]

В ответ Андраши направляет Иде Ференци «для сведения императрицы» сочинение, названное им «официальным опровержением»:

Все, что сорока принесла на хвосте — чистая ложь

О похождениях Андраши в Иерихоне!

В окна он не подглядывал, они закрыты жалюзи,

Придуманными для того, чтобы разжигать фантазию.

Увы, ему так и не удалось посмотреть,

Как выглядят вблизи турчанки.

А впрочем, он вполне мог бы и согрешить

И не нашел бы в этом ничего предосудительного.

Ведь он имел право поступать как

заблагорассудится,

Недаром же он получил в Иерусалиме отпущение

грехов.

Франц Иосиф присылает супруге множество памятных вещичек с земли обетованной. Среди них жестяная фляга с водой из реки Иордан, которую набрали в том месте, где Иисус Христос получил крещение от Иоанна Крестителя, а также шкатулка, изготовленная из камня, который был положен на могилу Христа, и тому подобное.

Из Яффы путешественники направляются в Суэц. По прибытии туда Францу Иосифу вручают первые письма от его супруги. Она, в частности, сообщает о том, что у нее появилась новая собака по кличке Шадов. «Я завидую султану, владеющему такими превосходными лошадьми. Однако больше всего мне хотелось бы получить в подарок хотя бы одного мавра. Если сможешь, сделай это для меня, а я в знак благодарности заранее целую тебя… Кстати, ты уже, вероятно, встретился со своей дорогой императрицей Евгенией. Я схожу с ума от ревности, когда представляю себе, как ты красуешься перед ней, а я сижу здесь и ничего не могу с этим поделать… Между прочим, я сейчас ленива как никогда, и даже сама мысль о том, чтобы сдвинуться с места, кажется мне ужасной. Однако от поездки в Константинополь я бы не отказалась…»[272]Франц Иосиф в очередном письме спешит успокоить супругу, признаваясь в том, что, на его взгляд, императрица Евгения уже отнюдь не так красива как раньше, прежде всего из-за того, что за два года, прошедших со дня их последней встречи, она значительно располнела.

По случаю открытия канала вице-король Египта устраивает грандиозный бал, на котором собираются практически все гости, прибывшие для участия в торжестве, независимо от их чинов и званий. В залах, вместивших в себя несколько тысяч человек, так тесно, что даже австрийскому императору, ведущему под руку императрицу Евгению в роскошном розовом платье и с диадемой в красивых волосах, с трудом удается протиснуться в первые ряды. Организаторы бала явно не справились с решением задачи такого масштаба. Все только и делают, что с нетерпением ждут праздничного ужина, который откладывается по неизвестным причинам. «Всеми нами, — жалуется император в письме к супруге, — владела одна-единственная мысль: скорей бы все это кончилось! Императрица и я делали все возможное для того, чтобы приблизить начало ужина, от участия в котором мы не могли отказаться, чтобы не обидеть хозяев, потративших очень много сил и времени на его подготовку, а также потому, что нам было крайне любопытно принять участие в застолье, меню к которому содержало свыше тридцати наименований блюд»[273].

Прочитав это письмо, Елизавета не испытывает ни малейшей зависти к мужу. Да, она любит путешествовать, но если за это удовольствие приходится платить участием в подобных торжествах, то тогда лучше уж оставаться дома… Между тем сообщения, приходящие из Рима, свидетельствуют, что рождения ребенка у королевы Марии Неаполитанской следует ожидать уже в декабре. В связи с этим у Елизаветы возникает идея выехать к сестре с таким расчетом, чтобы в Мирамаре[274] встретиться с императором, возвращающимся из поездки по странам Востока, и лишь затем отправиться дальше в Рим. Там в эти дни как раз открывается вселенский собор римской католической церкви, на который съехались свыше восьмисот высших церковных чинов со всех концов света. По прибытии в Рим Елизавета останавливается во дворце Фарнезе, резиденции короля Неаполя, который «буквально рассыпается в любезностях» перед гостьей, что, впрочем, не мешает сестрам большую часть времени проводить вдвоем.

8 декабря 1869 года императрица, сидя в специальной гостевой ложе, присутствует на церемонии открытия собора. Свое впечатление от этого события она выразила в следующих словах: «Целое море епископских шапок»[275]. Елизавета с изумлением следит за бесконечными религиозными обрядами, в частности, за тем, во время которого все присутствующие епископы по очереди подходят к папе и целуют ему руку в знак своей покорности и преданности главе католической церкви. Церемония продолжается почти семь часов, из которых императрица едва выдерживает один. На следующий день она приходит на аудиенцию к папе. Его святейшество произносит на итальянском языке длинную и весьма дружественную, но малопонятную для Елизаветы речь. Больше всего императрице запомнилась «коленопреклоненная суета» высокопоставленных гостей папы, которую она находит «весьма забавной»[276]. 12 декабря папа Пий IX наносит ответный визит императрице в резиденции короля Неаполя. «Прибытие папы, — сообщает Елизавета мужу[277], — вновь было обставлено вереницей утомительных церемоний. Встречать папу вышли все обитатели дворца, смиренно ожидавшие его, стоя на коленях у самого входа… Беседа происходила на итальянском языке, поэтому я могла позволить себе особенно не прислушиваться. Церемония проводов папы в точности повторяла церемонию его встречи. Прощаясь, папа надел свою алую тиару и отороченную мехом куницы алую мантию, и в этот момент он мне удивительно напоминал императрицу Каролину Августу…»

Елизавета старательно избегает встреч с представителями местной знати, с дипломатическим корпусом, а также любых других приемов под предлогом соблюдения строжайшего инкогнито. Вместо этого она в сопровождении барона Висконти, исполняющего обязанности гида, тщательно осматривает достопримечательности Рима. 24 декабря, в день рождения Елизаветы и празднования Рождества Христова, в семье короля Неаполя происходит долгожданное событие: королева Мария производит на свет дочку. Елизавета проявляет трогательную заботу о своей сестре, не отходит от нее ни днем ни ночью. При этом ей в легкой одежде приходится довольно много времени проводить в больших и плохо отапливаемых комнатах дворца, в результате чего у нее начинается кашель, который она пытается вылечить молоком ослицы. Через несколько дней, когда от кашля не осталось и следа, императрица получает от римской знати приглашение принять участие в большой охоте, организуемой в окрестностях Рима. Сопровождающие Елизавету итальянские князья Дориа, Одескальчи, Пиано, а также другие представители не менее знатных родов восхищаются императрицей как очаровательной женщиной и очень искусной наездницей. В свою очередь, Елизавета также очень довольна этим выездом на охоту, хотя и считает, что условия для верховой езды здесь хуже, чем в Австрии.

К концу пребывания Елизаветы в Италии выясняется, что все опасения Франца Иосифа, связанные с неспокойной обстановкой в итальянских провинциях империи, оказались необоснованными, все обошлось без происшествий. Из Рима императрица направляется сразу в Офен, что становится еще одним поводом для недовольства при венском дворе. Незадолго до этого здесь уже были возмущены решением Елизаветы увеличить жалование Иды Ференцы с одной тысячи восьмисот до трех тысяч гульденов и дополнительно выплачивать ей деньги на пользование экипажем. Дело прежде всего в том, что придворные видят в ней орудие воздействия на императрицу со стороны графа Андраши. Ее дочь Валерия уже получает такое воспитание, под влиянием которого она постепенно становится похожа на маленькую «венгерскую принцессу». Елизавета замечает, что в свои два годика это крохотное существо говорит по-венгерски лучше, чем по-немецки[278], и почти все понимает.

В июне императрица возвращается в Ишль. Здесь она ведет спокойный деревенский образ жизни, изредка нарушаемый такими безобидными развлечениями, как представление с участием дрессированных собак и лошадей и т. п. Неожиданно приходит известие о резком обострении отношений между Пруссией и Францией, из-за чего Францу Иосифу приходится отложить свою поездку в Ишль. «Только бы не было новой войны, — пишет супругу встревоженная императрица, — это стало бы большим несчастьем для всех нас». Однако Франц Иосиф объясняет супруге, что на самом деле все обстоит не так плохо, как ей кажется. По его мнению, было бы хорошо, если бы Франция проучила высокомерных пруссаков. Император также считает, что сейчас настал самый благоприятный момент для этого. В конце концов ему удается переубедить Елизавету, которая вслед за венским двором, с 1866 года враждебно настроенным по отношению к Пруссии, лелеет надежду на победу французов в начинающейся войне. Правда, теперь ей приходится отказаться от поездки к родным в Баварию — в сложившейся обстановке об этом не может быть и речи. Но и оставаться в Ишле она не хочет ни под каким видом, потому что в этом случае ей пришлось бы провести все лето в обществе свекрови, что для нее совершенно неприемлемо[279]. К тому же в это неспокойное время она не хотела бы находиться вдали от железных дорог, а значит и от всех приятных и неприятных новостей. Поэтому она останавливает свой выбор на местечке Нойберг, расположенном в пяти часах езды от местонахождения императора. Так же, как и ее мать, Елизавета озабочена судьбой своих братьев Людвига и Карла Теодора, отправившихся на войну, и невольно ломает голову над тем, не стали ли ее братья убежденными сторонниками Пруссии. Сообщение о битве при Саарбрюккене истолковывается Францем Иосифом как большая победа Наполеона, и он спешит поделиться радостью с супругой. Получив телеграмму от мужа, Елизавета с удовлетворением отмечает: «Похоже, что французы, по крайней мере, удачно начали эту войну. Кстати, эта битва действительно так важна для исхода войны? Хотелось бы знать, что думают об этом сами пруссаки»[280]. В течение нескольких следующих дней император продолжает получать и передавать супруге сообщения, свидетельствующие об успехах французов, и в нем крепнет надежда на то, что Франция выстоит в войне с Пруссией.

«Если дело пойдет так и дальше, — пишет ему в ответ Елизавета, — то пруссакам вскоре придется отступить до самого Берлина. Мне давно не терпится услышать твое мнение о происходящем непосредственно из твоих уст. Умоляю тебя, приезжай поскорее»[281]. Однако через некоторое время события в войне принимают иной оборот: Вейсенбург, Вёрт, Шпихерн, Марс ла Тур — все это названия населенных пунктов, в сражениях при которых Пруссия одерживает убедительные победы. При венском дворе царит глубокое разочарование, ведь здесь уже всерьез подумывали о том, чтобы при благоприятном стечении обстоятельств вступить в войну на стороне Наполеона. А теперь, когда одно за другим приходят сообщения об успехах Пруссии в войне, придворные не на шутку испуганы тем, что после победы над Францией пруссаки могут вновь повернуть штыки против Австрии и на сей раз разгромить ее окончательно. «Но мы ведь еще продержимся хотя бы несколько лет, пока до нас дойдет очередь, не так ли?» — спрашивает мужа встревоженная Елизавета[282]. Больше всех потрясена эрцгерцогиня София, которая на склоне лет получает еще одно доказательство того, что всем ее честолюбивым планам объединения Германии под эгидой Австрии не суждено осуществиться. Положение усугубляется также предстоящим аннулированием конкордата, в подписании которого была и ее большая заслуга. Находясь в подавленном настроении, она жалуется юному кронпринцу на тяжесть обрушившихся на страну бед и, в частности, замечает: «Я очень рада тому, что на этот раз Бавария сумела отличиться, однако я не могу не выразить искреннего сожаления по поводу того, что близкие к нам по происхождению баварцы не поступили точно так же еще в шестьдесят шестом году, ибо тогда им не пришлось бы отчаянно бороться и проливать кровь за свою независимость и самостоятельность»[283]. Вскоре события приобретают еще более трагический оборот. 1 сентября капитулирует Седан, Наполеон попадает в плен, 4 сентября в Париже провозглашается республика, и императрице Евгении приходится, сломя голову, бежать из Франции. Франц Иосиф до глубины души потрясен разразившейся катастрофой и называет «совершенно незаслуженным военное счастье короля Пруссии с его высокомерием, жадностью и мнимым величием»[284]. В ответном письме супругу Елизавета подчеркивает: «Сообщение о провозглашении Франции республикой не явилось для меня неожиданностью, скорее наоборот, я удивляюсь тому, что это не случилось раньше. Надеюсь, что в следующем письме ты сообщишь мне подробности бегства императрицы Евгении, меня они очень интересуют…»[285]

Ужасная война и ее трагические последствия глубоко волнуют эрцгерцогиню Софию и она искренне сочувствует Луи Наполеону и его супруге[286]. Воспоминания о событиях войны 1866 года настолько живы в памяти матери императора, что она совсем забывает о том, какой вред в 1859 году Наполеон причинил Австрии, а также о его роли в драматической истории гибели ее сына, императора Мексики. По-видимому, все дело в том, что поражение в битве при Кениггреце, наряду со многими другими последствиями, подорвало ее влияние на императора и на министров австрийского правительства, а с этим она, будучи очень честолюбивой женщиной, не может смириться даже в преклонном возрасте.

Происходящие события неожиданным образом отразились и на судьбе баварских родственников Елизаветы. 20 сентября происходит вторжение армии объединенного Итальянского королевства в Рим. В результате король и королева Неаполя, которые, находясь в Риме, плели нити заговора против Италии, вынуждены спасаться бегством. Отныне им приходится скитаться по разным странам в надежде на то, что когда-нибудь они смогут вернуться на трон в Неаполе. Итак, исход войны предрешен, и императрица полагает, что вскоре должен наступить мир. В глубине души она даже немного гордится успехами Пруссии в войне с Францией, главным образом потому, что в ней отлично зарекомендовали себя ее земляки баварцы. Во всяком случае теперь можно с полной уверенностью сказать, что в противостоянии между Пруссией и Францией Австрия больше не примет никакого участия. У Елизаветы появляется надежда на то, что вскоре она сможет вместе с детьми спокойно отправиться в Меран[287].

Поездка императрицы через Зальцбург, Куфштейн и Инсбрук, в котором Елизавета еще ни разу не была, напоминает триумфальное шествие. На протяжении всего пути по вечерам на вершинах холмов горят костры. Во время роскошного приема, ожидающего Елизавету на вокзале в Инсбруке, императрица замечает большую собаку[288] и тут же отдает все свое внимание человеку, который ведет ее на поводке. Она делает многозначительный жест в его сторону, и уже на следующий день собака принадлежит ей. В Меране Елизавета останавливается на вилле Трауттмансдорф, все стены которой увешаны старинным оружием и портретами предков знаменитого дворянского рода. Как утверждает четырнадцатилетняя Гизела в письме к своему брату Рудольфу[289], в этом доме можно было бы запросто играть в привидения.

Вскоре в Меран приезжают король и королева Неаполя, а вслед за ними и супруги Алансон. Императрица очень внимательно относится к своим сестрам, особенно к Марии, с которой ее сближает не только поразительное внешнее сходство, но и совпадение многих черт характера и даже политических взглядов. Нежный и немного задумчивый взгляд миндалевидных глаз Марии оказывает чарующее воздействие на окружающих, в том числе и на саму Елизавету, известную своим неравнодушным отношением к красоте в любых ее проявлениях. Между тем создается впечатление, что сестры императрицы в свою очередь стараются быть похожими на нее, подражают ей во всем: в походке, в манерах, в одежде и даже в некоторых привычках. Это относится и к герцогине Алансонской, несмотря на то, что Елизавета значительно выше ее ростом и более стройна. В своем стремлении быть похожей на старшую сестру королева Неаполя зашла настолько далеко, что даже приобрела себе собаку такой же породы и роста, как у Елизаветы, и надела на нее такой же ошейник. Король Неаполя, глядя на это, лишь снисходительно улыбается, потому что его волнуют совсем другие проблемы. После бегства из Рима им владеет чувство покорности судьбе, которая за последние годы нанесла ему несколько весьма чувствительных ударов. И теперь он полагает, что ему больше не стоит рассчитывать на возвращение королевского трона. Что касается Елизаветы, то она в отсутствие своих лошадей совершает пешие прогулки продолжительностью до 4–5 часов, при этом обычно шагает так быстро, что несчастные придворные дамы едва поспевают за ней.

Победоносный для прусского короля исход войны с Францией влечет за собой множество различных последствий, одно из которых — кардинальное изменение политики Австрии по отношению к Пруссии. Отныне не приходится и мечтать о реванше за поражение в войне 1866 года. Убедительным доказательством того, что Франц Иосиф и его министр иностранных дел смирились с новым положением дел, служит визит в Вену императора Вильгельма 11 августа 1871. Кронпринц Рудольф, также находящийся в Ишле, начинает постепенно приобщаться к делам взрослых членов семьи. Правда, пока его больше всего интересуют естественные науки, и он искренне сочувствует тем, кто относится к этому равнодушно. Ему особенно нравится наблюдать за животными и их повадками. Но, в отличие от матери, которая любит их до самозабвения, постоянно общается с ними и никогда не причиняет им вреда, Рудольф в свои двенадцать лет только и делает, что стреляет по всему, что двигается по земле и летает по небу. Его воспитатели не препятствуют ему в этом, так как полагают, что сын такого заядлого охотника как император Франц Иосиф просто обязан с ранних лет всерьез заниматься охотой. Вместе с тем очевидно, что увлечение «стрельбой по живым мишеням» в столь юном возрасте не может не сказаться отрицательно на формировании душевных качеств кронпринца. Сохранились рисунки, сделанные его рукой, на которых Рудольф изображает самого себя стреляющим в птицу на дереве, в зайцев или куропаток, причем на каждом рисунке имеется большое красное пятно, обозначающее кровь подстреленного животного. Елизавета тоже не может ничего с этим поделать, так как ее уже давно фактически отстранили от воспитания сына. В середине марта она возвращается из Мерана и через пять дней едет в Офен, где на вокзале ее встречают жена эрцгерцога Иосифа эрцгерцогиня Клотильда и некая графиня Мария Фестетикс. «Кто эта дама?» — спрашивает императрица. Эрцгерцогиня сообщает ей, что это новая придворная дама, которую рекомендовали Деак и Андраши. Они характеризуют графиню, как на редкость умную и благонамеренную женщину, воплощающую в себе лучшие черты венгерской аристократки. По их словам, им хотелось бы иметь при дворе такого надежного друга и пламенного патриота Венгрии.

Графиня Фестетикс очарована обликом императрицы. «Она так прекрасна, — записывает графиня в своем дневнике, — как только может быть прекрасна женщина. Царственное величие сочетается в ней с милой женственностью. А голос — такой нежный и проникновенный! И глаза поистине неземной красоты![290]» Императрица долго и очень доброжелательно беседует с Марией Фестетикс, в основном о друзьях графини Деаке и Андраши, одновременно и ее друзьях. 19 марта эрцгерцогиня устраивает большой званый обед, на котором Елизавета появляется в лиловом платье с вырезом, с ниспадающими до самой талии роскошными волосами. Графине порой кажется, что императрица чем-то напоминает лилию и выглядит временами то как юная дева, то как зрелая женщина. Однажды в разговоре со своим племянником графом Густавом Бельгарде, генерал-адъютантом императора, одним из единомышленников эрцгерцогини Софии, она вдруг слышит нелестные слова об императрице. Она обращается к нему с просьбой больше никогда в ее присутствии не говорить ничего подобного, но граф лишь высокомерно смеется. Этот крайне неприятный эпизод оставляет в ее душе горький осадок, отныне постоянно напоминающий ей, даме, получившей хорошее, но провинциальное воспитание, о жестоких нравах, царящих при дворе его императорского величества. Графиня, лишь недавно попавшая в удушливую атмосферу придворной жизни, в свои тридцать три года еще способна непредвзято судить о том, свидетельницей чего она становится. «Здесь достаточно много людей веселого нрава, — отмечает она в своем дневнике[291], — таких как Андраши, Этвеш и прежде всего мой милый старик Деак. Есть вполне добропорядочные личности и просто любезные собеседники, светские щеголи, болтуны и скучающие бездельники, красивые и просто симпатичные женщины, дамы, достойные всяческого уважения, и заурядные сплетницы, друзья и подруги, кузены и кузины, а также прочие родственники всех мастей. И вся эта мешанина гордо именуется «большим светом». После двух встреч с Марией Фестетикс в Будапеште Елизавета проникается большим уважением к нестандартно мыслящей графине, в чем признается Дьюле Андраши. А когда в июле княгиня Хелене Таксис выходит замуж, Елизавета предлагает графине занять ее место. Мария Фестетикс колеблется, и тогда 4 июля 1871 года к ней приходит Андраши, который настаивает на ее согласии: «Отбросьте все сомнения и примите предложение императрицы. Это ваш долг перед родиной, во имя которой вы обязаны принести себя в жертву. Господь наделил вас мудростью и благоразумием, поэтому вы не можете не понять, что императрице крайне необходимы преданные люди в ее окружении». Однако графиня все еще находится во власти сомнений. «А вы уверены, что она этого заслуживает?» — неожиданно спрашивает Мария Фестетикс у Андраши, который от изумления не сразу находит нужные слова для ответа, а лицо его собеседницы при этом покрывается легким румянцем. «Ну как вам такое могло прийти в голову?» — наконец произносит Андраши в слегка укоризненном тоне. Чуть помедлив, графиня откровенно рассказывает ему все, что она слышала об императрице при дворе и, в частности, из уст графа Бельгарде. Выслушав ее, Андраши предпринимает еще одну попытку переубедить Марию Фестетикс[292]: «Вы ведь считаете меня своим другом, не так ли? Тогда должны внять моему совету и дать согласие на предложение Елизаветы. Это очень умная, благонамеренная и честная женщина. Ее недруги не могут простить ей любви к нашей родине, а это означает, что, служа императрице, вы одновременно будете служить и своему народу. Соглашайтесь, умоляю вас. Кстати, Деак придерживается точно такого же мнения. Кроме того, от таких предложений просто не принято отказываться». Против этих аргументов графине нечего возразить, и вскоре она принимает предложение Елизаветы.

В октябре 1871 года Елизавета вместе с Валерией отправляются в Меран, однако кронпринца Рудольфа снова не отпускают с матерью. Вместо своей придворной дамы Лили Ханьяди, вышедшей замуж, императрица берет с собой графиню Людвигу Шаффгоч, женщину приятной наружности, хотя и очень маленького роста. «Самое привлекательное в ее облике, — полагает Елизавета[293], — глаза и маленькие черные усики». Новой придворной даме очень скоро приходится испытать на себе пристрастие ее госпожи к «небольшим прогулкам», как называет императрица свои многочасовые изнурительные походы. С одной из таких «прогулок» Мария Фестетикс возвращается еле живая и потом долго не может прийти в себя. Она с иронией относится к явно преувеличенной озабоченности Елизаветы здоровьем маленькой Валерии. И в самом деле, императрица в этом явно перегибает палку. Малейшее недомогание дочери, например, кровотечение из носа, приводит ее в полное отчаяние. Услышав о каком-нибудь появившемся в округе заболевании, Елизавета буквально трепещет от страха, что Валерия тоже может заразиться. Так было и в том случае, когда в конце ноября, накануне приезда в Меран императора Франца Иосифа, в Вене зарегистрировали несколько случаев заболевания скарлатиной. Елизавета опасается, что кто-нибудь из ближайшего окружения супруга может занести инфекцию в ее дом. «У нас здесь довольно тесно, — делится она опасениями с Францем Иосифом[294], — так что ты без труда можешь себе представить, что произойдет, если кто-то из нас заразится этой болезнью… Мне очень нелегко писать об этом, но я уверена, что было бы отнюдь не лишней предосторожностью, если бы ты отложил свой приезд к нам…» Итак, император остается дома и в очередном письме спрашивает у Елизаветы, какой подарок хотела бы она получить ко дню своих именин. Этот день в семье императора всегда отмечают не менее торжественно, чем день рождения императрицы, прежде всего потому, что последний совпадает с празднованием Рождества. На свой вопрос Франц Иосиф получает совершенно неожиданный ответ: «Ты спрашиваешь, какой подарок доставил бы мне радость ко дню именин. Пожалуй, это мог бы быть либо детеныш королевского тигра (в берлинском зоопарке их целых три), либо медальон. Но больше всего мне хочется, чтобы ты исполнил мою давнюю мечту об открытии в Вене еще одной психиатрической больницы. Тебе решать, какое из трех моих желаний ты можешь выполнить…»[295] И это вовсе не шутка, совсем наоборот, Елизавета давно и всерьез интересуется всем, что касается несчастных умалишенных. В Вене уход за ними поставлен из рук вон плохо, поэтому императрица уже не раз пыталась сделать что-нибудь, чтобы облегчить их участь. Для этого нужно много денег, и супруга императора использует любую возможность, чтобы напомнить Францу Иосифу о своем желании, пусть даже и таким оригинальным образом.

Тем временем в отсутствие Елизаветы исполняется еще одно ее заветное желание. 9 ноября новым министром иностранных дел вместо Бейста становится Дьюла Андраши. Решение императора выглядит вполне логичным на фоне итогов войны 1870/71 годов. Совершенно очевидно, что за этим стоит отказ от любых попыток взять реванш у Пруссии за поражение при Кениггреце и желание добиться примирения с новой Германией, что особенно необходимо еще и в силу напряженных отношений между Австрией и Россией. Елизавета одна из первых поздравляет Андраши с новым назначением. Аккредитованные в Вене дипломаты, например, прусский посланник Вертер, характеризуют Андраши как умного и энергичного человека, однако считают, что как государственный деятель он дилетант, прежде всего из-за своей неспособности смотреть на политические проблемы шире, чем того требуют интересы его родной Венгрии[296]. Кроме того, данное назначение единодушно расценивается как недружелюбный шаг в отношении России: ей вряд ли хочется видеть на посту главы внешнеполитического ведомства Австрии одного из вождей венгерского восстания 1848 года, к подавлению которого причастна и Российская империя. Если Елизавета воспринимает это событие как свой личный триумф, большая часть венского двора испытывает более чем противоречивые чувства. Многие расценивают назначение Андраши как очередной шаг на пути усиления венгерского влияния в империи и за ее пределами, а всю вину за это, естественно, возлагают на Елизавету. Они убеждены, что императрица уже не ограничивается тем, чтобы вводить в свое ближайшее окружение как можно больше венгерских аристократов, но и употребляет все свое влияние на супруга, чтобы добиться назначения выходцев из Венгрии, в том числе и с таким прошлым, как у Андраши, теперь уже на высшие государственные должности.

В самом деле, кроме графини Шаффгоч и недавно назначенной обергофмейстерши графини Марии фон Гес, вдовы графа фон Гес, урожденной графини Вельзерсгеймб, весьма любезной, неглупой, тактичной и добропорядочной дамы, в ближайшем окружении императрицы не осталось ни одной женщины австрийской национальности. Более того, в дополнение к венгерскому барону Нопча и Иде Ференци императрица вводит в узкий круг особо доверенных лиц еще и графиню Марию Фестетикс, которая 21 декабря приступает к исполнению своих обязанностей. Императрица встречает ее в своей комнате, одетая в синее платье, с огромным догом, сидящим у ее ног. Первыми словами Елизаветы, обращенными к графине, были следующие: «Ну что ж, я надеюсь, что мы найдем с вами общий язык». В разговоре с Марией императрица много шутит, затрагивает самые разные темы и, как бы между прочим, замечает: «Андраши очень хорошо отзывался о вас, особенно о вашей честности и откровенности. Хочется верить, что и у меня сложится такое же впечатление. Говорите мне откровенно все, что сочтете нужным. За ответами на любые вопросы обращайтесь тоже только ко мне. Не верьте никому из тех, кто думает обо мне плохо, а таких здесь предостаточно. Не спешите обзаводиться подругами. Впрочем, на Иду Ференци вы можете уже сейчас положиться во всем. Она не придворная дама, да я и не хочу, чтобы она слишком близко общалась с этими не в меру любопытными субъектами. Что касается вас, то со слов Андраши я знаю о вашем твердом характере. 27 декабря я уезжаю. Вы поедете со мной»[297]. Императрице нельзя отказать в ясности и четкости суждений. В них есть все: печаль и радость, юмор и абсолютная серьезность. На Марию Фестетикс речь Елизаветы производит неизгладимое впечатление. Она теряется в догадках относительно того, что ждет ее на службе у этой очаровательной женщины и величавой императрицы…

Глава IX

БЛИЖАЙШЕЕ ОКРУЖЕНИЕ ИМПЕРАТРИЦЫ

1872–1875

В лице графини Фестетикс Елизавета приобрела не только еще одну придворную даму, но и чрезвычайно умную соратницу, которая, оказавшись зимой 1872 года в Меране вместе с императрицей и ее дочерью Валерией, начинает присматриваться к характеру и привычкам своей госпожи. В первый же день после приезда ее рано утром зовут в покои императрицы в тот момент, когда там уже находится личная парикмахерша Елизаветы госпожа Фейфалик (в девичестве Ангерер). Она недавно вышла замуж, и чтобы не расставаться с ней, Елизавета назначила ее мужа одним из своих секретарей. Это очень простая женщина, дочь акушерки, но, проработав длительное время в театральной гримерной, она настолько овладела мастерством стрижки и укладки волос, что императрица больше не может обходиться без нее. В самом деле, только такой искусный мастер, как госпожа Фейфалик, может справиться с роскошными, густыми и длинными, волосами императрицы. Когда Елизавета распускает их, кажется, что они излучают золотистый свет. Императрица очень бережно относится к этому богатству, дарованному ей природой, и не на шутку расстраивается из-за каждого выпавшего волоска. Госпожа Фейфалик, лучше других знающая об этой ее слабости, придумала нехитрую уловку, позволяющую избавить Елизавету от излишних переживаний: все волосы, остающиеся во время утреннего туалета между зубцами расчески, она незаметно прячет под фартуком, изнутри намазанным клеем, и лишь затем показывает чистую расческу императрице. Нетрудно представить себе, что процедура мытья этой копны волос занимает особое место в повседневном распорядке императрицы и обычно растягивается почти на целый день. На новую придворную даму парикмахерша смотрит с привычным недоверием, за которым стоит естественная неприязнь человека, происходящего из низкого сословия, ко всем, кто стоит значительно выше него в общественной иерархии. В данном случае к этому добавляется и то, что сознание незаменимости позволяет госпоже Фейфалик демонстрировать свое достоинство и независимость аристократам из ближайшего окружения Елизаветы.

В свою очередь, графиню Фестетикс первое время не покидает чувство, что остальные придворные дамы смотрят на нее как на очередного «проводника венгерского влияния» на императрицу и шпионку Андраши; это, естественно, не способствует установлению между ними нормальных отношений. Правда, с бароном Нопча и с Идой Ференци графиню сближает общность происхождения и пламенная любовь к их родине. Однако до по-настоящему близких отношений между ними дело так и не доходит. Более того, между двумя дамами, которых приблизила к себе императрица, возникает определенная ревность и своего рода соперничество в борьбе за ее благосклонность их госпожи, причем в поведении добродушной и бесхитростной Иды Ференци это проявляется иначе, чем в поступках более рассудительной и ироничной графини Фестетикс. К тому нее кое-кому хотелось бы вбить клин между ними, в результате чего обе дамы начинают получать анонимные письма клеветнического характера. И хотя эти письма, вероятнее всего, сразу же оказываются в корзине для мусора, в душе их адресатов они все же оставляют горький осадок.

После возвращения императрицы в Вену у Марии Фестетикс появляется возможность ближе познакомиться с характером отношений между членами императорской фамилии. Один такой случай представился ей 21 января 1872 года, когда эрцгерцогиня София изъявила желание во время очередного званого обеда, устраиваемого ею каждую пятницу, познакомиться с новыми придворными дамами. Благородный облик эрцгерцогини, исполненный величия и достоинства, производит сильное впечатление на новеньких. Впрочем, графине Фестетикс сразу же пришлось испытать на себе своенравный характер матери императора. Знакомясь с ней, эрцгерцогиня ограничивается кивком головы, тогда как с австрийской графиней Шаффгоч София беседует долго и подчеркнуто любезно. Что касается эрцгерцога Людвига Виктора, так тот и вовсе отказывается от знакомства с венгерской графиней. После обеда императрица спрашивает у Марии: «Вы, вероятно, чувствуете себя оскорбленной?» — «Нет, скорее рассерженной, Ваше величество». Выслушав ее ответ, Елизавета продолжает: «Вам придется к этому привыкнуть. Каждый, кто поддерживает меня, неизбежно подвергается преследованиям со стороны моих недоброжелателей. Меня даже удивляет, что эрцгерцог не принялся сразу воспитывать вас, как он любит это делать со всеми, кроме самого себя»[298]. Совсем по-другому отнесся к графине Фестетикс эрцгерцог Вильгельм. Не скрывая своей симпатии к ней, он дает ей следующий совет: «Не обращайте внимания на сплетни, сохраняйте верность императрице, и вы не пожалеете об этом»[299].

Дух противостояния между Австрией и Венгрией, зародившийся еще во времена всемогущего Грюнне, по-прежнему дает себя знать в настроениях генерал-адъютантов императора. Один из них, граф Бельгарде, отличающийся острым умом и незаурядной внешностью, крайне враждебно настроен по отношению к Венгрии. В свойственной ему ироничной манере, позволяющей ему одним или несколькими умело подобранными словами высмеять любого человека, он исподволь влияет в нужном ему направлении на Франца Иосифа. На его нередкие язвительные замечания в адрес Андраши император обычно не возражает, а лишь снисходительно улыбается. Но естественным следствием этого является определенная напряженность в отношениях между Францем Иосифом и его провенгерски настроенной супругой.

Между тем вскоре выяснилось, что воспитательница Валерии англичанка мисс Трокмортон страдает известной склонностью к болтливости. И проявилась она, можно сказать, в самый неподходящий момент. 23 января из Мерана, где осталась маленькая Валерия, приходит телеграмма, в которой сообщается о легком недомогании принцессы. Елизавета, как всегда, до крайности встревожена, и, едва дождавшись окончания ближайших придворных балов, императорская чета отправляется в Меран. Пользуясь случаем, мисс Трокмортон начинает шпионить за их величествами и распространять о них всякие небылицы, вроде той, что супруги будто бы крупно поссорились друг с другом, и Елизавета теперь не пускает императора в свою комнату. Узнав об этом, графиня Фестетикс устраивает сплетнице форменный разнос. С каждым днем она все лучше узнает сильные и слабые стороны императрицы. После отъезда императора Мария Фестетикс сопровождает Елизавету в ее длительных пеших прогулках и приходит к выводу, что императрица решительная, весьма расчетливая, иногда совершенно непредсказуемая женщина. Но больше всего ей бросается в глаза определенная недоверчивость и замкнутость ее госпожи. Графиня замечает, что необходимость общаться с множеством разных людей тяготит Елизавету, заставляет ее то и дело искать уединения или, в лучшем случае, проводить время в узком кругу доверенных лиц. «Вас не удивляет, — неожиданно спросила ее однажды императрица, — что я живу как отшельница?» — «Конечно удивляет, Ваше величество, ведь вы еще так молоды». — «Пожалуй, вы правы, но мне больше ничего не оставалось, как выбрать для себя такую жизнь. В так называемом «большом свете» мне никогда не было покоя, меня всегда преследовали, обижали и даже оскорбляли. Бог свидетель: мои недруги достаточно поиздевались надо мной. А между тем, я никогда никому не желала и не причиняла зла. И тогда я решила, что лучше иметь дело только с теми, кому я могу доверять как самой себе, и общаться лишь с теми, кто меня по-настоящему понимает, уважает и жалеет. Вот почему я, по большей части, сторонюсь людей и почти всю свою любовь отдаю моим лошадям, собакам и другим творениям природы, не способным совершить подлость или предательство. Быть одинокой — нелегкая доля, но человек ко всему привыкает, вот и я теперь нахожу даже кое-какие положительные стороны в моем отшельничестве. Можете мне поверить, природа благодарнее людей»[300].

Через несколько дней императрица вместе с графиней отправляются на прогулку к так называемому «логову отшельника», одному из живописнейших и романтичных уголков в окрестностях Мерана. И тут императрица задает своей спутнице очередной неожиданный вопрос: «Вам хотелось бы стать отшельницей?» — «О, нет!» — «Но ведь человеку так нужны тишина и покой, которые можно обрести только вдали от других людей. Только наедине с самим собой можно без помех мечтать и размышлять о чем угодно». Елизавета откровенно рассказывает графине о случаях, происходивших с ней в ранней молодости. В ее манере рассказывать есть все: тоска и радость, восторг и самоирония. Просто удивительно, насколько она другая, непохожая на остальных людей. Обычно, когда человеку весело, смеются прежде всего его губы. Что касается Елизаветы, то у нее сначала смеются глаза, а лишь затем растягиваются в улыбке губы. Ее глаза излучают свет, глубоко проникающий в души тех, на кого она смотрит. Душа самой Елизаветы пронизана симпатиями и антипатиями, она или любит, или ненавидит, третьего не дано. Императрица никогда не бывает банальной, ее созерцательная натура сквозит во всех ее рассуждениях и поступках. «Жаль только, — замечает Мария Фестетикс, — что она почти все время проводит в глубоких размышлениях о жизни и в то же время обречена на бездействие. У нее есть ярко выраженная склонность к духовному творчеству, отягощенная инерцией мышления, а ее свободолюбие не признает никаких ограничений. В узком кругу своих единомышленников и почитателей она ведет себя свободно и раскованно, но стоит оказаться рядом с ней кому-нибудь из тех, кто ей несимпатичен, как она сразу же замолкает и уходит в себя»[301].

Пробыв неделю в Меране, Елизавета отправляется в Офен. Население Будапешта, высыпавшее на улицы города, устраивает ей восторженный прием. Это поистине всенародное ликование императрица заслужила своей самоотверженной борьбой за свободу и независимость Венгрии. В замке ее ожидает сюрприз. Елизавета узнает, что ее дочь Гизела, которой не исполнилось еще и шестнадцати лет, помолвлена с принцем Леопольдом Баварским, вторым сыном будущего принца-регента Луитпольда. Будущие супруги уже состоят в довольно близком родстве друг с другом, прежде всего по линии матери жениха, австрийской эрцгерцогини. Но с этим приходится смириться, потому что подыскать для Гизелы мужа-католика, который занимал бы равное с ней общественное положение, не так-то просто, и, как выразился Франц Иосиф[302], «выбор у нас был очень небольшой, так что пришлось как можно раньше заручиться согласием одного из тех принцев, за которого нам не стыдно будет выдать нашу дочь». Весть о помолвке дочери не произвела на Елизавету того впечатления, которого можно было бы ожидать. Дело в том, что Гизела еще в младенчестве попала под опеку эрцгерцогини Софии, в результате чего между императрицей и ее дочерью просто не могло не возникнуть некоторого отчуждения, не говоря уже о том, что Гизела никогда не была близка Елизавете настолько, насколько младшая дочь Валерия. Это, разумеется, не означает, что императрица относится к предстоящему замужеству Гизелы совершенно равнодушно. Просто она никак не может поверить, что ее дочь, еще вчера совершенный ребенок, пусть даже и обгоняющий сверстников физическим и умственным развитием, сегодня уже невеста. По требованию Елизаветы свадьба должна состояться не раньше чем через год, в то время, как злые языки при дворе утверждают, будто императрица, наоборот, спешит выдать свою дочь замуж, опасаясь, что через несколько лет сделать это будет значительно труднее.

В первых числах мая императрица вновь уезжает в Меран. Здесь ее застает известие о том, что эрцгерцогиня с 10 мая страдает нервными припадками, сонливостью, а также дрожанием конечностей. Вернувшись из театра, в котором она буквально изнывала от жары, мать императора уснула на балконе и, пробыв до утра на холодном ночном воздухе, очень сильно простудилась. Елизавету немедленно вызывают из Мерана в Вену, куда она прибывает уже 16 мая. Самочувствие эрцгерцогини продолжает ухудшаться, но она остается в сознании и по очереди тепло прощается с каждым членом семьи. При этом она мучительно борется со смертью, вызывая острую жалость у окружающих ее родных и близких. Временами ей становится лучше, и тогда у всех появляется слабая надежда на благоприятный исход. Одно из таких улучшений приходится на вечер 26 мая, и Елизавета, просидевшая вместе с другими близкими родственниками у постели больной до половины двенадцатого ночи, отправляется в Хофбург, чтобы хоть немного поспать. Однако едва она доходит до своей комнаты, как вбегает лакей и сообщает, что ее свекровь при смерти и его величество просит ее немедленно прийти. Императрица просит кучера ехать как можно быстрее. Она боится не застать эрцгерцогиню в живых — ее вполне могут упрекнуть в том, что это произошло не случайно. Примчавшись в Шенбрунн, Елизавета первым делом спрашивает: «Ее величество еще жива?» и, услышав утвердительный ответ, вздыхает с облегчением.

Практически весь двор в сборе: императорская семья, министры правительства и придворные. Присутствующие крайне удручены происходящим и стараются хранить молчание. Между тем состояние больной в течение нескольких часов остается без изменений, и все это время собравшиеся мучительно ожидают исхода этой отчаянной борьбы со смертью. Нетрудно заметить, что ожидание дается всем этим более или менее высокопоставленным персонам значительно труднее, чем обыкновенным людям в аналогичной ситуации. Безусловно права Мария Фестетикс, наблюдающая за этим как бы со стороны и считающая, что прощание с умирающим — не церемония, и что даже сильные мира сего имеют право уйти в мир иной спокойно, в окружении только самых близких родственников и друзей. С ней полностью согласна императрица, которая полагает, что излишнее соблюдение формальностей и связанная с этим суета не имеют ничего общего с искренним сочувствием и жалостью к умирающему. Когда наступило утро, эрцгерцогиня София была еще жива. Проходит еще несколько часов томительного ожидания, затем чей-то громкий голос внятно произносит: «Почтенных дам и господ просят пройти в столовую на обед». Почти все выходят из покоев эрцгерцогини, но Елизавета, которую недруги называют «бессердечной императрицей», остается сидеть у постели умирающей. Она тоже ничего не ела уже почти десять часов, но мысли о еде не идут ей в голову. Франц Иосиф, отлучившись на некоторое время, вскоре возвращается и вновь садится рядом со своей супругой. Так они и сидят до тех пор, пока в четверть третьего смерть не кладет конец мучениям эрцгерцогини. Как всегда в самую решительную минуту, Елизавета и на этот раз всем своим видом и поступками воплощает в себе доброту и милосердие. Перед лицом смерти в ее душе не остается и следа от былой враждебности к покойной. Она невольно переосмысливает события и впечатления нескольких последних лет, в течение которых ее свекровь вела себя по отношению к ней более доброжелательно и снисходительно, чем в первые годы после замужества, и не может не признать, что и на ней самой лежит по крайней мере часть вины за скандалы и недоразумения, частенько возникавшие между ними. Однако в Вене, где по-прежнему преобладают те, кто никогда не был способен с пониманием относиться к мыслям и поступкам Елизаветы, многие с искренним сожалением говорят: «Нет больше с нами «нашей императрицы», мы потеряли ее навсегда».

Вскоре после похорон Елизавета покидает Шенбрунн и направляется в Ишль, где намерена провести все лето. Она носит траур, но даже черный цвет одежды не способен затмить ее красоту и обаяние. Мария Фестетикс, сопровождающая императрицу во время прогулок, всякий раз приходит в восторг от очаровательной внешности своей госпожи[303]: «Быть рядом с ней, видеть ее — вот истинное удовольствие. На нее невозможно смотреть без умиления. Иногда мне кажется, что императрица похожа на лилию, в другой раз она напоминает мне лебедя, фею или эльфа. В конце концов я прихожу к выводу, что никакие сравнения тут не помогут. Так кто же она? Ну конечно, королева! С головы до пят вылитая королева! Ее утонченности и благородству ее облика можно только позавидовать. И тогда я начинаю понимать, что когда про нее сплетничают, то все дело тут именно в зависти к ее красоте и совершенству. Но вот чего ей по-настоящему не хватает, так это радости и удовольствия от жизни. Для своего возраста она чересчур спокойна и невозмутима! Разговаривает она обычно ровным и тихим голосом и очень редко позволяет себе повышать его. Иногда она рассказывает, как сурово и безжалостно с ней обходились, и тогда лишь едва уловимая дрожь в голосе выдает ее истинное душевное состояние. Каким же надо быть черствым и бездушным человеком для того, чтобы позволить себе обидеть женщину такой красоты и величия!» Однажды в минуту откровенности Елизавета рассказала графине о гнусном поступке эрцгерцога Людвига, который, чтобы досадить ей, подробно и с плохо скрываемым удовольствием пересказал ей сплетни и слухи, распространяемые про нее при дворе. «Конечно, он просто ненавидит меня и хочет сделать больно. Теперь я избегаю встреч с ним и отказываю ему в аудиенции. Он наговорил про меня столько гадостей, что буквально отравил мою жизнь. Ему ничего не стоит оклеветать не только меня, но любого другого человека. А иногда он сам выдумывает сплетни и приписывает их мне. Избавившись от него, я наконец-то обрела долгожданный покой».

Такие и подобные разговоры императрица ведет в минуты печали и душевной усталости, которые у нее случаются довольно часто. Однако ей отнюдь не чужды радость и веселье, особенно если для этого имеется подходящий повод, как, например, забавный случай с участием флигель-адъютанта принца Лобковица. Во время одного из обедов принц сидит за столом как раз напротив императрицы и в задумчивости вертит в руках зубочистку. Вдруг зубочистка выскакивает из его рук и, пролетев по дуге через стол, падает в тарелку с супом, который ест императрица. Сначала она пытается сделать вид, будто ничего не случилось, но в следующее мгновение разражается таким хохотом, что по лицу у нее текут слезы. Удивленный император спрашивает ее: «В чем дело? Расскажи и мне, я тоже хочу посмеяться». Несчастный флигель-адъютант не знает, куда ему деться от стыда, и с мольбой смотрит на Елизавету. Императрице жалко его и, повернувшись к императору, она с улыбкой говорит ему: «Да так, пустяки, просто мне кое-что пришло в голову». И это почти чистая правда, если не считать того, что не пришло, а прилетело, и не в голову, а в тарелку.

На Елизавету приятно смотреть, когда ее и без того прекрасное лицо вдруг озаряется радостной улыбкой, а когда она хохочет от души, то на нее и вовсе нельзя смотреть без умиления. Императрица буквально преображается н во время прогулок с детьми в окрестностях Ишля. Ее единственный сын кронпринц Рудольф, которому уже исполнилось четырнадцать лет, гуляя с матерью, заражается от нее игривым настроением и веселится от души, непринужденно радуясь жизни. Глядя на него в лот момент, воспитатели не верят своим глазам. Они не узнают в нем того кронпринца, которого хорошо знают: чрезвычайно рассудительного, порой нервозного и не по годам зрелого юношу. Елизавете удалось настоять на том, чтобы венгерскому языку ее сына учил епископ Гиацинт фон Ронаи, участвовавший в революции 1848 года в качестве военного священника венгерских повстанцев и вынужденный, подобно Андраши, эмигрировать в Лондон. Епископ поражен явным свободомыслием и парадоксальностью суждений юного кронпринца, который, к примеру, доказывает своему воспитателю, что человек есть не что иное, как облагороженное животное, что аристократы и духовенство испокон веков действуют рука об руку, чтобы насаждать невежество в народе и благодаря этому без помех господствовать над ним. По его словам, так называемое «высшее общество», за исключением очень небольшого числа его наиболее достойных представителей, являет собой всего лишь досадный нарыв на здоровом теле государства[304] и т. п. Придворные теряются в догадках относительно того, где сумел кронпринц почерпнуть подобные воззрения, и не могут придумать ничего лучшего, как обвинить во всем Елизавету, чьи взгляды и суждения в искаженном и преувеличенном вида будто бы позаимствовал Рудольф. На самом же деле кронпринц так мало времени проводит с матерью и к тому же целыми днями находится под руководством бесчисленного множества прекрасных учителей, что одним только влиянием матери его воззрения объяснить нельзя. Скорее всего, многие его странности и привычки коренятся в его происхождении и, в частности, являются следствием чересчур близкого родства его родителей. Впрочем, справедливости ради следует признать, что данное предположение вроде бы опровергается примером эрцгерцогини Гизелы, вполне нормальной, спокойной и благоразумной женщины. Что касается маленькой Валерии, третьего ребенка императорской четы, то про нее нельзя сказать ни того, ни другого. Правда, она уже в раннем детстве отличается некоторой пугливостью и даже нелюдимостью, однако эти качества лишь усиливают и без того огромную любовь к ней ее матери. Императрица настолько поглощена чувством любви к младшей дочери, что любая, даже самая короткая разлука с ней дается ей с большим трудом. Отпуская Валерию на совершенно безобидную прогулку с воспитателями, Елизавета прощается с ней так, будто им предстоит расстаться надолго[305], а встречая дочку после прогулки, засыпает ее вопросами о том, не случилось ли с ней что-нибудь за это время.

В середине сентября Елизавета снова отправляется в живописный Поссенхофен с его буйством зелени, голубой гладью озера Штарнбергерзее и великолепным видом на горные вершины. Приезжая на родину, она каждый раз, как бы заново, испытывает трепетное чувство близости и единения с природой, которое зародилось в ней в этих краях в далекие годы детства и юности. В доме родителей ее встречают сестры: Мария Неаполитанская и княгиня Хелене Таксис вместе с своими четырьмя детьми. Хелене довольно сильно располнела, одета несколько небрежно и повторяет теперь лишь искаженный образ Елизаветы. Зато ее дети просто прелестны, хотя и побаиваются матери, которая к ним чрезмерно строга. Графиня Матильда Трани, четвертая сестра Елизаветы, отличается весьма красивой внешностью, и хотя не столь обаятельна, как императрица, однако, по мнению окружающих, между сестрами имеется довольно значительное сходство. Из братьев императрицы явно выделяется герцог Карл, однако женщины находят его малопривлекательным. Принц Макс Эмануэль, самый младший ребенок в семье герцога Макса, — писаный красавец, весьма, однако, посредственного ума. Ему, как и всем остальным детям, включая Елизавету, свойственна определенная замкнутость и сдержанность в проявлении чувств. Зная характер дочери императрицы Валерии, нетрудно догадаться, что это фамильное качество передалось здесь по наследству. Все сестры и братья прекрасно понимают друг друга. Родной дом Елизаветы не может похвастаться особой роскошью, однако семья герцога живет в достатке, сытно и разнообразно питается, в доме поддерживается идеальный, хотя и несколько старомодный порядок. Во всяком случае, не может быть и речи ни о каком прозябании, о котором поговаривают злые языки в Вене.

Самые интересные новости, приходящие с родины императрицы, касаются баварского короля. Обнадеживающими их, увы, назвать нельзя. У младшего брата короля, Отто, проявились отчетливые признаки душевного заболевания, и, начиная с февраля, все готовы к тому, что у него со дня на день начнется буйное помешательство. Король Людвиг II по-прежнему верен себе в стремлении держаться подальше от своих подданных и при первой возможности покидает столицу. Единственное исключение он делает для Елизаветы. Стоит ей появиться на родине, как король бросает все свои дела, изменяет своим более чем странным привычкам и, сломя голову, мчится на свидание с императрицей. Вот и теперь в Поссенхофен от него приходит депеша, в которой сообщается, что его величество намерен 21 сентября 1872 года своим визитом оказать честь семье герцога и просит дать ему возможность встретиться с Елизаветой наедине. Но императрица отдает распоряжение обергофмейстеру барону Нопча и графине Фестетикс, чтобы те присутствовали при ее встрече с Людвигом И. Точно в назначенный час король Баварии прибывает в одной из своих многочисленных роскошных карет. Перед тем как спуститься на землю, он быстро надевает вместо своей баварской шляпы с пером традиционный головной убор австрийских военных. Большой крест — знак отличия ордена Святого Штефана — на его мундире надет неправильно, алая лента, которую австрийские высшие офицеры носят на поясе, перекинута через плечо. Однако, судя по всему, это ничуть не смущает короля, который к тому же совсем не прислушивается к советам своих приближенных. Марии Фестетикс он напоминает «то красавца-мужчину с повадками опереточного короля, то Лоэнгрина из свадебного кортежа». Елизавета сердечно приветствует гостя и представляет ему свою придворную даму, однако кораль не видит никого, кроме императрицы, он буквально пронзает ее насквозь своим проницательным взглядом, при этом выражение его глаз постоянно меняется от нежного и мечтательного до злобного и мстительного. В один из моментов графине Фестетикс даже показалось, что в его взгляде промелькнула настоящая звериная ненависть голодного хищника. Получив приглашение пройти в дом, Людвиг тяжело шагает рядом с императрицей, которая благодаря своей легкой и упругой походке буквально парит над землей[306].

Между Елизаветой и Людвигом очень много общего: оба они необыкновенно красивы, одинаково склонны к одиночеству, меланхолии и печали, с ранней юности самозабвенно любят верховую езду, и тем не менее они настолько разные, что им почти нечего сказать друг другу. В присутствии баварского короля императрице отчего-то становится явно не по себе. Она не может избавиться от мысли, что брат короля уже сошел с ума, что сам король своим поведением выказывает, по крайней мере, определенную склонность к душевному расстройству, и ее внезапно охватывает ужас от мысли, что и она, австрийская императрица, кровными узами связанная все с той же баварской королевской фамилией, однажды может стать жертвой этого страшного недуга. Впрочем, временами Людвиг II, с которым она оживленно беседует, кажется ей вполне нормальным, и тогда у нее немного отлегает от сердца.

Тем временем сентябрь незаметно подходит к концу, и Елизавете приходится покинуть родные места для того, чтобы снова отправиться в Офен. Но и здесь ей не сидится на месте, она регулярно совершает длительные прогулки по окрестным горам. Ей очень нравится вид, открывающийся с живописной горы Блоксберг, возвышающейся над крутыми берегами Дуная. Она не может насмотреться на окружающие ее красоты природы, и в такие моменты весь ее облик сам излучает такую красоту, которая вполне может поспорить с совершенством природы.

Время от времени происходящие в Офене вспышки холеры вынуждают императрицу в конце октября покинуть этот благословенный край, и она едет в свой любимый Гедеяле, где ее ожидают заветные выезды на конную охоту. В последнее время Елизавете удалось пробудить интерес к ним и у своего супруга. Вдвоем они могут целыми часами скакать по лесам, расположенным в окрестностях замка. Императрица в восторге от выездов на охоту, во время которых она чувствует себя особенно уверенно и не скрывает своего триумфа, когда другие всадники вокруг нее один за другим падают с лошадей, и только она с необыкновенной легкостью преодолевает на своем скакуне все препятствия. Участие в конной охоте обычно требует от наездников очень высокого мастерства, но именно трудности больше всего и вдохновляют Елизавету.

В письмах к Францу Иосифу она всегда очень подробно рассказывает обо всем, что происходит с ее участием[307]: «Вчера я снова была на охоте, правда, на этот раз ехала в экипаже, а значит, ничем не рисковала (так что Ваше величество может не волноваться). Это была чудесная охота, лиса бежала очень резво, собаки — за ней, а мы — Холмс[308], Пишта и я — неслись вплотную к ним, поэтому у нас было достаточно времени для того, чтобы без особых усилий перепрыгивать через многочисленные овраги. А вот что случилось с некоторыми из тех, кто скакал за нами: Элемер Баттьяни и Шаролта Ауэрсперг упали почти одновременно, причем лошадь Баттьяни скончалась на месте, а они оба остались целы и невредимы; не удержался в седле и один из наших конюхов, и тоже остался цел. Под занавес рухнули Беле Кеглевич и Виктор Жихи. Наш старик Венкгейм был в восторге, он считает, что на настоящей охоте все так и должно быть. Правда, в конце концов лиса забежала в нору, ее долго пытались раскопать, но затем оставили бедняжку в покое». Иногда императрица проводит в седле по шесть-семь часов подряд, ну а если выпадает день без охоты, то и тогда Елизавета все равно часами скачет поочередно на разных лошадях на небольшом тренировочном ипподроме близ Геделле.

Андраши хорошо информирован обо всем, что касается Елизаветы, через Марию Фестетикс, являющуюся его доверенным лицом. Графиня рассказывает ему об обстановке в доме императрицы, о сплетнях и недовольстве ее ближайшего окружения, а также о том, как ей приходится все время защищать свою госпожу, на которую нападают все кому не лень. При этом ее недругов ничуть не смущает высокое положение супруги австрийского императора. «Видите ли, — резонно замечает Андраши в разговоре с графиней, — этих людей можно, если не простить, то хотя бы понять: трудно найти более благодатную тему для пересудов, чем жизнь человека, находящегося у всех на виду». Кроме Андраши Мария Фестетикс навещает и другого своего благодетеля, которому она обязана нынешним высоким положением. Речь идет о седовласом, смертельно больном Франце Деаке, доживающем свой век в гостинице в печали и полном одиночестве. Графиня, с большим почтением относящаяся к мудрому старику, часто передает императрице его высказывания, многие из которых становятся афоризмами. Например, однажды в его присутствии завязался спор о смысле и значении религии. «С точки зрения здравого смысла, — высказывает свое мнение Деак, — в религии нет ничего, кроме фантазии. Но когда я обращаюсь к моему сердцу, то оно зовет меня к Богу, и этого мне достаточно». Обезоруженные такой безупречной логикой, его собеседники были вынуждены прекратить спор. Мария Фестетикс и сама нередко обращается к своему старшему товарищу за советом и помощью в жизненных невзгодах. В ответ на это Деак делится с ней самыми сокровенными мыслями: «В жизни каждого человека есть разные этапы, дитя мое. Сначала он восторгается жизнью, доверяет всем и всему и полагает, что в жизни есть одни только радости и удовольствия. Затем наступает время разочарования и борьбы, человек видит, как один за другим рушатся его самые заветные планы и мечты. На смену иллюзиям и надеждам приходят душевная пустота и усталость. Человек перестает замечать вокруг себя хорошее и видит только изнанку жизни. И тут наступает третий этап, когда жизнь начинает восприниматься такой, какая она есть. Люди не обращают внимания на плохое, больше не стремятся к совершенству и во всем, что касается радостей жизни, довольствуются самым малым. А когда человеку исполняется 70 лет, он обращается к потусторонней жизни». Произнося последние слова, Деак как-то особенно твердо и решительно посмотрел наверх, как бы пронзая своим взглядом небеса[309]. Елизавета шлет ему книги и цветы, а также просит узнать, можно ли ей навестить его.

Тяжелая болезнь Деака накладывает трагический отпечаток на начало охотничьего сезона в Геделле, который обычно проходит в веселой суете и радостных хлопотах. В эти дни буквально вся округа приходит в движение, всюду снуют взволнованные люди, великолепные лошади, нетерпеливые охотничьи собаки. Взгляду стороннего наблюдателя открывается яркая и поистине незабываемая картина: под ослепительно голубым небом по молодой зеленой траве галопом мчатся бесстрашные всадники в пестрых одеждах, среди которых явно выделяется грациозная фигура прекрасной императрицы, величественной и вместе с тем необыкновенно милой и очаровательной. Довольно часто компанию ей составляет Дьюла Андраши, который, как и все, восторгается императрицей и признается в этом в доверительном письме к Иде Ференци[310]: «Можете себе представить то грандиозное впечатление, которая она производит на молодежь. Наши молодые аристократы то и дело дают волю своему чувству преклонения перед ней. Это выражается обычно в том, что они стараются скакать только рядом с ней, не отставая от нее ни на шаг, ну точь-в-точь как дельфины вокруг большого корабля. Больше других отличился Адальберт Кеглевич, который очень долго просто не подпускал никого к Елизавете, однако теперь, кажется, и он понял, что место рядом с императрицей принадлежит егермейстеру. Вчера охота закончилась позднее обычного, уже смеркалось и шел дождь, когда мы вернулись домой. Я предоставил их величествам мой фиакр, император не возражал, однако предложил сесть в фиакр только Елизавете, и мне выпало счастье проводить ее до вокзала. На станции императорскую чету ожидала огромная толпа людей. Надо было видеть, как вытянулись у них лица, когда императрица вышла из моего фиакра и вместе со мной прошла в здание вокзала. Все встало на свои места только после того, как через некоторое время на станции появились император и эрцгерцог Вильгельм. Теперь Вы понимаете, насколько постарел Ваш покорный слуга, если ему уже доверяют наедине сопровождать хорошеньких женщин. Кстати, должен признаться, что такая поездка в кромешной тьме, да еще по разбитой дороге способна ввести в соблазн даже самого благонамеренного отца семейства. Правда, ехать нам пришлось всего несколько минут, и за это время даже такие назойливые кавалеры, как Адальберт Кеглевич или Ваш друг Пишта не успеют забыть, кого им доверили сопровождать». После каждой охоты у императрицы отличное настроение, и в такие минуты она особенно нежна и ласкова по отношению к своему супругу, который очень дорожит вниманием Елизаветы и при первой возможности оставляет Вену и мчится к ней в Геделле. Но стоит ему уехать, как Елизавета снова остается одна в окружении придворных, и от ее хорошего настроения не остается и следа. Гуляя по парку, императрица больше всего боится встретить кого-нибудь из своих заклятых врагов. Достаточно в это время появиться хотя бы флигель- адъютанту или генерал-адъютанту, как она пускает в ход все свои женские уловки: закрывает лицо плотной голубой вуалью, раскрывает большой солнечный зонтик и прикрывается веером, с которым не расстается нигде, даже на охоте. Кроме того, она сворачивает на первую попавшуюся тропинку. «Давайте уйдем отсюда поскорее, — часто говорит она в таких случаях, — я слишком хорошо слышу, о чем они говорят. Этот Бельгарде так ненавидит меня, что меня прошибает холодный пот только от одного его взгляда. Я всегда чувствую, кто меня любит, а кто нет». Иногда императрица оказывается во власти таких предубеждений настолько, что избегает общения даже с людьми, которые могли бы относиться к ней с почтением и даже боготворить ее, если бы она немного больше доверяла им.

Нередко Елизавета проявляет поразительную неосведомленность в житейских мелочах, например, не знает цены деньгам. Однажды, а именно 15 декабря 1872 года, она отправилась на экскурсию в Будапешт и, сидя в вагончике канатной дороги[311], спрашивает у графини Фестетикс: «У Вас есть с собой деньги?» — «Конечно, Ваше величество». — «Сколько?» — «Не очень много, двадцать гульденов». — «Да ведь это уйма денег!», — восклицает императрица. Оказывается, она вдруг захотела купить у Куглера, знаменитого будапештского кондитера, побольше сладостей для Валерии. Появление императрицы в лавке Куглера повергает остальных посетителей в глубочайшее изумление. Тем временем Елизавета, набрав целый пакет сладостей, спрашивает у продавца: «Ну и сколько это стоит? Надеюсь, что не больше двадцати гульденов». Что мог ей ответить несчастный торговец, если в пакете уже было товара на сто пятьдесят гульденов!

Несмотря на то, что Мария Фестетикс находится во власти красоты и обаяния Елизаветы, преданна ей душой и телом и с радостью исполняет любое ее желание, она не закрывает глаза и на недостатки своей госпожи. Прежде всего ей не нравится чрезмерная уступчивость Елизаветы, особенно заметная в тех случаях, когда обстоятельства требуют от нее проявления твердости и непреклонности. В то же время графиня никак не может согласиться с теми, кто считает главным недостатком императрицы отсутствие у нее истинного чувства гордости за свое высокое положение, а также настоящего императорского величия и достоинства. По мнению Марии Фестетикс, эти качества в корне противоречат характеру и складу ума Елизаветы, заложенным в нее от природы, с которой ничего не могут поделать и ее придворные «доброжелатели». Просто она во многих отношениях, и прежде всего в физическом и духовном, опережает свое время. Ей не чужда забота о своей фигуре, о чем свидетельствуют ее регулярные занятия спортом и гимнастикой. Но такие понятия, как этикет, утонченные манеры, сословная гордость и стремление к исключительности никогда не были близки ее слишком вольной и свободолюбивой натуре. Свойственная ей склонность к духовным исканиям и глубоким внутренним переживаниям никак не согласуется с традициями и обычаями императорского двора, где одно из наиболее почитаемых качеств — умение преподнести себя. В ней все буквально восстает против кастовой замкнутости ее окружения, она терпеть не может извечной борьбы противостоящих друг другу придворных группировок. Не мудрено, что на этой почве у императрицы постоянно возникают конфликты с ее приближенными. Ее поэтичное детство у берегов озера Штарнбергерзее, бесконечные прогулки по окрестным полям и лесам, во время которых будущая императрица воображала себя то лесным эльфом, то вольной птицей, восторгалась красотами природы и задумывалась над тайнами мироздания, выработали у нее неистребимое стремление к ничем не ограниченной физической и духовной свободе. «Я хотела бы стать чайкой» — это говорит супруга могущественного императора, обремененная многочисленными обязанностями: перед троном, перед семьей и перед гражданами многомиллионной империи. Не мудрено, что столь возвышенные устремления и мирские заботы плохо уживаются в характере императрицы. Беда еще и в том, что она старается угодить сразу воем, быть ко всем одинаково любезной, и при этом не осознает иллюзорность своих попыток. Ее неугомонная натура не удовлетворяется простым и очевидным решением проблем, Елизавета во всем хочет докопаться до самой суш. Она не любит сидеть сложа руки, ей нужно дело, чтобы отдавать ему себя без остатка. Таким делом могла бы стать, но не стала отведенная ей роль императрицы, следствие чего — глубокий разлад в душе Елизаветы. Ведь даже ее собственные дета, прежде всего Гизела и Рудольф, были не по ее вине лишены настоящей материнской любви и ласки, так что волей-неволей ей приходятся целиком посвятить себя воспитанию маленькой Валерии. В ней она видит смысл всей своей жизни, ее имя не сходит с уст императрицы, и даже произносит она его с легкой дрожью в голосе. А чего стоит самоотверженная борьба Елизаветы за установление равноправных отношений с Венгрией, или, к примеру, ее способность одинаково страстно любить одних и ненавидеть других?! Жажда деятельности норой заставляет императрицу бросаться из одной крайности в другую, а в иных случаях, наоборот, проявлять завидную рассудительность. Ее влияние на придворных никогда не было настолько большим, чтобы она могла заставить их прислушиваться к своим советам, хотя во многих случаях она раньше и лучше других правильно оценивала сложившуюся обстановку. Она начисто лишена всякого честолюбия, не любит заигрывать с народом, ей в принципе незнакомо такое понятие, как использование своего высокого положения в личных целях, она лишь хочет быть ангел ом-хранителем своего мужа и молится Богу, чтобы тот даровал императору счастье и удачу. Ведь он отец ее сына, которому предстоит унаследовать его высокое положение и возглавить огромную империю. Такова она, эта прекрасная женщина, жена и мать, недостатки и странности которой видны всем, а ее достоинства и добродетели не замечает или не хочет замечать почти никто[312].

Одна из наиболее заметных черт Елизаветы — ее чрезмерная впечатлительность. Любые сплетни о ней, о которых ей становится известно, жестоко ранят ее душу. Однако она не прибегает к обычному в таких Случаях способу защиты по принципу «око за око, зуб за зуб». Нет, она лишь молча выслушивает слова своих обидчиков и в дальнейшем старается держаться от них подальше, предпочитая одиночество и уход в себя общению с этими неприятными ей людьми. Мария Фестетикс берет на себя смелость предсказать судьбу императрицы[313]: «То, что сегодня кажется ей невыносимым, завтра будет выглядеть вполне терпимым, и она будет становиться все более беззащитной, а число желающих обидеть ее будет расти. Наступит момент, когда она при всех своих богатствах будет находиться на грани нищеты, и никто даже не вспомнит о том, что своим одиночеством она обязана тем, кто так безжалостно преследует ее». В отличие от Елизаветы ее супруг начисто лишен воображения и относится к жизни и к своей работе на редкость трезво и рационально. Стоит ли в связи с этим удивляться тому, что Франц Иосиф не способен по достоинству оценить романтичную и мечтательную натуру своей супруги, и при всей своей любви к ней иногда называет ее духовные искания «пустым времяпрепровождением». Эти слова очень обижают Елизавету и даже порой возводят между супругами невидимую, но труднопреодолимую стену.

9 февраля 1873 года приходит сообщение о кончине императрицы Каролины Августы, сестры эрцгерцогини Софии и четвертой жены покойного императора Франца I. Она была одной из немногих доброжелательниц Елизаветы при дворе, хотя ей и приходилось большую часть времени проводить вдали от Вены в Зальцбурге, чтобы не бросать тень на мать Франца Иосифа, лишенную возможности носить титул императрицы. Елизавета испытывает неподдельную скорбь, провожая ее в последний путь.

В наступившем 1873 году Елизавета практически не дает повода своим недругам для упреков в пренебрежительном отношении к обязанностям, возложенным на нее как на супругу императора. Ее можно увидеть буквально повсюду, где есть нужда в благотворительности и милосердии: в сиротском приюте и в психиатрической больнице, на празднествах, посвященных страстной неделе, в торжественном шествии по случаю праздника тела Господня и во время священной церемонии омовения ног. Ей нелегко заставить себя участвовать в традиционно пышных церемониях по случаю религиозных праздников, однако, сделав усилие над собой, она предстает перед публикой во всей красе и очаровании. На императрицу невозможно смотреть без восхищения, когда она в день страстной пятницы с покорным и одновременно необыкновенно величественным выражением лица опускается на колени перед гробом Господним, или когда она с горящей свечой в руках, под торжественный звон колоколов и дробь барабанов, грациозно шагает в составе процессии, призванной продемонстрировать блеск и богатство древнего рода Габсбургов. При этом она старается не замечать многочисленных любопытных и восторженных взглядов, которые действуют на нее как уколы маленьких стрел или как удары шпицрутенов, предназначенные для государственных преступников, а не для этой преисполненной чести и достоинства, но беззащитной женщины. Радость и хорошее настроение возвращаются к ней лишь после того, как она в карете приезжает на Пратер, быстро переодевается в дорожный костюм и, выбрав в конюшне одну из лучших лошадей, галопом мчится на долгожданную прогулку верхом. Однако и здесь ей не удается полностью избежать взглядов любопытной публики, собравшейся на аллеях, чтобы лишний раз насладиться красотой и обаянием императрицы. Иногда Елизавету во время таких выездов сопровождает тот или иной кавалер, причем чаще других в этой роли выступает Дьюла Андраши, с которым она обычно довольно легко находит общий язык. Правда, и между ними иногда возникают серьезные размолвки, особенно если полемика касается вопроса, по которому они придерживаются диаметрально противоположных мнений.

20 апреля, сразу после Пасхи, состоялась свадьба старшей дочери Елизаветы. Трудно поверить, что императрица, сама еще такая молодая и красивая, уже выдает замуж свою дочь. Одетая в расшитое серебром платье, с распущенными золотистыми волосами, украшенными сверкающей бриллиантами диадемой, она стоит рядом с Гизелой и при этом больше напоминает окружающим не мать, а старшую сестру невесты. И лишь после того, как под сводами церкви из уст дочери раздается традиционное «Да!», на глазах у матери выступают слезы. Елизавета, которую ее недоброжелатели называют «бессердечной женщиной», плачет навзрыд, когда наступает момент проводов дочери, которая так никогда по-настоящему и не принадлежала ей. Участие императрицы в многочисленных торжествах, следующих за церемонией венчания, лишь усиливает ее душевную боль. В венском театре специально к свадьбе подготовлено представление оперетты «Сон в летнюю ночь». «Как можно было додуматься, — недоумевает в связи с этим императрица, — в качестве подарка жениху и невесте преподнести пьесу, по ходу которой принцесса, ее главная героиня, влюбляется в осла?» В ответ она слышит шутливое замечание принца Леопольда: «Вы случайно не меня имеете в виду?». Директор театра пытается оправдаться перед Елизаветой и женихом: ее дочери, заявляя, что эта пьеса уже давно стала традиционным подарком к свадьбе. И молодым супругам не остается ничего другого, как безропотно «наслаждаться» этим «подарком». По прибытии в Мюнхен Гизелу и Леопольда везут в резиденцию Людвига II в запряженной шестеркой великолепных лошадей роскошной карете баварского короля, которая специально для этого случая была изготовлена лучшими резчиками по дереву, разрисована самыми искусными художниками и стоила не меньше пятидесяти тысяч гульденов. Ничего удивительного, ведь в карете едет дочь прекрасной императрицы, которую боготворит сам король Людвиг II.

Не успели закончиться свадебные торжества, как наступает черед суетливых приготовлений к очередному знаменательному событию. Речь идет об открывающейся в Вене всемирной выставке, подготовка к которой продолжается уже несколько месяцев. За это время на территории выставки была построена грандиозная ротонда, окруженная множеством живописных павильонов, завлекающих посетителей многочисленными редкими экспонатами. На открытие выставки прибыли коронованные особы со всего света, в том числе германский кронпринц с супругой и принц Уэльский.

В соответствии с внешнеполитическим курсом Дьюлы Андраши, предусматривающим постепенное сближение с Германией, особые почести должны быть оказаны именно ее представителям. Сына германского императора и его супругу размещают в Хетцендорфе, неподалеку от резиденции австрийского императора. Кроме того, нм предоставлена высокая честь въехать на Пратер вслед за каретами Франца Иосифа и Елизаветы. Огьезд императорской четы назначен на одиннадцать часов. Незадолго до назначенного времени в салоне императрицы появляется император в сопровождении свиты, отсутствует только императрица, в распоряжении которой остается лишь несколько минут. Император нервничает и непрерывно ходит взад и вперед. В это время обершталмейстеру графу Грюн-не приносят записку, в которой говорится, что карета германского кронпринца уже приближается к Ринпнтрассе, в то время как императорские экипажи еще даже не тронулись с места. Грюнне докладывает об этом императору, который приходит в бешенство: «Как могло такое произойти! Я ведь приказал, чтобы кронпринц ехал вслед за мной, а теперь получается, что он может опередить меня[314]. Кто позволил отправить экипаж кронпринца раньше времени?» Смертельно побледневший граф Грюнне отвечает, стараясь говорить как можно спокойнее: «Это был я, Ваше величество». Император в ярости набрасывается на генерала: «Вы ответите за это…». Но тут рядом с ним неожиданно оказывается императрица, которая кладет свою руку на плечо мужа. Словно от прикосновения волшебной палочки, Франц Иосиф замолкает на полуслове, и под нежным взглядом супруги на его лице медленно расправляется появившаяся было грозная складка. Тем временем Елизавета с самым невинным видом обращается к мужу: «Давайте не будем терять время. Нам пора ехать». И император безропотно следует за ней. Мария Фестетикс, свидетельница этой сцены, вспоминает: «Трудно поверить, что именно императрице принадлежат следующие слова: «Этот человек сделал для меня так много плохого, что я, кажется, не смогу простить его до самой смерти»[315]. И вот теперь именно она столь изящно и вместе с тем решительно отводит беду от одного из своих злейших врагов!

Между тем германский кронпринц, получив сообщение о задержке австрийского императора, останавливает свою карету под железнодорожным мостом вблизи Пратера и, сделав вид, что ничего не заметил, пропускает вперед императорские экипажи, которые уже через несколько минут оказываются у ротонды. И только затем на территорию выставки въезжает кронпринц, одетый в ослепительно белую парадную форму прусской армии, со сверкающим на солнце серебряным шлемом на голове. После того как собрались все гости, император своим звучным красивым голосом произносит речь, в которой объявляет об открытии всемирной выставки. После этого оркестры играют австрийский государственный гимн «Храни нам, Боже, государя», в небо взмывают флаги стран — участниц выставки, и на этом церемония открытия заканчивается. В течение трех часов императорская чета в сопровождении гостей осматривает выставку, переходя от экспозиции одной страны к экспозиции другой, и везде ее ожидает восторженный прием. В венгерском павильоне Елизавету встречают такой бурей ликования, что императрица краснеет до кончиков ушей, а свита и придворные не могут скрыть радости по поводу того, что все это происходит на глазах у германского кронпринца и его супруги. Пусть в Германии знают, с каким уважением и почтением относятся в Вене к австрийской императорской чете. Елизавета быстро находит общий язык с кронпринцессой Викторией. Ей нравится эта жизнерадостная, приятная в общении и современно мыслящая женщина, и императрица дарит ей свой портрет, что случается с ней крайне редко. Такого подарка удостаиваются только те, кто по-настоящему сумел завоевать ее симпатии, независимо от того, могут они похвастаться своим знатным происхождением или нет. Взаимопонимание, возникшее между двумя женщинами в Вене, перерастает в крепкую дружбу, продолжающуюся до конца их дней.

Участие в торжествах утомило Елизавету, и она при первой возможности выезжает на природу, где можно как следует отдохнуть.

Весна в этом году выдалась очень теплой, и императрица получает истинное удовольствие от прогулок ранним утром по цветущим аллеям Пратера. В шесть часов, когда весь город еще спит, Елизавета и Мария Фестетикс совершают прогулку до парка аттракционов и обратно. В это время императрица отдыхает от назойливого внимания к ней со стороны окружающих. Однако стоит им выйти немного позднее, как они тут же оказываются в центре внимания тех, кто в этот ранний час оказывается на Пратере, и тогда Елизавета начинает нервничать и спешит вернуться домой. Нет, она не боится покушения, более того, ее с полным правом можно было бы назвать самой бесстрашной императрицей в мире. Но она крайне болезненно переносит повышенное внимание к своей персоне, чересчур пристальные взгляды любопытной публики причиняют ей настоящую физическую боль. От природы очень робкая и чувствительная, она ужасно страдает при этом и поминутно жалуется своей спутнице: «Все люди могут без помех наслаждаться природой и жизнью, и только я не могу даже спокойно погулять». У некоторых наиболее любопытных субъектов хватает наглости даже на то, чтобы в то время, когда императрица инкогнито посещает какую-нибудь выставку и останавливается перед понравившимся ей полотном, втиснуться между ней и картиной и начать разглядывать ее через лорнет или с близкого расстояния рассматривать ее через театральный бинокль. В таких случаях ее лицо покрывается густым румянцем, императрица не произносит ни слова, покидает выставку и никогда здесь больше не появляется. Не лучше обстоит дело и во время поездок на столь любимые Елизаветой скачки. Стоит ей отправиться во Фрайденау, как вокруг нее сразу образуется огромная толпа любопытных прохожих, сопровождающая ее до самого ипподрома и откровенно любующаяся ее прекрасным и нежным лицом, роскошными волосами и всей ее грациозной фигурой. Где бы она ни появилась, ее везде встречают с ликованием, и тогда ей приходится непрерывно улыбаться и бесчисленное количество раз кивать головой в знак признательности за любовь и уважение к ней. На Пратерштерн, когда Елизавете и ее спутнице оставалось проехать по Гаупталлее еще около четырех километров через Пратер, императрица вдруг обращается к графине Фестетикс: «Послушайте, Мария, я больше не могу, я совсем укачалась». И в самом деле, Елизавета сильно побледнела и покрылась испариной, во только тот, кто в это время находился рядом с ней, мог понять истинную причину этого внезапного недомогания. Заняв свое место в ложе на ипподроме, императрица наконец-то может позволить себе расслабиться и получить удовольствие от ожидающего ее захватывающего зрелища. Порой кажется, что Елизавета была бы рада сама вскочить в седло и помчаться по дорожке на одном из ласкающих ее взор чистокровных скакунов.

В дни проведения всемирной выставки в Вене императрица с усердием участвует во всех торжествах и приемах, наравне с другими членами двора, которые тоже не щадят себя на виду у множества более или менее знатных гостей со всего мира. Чем меньше титул, которым они могут похвастаться, тем большего внимания они требуют к себе от хозяев и организаторов выставки. Но есть среди гостей и по-настоящему могущественные и влиятельные монархи, такие как русский царь Александр II, который, правда, ведет себя крайне сдержанно и старательно избегает неофициальных контактов с местной знатью и некоторыми другими гостями австрийской столицы. Однако и он не может устоять перед красотой и обаянием Елизаветы, как, впрочем, и его свита, в том числе и невзрачный, маленького роста, но довольно энергичный князь Горчаков, пользующийся большим влиянием в России и известный своей антиавстрийской позицией. К ближайшему окружению царя принадлежит и князь Долгорукий, давний поклонник графини Фесте тике, решивший воспользоваться своим нынешним пребыванием в Вене для того, чтобы просить руки и сердца своей возлюбленной. Но Елизавета строго поучает свою придворную даму: «Я не запрещаю вам общаться с князем[316], однако ни о какой влюбленности и тем более свадьбе не может быть и речи. Я не желаю, чтобы вы меня покинули из-за какого-то случайного гостя». Пожалуй, это выглядит со стороны императрицы несколько эгоистично, но Мария Феететикс весьма польщена привязанностью к ней своей госпожи и усилием воли подавляет зародившееся было в ее душе ответное чувство к своему русскому воздыхателю. Императрица одержала победу, и князю приходится отказаться от своего намерения. Но тут к графине обращается русский граф Шувалов: «У вас есть враги при дворе, у вас и у вашей восхитительной императрицы. Мне кажется, вам не могут простить ваших откровенных симпатий к Венгрии»[317]. Мария Феететикс лишь улыбается в ответ на эти слова, но при этом думает: «У этих русских неплохие шпионы». Затем она быстро направляется на званый обед, где уже собрались почти все, включая императорскую чету, ждут только принца Эдуарда Уэльского и принца Артура, двух молодых людей, завоевавших всеобщую любовь своим обаянием и веселым нравом. А еще они прославились тем, что везде и всюду опаздывают, то на торжественный прием или обед, то на скачки или посещение выставки.

Императорская чета все эти дни буквально не знает покоя. Непрерывная спешка и суета заставляет даже самого Франца Иосифа сделать следующее признание: «Я так устал, что с удовольствием дал бы себя комиссовать на некоторое время»[318]. В довершение всего 24 июня приезжает еще и германская императрица Августа. Ее приезд, как и переданное ею послание императора Вильгельма, призваны закрепить наметившееся в последние годы, все еще неожиданное для многих заметное сближение двух германских государств. Своим величественным видом Августа вызывает к себе почтение со стороны окружающих, однако чрезмерное пристрастие к белилам и румянам, а также к экстравагантным нарядам портит ее и придает ей чересчур помпезный вид. Обладая очень громким голосом и склонностью к патетическим речам, она являет собой полную противоположность Елизавете, и вскоре за ней среди придворных закрепляется ироническая кличка «Туманный горн». Рядом с ней австрийская императрица выглядит еще более хрупкой, изящной и милой. Однако вскоре и у Августы появляется немало искренних сторонников и почитателей, сумевших разглядеть за ее грубоватым обликом доброе и честное сердце благородной женщины. Более того, после ее отъезда при венском дворе получает распространение мнение, будто, в отличие от Елизаветы, германская императрица являет собой пример по-настоящему добродетельной и заботливой супруги монарха, ревностно заботящейся о благе своих подданных. Очевидно, что за этим не стоит ничего, кроме желания придворных в очередной раз уязвить свою госпожу.

Между тем на выставке время от времени происходят презабавнейшие случаи. Вот что, к примеру, произошло однажды в императорском павильоне во время проходившего там званого обеда. Ознакомившись с меню, Елизавета решила заказать на десерт себе и своим приближенным очень вкусный шоколадный крем в маленьких горшочках. По мере того как прислуга подает очередные блюда, Елизавета всякий раз предостерегает своих придворных дам, чтобы те не ели слишком много, иначе у них не останется места для крема. Дождавшись торжественного момента подачи десерта, за дело берется сам старший камердинер, страстно желающий угодить гостям. Взяв в руки тяжелый серебряный поднос, этот довольно упитанный мужчина очень маленького роста короткими пружинистыми шажками деловито приближается к столам и вдруг, поскользнувшись на гладком паркете, падает как подкошенный. Маленькие горшочки с лакомством, так понравившимся императрице, разлетаются в разные стороны. Император, со свойственной ему готовностью прийти на помощь, вскакивает со своего места. И тут императрица с подчеркнутым спокойствием произносит: «Смотрите, сейчас он все это соберет и подаст нам». До этого дело, конечно, не доходит, прислуга быстро приносит новые горшочки. И тогда Елизавета произносит следующую фразу: «Ну что ж, значит, упавшие горшочки достанутся остальным гостям». Вечером императрица идет в цирк, где она всегда получает большое удовольствие, как, впрочем, и в обезьяньем театре. Во время представления Елизавета хохочет до слез.

Выставка продолжается, в Вену прибывают все новые и новые гости. Но если большинство из них доставляют императорскому двору лишь заботы и хлопоты, то прибытие 30 июля персидского шаха таит в себе массу развлечений и веселья для всех. Шах наслышан о красоте императрицы, поэтому он как человек, знающий толк в женщинах и имеющий возможность окружать себя лучшими представительницами прекрасной половины человечества своей империи, проявляет к ней неподдельный интерес. Когда его величество видит Елизавету в первый раз, императрица одета в белое, расшитое серебром платье со шлейфом, перетянутое лиловым бархатным поясом, а ее распущенные волосы украшены множеством сверкающих бриллиантов и аметистов. По мнению Марии Фестетикс, ей еще не доводилось видеть свою госпожу такой красивой. Шах, темноволосый мужчина с черной бородой, с чертами лица типичного представителя Востока, увидев императрицу, останавливается перед ней в остолбенении. Придя в себя, он достает пенсне и начинает спокойно разглядывать Елизавету с головы до ног, не обращая никакого внимания на стоящего рядом с ним и снисходительно улыбающегося императора, а затем идет вокруг императрицы, то и дело повторяя: «Моn Dieu, qu’elle est belle![319]» Шах настолько поглощен разглядыванием Елизаветы, что ее супругу приходится потянуть гостя за рукав, чтобы напомнить ему о необходимости взять императрицу под руку и проводить ее к обеденному столу. Сначала шах никак не реагирует на это напоминание, однако вскоре до него доходит смысл поведения императора, и он действительно берет Елизавету под руку и ведет ее в гостиную. Императрица в душе потешается над своим кавалером, а ее супруг не на шутку испуган, так как ему кажется, что Елизавета вот-вот расхохочется. Но и за обедом императрице приходится делать немалое усилие над собой, чтобы сдержать смех. За спиной у шаха стоит великий визирь, с которым монарх все время о чем-то разговаривает по-персидски. В это время прислуга подает рыбу с зеленым соусом в серебряной соуснице с вложенной в нее маленькой ложечкой. Шах очень подозрительно смотрит на соус, который напоминает ему зеленый налет, образующийся иногда на изделиях из меди и свинца. Он достает ложечку из соусницы, кончиком языка пробует соус и, скорчив гримасу, невозмутимо кладет ложечку на место. Тем временем Елизавета внимательно рассматривает портрет императора, висящий перед ней на стене, но вскоре ей приходится оставить это занятие, потому что шах, наклонившись к ней, заставляет ее взять в руку бокал шампанского и, чокнувшись с ним, выпить бокал до дна. Гость из Персии ест очень мало, так как многие блюда он видит первый раз в жизни и инстинктивно не решается к ним прикоснуться. В это время к нему подходит лакей с серебряной чашей, до краев наполненной душистой клубникой. Шах, недолго думая, берет в руки всю чашу, ставит ее перед собой и один съедает все до последней ягодки. Больше всего запоминается Елизавете эпизод с участием графа Гренвиля, некогда всемогущего генерал-адъютанта императора, а ныне престарелого главного камергера, которому поручено заботиться о персидском шахе. Однажды, когда его подопечный решает отправиться в открытом экипаже на Пратер, Гренвиль предлагает его величеству сесть впереди, чтобы лучше видеть достопримечательности Вены, мимо которых они будут проезжать. Как назло, в этот день нещадно палит солнце, поэтому шах достает большой белый солнечный зонт и дает его графу, чтобы тот во время поездки держал его над головой монарха, оберегая его величество от жарких солнечных лучей. Нужно было знать Гренвилл для того, чтобы представить себе, какое унижение пришлось ему испытать.

Елизавета не может отказать себе в удовольствии посмотреть в Лаксенбурге на трех отборных лошадей, принадлежащих лично персидскому шаху и находящихся под особым присмотром его обер-шталмейстера. Между прочим, императрица относится к тем немногим членам императорской фамилии, которые, в отличие от большинства венской знати, откровенно посмеивающейся над гостем с Востока, считают его просто большим оригиналом, причем Елизавете больше всего импонирует независимость и непринужденность поведения монарха: он говорит и делает все что хочет. Персидский шах может позволить себе игнорировать тех, кто ему неприятен, и раздавать подарки и награды только тем, к кому испытывает симпатию. Императору и графу Андраши он дарит свой портрет в раме, украшенной бриллиантами, однако ему подсказывают, что обычай требует отметить и некоторых других членов императорской фамилии, в том числе двух братьев Франца Иосифа. На это шах спокойно отвечает: «Нет уж, увольте, я дарю свои портреты только тем, кто мне нравится»[320]. Что касается императрицы, то он называет ее «богиней». «Такой красивой женщины я еще не видел, — признается он Андраши. — Какая стать, грация, обворожительная улыбка и пленительная доброта во взгляде ее очаровательных глаз! Если я когда-нибудь еще раз приеду в Вену, то исключительно для того, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение». 12 августа в Шенбрунне шах становится свидетелем великолепного праздника с фейерверком, который производит на него неизгладимое впечатление. Когда после этого во время вечернего чая графиня Гес изъявляет желание познакомить персидского гостя с престарелыми дамами из числа венской знати, тот не раздумывая парирует: «Merci, assez»[321]. Утром того дня, на который назначен его отъезд, ровно в четыре часа, шах велит разбудить графиню и поручить ей от его имени еще раз поблагодарить ее величество за теплый прием и сообщить ей о том, что ее образ никогда не померкнет в его душе. И в самом деле, не только шах, но и венский двор надолго запомнил эти довольно-таки веселые дни, проведенные в обществе персидского монарха, а его причуды и забавные выходки надолго становятся предметом оживленных пересудов среди придворных. Однако императрица больше всего радуется тому, что у нее наконец-то появляется возможность уехать за город и посвятить себя детям, прежде всего маленькой Валерии. Справедливости ради необходимо признать, что на этот раз она славно поработала на пользу империи и вполне заслужила небольшой отдых.

Вслед за супругой и Франц Иосиф отправляется в Ишль, но через несколько дней он узнает об ожидающемся вскоре приезде на всемирную выставку короля и королевы Саксонии и поэтому возвращается в Вену. Елизавета не скрывает своего раздражения по этому поводу: «Разве стоило так быстро возвращаться из-за этих саксонцев? Ты вполне мог бы встретиться с ними после приезда сербов и греков. Ты хочешь всем угодить, даже если от некоторых гостей так и не дождешься благодарности. В глубине души ты согласен со мной, только не хочешь это признать. Так бывает всегда, когда не хочется признаваться в том, что сделана глупость…»

Тем временем происходит катастрофа на венской фондовой бирже, потрясшая весь финансовый мир Европы. Вдобавок ко всему из-за периодических вспышек холеры число посетителей всемирной выставки оказывается значительно меньшим, чем ожидалось, так что к моменту закрытия выставки ее организаторам ничего другого не остается, как подсчитывать огромные убытки. Елизавета плохо разбирается в хитросплетениях финансовой политики, но и она начинает сомневаться в способностях министров справиться с экономическими трудностями. В эти трудные для Франца Иосифа дай, она вновь рядом с мужем, утешает и поддерживает его.

В сентябре во исполнение нового внешнеполитического курса империи, ставшего реальностью после назначения Андраши министром иностранных дел, ожидается прибытие в Вену короля Италии. С этим визитом связывают большие надежды, поэтому Елизавету срочно вызывают в Шенбрунн. Елизавета подчиняется воле мужа, однако после прибытия в столицу чувствует себя неважно, у нее высокая температура, поэтому ей приходится отказать в аудиенции высокому гостю. Король Италии очень расстроен отказом, ведь он именно для того и приехал, чтобы повидать императрицу. Болезнь Елизаветы нарушила планы и ее друга Дьюлы Андраши, до которого уже доходят самые невероятные слухи и предположения о причинах отказа императрицы от встречи с королем. Поговаривают, в частности, о враждебном отношении Елизаветы к Италии из-за несчастной судьбы ее сестры, королевы Неаполя. Однако на этот раз Елизавета ничуть не отлынивает от своих государственных обязанностей. Бог свидетель, что она совсем не жалела себя в дни проведения всемирной выставки. Более того, по причине болезни императрице приходится даже пропустить выставку лошадей, о посещении которой она давно мечтала.

Едва поправившись, Елизавета в октябре сбегает из Вены в Гедедле, который необыкновенно красив в пору осеннего листопада. Здесь императрица надеется быстро восстановиться после болезни. В конце месяца врачи разрешают ей возобновить занятия верховой ездой, хотя ей и приходится первое время ограничиваться спокойными прогулками верхом на пони. Чтобы хоть немного развлечься, она сажает своих подруг Иду Ференци и Марию Фестетике на двух осликов, которых ей подарил вице-король Египта, и откровенно потешается над обеими дамами, впервые в жизни сидящими на спине у живого существа. Она с завистью наблюдает за императором, в красном мундире возвращающимся с охоты вместе с принцем Леопольдом, который выглядит лет на десять старше своего тестя. Франц Иосиф весьма озабочен состоянием здоровья супруги; самочувствие ее все еще оставляет желать лучшего. В ночь с 19 на 20 октября он обращается к придворному советнику доктору Видергоферу: «Скажите, ради Бога, что с Елизаветой? Она так ужасно выгладит». К счастью, дела со здоровьем императрицы обстоят не так уж плохо. Крепкий организм Елизаветы в сочетании с тишиной и покоем в Геделле помогает ей справиться с болезнью, и она, наверно, уже давно бы выздоровела, если бы не изнурительная борьба с врагами из ее ближайшего окружения. По сути дела, отдельно и независимо друг от друга существуют три придворных группировки: одна — вокруг Франца Иосифа, другую Елизавета долго и кропотлива подобрала для себя, а третья сложилась вокруг кронпринца, который в свои 15 лет выглядит и ведет себя, как взрослый, и все чаще отдает распоряжения своим учителям и воспитателям, не считаясь с мнением родителей. Это дает основание его ближайшему окружению ощущать известную независимость от императора и его супруги. К тому же, между всеми тремя группировками идет непрерывная борьба, которая время от времени заканчивается громкими скандалами.

2 декабря императорская чета приезжает в Вену для участия в праздновании двадцать пятой годовщины пребывания Франца Иосифа на троне. Торжества по случаю юбилея впечатляют своим размахом и требуют от всех участников немалого терпения и выдержки. До вечера, когда должен состояться грандиозный фейерверк, еще есть время, и Елизавета вместе с Марией Фестетикс отправляются на прогулку по Рингштрассе, как они уже не раз поступали и раньше и при этом всегда оставались неузнанными. Однако сегодня им не удается сохранить инкогнито, прохожие узнают их, окружают со всех сторон и наперебой восхищаются императрицей. Сначала Елизавета мило улыбается и приветливо кивает головой своим почитателям, однако вскоре вокруг нее и ее спутницы собирается многотысячная толпа, окружающая их плотным кольцом, которое постепенно начинает сжиматься. Графиня умоляет прохожих выпустить их, а у императрицы от страха на лбу выступает испарина. Ни к чему не приводят и попытки полиции вызволить ее величество и ее придворную даму. И тут графиня вдруг начинает кричать: «На помощь! Остановитесь! Вы раздавите императрицу!». Наконец, почти через час мужчинам удается проделать в толпе очень узкий проход, в конце которого Елизавету уже поджидает экипаж. Императрица и Мария Фестетикс, едва живые от страха и пережитого волнения, протискиваются сквозь толпу, и в экипаже, двигающемся из-за большого скопления людей с черепашьей скоростью, едут во дворец. И лишь оказавшись в своих покоях, Елизавета осознает, какая серьезная опасность угрожала ей всего несколько минут назад, и с улыбкой благодарит свою подругу за помощь: «Вы сегодня просто спасли мне жизнь». Мария Фестетикс чрезвычайно растрогана вниманием своей госпожи: «Такого необыкновенного взгляда, как у нее, когда она выражает кому-либо свою признательность, нет больше ни у кого в мире. В такие минуты она способна осчастливить любого человека»[322].

Уже 3 декабря, сразу после окончания юбилейных торжеств, Елизавета возвращается в Геделле. Столь кратковременное пребывание императрицы в Вене вызывает определенное недовольство среди столичной знати. Кругом только и делают, что говорят, будто Елизавета почти перестала бывать в Вене и все свое внимание и любовь отдает Венгрии. В одной из газет опубликована статья, в которой отмечается, что «императрица, эта странная женщина, предпочитает бывать где угодно, только не в Вене». Через некоторое время на аудиенцию к императору приходит депутация союза журналистов «Конкордия», которая передает Францу Иосифу сердечные поздравления в связи с юбилеем. В ответном слове император выражает надежду на то, что пресса будет в дальнейшем воздерживаться от вмешательства в личную жизнь императорской четы. Столь прозрачный намек на недавнюю публикацию не мог быть не понят теми, к кому он был обращен. Вместе с тем Франц Иосиф отдает себе отчет в том, что упреки в адрес его супруги — это не выдумка журналистов, а лишь отражение реального положения дел. И ему крайне неприятно, что Елизавета своим поведением вольно или невольно дает повод для пересудов в обществе. Император считает, что занимаемое им и его супругой высокое положение накладывает на них особые обязанности, они больше не принадлежат сами себе, и даже выбор ими своего местонахождения зависит не только от их желания. Но это как раз те ограничения, которые абсолютно неприемлемы для свободолюбивой натуры Елизаветы, и она уже не раз демонстрировала верность своим убеждениям и привычкам.

1874 год начинается с сенсации. Императрица, которая поражает всех своим цветущим видом и выглядит намного моложе своих лет, становится бабушкой. Особенно трудно в это поверить тем, кто не знает, что и сама императрица, и ее дочь Гизела, которая 8 января 1874 года производит на свет девочку, вышли замуж, когда обеим едва исполнилось по шестнадцать лет. Елизавета без промедления отправляется в Мюнхен, не обращая никакого внимания на поступающие оттуда сообщения о случаях заболевания холерой. Чтобы избежать назойливого внимания к себе со стороны Людвига II, императрица отказывается от предложения остановиться в королевской резиденции. На следующий день после крестин она неожиданно заходит в комнату Марии Фестетикс и обращается к ней со следующими словами: «Я сегодня еду с врачом в холерный госпиталь. Вас я с собой не беру, потому что не могу позволить себе подвергать Вас серьезной опасности»[323]. Графиня не верит своим ушам. Она пытается отговорить свою госпожу, но Елизавета и слышать ничего не хочет. Когда карета останавливается перед госпиталем, императрица выходит из нее одна, но тут Мария Фестетикс решительно заявляет: «Ваше величество, не позорьте меня, разрешите мне сопровождать Вас». Немного помедлив, Елизавета соглашается, и обе дамы вместе направляются в больничные палаты. То, что предстает их взору, способно потрясти кого угодно. Императрица с выражением глубокого сочувствия на лице переходит от одного больного к другому, и для каждого несчастного у нее находятся слова утешения и поддержки. Но даже, если бы она ничего не говорила им, само ее присутствие среди больных, возможность видеть ее пробуждает в них надежду на счастливый исход, помогает им бороться со своим недугом.

Сильные мира сего обычно не очень жалуют своим вниманием эти места людской печали и скорби. Зачастую их туда просто не пускают заботливые родственники и приближенные. Что касается Елизаветы, то, в отличие от большинства ее «коллег», она проявляет незаурядное личное мужество. Она откровенно презирает опасность, угрожающую ей самой, но может испытывать панический страх, если опасность угрожает ее мужу и детям. Она никогда не предупреждает администрацию госпиталей о предстоящем визите и всегда приходит внезапно, так что больные оказываются избавлены от неприятностей, связанных с суетливыми приготовлениями к высочайшему визиту. Вот и теперь она приехала в госпиталь без предупреждения и имеет возможность увидеть все как есть, без всяких прикрас. Ее внимание привлек к себе изможденный юноша, находящийся при смерти. «Мне осталось жить совсем недолго», — слабым голосом говорит он императрице в ответ на ее сочувственный взгляд. «Не отчаивайтесь и уповайте на милость Господа», — утешает его Елизавета. «Увы, — возражает ей умирающий, — я уже чувствую предсмертную испарину». И с этими словами он протягивает свою руку высокой гостье. Императрица нежно касается его руки и, стараясь говорить как можно ласковее, произносит: «С чего вы взяли, что эта испарина предсмертная? У вас теплая рука, и выступивший на ней пот вполне может быть признаком скорого выздоровления». В ответ умирающий просветленно улыбается и слегка окрепшим голосом говорит: «Премного Вам благодарен, Ваше величество. Кто знает, может быть Господь еще и дарует мне жизнь. Да благословит Господь и вас, Ваше величество». При этом не только у больного, но и у Елизаветы, у графини и доктора глаза полны слез. Но чуда не произошло, и через несколько часов несчастный умер. Вернувшись домой, Елизавета моется с ног до головы, переодевается во все чистое и выбрасывает перчатки, которые были на ней во время визита в госпиталь. В этот день она больше не заходит к Гизеле и лишь совершает небольшую прогулку по парку. Через два дня, сразу после пробуждения, она ощущает слабость и ломоту во всем теле. Среди ее ближайшего окружения возникает паника, все ожидают самого худшего, однако вскоре выясняется, что речь идет всего лишь о небольшой простуде. Весь Мюнхен только и делает, что с восторгом обсуждает смелый поступок императрицы.

Елизавета много времени проводит в обществе своей сестры Марии, королевы Неаполя. Если императрица отличается от Марии более импульсивным, неуравновешенным характером и склонностью к нестандартным мыслям и действиям, то королева Неаполя, несомненно, более рассудительна и энергична, что позволяет ей оказывать большое влияние на свою более покладистую сестру. Мария постоянно твердит о том, что ей нравится ее роль «королевы без королевства» и связанная с этим возможность делать что хочешь и жить, где душе угодно. Сама того не желая, Мария усиливает неприязнь императрицы к отягощающим ее государственным повинностям. В последнее время королева подолгу бывала в Англии и с восхищением рассказывает об этой стране и об умении англичан устраивать великолепные выезды на конную охоту. Елизавете уже приходилось слышать об этом от принца Уэльского во время прошлогодней всемирной выставки в Вене, и постепенно в ее душе зарождается непреодолимое желание самой побывать в этом райском уголке с его искусными всадниками и отважными охотниками.

17 января императрица наносит визит матери Людвига II, которая с поистине детской непосредственностью рассказывает о вещах, которые, по меньшей мере, странно слышать из уст взрослого и умудренного жизненным опытом человека. Например, о том, как на днях она была насмерть перепугана тем, что ни с того ни с сего в ее комнате пошел дождь. По ее словам, она долго не могла понять, откуда берется вода, капающая с потолка, если на небе нет ни одного облачка. Наконец, разгадка была найдена: оказывается, над ее комнатой в том месте, где у всех нормальных людей должна быть крыша, находится зимний сад сына с небольшим бассейном, вода из которого и просачивается через потолок. Причем рассказ этот звучит так, как будто мать короля не находит ничего странного в существовании у нее над головой голубого озера с искусственным лунным светом и прочими декорациями. Елизавета уже собралась было попрощаться с хозяйкой дома, как вдруг в комнату вбегает прекрасное юное темноволосое существо с загадочными темными глазами, оказавшееся принцем Отто[324], про которого говорят, что в его психике все больше и больше проявляются стойкие признаки душевного расстройства. Императрица понимает, что теперь ей здесь и подавно делать нечего и решительно встает для того, чтобы отправиться к выходу. Принц берет ее под руку и провожает к карете. С плохо скрываемым страхом Елизавета говорит Марии Фестетикс: «Пожалуйста, присмотрите за ним, а то как бы он не столкнул меня со ступенек».

Между тем, король Людвиг, как обычно, не может удержаться, чтобы время от времени не навещать Елизавету. Для этого ему приходится бросать все дела, которыми он занимается в одном из своих загородных дворцов, и его не останавливают ни вспышки холеры в Мюнхене, ни проблемы с собственным здоровьем. Вот и на этот раз, вечером 17 января, несмотря на острую зубную боль, он наносит очередной визит императрице, который, как и все предыдущие, не доставляет ей ни малейшей радости. Елизавета устала и хочет спать, но король словно не замечает этого и, просидев уже несколько часов, даже не собирается откланиваться. Императрица несколько раз вызывает к себе графиню Фестетикс, однако это не производит на ее гостя никакого впечатления. Наконец, Елизавета сама ведет его в покои своей придворной дамы, при этом Людвиг подчиняется ей с большой неохотой, так как он предпочел бы оставаться наедине с императрицей. Впрочем, это тоже не помогает, и Елизавете, которая уже начинает нервничать, приходится через некоторое время вернуться вместе с королем в свою гостиную. Улучив момент, она вновь заходит к графине и с мольбой в голосе обращается к ней: «Мария, придумайте что-нибудь, помогите мне от него избавиться. У меня больше нет сил терпеть его». Проходит еще несколько минут, и Мария Фестетикс стучится в двери гостиной. «Войдите», — говорит Елизавета более громким голосом, чем обычно. Графиня заходит в комнату и, не глядя на короля, обращается прямо к своей госпоже: «Ваше величество, вы просили меня зайти в половине одиннадцатого, чтобы напомнить вам о необходимости вовремя лечь спать, ведь завтра вам нужно встать пораньше. Я долго не решалась вас беспокоить, но сейчас уже идет двенадцатый час, и меня ужасно мучает мигрень, поэтому я все-таки решилась побеспокоить вас». При этом Мария Фестетикс постаралась придать своему лицу страдальческое выражение. Бросив на нее крайне недовольный взгляд, король говорит: «Прошу прощения, в гостях у вас я забываю о времени». Он только что говорил с Елизаветой о своей неудавшейся помолвке с ее сестрой, о своих нынешних переживаниях, а также о том, насколько он дорожит одиночеством, и как плохо его понимают окружающие. Едва он ушел, Елизавета вновь спешит к Марии Фестетикс: «Слава Богу, наша хитрость удалась. Если бы Вы только знали, как он мне надоел. По правде говоря, я даже немного сочувствую несчастному королю. Между нами есть определенное сходство, прежде всего в том, что касается любви к одиночеству и склонности к размышлениям на отвлеченные темы. В другое время я бы, наверно, не стала его торопить, но именно сегодня мне очень хочется спать». — «Боже упаси, — с испугом отвечает Мария Фестетикс, — не хватало нам только сходства с королем Людвигом! Вы, Ваше величество, просто пытаетесь выгородить своего родственника, ссылаясь на наследственность, за которую теперь уже не с кого спросить». Елизавета бросает удивленный взгляд на свою придворную даму и с деланным укором выговаривает ей: «Как вам не стыдно говорить мне такие вещи! Даже если в ваших словах и есть доля правды, я все равно искренне сочувствую бедному королю». — «Да уж, — думает Мария Фестетикс, — можно только посочувствовать королю, который, с одной стороны, недостаточно безумен для того, чтобы его можно было упечь в сумасшедший дом, а с другой стороны, чересчур ненормален для того, чтобы оставаться в обществе нормальных людей. Во всяком случае, любой другой на его месте давно бы догадался, что он уже надоел императрице и, не дожидаясь напоминания, убрался бы восвояси. Но ему, оказывается, достаточно просто видеть Елизавету».

Удивительнее всего то, что мать Людвига II находится в полном неведении относительно того, что ждет обоих ее сыновей. Во время своего последнего визита к ней Елизавета объявила о намерении вновь посетить какое-нибудь лечебное учреждение. И вдруг 18 января королева-мать предлагает ей вместе побывать в… психиатрической больнице! Елизавету данное предложение вполне устраивает. Императрице уже надоели постоянные намеки на то, что душевное расстройство в той или иной мере свойственно многим представителям рода, к которому она принадлежит, поэтому она и сама не прочь внести наконец-то ясность в этот вопрос. На этот раз Елизавета внимательнее обычного присматривается к несчастным больным. Ей приходится выслушивать их дикий хохот и душераздирающие крики, видеть, как они без всякой причины приходят в ярость или начинают горько плакать или, наконец, распевать песни[325]. В одной из палат ей попадается на глаза девушка, демонстрирующая императрице свое умение играть на рояле. Она изо всех сил ударяет несколько раз подряд по одной и той же клавише, а затем ее красивые белые руки вдруг начинают метаться туда-сюда по клавиатуре, извлекая из рояля беспорядочный набор оглушительных звуков. Бедняжка сошла с ума от несчастной любви. В другой палате к Елизавете неожиданно обращается женщина с безумным выражением глаз: «Ты — императрица, а носишь шерстяное платье. Какой позор!» Некий художник хвастается перед ней своим рисунком, изображающим оленя, на рогах которого располагается церковь. Вместо креста на куполе церкви нарисовано раскидистое дерево. Пробыв два часа в больнице, Елизавета не в силах скрыть своего потрясения от всего увиденного, как, впрочем, и графиня Фестетикс. И лишь королева-мать, имеющая сразу двух близких к помешательству сыновей, остается невозмутимой. Уже сидя в карете, императрица признается Марии Фестетикс: «Я до сих пор не могу прийти в себя от ужаса. Признаться, я не ожидала, что это так подействует на меня. А матери баварского короля можно только позавидовать, она не только не волновалась, но, кажется, даже наоборот, получала удовольствие. Хотя, чему тут удивляться, несчастная просто уже привыкла к этому у себя дома».

Между тем, срок пребывания Елизаветы в Мюнхене, где она, по ее собственным словам, чувствует себя «свободной от исполнения служебных обязанностей», подошел к концу. 22 января императрица прибывает в милый ее сердцу Будапешт и вновь наслаждается живописным видом, открывающимся с высоты замка в Офене. На следующий день сюда приезжает император Франц Иосиф, с которым у Елизаветы происходит небольшая ссора, вызванная недовольством супруга ее поездкой в холерный госпиталь. Затем императрице приходится отправиться в Вену — там очередной придворный бал. Она впервые появляется на публике в роли бабушки, очень молодой и ослепительно красивой. А Франц Иосиф 11 февраля отправляется с ответным визитом в Санкт-Петербург, где он намерен пробыть до 22 февраля. Елизавета некоторое время раздумывает, остаться ли ей в Вене или вернуться в Венгрию. Поводом для сомнений служит прежде всего определенное недовольство венгров поездкой императора в Россию. К этому добавляется и то, что венский двор по-прежнему неодобрительно относится к слишком частым поездкам императрицы в Офен. Короче говоря, на этот раз Елизавета под давлением обстоятельств решает остаться в Вене.

Через несколько дней в большом зале столичного музыкального клуба проходит первый в этом году бал-маскарад. Здесь и в другие дни обычно собирался весь цвет венского общества, однако накануне великого поста сюда приходят лучшие из лучших. Все только и говорят о предстоящем веселье, которое, как ожидается, в этом году будет особенно шумным. Елизавету вдруг охватывает страстное желание инкогнито побывать на этом балу. В свой тайный замысел она решает посвятить только Иду Ференци, свою незаменимую парикмахершу Фейфалик и камеристку госпожу Шмидл. По требованию императрицы они приносят клятву в том, что ни о чем не проговорятся. Вечером того дня, на который назначен бал-маскарад, весь дом ложится спать в обычное время. Дождавшись, пока все уснут, Елизавета встает, набрасывает на себя необыкновенно красивый маскарадный плащ домино, сшитый из очень дорогой и тяжелой парчи желтого цвета, и надевает на свои роскошные волосы большой светлый парик. Затем она надевает маску с большими черными краями, закрывающую лицо настолько, что нет абсолютно никакой возможности постороннему человеку узнать ее владельца[326]. Ида Ференци, как и ее госпожа, одета в плащ домино, только красного цвета. Она называет императрицу Габриэлой по имени ее камеристки госпожи Шмидл (такого же роста и с такой же фигурой, как у Елизаветы). Обе дамы входят в зал, занимают место на галерке и наблюдают за происходящим внизу весельем. Они стараются не привлекать к себе внимание, не оставляют друг друга ни на минуту, и, видимо, поэтому их никто не беспокоит. К одиннадцати часам Елизавета начинает откровенно скучать. Ида Ференци замечает это и обращается к своей госпоже: «Габриэла, пожалуйста, выбери себе в зале кого-нибудь из тех, кто не бывает при дворе. Покажи мне его, и я приведу его наверх. На таких вечеринках, как эта, принято обращаться к другим гостям и интриговать их». — «Ну что ж, я попробую», — отвечает госпожа в желтом домино и начинает вглядываться в снующих по залу мужчин. В глаза ей бросается незнакомый элегантный молодой человек, в одиночестве прогуливающийся в стороне от прочих гостей. Она указывает на него Иде Ференци, и та, быстро спустившись вниз, решительно берет юношу под руку и начинает бесцеремонно расспрашивать его о всякой всячине, в том числе о том, как его зовут, не попадался ли ему на глаза граф X., не знаком ли он с графом Н. и т. п. Нетрудно догадаться, что с помощью этих вопросов Ида пытается выяснить, к какому слою общества принадлежит её собеседник, и насколько близкие отношения поддерживает он с венскими аристократами. Результаты этого маленького испытания ее вполне удовлетворяют, она убеждается в том, что молодой человек не вхож в придворные круги. Улучив момент, Ида Ференци спрашивает у него: «Ты не откажешься сделать мне маленькое одолжение?» — «С удовольствием». — «Я пришла сюда с красивой подругой, которая сидит на галерке и скучает от одиночества. Ты не мог бы хоть немного ее развлечь?» — «Почему бы и нет», — отвечает молодой человек и в сопровождении своей собеседницы в красном домино поднимается наверх к ее подруге в желтом домино, которая все это время с улыбкой наблюдала за ними сверху. Несколько секунд молодой министерский чиновник Фритц Пахер и Елизавета внимательно разглядывают друг друга. Наблюдательный юноша сразу обращает внимание на маскарадный плащ из дорогого материала, на благородный облик и изысканную речь своей новой знакомой, и быстро догадывается, что он имеет дело с дамой из высшего света. Между ними завязывается неторопливый разговор, в ходе которого оба собеседника осторожно прощупывают друг друга. Молодой человек явно заинтригован, ему не терпится угадать, кто скрывается под маской. Тем временем госпожа в желтом домино поднимается со своего места, подходит к перилам и, посмотрев вниз, как бы между прочим обращается к юноше: «Видишь ли, я впервые в вашей стране. Ты должен помочь мне разобраться в происходящем. Давай начнем с самого главного. Что говорят в народе об императоре? Нравится ли народу его правление? Зарубцевались ли уже раны, нанесенные войной?» Фритц Пахер рассказывает ей несколько осторожно, но в целом достаточно правдоподобно о настроениях народа. Очередной вопрос собеседницы застает молодого человека врасплох: «А ты знаком с императрицей? Как она тебе нравится, и что говорят о ней в народе?»

Елизавета уверена, что никому и в голову не придет, что она могла оказаться на этом балу, поэтому она берет на себя смелость задать столь рискованный вопрос. На какое-то мгновение Фритца Пахера осеняет внезапная догадка: «Я стою рядом с императрицей. Она спрашивает меня о себе». Однако все это настолько невероятно, что на смену отчаянной догадке сразу же приходят сомнения, и, помедлив несколько секунд, юноша с воодушевлением отвечает на заданный ему вопрос: «С императрицей лично я, конечно, не знаком, но мне посчастливилось несколько раз видеть ее по дороге на Пратер, где она любит ездить верхом. И я могу сказать о ней только одно: это необыкновенная, сказочно красивая женщина. Правда, ее изредка поругивают за то, что она так редко появляется на публике, и за чрезмерное увлечение своими лошадьми и собаками. Я считаю, что это не совсем справедливо, а что касается ее любви к животным, то, насколько мне известно, она унаследовала ее от отца, герцога Макса, который однажды будто бы сказал следующую примечательную фразу: «Если бы я не был герцогом, то наверняка стал бы мастером-наездником!» Рассуждения ничего не подозревающего молодого человека забавляют Елизавету, и она подбрасывает ему еще одну загадку: «Скажи-ка, сколько мне, по-твоему, лет?» Его ответ буквально повергает ее в смятение: «Тебе? Я думаю, тридцать шесть». С плохо скрываемой тревогой в голосе она замечает: «А ты, однако, не очень-то любезен». Необычайная проницательность ее собеседника заставляет Елизавету больше не затрагивать эту опасную тему, и в дальнейшем она ограничивается односложными, ничего не значащими репликами. Постепенно их беседа затихает, как бы сама по себе, и тогда Елизавета встает и решительно говорит молодому человеку: «Пожалуй, тебе пора возвращаться в зал», на что тот не без иронии отвечает: «Хорошенькое дельце! Сначала ты зовешь меня к себе, выспрашиваешь обо всем и затем выбрасываешь, как ненужную вещь. Что ж, делать нечего, я сейчас уйду, раз я тебе так надоел. Однако мне кажется, что напоследок я имею право попросить тебя об одном одолжении: пожми мне руку на прощание». С этими словами Фритц Пахер протягивает Елизавете свою руку. Но Елизавета делает вид, что не видит протянутую руку, и вместо этого с изумлением смотрит на юношу; «Ладно, можешь остаться. Проводи-ка меня лучше вниз». И с этого мгновения, как бы исчезает разделяющая их невидимая преграда. Сдержанную и неприступную госпожу Домино словно подменили, она начинает непринужденно рассуждать на отвлеченные темы и даже позволяет себе критические высказывания в адрес внутренней и внешней политики Австрии. Держа под руку своего кавалера, Елизавета почти два часа прогуливается с ним по залу и прилегающим к нему комнатам. При этом Фритц Пахер чувствует себя немного не в своей тарелке, хотя ему и льстит внимание окружающих к его очаровательной спутнице. Он старается не надоедать ей своими расспросами и старательно воздерживается от употребления двусмысленных выражений, которые могли бы создать у его собеседницы впечатление, будто он добивается ее благосклонности. Сообразительный молодой человек окончательно убедился в том, что он ведет под руку очень знатную даму, после того, как заметил, насколько неловко чувствует она себя в тесном зале, где ее то и дело задевают некоторые не очень вежливые субъекты. Он видит, как она буквально дрожит всем телом, когда ей не уступают дорогу. Весь ее вид свидетельствует о том, что она не привыкла к такому обращению. Юные отпрыски аристократических семейств начинают обращать внимание на Фритца Пахера и его спутницу, видимо, они инстинктивно догадываются о том, что госпожа в желтом домино принадлежит к их кругу. Но лишь один из них, а именно граф Николай Эстергази, выдающийся спортсмен и талантливый егермейстер, обычно отвечающий за организацию и проведение охоты на лис в окрестностях замка Геделле, похоже, догадывается о том, кто скрывается под этой маской.

Елизавета дотошно расспрашивает своего спутника о том, как его зовут, кто он по профессии и происхождению, а также о его жизненном пути. Ее забавляют откровенные критические высказывания о порядках, господствующих в Австрии, причем с некоторыми замечаниями она целиком и полностью согласна. А когда речь заходит о Гейне, любимом поэте Елизаветы, чью «Книгу песен» она знает почти наизусть и чей иронично-ностальгический дух очень близок ей, императрица начинает испытывать откровенную симпатию к своему начитанному собеседнику. В связи с этим она даже позволяет себе сказать несколько добрых слов в его адрес и добавляет: «Среди людей обычно встречается много заурядных льстецов. Те, кто знает их так же хорошо, как и я, не может испытывать к ним ничего, кроме презрения. Но ты, кажется, не такой, как все. Теперь я знаю, кто ты, и теперь ты должен мне сказать, за кого ты принимаешь меня? К какой категории людей ты меня относишь?» — «Я не сомневаюсь, что ты знатная дама, по меньшей мере, герцогиня. Это чувствуется по всему твоему облику». Елизавета лишь улыбается ему в ответ и постепенно отбрасывает излишнюю осторожность в разговоре с заинтересовавшим ее молодым человеком. Видимо, почувствовав это, тот обращается к ней с просьбой хотя бы снять перчатку и показать свою руку, пусть даже и без колец. По его словам, для него это очень важно, потому что рука очень много говорит о человеке и его характере. Однако Елизавета не дает своего согласия и вместо этого лишь обнадеживает своего собеседника: «Ты когда-нибудь узнаешь, кто я, но только не сегодня. Обещаю тебе, что мы еще увидимся. Ты бы согласился приехать в Мюнхен или Штутгарт, если бы я там назначила тебе встречу? Дело в том, что у меня нет родины, и поэтому я все время нахожусь в дороге». — «Разумеется, приеду, куда бы ты меня ни позвала!»

Фритц Пахер весь во власти множества сомнений и догадок. Так кто же эта загадочная незнакомка? Императрица? Королева? Или герцогиня? «Впрочем, кем бы она ни была, — думает он, — это, безусловно, весьма благоразумная, образованная и, в высшей степени, интересная женщина. Все говорит о том, что я имею дело с поистине незаурядной личностью». Часы и минуты пролетают незаметно, уже далеко за полночь. Несколько раз вблизи Елизаветы и ее спутника появлялась госпожа в красном домино, но ее подруга в желтом домино делает вид, что ничего не замечает. Однако в конце концов и Елизавета понимает, что пора возвращаться домой. Она записывает адрес своего нового знакомого, обещает в ближайшие дни написать ему, чтобы договориться о следующей встрече. На прощание императрица обращается к нему со следующей просьбой: «Обещай мне, что проводишь меня до экипажа и больше не вернешься в зал. Хорошо?» Молодой человек делает все, как просит его загадочная незнакомка, и вместе с ее подругой в красном домино они спускаются в вестибюль, где им приходится немного подождать, пока подъедет фиакр. И тут Фритца Пахера охватывает непреодолимое любопытство. Со словами «И все-таки я узнаю, кто ты такая!» он наклоняется и пытается отогнуть края маски, чтобы увидеть хотя бы нижнюю половину лица. Но тут госпожа в красном домино громко вскрикивает и бросается между юношей и своей госпожой. В этот момент подъезжает фиакр, следует крепкое рукопожатие, затем обе маски быстро исчезают в экипаже, который немедленно трогается с места. Забавное, хотя и довольно рискованное приключение осталось позади.

По дороге Елизавета говорит Иде: «Бог мой, если бы он только знал, кто я такая. Мне кажется, нам не следует ехать сразу в Хофбург. Ведь он может проследить за нами». Ида Ференци приказывает кучеру ехать в один из пригородов Вены. Свернув в какой-то переулок, фиакр останавливается. Ида выходит из него, внимательно смотрит по сторонам и, убедившись в том, что за ними никто не следит, велит ехать как можно быстрее во дворец. Тем временем двадцатишестилетний молодой человек, все еще находясь в смятенных чувствах после пережитого душевного волнения, возвращается в свое скромное жилище. В течение последующих дней он не знает ни минуты покоя и целыми днями гуляет по Пратеру в надежде встретить императрицу. Он обходит императорский дворец со всех сторон в поисках ворот, из которых выезжают кареты, и однажды ему удается увидеть Елизавету и даже поприветствовать ее. Императрица замечает его, и на какое-то мгновение на ее лице появляется что-то вроде растерянной улыбки. Взяв себя в руки и дождавшись, пока карета отъедет подальше от опасного места, она оборачивается и несколько мгновений смотрит на своего недавнего знакомого через крошечное окошко в задней стенке кареты.

Через неделю Фритц Пахер получает письмо из Мюнхена. Дата в правом верхнем углу написана рукой императрицы. Остальной текст написан явно измененным почерком[327]: «Дорогой друг! Вы, наверно, удивитесь, получив эту первую весточку от меня из Мюнхена. Вот уже несколько часов я нахожусь тут проездом и, пользуясь случаем, выполняю свое обещание напомнить о себе. Возьму на себя смелость утверждать, что Вы с нетерпением ждали это письмо. Признайтесь честно, ведь это действительно так? Впрочем, не надо волноваться, на самом деле я не требую от Вас никаких признаний. Я и без того прекрасно знаю, что происходит в Вашей душе с той памятной ночи. Вам уже приходилось беседовать со многими женщинами, но ни в одной из них Вы не обнаружили родственную душу. И вот наконец Вам встретилась та, которую Вы так долго искали, и теперь Вы боитесь вновь потерять ее, может быть, навсегда…» Фритц Пахер немедленно пишет ответное письмо, в котором спрашивает Габриэлу, думает ли она о нем хоть иногда, и просит ее писать обо всем, что она делает в течение дня, с кем она проводит время, есть ли среди них те, к кому он мог бы ее приревновать, и т. д. Он относит письмо на главную почту и через два дня заходит узнать, приходил ли кто-нибудь за ним. Получив утвердительный ответ, господин Пахер с нетерпением ждет следующего письма. Императрице и ее ближайшей подруге доставляет удовольствие разыгрывать доверчивого молодого человека. Больше всех довольна Ида Ференци, которая очень гордится тем, что Мария Фестетикс, хвастающаяся особым доверием к ней со стороны императрицы, ни о чем не догадывается.

27 февраля из Санкт-Петербурга возвращаются Франц Иосиф и Андраши. В целом они довольны итогами своего визита, царь и его министры отнеслись к гостям с истинно русским радушием и гостеприимством. В то же время принципиальная позиция России по отношению к Австрии не претерпела почти никаких изменений. Известная враждебность, возникшая задолго до этого в отношениях между двумя странами, все еще дает себя знать. А вот с графом Бельгарде случилось и вовсе что-то непонятное. Император распорядился вежливо намекнуть ему, чтобы он подал прошение об отставке. Генерал-адъютант императора полагает, что это дело рук императрицы и графини Фестетикс, которые будто бы не могут простить ему недружелюбного отношения к Венгрии и насмешливых высказываний в адрес Дьюлы Андраши, распространяемых среди других членов императорского двора. Однако на самом деле обе дамы не имеют к этому никакого отношения. Более того, они, так же как и все, искренне недоумевают по поводу причин, по которым граф впал в немилость. Елизавета устраивает ему прощальную аудиенцию, о которой она рассказывает своему супругу буквально в нескольких словах: «Сегодня ко мне приходил Бельгарде, чтобы попрощаться. Мы с ним очень мило побеседовали. Он меня ни о чем не спрашивал, а я ему ничего не говорила, что, кажется, устраивало нас обоих…[328]»

С некоторых пор императрица проявляет завидную сдержанность во всем, что касается ее мнения о других. «Я стараюсь быть очень осторожной, когда интересуются моим мнением об окружающих, потому что я сама вдоволь настрадалась от сплетен и пересудов, которые распространяют обо мне. И вообще я теперь гораздо больше доверяю тому, что слышу собственными ушами, — признается Елизавета графине Фестетикс[329]. — Я не хочу никому причинять вреда, но Вы представить себе не можете, Мария, как это больно, когда тот, кто никому не делает плохо, сам испытывает на себе чужую злобу и ненависть. Теперь мною владеет своего рода безразличие ко всему, я веду себя очень осторожно, стараюсь держаться подальше от людей, которым я не нравлюсь, и от этого я чувствую себя спокойнее». — «Я готова согласиться с Вами в том, — замечает в ответ графиня, — что не все в Вашей жизни обстоит так, как хотелось бы. И все-таки Вы, Ваше величество, даже не подозреваете о том, как много людей преклоняются перед Вами и как счастливы они видеть Вас». — «О да, любопытства им и в самом деле не занимать. Им все равно, какое зрелище их ожидает: обезьянка, танцующая под звуки шарманки, или их императрица. Вот цена их любви ко мне! Теперь я понимаю, что по-настоящему преданных людей на свете гораздо меньше, чем кажется. Вместо того чтобы тешить себя иллюзиями и потом страдать от разочарования, лучше быть не слишком доверчивой и пропускать мимо ушей иные заверения в любви и преданности».

В эти дни Елизавете помогают отвлекаться от неприятных переживаний воспоминания о маленьком и совершенно невинном розыгрыше во время недавнего бала-маскарада. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы исполнить данное молодому человеку обещание о новом свидании с ним, однако императрица хотела бы продолжить с ним переписку. Вслед за письмом, написанным в феврале, она пишет в марте еще одно[330], в котором отвечает на некоторые вопросы своего нового знакомого, заданные им в его первом письме, и, как бы между прочим, сообщает, что на этот раз она пишет уже из Англии, где Елизавета и в самом деле намерена побывать, но только в конце лета.

«Дорогой друг! — пишет императрица. — Мне ужасно жаль тебя! Представляю сере, как ты заждался очередной весточки от меня, как тебе было одиноко, и как медленно тянулось время! Но я просто ничего не могла с собой поделать, все мои чувства притупились, в голову не приходило ни одной стоящей мысли. Иногда я целыми днями сидела у окна и с тоской смотрела на улицу, скрытую густым туманом. Я металась в поисках развлечений и не могла найти ничего подходящего. Думала ли я все это время о тебе? Увы, я не могу удовлетворить твое любопытство. О чем я думала, знаю только я, и этого мне достаточно. Между прочим, в этом хваленом Лондоне мне совсем не нравится. Может быть, ты ждешь от меня описания местных достопримечательностей? Мой тебе совет: читай путеводитель Бэдекер и ты узнаешь все, что тебе нужно. Ты просишь меня рассказывать тебе о моих повседневных занятиях, но я не думаю, что это тебе будет интересно. Несколько престарелых тетушек и злющий мопс — вот и все мое окружение, вечно недовольное моей экстравагантностью. Каждый день после полудня я отправляюсь на прогулку в Гайд-парк, вечерами — выходы в театр или поездки на званые ужины. Такова моя здешняя жизнь во всем ее тоскливом однообразии. Не хочу тебя обижать, но должна признаться, что даже твое присутствие здесь уже было бы для меня развлечением! Ну, что скажешь? Хоть на один день у тебя поубавилось твоей всегдашней самоуверенности? Ладно, не обижайся. Во всем виновата тоска по дому, по солнечной легкомысленной Вене, однако тянет меня не к людям, а — как кошку — к привычному месту… Напоследок я желаю тебе доброй ночи, во всяком случае, у нас здесь уже далеко за полночь. Думаешь ли ты в этот момент обо мне или в ночной тишине напеваешь песни, исполненные душевной тоски? Думаю, что в интересах твоих соседей было бы лучше, если бы ты выбрал первое.

Моя кузина вернулась к своим родителям, поэтому можешь отправлять свои письма по следующему адресу: Лондон, главпочтамт, мистеру Леонарду Виланду до востребования.

С дружеским приветом.

Габриэла»

Елизавета отдает это письмо своей сестре, королеве Неаполя, которая как раз отправляется в Англию, и просит ее хранить у себя письма, которые она там получит. Таким способом императрица надеется сбить с толку своего поклонника и заодно сохранить все в тайне от чрезмерно любопытных придворных дам. Продолжение переписки Елизавета намерена скрыть даже от Иды Ференци, которая неодобрительно отнеслась к первому ее письму Фритцу Пахеру и посоветовала ей больше не писать доверчивому молодому человеку, опасаясь, что в случае, если тайна будет раскрыта, содержание этих писем может быть истолковано не в ее пользу. Между тем, новое письмо вызывает у его адресата настоящую бурю волнений и переживаний. В своем ответе Фритц Пахер предпринимает попытку глубже проникнуть в тайну загадочной незнакомки, но при этом делает вид, что лично для него это уже никакая не тайна. Вслед за этим Елизавета отправляет в апреле еще одно письмо, также написанное будто бы в Лондоне:

«Дорогой друг! Меня целую неделю не было в Лондоне, поэтому твое письмо мне передали только по возвращении. Оно меня позабавило, и я спешу написать ответ. Больше всего меня удивляет то, что ты задаешь мне так много вопросов и в то же время берешь на себя смелость давать мне советы. Чем тебе не понравилось мое имя? Может быть, ты просто испытываешь отвращение к таким нежным и красивым именам как Габриэла? Я готова согласиться, что Фрид ерика звучит лучше, но с этим уже ничего нельзя поделать, не менять же мне свое имя только потому, что оно тебе не очень подходит! А еще я поняла из твоего письма, что тебе взбрело в голову, будто я нахожусь не в Лондоне. Могу тебя заверить, что я и сама была бы рада оказаться в другом месте, например, в Вене, где мне было бы не так скучно. Может быть, мне удастся приехать в мае, но скорее всего мне так и придется пробыть здесь до конца лета или даже осени. В этом случае ты мог бы во время отпуска приехать в Англию и навестить свою даму в желтом домино, если, конечно, к тому времени мы не успеем надоесть друг другу. Тебе здесь должно понравиться, ты сможешь увидеть много достопримечательностей, которые как раз в твоем вкусе. А если учесть, что когда-то ты был фермером, то тебе наверняка понравятся здешние укромные сельские уголки. Эти англичане, начиная от знатного и богатого лорда и кончая простым фермером, строят свои загородные дома и коттеджи с большим вкусом и вместе с тем очень практично. Слов нет, Англия — чудесная страна, однако Лондон я ненавижу, в нем меня охватывает меланхолия и невыносимая тоска. Престарелым тетушкам я помахала ручкой и переехала к брату. Это ничуть не помешает мне заниматься тем, ради чего я сюда приехала, зато я теперь избавлена от их скучного общества, к которому я причисляю и мопса. Кстати, нравится тебе это или нет, но должна признаться, что я терпеть не могу собак. Вот почему я, в частности, не знаю, какой породы твой пес. Пришли-ка мне лучше фотографию, на которой ты был бы изображен вместе с твоим верным другом. Да, чуть не забыла, ты ведь интересуешься тем, что я читаю. Спешу удовлетворить твое любопытство: читаю я много, но без всякой системы, с пятого на десятое. В общем, как живу, так и читаю. Книгу, которая захватила бы меня по-настоящему, задела бы потайные струны моей души, найти не так-то легко. Правда, совсем недавно мне попалась как раз такая книга. Я имею в виду «Немецкую любовь» Мюллера. Советую тебе прочитать ее и затем поделиться со мной своим мнением о ней. Мне, во всяком случае, она ужасно понравилась… Об одной твоей просьбе я хочу поговорить особо. Тебе не кажется, что ты поступаешь не очень прилично, когда просишь меня пересказать тебе мою биографию? Я почти уверена, что моя история не покажется тебе скучной, но ведь я еще так плохо знаю тебя. Так что сегодня могу сказать только то, что одним из наиболее запоминающихся эпизодов моей жизни было пребывание на Востоке, и воспоминания об этих сказочных странах до сих пор не покинули меня… Между прочим, сейчас, когда я пишу эти строки, ты, наверно, уже находишься на живописных берегах итальянских морей. Мне там тоже приходилось бывать, однако при этом я не испытала такого счастья и восторга, которые выпали на мою долю во время поездки по странам Востока. Догадываюсь, что и вдали от родины ты будешь думать обо мне даже больше, чем о своей матери и родной сестре. Я заняла определенное место в твоей жизни, хочешь ты этого или нет. Напиши мне честно, нет ли у тебя желания прервать нашу переписку? Сейчас это еще возможно, а что будет позднее, не знает никто!

С дружеским приветом.

Габриэла»[331].

Описанием английских достопримечательностей и ссылкой на свою нелюбовь к собакам Елизавета хочет навести Фритца Пахера на ложный след. С этой же целью она рассказывает о поездке на Восток, где на самом деле еще никогда не была. Вполне возможно, что Елизавета при этом вспоминала свое пребываение на Корфу, которым она осталась очень довольна. Однако молодой человек не поддается на эти уловки и делает вид, что ему все ясно. В его ответном письме содержится более чем откровенный намек на личность императрицы. Автор письма берет на себя смелость утверждать, что его новую знакомую зовут не Габриэла и не Фридерика, а Елизавета! В наказание за это Елизавета прекращает переписку с ним. Среди участников следующих балов-маскарадов больше нет госпожи в желтом домино. Правда, Елизавета иногда видит господина Пахера на Пратере и на выставке цветов и даже отвечает на его приветствие несколько более сердечно, чем этого требуют обстоятельства, но ни разу не заговаривает с ним. И вскоре события повседневной жизни отодвигают это маленькое приключение на задний план.

29 апреля женится брат императрицы герцог Карл Теодор. Его второй женой становится красавица принцесса Мария Хосе, португальская инфанта. Елизавета очень довольна этой женитьбой. Все только и говорят о том, что ее брат сделал очень удачный выбор. Елизавета не может поехать на свадьбу и лишь отправляет жениху и невесте дорогой подарок. Познакомившись со своей новой золовкой в очередной приезд в Поссенхофен, императрица приходит в восторг. «Мария мне очень понравилась. Это женщина редкой красоты, на нее невозможно наглядеться», — признается она в письме к дочери[332]. Причиной, по которой императрица не смогла побывать на свадьбе, явилось небольшое заболевание Валерии. К тому же у нее произошел скандал с воспитательницей ее дочери мисс Трокмортон, которая, по-мнению Елизаветы, настраивает Валерию против матери и, по существу, не справляется с ее воспитанием. Как известно, во всем, что касается младшей дочери, Елизавета не знает снисхождения, и англичанке приходится вернуться на родину. В конце июля, поддавшись уговорам своих сестер, императрица принимает решение вместе с дочерью отправиться на остров Уайт вблизи берегов Англии, где она рассчитывает основательно загореть и вдоволь накупаться в море. При этом она намерена по возможности избежать официального приема. В конце концов, она заслужила этот отпуск и вправе рассчитывать на то, что ей никто не будет мешать. Кроме того, ей хочется побыть вдали от политических интриг, которыми в это время охвачена буквально вся Вена. Например, некая богемская партия утверждает, что по вине Елизаветы, которая будто бы любит только Венгрию и ненавидит Богемию, император отказывается короноваться в Праге чешским королем. Находятся и такие, кто обвиняет императрицу в недостаточной религиозности и в том, что по этой причине именно она препятствует возврату к верховенству церковных властей над светскими. Наконец, вновь активизировались так называемые абсолютисты и централисты, которые хотели бы вернуться к политическому курсу эрцгерцогини Софии. Они утверждают, что император отказался от него только под влиянием своей супруги. Между тем, Елизавета уже давно, по меньшей мере с момента урегулирования отношений с Венгрией, не пользуется своим огромным влиянием на мужа в политических целях. Все, что ей теперь нужно, это благополучие супруга и детей. Она помогает Францу Иосифу везде, где может, причем делает это осторожно и очень тактично. В свою очередь император высоко ценит ее мнение и любит советоваться с ней по наиболее важным вопросам.

28 июля императрица отправляется на Британские острова через Страсбург и Гавр. В Страсбурге она намерена посетить монастырь, но опасается быть узнанной, что всегда очень огорчает ее и мешает увидеть все, что ей хочется. Поэтому она приезжает туда на несколько часов раньше, чем предусмотрено программой, и находит там только некую старушку, которая провожает ее к священнику. Тот познакомил ее с убранством своего собора и показал семейный склеп, где покоятся останки некоторых представителей габсбургской династии. Тем временем из резиденции императрицы прибывает парикмахерша Елизаветы госпожа Фейфалик, которую встречают с большим почтением. Императрица издали с улыбкой наблюдает за тем, как ее парикмахерша, отвечая на приветствия, старается придать себе величественный вид и явно подражает своей госпоже. Затем она дает старухе золотую монету, но та отказывается ее брать, так как уже догадалась, кого она на самом деле сопровождала. «Честь и радость оказать вам услугу, — уверяет она Елизавету, — являются для меня лучшей наградой». «Вот видите, ваше величество, — говорит Мария Фестетикс, — есть все-таки хорошие люди на свете». — «Да, — отвечает ей императрица печальным голосом, — здесь нет людей, которые меня ненавидят».

Из политических соображений императрица проезжает Париж без остановки и 2 августа 1874 года прибывает на остров Уайт. Она останавливается в одном из красивейших уголков приморской зоны, славящемся своей богатой и разнообразной растительностью. Елизавету окружают величественные дубы и лавры, магнолии и цедры, и цветы, бесчисленное множество цветов. Ида Ференци и графиня Фестетикс сопровождают императрицу по дороге на очаровательную виллу, избранную в качестве резиденции. Не успели Елизавета и ее свита расположиться на новом месте, как в гости к ним приходит английская королева, остановившаяся неподалеку в замке Осборн. Королева Виктория совершенно ослеплена красотой австрийской императрицы. До сих пор она была знакома с ней только по фотографиям и портретам, и теперь приходит к выводу, что все они имеют лишь весьма отдаленное сходство с Елизаветой и совершенно неспособны передать ее истинной прелести и очарования. При дворе английской королевы уже были наслышаны об императрице, прежде всего о ее нелюдимости и недоверчивости, поэтому от встречи двух коронованных особ не ждали ничего хорошего, но, к счастью, все закончилось благополучно. А вот маленькая Валерия, увидев королеву Викторию, испугалась не на шутку: «Я еще никогда не видела такую толстую тетю», — признается она матери.

«Королева была ко мне очень любезна, — сообщает Елизавета в письме к мужу[333], — не сказала ничего такого, что было бы мне неприятно, и все-таки она мне несимпатична. Принц Уэльский был, как всегда, мил и галантен, кронпринцесса, живущая примерно в часе езды от матери, держалась очень скромно. Короче говоря, это довольно милое и приятное семейство. Я вела себя по отношению к ним подчеркнуто вежливо, чем немало удивила их и все их окружение. В то же время я дала им понять, что на большее они не должны рассчитывать. Да они, кажется, и сами поняли, что мне нужен покой, и, судя по всему, не намерены меня беспокоить…». Однако через несколько дней Елизавета получает от Виктории приглашение отобедать в ее летней резиденции. Елизавета вежливо отказывается и при этом полагает, что и английская королева будет рада избавиться от хлопот, связанных с этим званым обедом[334]. Но вскоре выяснилось, что императрица жестоко ошибается. 11 августа Виктория вновь навещает ее и повторяет свое приглашение…Между прочим, по своему внешнему виду императрица и королева разительно отличаются друг от друга. Стройная, элегантная, высокорослая императрица, находясь рядом с Викторией, невольно подчеркивает такие недостатки внешности английской королевы, как низкий рост, чрезмерная упитанность и грубоватые черты лица… Елизавета вновь отклоняет приглашение по причине, о которой она откровенно говорит в письме к своей матери: «Я поступила так потому, что точно знала, как скучно мне будет в гостях у королевы»[335]. Ближайшим последствием этого отказа является легкая размолвка в отношениях между двумя коронованными особами.

Скучным приемам и званым обедам императрица предпочитает прогулки по Лондону. В эти летние дни столичная знать большую часть времени проводит на загородных виллах, поэтому Елизавета может спокойно бродить по пустынным улицам, оставаясь неузнанной. И все же от некоторых визитов она никак не может отказаться, например, к герцогине Эдинбургской, дочери русского царя, отличающейся на редкость малопривлекательной внешностью. Кроме того, ей приходится навестить герцогиню фон Тек, женщину «невероятной толщины», как характеризует ее Елизавета в письме к мужу[336]. «Ничего подобного я еще никогда не видела, — добавляет она. — Я не могу понять только одного: как же она выглядит в постели?» По вечерам императрица ездит верхом в Гайд-парке на одном из своих великолепных скакунов, которого она взяла с собой из Будапешта. В этих поездках ее обычно сопровождает австрийский посол в Лондоне барон Бейст. Императрице со всех сторон предлагают лошадей самых лучших и, естественно, дорогих пород. «Как назло, мне нравятся только такие лошади, которые стоят не меньше двадцати пяти тысяч гульденов», — как бы невзначай сообщает она своему мужу. Правда, она тут же добавляет: «Разумеется, они нам не по карману». В один из дней Елизавета посещает музей восковых фигур мадам Тюссо, где ей показывают и фигуру ее собственного мужа. Свое впечатление от экспозиции музея императрица выразила в следующих словах: «Зрелище очень увлекательное, но вместе с тем жутковатое». Впрочем, это не помешало ей пробыть в музее больше полутора часов и покинуть его с явной неохотой. У Елизаветы мало времени, она хотела бы до отъезда успеть осмотреть весь огромный город. Но даже в этой спешке она находит время, чтобы посетить знаменитую психиатрическую больницу Бедлам, самое крупное заведение такого рода в мире. По своим размерам оно раз в десять превосходит, например, мюнхенскую лечебницу, в которой Елизавете тоже приходилось бывать. Бедлам — это целый мир, населенный людьми с помутившимся разумом. На территории огромного тенистого парка разместились тысячи несчастных умалишенных. Наибольшее впечатление на Елизавету производит девочка, сидящая на траве под цветущим деревом, плетущая венки из цветов и медленно, величественным движением руки надевающая их один за другим себе на голову[337]. Один безумец обращается к императрице с просьбой освободить его. «Как вы оказались здесь?» — спрашивает она несчастного нежным и ласковым голосом. «Иезуиты разгневались на меня и отправили сюда под предлогом того, что я на улице украл у святого Петра его кошелек. Конечно, если бы я это сделал, то совершил бы ужасное преступление. Но в том то и дело, что вес это неправда», — уверяет он Елизавету с хитрой улыбкой на благородном лице. — Да будет вам известно, что я и есть этот самый святой Петр». Императрица с напряженным вниманием выслушивает безумца и затем произносит как можно спокойнее: «В таком случае вас наверняка скоро отсюда выпустят».

Визитом в сумасшедший дом похождения Елизаветы на английской земле отнюдь не заканчиваются. Императрица направляется в один из пригородов Лондона, где совершает свой первый после приезда в Англию настоящий выезд на охоту[338], охотничьи собаки для которой были любезно предоставлены герцогом фон Рутландом. После охоты императрица остается на ночь в роскошном старинном охотничьем замке в Мелтоне, осматривает конюшни и содержащихся в них лошадей и приходит в такой восторг, что начинает всерьез поговаривать о том, чтобы остаться здесь до конца охотничьего сезона. В охоте принимают участие и несколько земляков императрицы, в том числе господин фон Тиса, граф Ташило Фестетикс и два брата Балтаци, сыновья того самого левантийского банкира, который впервые обратил на себя внимание во время свадьбы императрицы в Вене. Графиня Фестетикс недоверчиво поглядывает на братьев, не принадлежащих ни к одному из знатных родов Австро-Венгрии и, по ее выражению, «пробравшихся» в придворные круги благодаря содействию их сестры, которая в Константинополе познакомилась с австро-венгерским дипломатом бароном Вечерой и вскоре вышла за него замуж. «С ними надо держать ухо востро, — предостерегает графиня. — Это очень пронырливые и непредсказуемые субъекты, братья баронессы Вечеры, случайно оказавшейся в Вене. Они ворочают большими деньгами, происхождение которых вызывает серьезные сомнения, ведут себя крайне бесцеремонно и поэтому не заслуживают доверия».

Два выезда на охоту в течение двух дней подряд оказались настолько выматывающими, что даже мужчины к концу второго дня едва держатся на ногах. И только Елизавета, попавшая в свою стихию, чувствует себя великолепно. От езды верхом и от конной охоты она получает такое удовольствие, что забывает об усталости и от души хохочет над господином фон Тисой, который, несмотря на отчаянную борьбу с самим собой и весьма уважительное отношение к императрице, периодически засыпает и просыпается у нее на глазах, рискуя выпасть из седла. Императрица очень неохотно возвращается в свою временную резиденцию на острове Уайт. Небольшим утешением ей служит увлекательная поездка по морю. Она совершенно спокойно переносит разыгравшийся в это время довольно сильный шторм, тогда как все ее окружение ужасно страдает от морской болезни. Более того, у императрицы возникает желание совершить продолжительное морское путешествие. Похоже, здесь вновь дает себя знать унаследованная ею от отца непреодолимая охота к перемене мест[339]. «Больше всего мне хочется, пожалуй, съездить ненадолго в Америку, — признается она в письме к матери. — Море неудержимо влечет меня к себе всякий раз, когда я его вижу».

В Вентноре Елизавета вновь целиком отдает себя морским купаниям. Когда она идет в воду, то обычно со всех близлежащих холмов за ней наблюдает в бинокли бесчисленное множество людей. Это заставляет императрицу прибегнуть к маленькой хитрости, заключающейся в том, что Мария Фестетикс и одна из ее камеристок, собираясь в воду, надевают точно такой же фланелевый купальный костюм, как у их госпожи. Елизавета пишет в письме к своему супругу: «Как жаль, что ты не можешь приехать сюда. Мне кажется, что после стольких государственных дел ты вполне мог бы недели на две приехать в Лондон, побывать в Шотландии, посетить королеву и немного поохотиться в окрестностях столицы. Здесь у нас есть для этого и лошади, и охотничье снаряжение, и будет очень грустно, если все это останется невостребованным. Не спеши с ответом, подумай хоть несколько дней над моим предложением…»[340] Елизавета также сообщает мужу, что она получила в подарок от леди Дадли великолепную охотничью лошадь. При этом ее благодетельница не захотела слушать никаких возражений императрицы и не приняла во внимание даже такой довод, как принципиальную невозможность для Елизаветы, являющейся супругой высшего должностного лица в государстве, принимать какие-либо подарки. По мнению императрицы, даже сам Франц Иосиф «не устоял бы перед настойчивостью этой энергичной дамы»[341]. В эти дни Елизавета часто ездит верхом вместе с дочерью английского инструктора верховой езды Аллена, который обязан своим местом рекомендации королевы Неаполя и о котором Елизавета говорит, что «он, вероятно, является еще более благородным джентльменом», чем был старик Холмс. Елизавета очень довольна тем, что английская королева покинула Осборн и перебралась в Шотландию, откуда вряд ли сможет вновь побеспокоить императрицу. В свою очередь Франц Иосиф внимательно и с большим интересом читает все письма Елизаветы из Англии, но никак не может позволить себе навестить ее в Англии. Все его время на ближайшие месяцы расписано буквально по дням. Узнав об этом, Елизавета не скрывает огорчения, однако не смеет настаивать на своем и даже заверяет мужа, что относится с полным пониманием к тому сложному положению, в котором он находится. По ее словам, она и Франц Иосиф именно потому и живут счастливо столько лет, что вполне доверяют друг другу и не стесняются говорить друг другу правду[342]. Убедившись, что муж, за которым она уже очень соскучилась, не приедет в Англию, императрица принимает решение вернуться домой, заехав по дороге в дом родителей. При этом она, во что бы то ни стало, хочет избежать встречи с Людвигом II и делится своими переживаниями по этому поводу в письме к Францу Иосифу, написанному незадолго до отъезда из Англии 26 сентября.

По прибытии в Булонь Елизавета и ее спутники становятся свидетелями ужасного шторма. Рев ураганного ветра заглушает даже шум, исходящий от беснующегося океана. Елизавета и Мария Фестетикс не могут удержаться от того, чтобы не насладиться этим впечатляющим зрелищем и, забыв об осторожности, отправляются на пляж. В мгновение ока ветер выворачивает наизнанку зонты, которые обе дамы держат в руках, и укладывает императрицу и графиню на песок. Выбиваясь из сил, они пытаются встать и отойти подальше от бушующих волн, но у них ничего не выходит. К счастью, в это время неподалеку от них оказывается сторож, который понятия не имеет о том, кто эти дамы, по собственной неосторожности попавшие в беду. Вне себя от ярости, он берет их просто в охапку и тащит в безопасное место. И лишь после того, как в его руке оказывается золотая монета, он начинает вести себя более любезно и, в частности, объясняет обеим дамам, что в такую погоду запрещено появляться на пляже, и что он мог лишиться своего места, если бы первой их обнаружила полиция, а не он.

Следующую остановку императрица делает в Баден-Бадене. На вокзале ее встречает сам германский император с супругой и дочерью. Дочь императора, великая герцогиня фон Баден, очарована красотой Елизаветы и делится своим впечатлением с отцом. Тот, в свою очередь, озадаченно хмыкнув, говорит: «Лучше не смотреть на нее слишком внимательно. Иначе можно не заметить, как сердце начинает охватывать какое-то непонятное томление». Из Баден-Бадена Елизавета отправляется прямо в Поссенхофен. При этом ей так и не удается избежать встречи с баварским королем, который специально к ее приезду возвращается в Мюнхен, где бывает в последнее время крайне редко. На этот раз он ведет себя очень предупредительно и любезно не только по отношению к Елизавете, но и к ее дамам. Впрочем, даже любезничает он как-то странно. К примеру, однажды присылает графине Фестетикс в половине второго ночи своего флигель-адъютанта с огромным букетом роз и со строжайшим наказом вручить цветы лично придворной даме императрицы. Слугам приходится будить графиню, которая крайне смущена двусмысленностью ситуации, тем более что от спальни императрицы, расположенной этажом ниже, ее комнату отделяет лишь тонкий деревянный настил. На следующий день назначен отъезд, поэтому бедной графине приходится везти с собой букет, занимающий половину купе, чтобы избежать лишних вопросов короля, который будет встречать их на вокзале в Мюнхене. Людвиг II, которого Елизавета при встрече находит весьма располневшим, рассказывает ей о подготовке под его руководством оригинальных театральных постановок в придворном театре. Наибольший интерес у императрицы вызывает пьеса о событиях времен Людовика XIV, по ходу которой на сцене разыгрывается большая сцена охоты с участием огромного количества собак. Оригинальность постановки призвана подчеркнуть и сцена дождя, во время которой с потолка льют настоящую воду. После непродолжительной беседы король просит у императрицы разрешения проехать вместе с ней хотя бы несколько остановок. Елизавета не в восторге от этой просьбы, так как Людвиг II раздражает ее своей назойливостью, а с некоторых пор она даже побаивается его в связи с тем, что брат короля Отто по всем признакам близок к полному безумию. И тут Мария Фестетикс вновь выручает свою госпожу. Она сообщает королю, что у любимого дога Елизаветы по кличке Шадов настолько невыносимый нрав, что он не подпускает к императрице незнакомых ему людей. Ее величество всякий раз очень опасается, как бы собака не искусала ее гостей. Пусть и не сразу, но до короля доходит смысл сказанного графиней, и он нехотя отказывается от намерения проводить Елизавету. Но даже расставшись с ним, императрица и ее придворная дама долго не могут забыть проницательный и вместе с тем тяжелый и колючий взгляд Людвига II.

Сразу после прибытия домой императрица скачет верхом вместе с супругом в Пардубице, а затем начинаются выезды на конную охоту в Геделле. Так незаметно проходит старый год, а в новом году с наступлением великого поста на императрицу вновь обрушиваются столь ненавистные ей представительские обязанности. Между прочим, неприязнь Елизаветы к придворным балам, на которых она благодаря своей красоте и обаянию неизменно пользуется успехом, не может не вызвать недоумения у тех, кто ее плохо знает. В свои тридцать семь лет она выглядит на несколько лет моложе и приводит в восторг даже неискушенных в настоящей женской красоте сторонних наблюдателей. «В ней есть что-то от лебедя и что-то от лилии, а временами она чем-то напоминает то грациозную газель, то обворожительную русалку, — замечает одна из поклонниц ее красоты, Мария Фестетикс. — Похожая одновременно на королеву и фею, она всегда необыкновенно женственна. Она может быть величественной и ребячливой, мечтательной и очень практичной, и при этом никогда не теряет своего лица. Жаль, что ее истинный облик не под силу передать ни одному художнику, и что есть на свете люди, которые ее никогда не видели. Меня часто охватывало чувство невольной гордости за нее! Всякий, кто участвовал в придворных балах, знает, насколько они утомительны для человека, в течение нескольких часов находящего в центре внимания окружающих и вынужденного, несмотря на шум и духоту, постоянно улыбаться и быть приветливым и милым для всех. При этом никому и в голову не приходит, каких усилий это стоит императрице, более того, многие не находят ничего удивительного в том, что она работает как машина»[343]. В самом деле, Елизавете приходится всякий раз преодолевать себя, когда она оказывается на людях. Ее врожденное стремление к уединению постоянно вступает в конфликт с необходимостью хоть изредка бывать на приемах и праздниках, а также в других местах скопления людей. Елизавета ведет отчаянную борьбу за свое право жить так, как ей нравится. Она все чаще прячет свое лицо под голубой вуалью или прикрывается веером. Садясь в карету, обычно отсылает всех, кто находится поблизости. Во время прогулок по парку старается ходить по аллеям, со всех сторон закрытым листвой. А когда на ней нет «сбруи», как она насмешливо именует свои выходные платья, Елизавета прячется в первом попавшемся укромном местечке. Окружающие зачастую весьма превратно истолковывают такие поступки и вбивают себе в голову, что императрица избегает людей для того, чтобы заняться чем-то таким, о чем никто не должен знать. Очевидно, что если бы Елизавета меньше пряталась от людей, они не были бы столь любопытны по отношению к ней. И даже Мария Фестетикс, искренне преданная госпоже и, подобно Иде Ференци, отказывающаяся ради служения ей от собственной личной жизни, почти ничем не может помочь императрице. К графине уже не раз обращались ее поклонники с предложениями руки и сердца, однако она всякий раз отказывала им. Иногда и она задумывается над тем, насколько оправдано ее самопожертвование, отказ от любви и собственного дома ради госпожи. Однако в такие минуты она всегда вспоминает просьбу императрицы никогда не покидать ее и о своем долге перед венгерским народом, о котором ей не раз напоминали Андраши и Деак[344], тем более что Елизавета в самом деле нуждается в помощи и поддержке близкой и преданной подруги. Взять, к примеру, хотя бы ее записи в календаре, испещренном стихами собственного сочинения и прочими заметками на самые разные темы. Среди них есть и четверостишие под названием «Нет мне покоя», отражающее сиюминутные настроения императрицы:

Одно большое желание уступает место другому,

еще большему,

Но даже исполненные желания не радуют

беспокойное сердце.

И даже, если тебе повезло и счастье улыбнулось

тебе,

Не обольщайся, ибо очень скоро оно снова

изменит тебе[345].

На настойчивые уговоры Марии Фестетикс, убеждающей Елизавету в необходимости владеть собой, не идти на поводу желаний, а искать удовлетворения в самоограничении, императрица отвечает стихотворением под характерным названием «Самообладание»:

Разве я должна принуждать себя?

Разве это принесет мне радость?

Неужто мне быть побежденной тогда,

Когда на самом деле я победительница?

Ведь только безумный разбойник

Может поверить в свое богатство,

Которое он, затаившись в темном лесу,

Отнял у себя самого[346].

Лучше всего Елизавета по-прежнему чувствует себя в Офене и всегда с очень большой неохотой покидает его, чтобы вернуться в Вену. «Я ужасно расстроена — пишет она матери накануне отъезда[347], — потому что здесь мне очень спокойно без родственников и моих всегдашних недоброжелателей, а там меня опять ожидает вся императорская семья. В Офене меня никто не беспокоит, я целыми днями предоставлена самой себе». Правда, Франц Иосиф не входит в число тех членов императорской фамилии, которых Елизавета не хочет видеть. Наоборот, как раз в эти дни императрица особенно сердечно относится к супругу. Провожая в апреле 1875 года императора, направляющегося в Триест и Венецию с ответным визитом к королю Италии и имеющего намерение в дальнейшем посетить и некоторые охваченные мятежными настроениями южные провинции империи, Елизавета рыдает так, словно провожает мужа на войну. «У меня есть предчувствие, — жалуется она Францу Иосифу, — что с тобой случится беда». Вечером 2 апреля 1875 года, когда Мария Фестетикс находится в театре, ее срочно вызывают к императрице. Приехав во дворец, графиня узнает, что еще этой ночью Елизавета намерена продиктовать ей письмо для генерала фон Бека, сопровождающего императора в поездке. В этом письме императрица возлагает на генерала всю ответственность за жизнь своего супруга и, в частности, просит его не отходить от императора ни на шаг.

Как всегда, в минуты душевного волнения Елизавета с удвоенной энергией занимается физическими упражнениям. В такие дни она особенно много ездит верхом. Обычных тренировочных занятий, на которые она тратит по несколько часов в день, ей уже не хватает. В глубине души она надеется, что сможет достичь высот мастерства, свидетельницей которого была при посещении цирка. Как раз в эти дни, в Вене гостит со своей труппой Эрнст Якоб Ренц, основатель всемирно известного цирка, носящего его имя. Будучи сыном простого канатоходца, он стал настоящим мастером своего дела и собрал в своей труппе выдающихся мастеров циркового искусства, среди которых немало и весьма искусных наездников. Особый восторг публики, и в первую очередь самой императрицы, вызывает номер с участием дочери владельца цирка Элизы. Один из лучших жокеев цирка по фамилии Хюттеманн поступает на службу к Елизавете. К придворным конюшням пристраивают небольшой круглый манеж и закупают четырех настоящих цирковых лошадей, среди них есть и знаменитый жеребец «Аволо», который, как и его собратья, владеет множеством цирковых трюков и, в частности, опускается на колени с Елизаветой в седле. Императрица берет уроки верховой езды у госпожи Элизы Ренц. Правда, она опасается, что это может не очень понравиться ее находящемуся в отъезде мужу, и поэтому заверяет его, что Элиза очень порядочная девушка и что с ней можно не опасаться за свою репутацию[348]. При этом она ссылается и на мнение германского посла, по словам которого Элиза дает уроки и берлинским дамам. Императрица ходит почти на все представления цирка, в одиночку или вместе с Валерией, и каждый раз эти представления затягиваются до поздней ночи, потому что Ренц специально для Елизаветы выпускает на манеж все новых и новых артистов. Императрица радуется при этом как ребенок. Причем нравятся ей номера с участием не только лошадей, но и диких зверей, на которых она не может насмотреться. В то же время пантомима и прочие номера вызывают у нее только скуку.

15 мая в Вену возвращается император. Елизавета очень рада его приезду, что бы ни говорили при дворе о ее отношениях с Францем Иосифом. Дело в том, что императрица — женщина со сложным и неоднозначным характером, и поэтому люди, в большинстве своем привыкшие видеть в других лишь свое собственное отражение и привыкшие все мерить на свой аршин, без труда находят в ней то, что не соответствует их и только их представлениям о настоящей супруге императора. Человеку свойственно не замечать положительных качеств хороших людей, зато недостатки плохих людей сразу бросаются в глаза и воспринимаются как должное. Венские придворные инстинктивно чувствуют, что жизнь в столице тяготит Елизавету, что здесь все действует ей на нервы, и что она только о том и думает, куда бы уехать, чтобы находиться как можно дальше от большинства членов императорской фамилии и от церемониальных обязанностей, возлагаемых на нее как на императрицу. У нее не осталось никого, кроме Франца Иосифа и маленькой Валерии. Гизела вышла замуж и уехала к своему мужу, Рудольфу уже исполнилось семнадцать лет, так что влияние Елизаветы на сына, которое и раньше было не очень большим, теперь и вовсе стало совсем незначительным. И даже ее любящий муж при всем своем желании не может уделять ей столько внимания, сколько она заслуживает. В довершение ко всему императрица постоянно ощущает, что в Вене многие до сих пор не избавились от ненависти к Венгрии, а это не может не задевать за живое и саму Елизавету. В результате императрица чувствует себя в столице все более одиноко и неуютно, и это лишь усиливает свойственную ей тягу к дальним путешествиям.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Императрица Елизавета.

По картине Айнсле, литография Даутаге, 1858.

Герцог Макс в Баварии

Акварель

Елизавета-невеста на лошади в Поссенхофене.

Гравюра Андреаса Фляйшмана,

Национальная библиотека, Вена.

Франц Иосиф и Елизавета — молодая супружеская пара.

Гравюра Эдуарда Кайзера.

Национальная библиотека, Вена.

Эрцгерцогиня София Австрийская.

Гравюра Криубера.

Императрица Елизавета.

Картина Торена, 1857.

Императрица с собакой «Shadow», приблизительно 1864.

Фотография.

Елизавета и Франц Иосиф на коронации в Будапеште, 8 июня 1867.

С картины Эдуарда Энгрета.

Национальная библиотека, Вена.

Новобрачные Людвиг II и София в Баварии.

Гравюра.

Кронпринц Рудольф.

Фотография. Национальная библиотека, Вена.

Эрцгерцогиня Гизела-невеста.

Фотография Эллингера. Национальная библиотека, Вена.

Елизавета-всадница.

Гравюра Т. Л. Аткинсона. Национальная библиотека, Вена.

Корфу, Ахиллеон.

Общий вид с входными воротами.

Салон вагона императрицы.

В техническом музее Вены.

Императрица, 1896.

Картина Леопольда Хоровитца.

Национальная библиотека, Вена.

Гипсовая маска, снятая с лица

умершей императрицы Елизаветы, 1898.

Глава X

НАЕЗДНИЦА-ЧУЖЕСТРАНКА

1875–1882

Летом 1875 года императрицу просят выяснить, не согласится ли принцесса Амалия фон Кобург выйти замуж за самого младшего брата Елизаветы. Императрица поручает заняться этим Марии Фестетикс, которая блестяще справляется с возложенной на нее миссией, и вскоре поступает сообщение о помолвке. «Ну вот, теперь и наш Макс Эмануэль стал женихом, — делится императрица своими впечатлениями с матерью. — Как все-таки это непросто, в столь юном возрасте потерять свободу, хотя мы обычно только тогда и начинаем ценить что-то, когда мы это теряем… Ты, конечно же, не поедешь на свадьбу из-за твоих головных болей, как, впрочем, и я из-за моей нелюдимости и лени…»[349]

Пробыв некоторое время в Гаратсхаузене и Ишле, Елизавета принимает решение отправиться в дальнее путешествие. На этот раз в качестве предлога она использует заботу о здоровье маленькой Валерии. Доктор Видерхофер снова рекомендует эрцгерцогине морские купания, однако на этот раз для разнообразия императрица намерена отправиться во Францию, на какой-нибудь небольшой и малоизвестный курорт в Нормандии. Император пытается возражать, ссылаясь на то, что у Австрии с молодой республикой, обязанной своим провозглашением левым силам и буквально кишащей анархистами всех мастей, сложились далеко не лучшие отношения. «Я боюсь за тебя, — говорит Франц Иосиф супруге, — да и в Берлине будут не в восторге от этой поездки». Но Елизавета стоит на своем, хотя кое-что в словах мужа ее насторожило, и в период с 22 мая по 8 июня она втайне от всех составляет завещание. Сделав все необходимые приготовления, императрица отправляется во Францию. За несколько дней до этого в местечко Састо-ле-Мокондуи, расположенное в Нормандии, выезжает секретарь императрицы Карл Лингер, имеющий полномочия распоряжаться денежными средствами, выделенными на поездку Елизаветы. Прибыв на место, он договаривается с богатым судовладельцем об аренде принадлежащего ему небольшого замка, расположенного на территории живописного парка с громадными деревьями и цветочными плантациями. Елизавета взяла с собой дочь Валерию и несколько самых любимых лошадей. Каждое утро она подолгу купается в море, причем от купальной кабинки до самого берега всегда идет в сопровождении двух огромных собак, Шадова и Мухамеда, по тоннелю из парусины, защищающему ее от посторонних взглядов. Во второй половине дня императрица совершает прогулки по окрестностям и знакомится с замками и загородными домами «новой революционной знати», постепенно вытесняющей из общественной жизни представителей старой доброй аристократии. «Все эти демократы, республиканцы и иже с ними, — записывает Мария Фестетикс в своем дневнике, — творят ужасный произвол. Они ничуть не лучше своих предшественников, отягощены всеми грехами старой знати, но лишены ее благородства и добродетельности»[350]. Елизавета вскоре замечает, что и во Франции ей не будет желанного покоя. «Здешняя публика и при республиканских порядках буквально не дает мне прохода»[351]. Во время верховой езды императрица то и дело вступает в конфликты с местным населением. По собственной невнимательности она нередко скачет по засеянным полям, причем один из таких случаев попадает на страницы республиканской прессы, умудрившейся раздуть его до масштабов государственного скандала. Императрица и австрийское посольство в Париже выступают с опровержением слухов о якобы имевших место ожесточенных стычках с французскими крестьянами, но, как говорится, нет дыма без огня. Елизавета не переставая жалуется в письмах к супругу на здешние порядки: «Эти французы такие грубые и невоспитанные, они так бесцеремонно приставали ко мне вчера, что мне пришлось в карете ехать сначала к ближайшей пристани, а уже оттуда на катере на мой пляж. Да и верховая езда доставляет одни неприятности, дороги заполнены детьми и крестьянскими телегами, а к посевам я уже стараюсь не приближаться, так как запросто могу нарваться на грубость. Кстати, мне совсем не хочется ехать в Париж, однако барон Нопча опасается, что мой отказ может вызвать дипломатические осложнения. А ты как считаешь?»[352].

Елизавета вызвала из Англии своего прошлогоднего тренера по верховой езде мистера Аллена, к которому графиня Фестетикс с самого начала относится с трудно объяснимой неприязнью. Удивительнее всего то, что эта женщина всегда исключительно точно угадывает, кто из новых знакомых императрицы в дальнейшем будет оказывать дурное влияние на ее госпожу. Причем запись об этом она всегда делает в тот же день, когда новый человек появляется в жизни императрицы, а не после того, как подтверждается ее предсказание. Это свидетельствует о ее исключительной проницательности, хорошем знании жизни и редкой наблюдательности. Если Ида Ференци славится прежде всего своей безграничной преданностью Елизавете, то графиня Фестетикс, несомненно, отличается духовным превосходством и остротой ума и благодаря этому задает тон в ближайшем окружении императрицы, которое Елизавета неторопливо и очень тщательно подбирала по своему вкусу.

Мистер Аллен наездник до мозга костей, отважный и решительный, для него ничего не существует, кроме верховой езды, однако именно это и не нравится графине Фестетикс. Он во что бы то ни стало добивается от лошади того, чего хочет. Однажды он попытался продемонстрировать императрице, что может заставить коня войти в бушующее море, но лошадь как назло заартачилась. Тогда Аллен пришпоривает ее и изо всех сил бьет хлыстом, но в ответ лошадь встает на дыбы, или, выражаясь языком профессиональных наездников, «делает свечку» и вместе с всадником падает в воду. Аллена из воды вытаскивает инструктор по плаванию, а лошадь выбирается сама. Наблюдающая эту сцену императрица смертельно испугана и в первый момент не может произнести ни слова. Придя в себя, она обещает Аллену щедро наградить его за смелость, а по дороге домой говорит Марии Фестетикс: «Только не волнуйтесь, Мария, этот трюк не для меня». Аллен в самом деле отважный наездник, однако он слишком многого требует от Елизаветы. На поляне неподалеку от замка по его указанию сооружают конкурное поле, на котором императрица регулярно совершает тренировочные прыжки. И однажды ее постигает участь всех наездников, которые чересчур усердно отдаются занятиям верховой ездой. Незадолго до этого в конюшне императрицы появилась новая лошадь, и 11 сентября 1875 года Елизавета решает испробовать ее. Накануне Аллен занимался выездкой новой лошади гораздо больше обычного и, вероятно, утомил ее. И когда она с императрицей в седле пытается совершить абсолютно несложный прыжок через очень низкий забор, то слишком далеко выбрасывает передние ноги и, коснувшись земли, спотыкается и падает на колени[353]. При этом Елизавету с огромной силой выбрасывает из седла, императрица падает на землю и теряет сознание. В это время на другом конце конкурного поля Елизавету поджидает ничего не подозревающий жокей. Внезапно он видит лошадь без всадницы, бросается в ту сторону, где должна быть императрица и обнаруживает ее неподвижно лежащей на траве. Все, кроме графини Фестетикс, в это время находятся на пляже. Услышав отчаянный крик жокея: «Мадам, скорее позовите врача, императрица упала с лошади», она бежит за доктором Видерхофером, который, едва одевшись, мчится на конкурное поле. Он находит Елизавету сидящей в плетеном кресле, с большим синяком на лбу и не подающей признаков жизни. Доктор бросается к ней, брызгает ей воду на лицо, пытается заговорить с ней, но не получает ответа. Наконец императрица с видимым усилием открывает глаза и смотрит на графиню Фестетикс. Затем она с трудом разжимает губы и едва слышно произносит: «Не плачьте, Мария, прошу вас, этим вы делаете мне еще больнее». Немного помолчав, Елизавета спрашивает: «А что, собственно говоря, произошло?» — Вы, Ваше величество, упали с лошади». — «Но я ведь сегодня и не садилась на нее. Который час?» — «Половина одиннадцатого, Ваше величество». — «Утра? Но ведь в такое время я никогда не езжу верхом». Тут она замечает, что одета в костюм для езды верхом и с удивлением спрашивает: «А где же лошадь?»- Жокей подводит к ней лошадь с разбитыми, окровавленными коленями. «Что с ней случилось?» — вновь спрашивает Елизавета. — «Она упала. Ваше величество». — «Но я ничего не помню. У вас не найдется несколько морковок, я хочу покормить мою лошадь». Императрица пробует встать, но не может пошевелить ни ногой, ни рукой, и до ее сознания постепенно доходит мысль о том, что все это неспроста. Тогда она задает еще один вопрос: «А где Валерия и император? А где мы находимся?» — «В Нормандии, Ваше величество». — «Ладно, но что мы делаем во Франции? И потом, если это правда, что я упала с лошади, то у меня явно что-то не в порядке с головой. Я теперь навсегда останусь такая? Только ради Бога, не напугайте императора».

Вскоре у Елизаветы проявляются отчетливые признаки легкого сотрясения мозга: сильные головные боли, спутанность сознания, тошнота и бессонница. Приходит доктор Видерхофер и произносит тоном, не терпящим возражений: «Если в течение ближайших суток не наступит улучшения, придется состричь все волосы с головы императрицы». Графиня Фестетикс приходит в ужас, она представить себе не может, что Елизавете придется расстаться со своими роскошными волосами. Ида Ференци ни на минуту не отходит от постели своей госпожи, однако Видерхофер прогоняет ее. Тогда она и Мария Фестетикс садятся на ступеньки, ведущие в комнату императрицы, и ждут дальнейшего развития событий.

Франца Иосифа телеграммой информируют о несчастном случае, происшедшем с его супругой. Император очень испуган и готов немедленно отправиться в Састо, хотя всего два дня назад старательно убеждал Елизавету в полнейшей невозможности своего приезда. Однако вскоре поступают сообщения о том, что императрице стало лучше, и тогда Дьюла Андраши бросается уговаривать императора остаться во избежание политических осложнений. Франц Иосиф поддается на уговоры и лишь пишет нежные письма супруге, состояние которой продолжает улучшаться: «Хвала всемогущему Господу за то, что он уберег нас от самого худшего. Я не могу себе представить, что было бы со мной, если бы ты не поправилась. Что бы я делал на этом свете без тебя, мой ангел?»[354] Елизавета читает это письмо со слезами на глазах. Она действительно уже почти избавилась от последствий своего недуга, но от радости, которую ей доставляло пребывание в Састо, не осталось и следа. Теперь она ждет только полного выздоровления, чтобы сразу уехать отсюда[355]. В ответном письме к мужу Елизавета следующим образом оценивает происшествие: «Мне искренне жаль, что я так напугала тебя, но, строго говоря, от подобного рода случайностей не застрахован никто. Сейчас я чувствую себя вполне здоровой. Видерхофер очень строг ко мне, однако обещает выпустить меня отсюда при первой возможности»[356]. Между тем императрица снова подумывает о возвращении к занятиям верховой ездой, отдает соответствующие распоряжения жокеям в Геделле и делится с мужем своими мыслями по этому поводу: «Я очень радуюсь тому, что у меня стало еще больше лошадей. Здесь у меня был слишком небольшой выбор, приходилось часто ездить на одних и тех же лошадях, так что, возможно, именно усталость и послужила причиной падения моего «Зуава»…«[357]Елизавета ставит Франца Иосифа в известность о том, что намерена в самое ближайшее время возобновить свои публичные поездки верхом для того, чтобы у окружающих не сложилось впечатление, будто «такое пустяковое происшествие способно выбить ее из седла». Франц Иосиф отправляет к жене флигель-адъютанта с поручением не спускать глаз с Елизаветы и передает с ним просьбу к супруге хоть ненадолго заехать в Париж. Он полагает, что после того, как весь мир с напряженным вниманием следил за тем, как Елизавета поправляется после досадного несчастного случая, было бы несправедливо не отблагодарить за беспокойство хотя бы французского президента.

26 сентября 1875 года Елизавета в полном здравии и в хорошем настроении прибывает в Париж. Президент маршал Макмагон предпринял было попытку навестить императрицу еще в предместьях столицы, но узнав, что Елизавета почивает, отказался от своего намерения. Тем временем императрица, верная своей привычке подробно знакомиться с достопримечательностями новых для нее городов, с раннего утра до позднего вечера носится в бешеном темпе по улицам Парижа. При этом она в полной мере проявляет свойственную ей непоседливость и целеустремленность. Все в ней противится затхлости, физической немощи и неподвижности. Ей гораздо больше по душе свет, солнце, молодость, красота, искусство и сила, одним словом, все, что составляет противоположность таким понятиям, как старение и увядание. По этой же причине она старается замедлить и свое собственное старение, внимательно следит за собой и регулярно занимается физическими упражнениями. В искусстве она отдает предпочтение скульптуре, в первую очередь, греческой. Она восхищается грациозностью и изяществом Венеры Милосской, которую ничуть не портит отсутствие рук. Однако она никак не может смириться с тем, что классический идеал красоты узким бедрам женщины предпочитает значительно более полные формы. Конечно, она посещает Дом Инвалидов. Испытывая отвращение к услугам гидов, Елизавета отправляется туда только в сопровождении Марии Фестетикс, прежде всего для того, что воздать должное императору Наполеону, перед гениальностью которого она преклоняется. Обе дамы долго стоят перед роскошным саркофагом Люсьена Бонапарта в полной уверенности, что там покоится прах императора. Проходящий мимо них случайный посетитель слышит их разговор, тактично указывает на ошибку и помогает найти настоящий, гораздо более скромный саркофаг, на котором уже лежит свежий букет цветов. Елизавета опускается на колени и при этом говорит: «Злые языки утверждают, что Наполеон был великим, но очень эгоистичным человеком. А я думаю при этом: эгоистов много и среди людей, не относящихся к великим. Например, таких, как я».

Елизавета посещает музеи и дворцы, замки и парки. Больше всего ей понравилось в парке, в котором можно кататься верхом на слонах, страусах и верблюдах. Ее положение не позволяет императрице самой ездить на этих животных, но вместо себя она отправляет придворных дам и барона Нопчу и, глядя на них, потешается от души как ребенок.

На другой день, 29 сентября, она пребывает в грустном настроении после посещения часовни, сооруженной на месте трагической гибели кронпринца Фердинанда Филиппа Орлеанского, сына Луи Филиппа. В тот день, когда карета, в которой он ехал, перевернулась и погребла кронпринца под своими обломками, тому исполнилось всего лишь тридцать два года. «Вот вам еще одно доказательство, что каждого из нас ждет такой конец, который предначертан нам свыше, — говорит Елизавета своим приближенным. — Ну кто мог подумать, что, отправляясь на невинную прогулку, Фердинанд больше никогда не переступит порог своего дома! Вы хотите, чтобы я перестала ездить верхом, но никак не можете понять, что я все равно умру только так, как мне суждено»[358]. И в тот же день она на виду у любопытной публики ездит верхом в сопровождении флигель-адъютанта императора, и при этом ее лошадь совершает головокружительные прыжки через самые разнообразные барьеры. В замок она возвращается немного побледневшей и уставшей, но в очень хорошем настроении.

Между тем, известие о несчастном случае с императрицей глубоко потрясло короля Баварии. В письме к кронпринцу Рудольфу[359] он откровенно делится с сыном императрицы своими переживаниями: «Если бы ты только знал, как я завидую тебе. Ты счастливчик, потому что имеешь возможность находиться рядом с женщиной, которую я боготворю. Умоляю тебя, напомни прекрасной императрице о том, что есть на свете человек, преданный ей всей душой и готовый рабски исполнять любые ее капризы. Меня очень успокоили заверения, полученные в октябре из Геделле от Луи[360], в том, что Елизавета отныне будет осторожнее ездить верхом. Еще один несчастный случай с ней я не переживу… Я собираюсь поместить в раму твой портрет, чтобы повесить его рядом с портретом императрицы и одновременно любоваться двумя самими дорогими мне людьми. Передай императору, что я по-прежнему отношусь к нему с глубоким почтением. Что касается меня, то я наслаждаюсь чудесными зимними деньками высоко в горах и запоем читаю увлекательные книги, что всегда доставляет мне наибольшее удовольствие…»

По возвращении в Геделле Елизавета вместе с братом Людвигом и младшей дочерью вновь окунается в тихую, размеренную сельскую жизнь, прерываемую лишь по-прежнему частыми и длительными прогулками верхом на лошади. Франц Иосиф тоже очень доволен приездом и хорошим самочувствием супруги, однако и сейчас считает своим долгом потребовать от Елизаветы, чтобы она вела себя более осторожно. Главным ее недостатком он считает неумеренность во всем, чем ей приходится заниматься. По мнению императора, именно это часто служит причиной душевного разлада, от которого она так страдает. Вместе с императором в Геделле приехал и кронпринц Рудольф, которого очень хвалят его воспитатели, а некоторые высокопоставленные придворные недоумевают по поводу чересчур смелых взглядов наследника престола, привитых ему его либеральными профессорами. 19 ноября, в день именин Елизаветы, в покоях Валерии устраивают небольшой бал, на котором императрица участвует во всех играх и веселится от души. Глядя на нее в такие минуты, никак нельзя представить, что такой открытый и беззаботный человек ни с того ни с сего может впадать в тяжелую меланхолию. А поводом для этого может стать и такое печальное событие, как смерть ее любимой собаки Шадова. Елизавета тяжело переживает утрату старого верного друга. На могиле собаки в парке замка Геделле устанавливают каменную плиту с ее кличкой и датой смерти.

В ноябре 1875 года император отстраняет от должности главного шталмейстера своего некогда всемогущего генерал-адъютанта графа Грюнне и назначает вместо него принца Эммериха фон Турн унд Таксис. С уходом Грюнне венский двор теряет одного из последних столпов того времени, когда многие в ближайшем окружении императора были единомышленниками его матери эрцгерцогини Софии. Теперь с этим покончено навсегда. Более того, теперь Елизавета всерьез рассчитывает, что ей удастся сделать своими единомышленниками и некоторых придворных дам, ранее бывших на стороне ее свекрови. Одной из первых в плену обаяния императрицы оказывается в 1876 году ландграфиня Тереза фон Фюрстенберг, которую Елизавета ввела в свое ближайшее окружение вместо графини Шаффгоч.

В конце января приходит известие, что выдающийся венгерский государственный деятель Деак находится при смерти. Елизавета лишена возможности навестить умирающего и вынуждена ограничиться присутствием на его похоронах 31 января. Вместе с императрицей, так много сделавшей для претворения в жизнь идей покойного, о Деаке скорбит вся Венгрия, в значительной мере обязанная ему своим нынешним статусом в рамках империи.

В первых числах марта 1876 года Елизавета отправляется в Англию в местечко Истон Нестон, славящееся своими охотничьими угодьями. Лингер берет там в аренду небольшое, но очень уютное поместье, расположенное на территории великолепного парка. Неподалеку разместилась и сестра императрицы Мария, королева Неаполя. В Лондоне Елизавета пытается навестить королеву Викторию, но слышит в ответ: «Королева не может Вас принять по причине занятости государственными делами». Нетрудно догадаться, что за этим стоит желание Виктории отплатить австрийской императрице за ее недавний отказ принять участие в званом обеде, о котором сама Елизавета уже давно забыла. И теперь настает ее черед обижаться. «Подумать только, какая невежливость! — пишет она Францу Иосифу[361]. — Между прочим, мое возмущение разделяют и те вполне достойные люди, у которых я была в гостях сегодня вечером».

Вскоре после неудачной попытки встретиться с английской королевой Елизавета прибывает в Истон Нестон, где уже на следующий день совершает выезд на охоту с участием местных знаменитостей. Затем она посещает роскошный дворец лорда Спенсера, увешанный портретами его предков кисти Рембрандта, Ван Дейка, Гейнсборо и других великих живописцев. Однако большую часть времени императрица, как всегда, проводит в седле, подтверждая старое как мир правило: что хорошо получается, доставляет радость и удовлетворение. Англичане скептически относятся к увлечению императрицы конной охотой. По их мнению, это занятие по плечу только очень искусным наездникам, к каковым они не решаются отнести прекрасную гостью из Австрии. Двум самым опытным охотникам, полковнику Ханту и капитану Мидлтону, друзьям лорда Спенсера, поручают оказывать помощь Елизавете и, в частности, всегда скакать впереди нее, указывая самую удобную дорогу. Мидлтон не в восторге от этого поручения: «Зачем мне это нужно, с какой стати я буду сдерживать свой охотничий азарт ради этой пусть даже очень знатной и красивой женщины? Честно говоря, я бы предпочел скакать там, где мне нравится»[362]. Однако вскоре ему приходится изменить свое мнение. Будучи одним из лучших наездников Англии, капитан с изумлением замечает, что императрица почти не уступает ему в искусстве верховой езды и выглядит в седле на редкость грациозной и уверенной в себе.

На 12 марта назначена аудиенция у королевы Виктории, которая считает вполне достаточным урок, преподнесенный австрийской императрице. При встрече в отношениях между двумя августейшими дамами заметна определенная натянутость, им почти нечего сказать друг другу, и Елизавета испытывает явное облегчение, когда и без того кратковременное пребывание в гостях у Виктории подходит к концу. 13 марта она снова отправляется на охоту к Фердинанду Ротшильду в местечко Лейтон, расположенное в графстве Бедфордшир. Однако из-за неожиданного снегопада выезд на охоту приходится отменить, вместо этого решено осмотреть принадлежащий гостеприимному хозяину питомник чистокровных лошадей. На следующий раз роль егермейстера поручают полковнику Ханту. Он рекомендует Елизавете лошадь по кличке «Гольдфукс», хорошо зарекомендовавшую себя во время предыдущих выездов на охоту. Но не успела Елизавета оседлать новую лошадь, как та вдруг спотыкается при совершении одного из первых прыжков и сбрасывает свою всадницу на землю. Императрица пытается вновь оседлать ее, но полковник решительно противится этому. «Ладно, — соглашается с ним Елизавета, — сегодня я поскачу на другой лошади, но эту я все равно куплю». Но Хант категорически протестует: «О нет, Ваше величество, эту лошадь я не продам ни за какие деньги».

В охоте принимают участие не менее ста всадников, большинство их движимо желанием составить компанию прекрасной императрице. Кроме того, стремление полюбоваться очаровательной гостьей собирает вблизи места охоты огромную толпу зрителей. У Елизаветы прекрасное настроение, и она почти без передышки ездит верхом. «Все нормальные люди проводят в седле не больше четырех дней в неделю, мы же ездим верхом каждый день», — записывает в своем дневнике графиня Фестетикс. Впрочем, императрица и сама не скрывает своего удовольствия от любимого занятия: «Я до сих пор не чувствую никакой усталости, — сообщает она в письме к мужу[363]. — Между прочим, все твои лошади ни на что не годятся, для здешних условий они слишком медлительны и осторожны. А еще меня то и дело спрашивают, не собираешься ли ты приехать сюда хоть на несколько дней. В конце концов, каждый человек имеет право пусть даже на недолгий отдых». Елизавета бывает и на всех стипль-чезах, которые проводятся в эти дни в окрестностях Истон Нестона и всякий раз борется с желанием лично принять в них участие. На одном из них она учреждает свой приз — восхитительный серебряный кубок, который к ее радости достается капитану Мидлтону. Тридцатилетнего офицера, который еще одиннадцать лет назад выиграл свой первый стипль-чез, ожидает еще целый ряд блестящих побед. Его настоящее имя Уильям Джордж, однако все называют его Бей, то ли из-за каштанового цвета волос и смуглого лица, то ли в честь знаменитой одноименной лошади, которая в 1836 году выиграла дерби. Елизавета восторгается его мастерством и одновременно критически поглядывает на прочих наездников. «В прошлый вторник Фритц Меттерних и граф Волькенштейн превзошли сами себя, — сообщает она Иде Ференци[364]. — Эти отважные господа не только преодолели все препятствия, которые попались им по дороге, но и настойчиво искали новые, еще более сложные. Граф два раза подряд упал с лошади, причем последний раз ему и его скакуну пришлось выбираться из заболоченного ручья, после чего лошадь стала похожа на огромное черное чудовище, а ее всадник — на мавра».

Елизавета наслаждается своим пребыванием в Англии, радуется великолепной солнечной погоде., благодаря которой ее кожа покрылась ровным красивым загаром, немного скрывающим многочисленные веснушки, которыми усыпано ее лицо. Больше всего императрице нравится, что здесь она находится «среди своих», т. е. среди тех, кто понимает ее с полуслова и не досаждает нравоучениями и сплетнями из придворной жизни. Но, как обычно бывает в таких случаях, время пролетает быстро и незаметно, и неожиданно для всех наступает срок отъезда на родину. 5 апреля Елизавета возвращается в Вену, а Франц Иосиф, даже не взглянув на финансовый отчет, представленный Карлом Лингером, на радостях отдает распоряжение оплатить счет на 106 516 гульденов 93 крейцера[365]. Ему докладывают о триумфе Елизаветы, покорившей чопорных англичан своим искусством верховой езды, и он с удовлетворением выслушивает барона Нопчу, по словам которого ни в Англии, ни в других странах мира нет ни одной дамы, которая могла бы в этом отношении превзойти ее величество, да и среди мужчин едва ли найдется много более искусных наездников[366].

В Вене Елизавете снова приходится надевать «свою сбрую» и участвовать в бесконечных балах, приемах и религиозных шествиях по случаю праздника тела Господня. Тем временем по инициативе Андраши 23 апреля в ближайшем окружении императрицы появляется новая придворная дама.

Речь идет о графине Пауле Сеченьи, урожденной Клинкош, которую, согласно записи в дневнике Марии Фестетикс, сделанной вечером того же дня, «постигла участь всех женщин благородного происхождения, впервые попавших в «высший свет». В отличие от девиц сомнительного происхождения вроде мадам Вечеры, которую венское общество приняло с распростертыми объятиями, появление графини в свите императрицы было воспринято с подчеркнутым безразличием».

Вскоре становится известно, что в начале мая ожидается приезд в столицу королевы Бельгии и королевской четы из Греции. Елизавета относится к этому без особого энтузиазма. Она полагает, что такое прекрасное время года, как весна, «не очень подходит для придворных церемоний»[367]. Тем не менее, Елизавета с удовольствием исполняет просьбу греческой королевы показать ей лошадей из императорской конюшни, после чего гостья начинает казаться императрице очень милой и симпатичной. Саму Елизавету в последнее время больше всего интересуют цирковые лошади, которых она берет с собой в Ишль, каждый день дрессирует и уже подумывает о том, чтобы соорудить для них в парке небольшую тренировочную площадку.

Тем временем вспыхивает война между сербами и турками, которая добавляет забот министру иностранных дел Андраши. Его восточная политика, к сожалению, отличается антироссийской направленностью, что в будущем повлечет за собой неблагоприятные последствия для международного положения империи. Что касается Елизаветы, то теперь она совсем не вмешивается в ход событий и, даже наоборот, все чаще ловит себя на мысли, что у нее нет никакого желания заниматься ни внутренней, ни внешней политикой. Гораздо больше в это время ее волнует неприятный инцидент, связанный с ее любимыми лошадьми. Дело в том, что князь Таксис ни с того ни с сего надумал временно раздать узкому кругу частных лиц несколько чистокровных лошадей из придворного питомника. Он пытается убедить императрицу, что это необходимо для поддержки отечественного коневодства, однако Елизавета даже слушать не хочет его объяснений и обещает пожаловаться императору. Больше всего в этой истории ее возмущает то, что князь хотел осуществить свой замысел без ее разрешения. О том, насколько при этом было задето ее самолюбие, можно судить по сердитому письму Елизаветы к мужу: «Если ты уступишь требованию князя, то этим очень обидишь меня, ибо с таким демонстративным игнорированием моей Персоны я до сих пор еще не сталкивалась… В политику я больше не вмешиваюсь, однако в делах, о деталях которых тебе обычно не сообщают, я должна все же иметь право голоса»[368].

Франц Иосиф не на шутку испуган и беспрекословно исполняет волю супруги, тем более что из-за внешнеполитических забот ему просто некогда заниматься этой историей. Ход событий в сербско-турецкой войне и восстание в Болгарии наводят его на мысль о необходимости встречи в Рейхштадте на территории Богемии с русским царем, чтобы согласовать политику обеих империй в восточном вопросе. Елизавета не может удержаться от скептических замечаний по этому поводу: «Мне кажется, что от рейхштадтской встречи не стоит ожидать слишком многого. Боюсь, что это начало катастрофы, о которой нас постоянно предупреждала Нене… Надеюсь, что Андраши сможет уговорить тебя съездить в Фельдафинг. Тебе давно пора отдохнуть от государственных дел в нашем маленьком Посси»[369]. Но Франц Иосиф слишком занят, поэтому Елизавете приходится одной ехать на родину. Она берет с собой нового любимца, овчарку по кличке Плато, которая должна заменить императрице дога Шадова. Лето проходит в Баварии в кругу семьи и в Ишле, а в начале сентября Елизавета принимает решение съездить ненадолго на Корфу, где она не была уже четырнадцать лет. С острова она заезжает на несколько дней в Афины. 9 сентября яхта «Мирамар» с императрицей на борту заходит в афинский порт, где ее уже поджидает престарелый консул Австро-Венгрии, который так давно не был на родине, что принимает ландграфиню Фюрстенберг за императрицу, приветствует ее с должным почтением и сопровождает по дороге в город. Ландграфиня не перестает удивляться завидной выдержке Елизаветы, которая с завидным спокойствием наблюдает эту сцену. Тем временем в порту появляется сотрудник консульства барон Эйзенштейн, и сразу все становится на свои места. С помощью барона императрица составляет план своего пребывания в греческой столице. В первую очередь ее интересуют многочисленные памятники античности, эти немые свидетели расцвета эллинизма, большая часть которых теперь лежит в руинах.

По пути из Афин яхта попадает в жесточайший шторм, который Елизавета, как всегда, переносит без проблем и лишь добродушно посмеивается над своей свитой, сраженной морской болезнью. Проведя еще несколько дней на Корфу, императрица прибывает 13 сентября в свой замок «Мирамар» близ Триеста, а оттуда едет прямиком в Геделле, где ее ожидают увлекательные выезды на охоту. Здесь же она застает брата, герцога Людвига, с супругой и дочерью. Жена Людвига, баронесса Валлерзее, бывшая актриса Мендель, производит впечатление добродушной, тактичной, скромной и спокойной женщины. Все относятся к ней очень хорошо, кроме герцога, которому вообще очень трудно угодить. Елизавета, которая очень любит брата, считает, что ему повезло с женой: «Любая другая женщина уже давно бы ушла от него, а с этой он счастлив»[370]. Много внимания императрица уделяет восемнадцатилетней дочери брата Марии, тем самым открыто демонстрируя свое презрительное отношение к предрассудкам относительно морганатического брака ее родителей. Она приближает к себе свою «морганатическую племянницу» и была бы не прочь основательно подружиться с ней, а пока знакомит ее с другими членами императорской фамилии, в том числе с ее ровесником кронпринцем Рудольфом, который выглядит значительно старше своих лет. Однако графиня Фестетикс поглядывает на девушку с недоверием, ею снова владеет недоброе предчувствие, что когда-нибудь она сыграет роковую роль в жизни императрицы. «У Марии Валлерзее довольно привлекательная внешность, — записывает она 28 сентября 1876 года в свой дневник, — и я бы с удовольствием полюбила ее, но что-то необъяснимое удерживает меня от этого. Временами она кажется мне какой-то ненастоящей, как бы играющей чужую роль».

Во время выездов на охоту императрицу сопровождает ее старый знакомый капитан Мидлтон, специально для этого приехавший из Англии. С недавних пор он принадлежит к числу восторженных поклонников Елизаветы как прекрасной женщины и талантливой наездницы. Отличаясь весьма заурядной внешностью, капитан в седле словно преображается, своей гордой посадкой и высоким мастерством вызывая симпатию и уважение окружающих. В Геделле у Мидлтона много работы, потому что не проходит и дня без выездов императрицы на охоту или на прогулку верхом. Но и свое свободное время Елизавета проводит главным образом с лошадьми. Дело доходит до того, что вновь прибывших гостей она принимает прямо в конюшне. Нетрудно догадаться, что когда наступает январь и приходит время возвращаться в Офен, Елизавета с большой неохотой покидает милый ее сердцу Геделле. «Тебе хорошо, — пишет она матери, — ты можешь жить в Мюнхене так, как тебе нравится, и поэтому жизнь в городе дается тебе гораздо легче, чем мне»[371]. В этом отношении императрица очень напоминает баварского короля Людвига И, который в том же году в письме к кронпринцу Рудольфу делает следующее признание: «Меня неудержимо влечет на природу, на чистый, здоровый воздух. Жизнь в тесном и душном городе не для меня»[372]. А Елизавете в феврале 1877 года приходится ехать в Вену, и единственным утешением для нее при этом служит только то, что в столице у нее будет возможность брать уроки «высшей школы» верховой езды во всемирно известной испанской школе, учениками которой были многие знаменитые наездники. В марте императрица снова охотится в принадлежащем ее супругу охотничьем угодье в Гединге.

Семейная жизнь императрицы в это время наполнена заботами о здоровье и воспитании маленькой Валерии и поддержкой супруга в его нелегком труде по управлению государством. С Францем Иосифом, который, как и много лет назад, нежно любит свою жену, она по-прежнему поддерживает очень хорошие отношения. Правда, время от времени император испытывает недоумение по поводу, мягко говоря, странных поступков своей супруги. Например, он никак не может взять в толк, что особенного нашла Елизавета в маленьком и невзрачном мавре по прозвищу «Рустимо», полученном в подарок от вице-короля Египта. Поначалу и маленькая Валерия, с которой мавр играет по просьбе ее матери, не испытывает к этому «черному дьяволу»- ничего, кроме чувства мистического ужаса, и ей понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к нему. У придворных новая «игрушка» императрицы вызывает отвращение, они не хотят ездить с Рустимо в одном экипаже и вообще стараются держаться от него подальше, а графиня Фюрстенберг называет его не иначе как «черная обезьяна». Мария Фестетикс полагает, что в маленьком мавре «слишком много от животного и слишком мало от человека».

Во исполнение своего обещания, данного брату Людвигу в Геделле, Елизавета вплотную занимается судьбой Марии Валлерзее, к которой ее сын Рудольф испытывает какую-то странную неприязнь. Узнав о том, что некий граф Георг Лариш проявляет нешуточный интерес к ее подопечной, императрица поручает Марии Фестетикс заняться обоими молодыми людьми. Графиня недолюбливает племянницу госпожи и занимается устройством ее дел без всякого энтузиазма, к тому же ей кажется, что девушка не питает особых симпатий к своему поклоннику. Как бы то ни было, но уже 8 сентября дело доходит до заключения помолвки между Марией Валлерзее и графом Ларишем.

Между тем Елизавета вновь отправляется в Геделле, где возвращается к уже привычному образу жизни. На этот раз она берет с собой и кронпринца Рудольфа, который почти наравне с ней участвует в выездах на охоту и довольно много просто ездит верхом в окрестностях замка. А его матери, которая за последние годы достигла немалых высот в искусстве верховой езды и познала вкус настоящей охоты, постепенно становится тесно даже на необъятных просторах Геделле, и она снова мечтает о том, чтобы провести охотничий сезон в Англии. Поездка намечена на конец года, причем вместе с матерью в Англию собирается ехать и Рудольф, который хотел бы на новом месте поупражняться в верховой езде. Ему уже исполнилось девятнадцать лет, у него есть своя свита, и он наконец избавлен от опеки бесчисленных учителей и воспитателей, напичкавших его знаниями и мудрыми советами сверх всякой нормы. Один из его лучших воспитателей, барон фон Вальтерскирхен, дал ему однажды следующий совет: «Позади у вас беззаботная и счастливая юность. Перед вами целая жизнь, не пейте из этой чаши слишком быстро как человек, измученный жаждой. Наслаждайтесь прелестью бытия, но не забывайте во всем соблюдать меру…». Однако этот совет, как, впрочем, и многие другие, кронпринц оставляет без внимания.

Елизавета против участия своего сына в выездах на конную охоту в Англии, так как его навыки верховой езды еще далеки от совершенства, и она опасается несчастного случая. Заручившись обещанием сына сделать все так, как она хочет, Елизавета накануне Рождества отправляется в Лондон через Мюнхен. На этот раз она рассчитывает прожить шесть недель в изумительном охотничьем домике, расположенном в местечке Коттесбрук неподалеку от замка, принадлежащего лорду Спенсеру. Здесь Елизавета вся без остатка отдается своей страсти к верховой езде. Изо дня в день она участвует в охоте на лис и оленей и вообще чувствует себя в новой обстановке просто великолепно. Ее окружают выходцы из лучших аристократических семейств Англии, отличающиеся безупречными манерами, веселым нравом и безграничным гостеприимством. В Елизавете они видят не столько императрицу, сколько красивую женщину и блестящую наездницу. Любые сплетни и пересуды, как и политические пристрастия, абсолютно чужды их кругу. Где бы ни появлялась Елизавета, ее везде принимают с искренним радушием. В своих оценках гостьи из Австрии англичане на редкость единодушны: «Every inch of her is an empress» [373].

Императрица старается не пропустить ни одного погожего дня для выезда на охоту или для прогулок верхом в живописных окрестностях своей временной резиденции. При этом ее обычно сопровождают лорд Спенсер и капитан Мидлтон, любезно предлагающие ей свою помощь и старательно оберегающие от любых трудностей и неожиданностей. Провожая императрицу на охоту или на прогулку, графиня Фестетикс всякий раз истово молится о том, чтобы ее госпожа вернулась домой целой и невредимой. Судя по письмам Елизаветы к мужу, написанным в эти дни, оснований для этого у нее больше чем достаточно. Не проходит и дня, чтобы с одним или другим отважным охотником из числа даже очень искусных наездников не происходило какого-нибудь более или менее серьезного инцидента. К счастью, подобная участь минует Елизавету, то ли потому, что она стала ездить верхом более осмотрительно, то ли оттого, что судьба стала более благосклонна к ней.

В разгар охотничьего сезона в свою расположенную неподалеку резиденцию прибывает королева Неаполя с супругом. Справедливости ради следует признать, что Мария пользуется среди англичан значительно меньшим успехом, чем ее старшая сестра. По общему мнению, королеве, несмотря на ее поразительное сходство с Елизаветой, не хватает обаяния и душевности, свойственных императрице. Мария очень сердится на капитана Мидлто-на за то, что он отказывается быть ее проводником во время охоты и в отместку распространяет о нем всякие небылицы, в том числе и касающиеся его отношения к Елизавете. Однажды в разговоре с кронпринцем Рудольфом, которого Мария встретила в Лондоне, она не удержалась от довольно прозрачного намека на то, что капитан страстно влюблен в императрицу. Поверив на какое-то время в эту выдумку, Рудольф начинает позволять себе резкие высказывания в адрес Мидлтона до тех пор, пока те, кому он вполне доверяет, не объясняют ему, как все обстоит на самом деле. В свою очередь Елизавета, узнав о том, что кто-то пытается очернить ее в глазах ее сына, возмущена до крайности. Правда, ей так и не суждено никогда узнать, от кого исходили эти гнусные сплетни.

7 февраля 1878 года умирает папа Пий IX. В это время Елизавета еще находится в Коттесбруке, однако вынуждена из-за плохого самочувствия прервать на неделю выезды на охоту. «Вот уже несколько дней я не выезжаю на охоту, — сообщает она в письме к мужу, — и все думают, что это из-за смерти папы римского. Что ж, меня это вполне устраивает».

В середине февраля императрица покидает Англию со смешанными чувствами. Радость и удовольствие от почти двухмесячного пребывания в Коттесбруке немного подпорчены историей со слухами вокруг ее имени, в которую невольно оказался втянут и ее сын. Подобно своей матери, кронпринц Рудольф как наследник австрийского престола находится у всех на виду, поэтому любые попытки вбить клин между ним и Елизаветой неизбежно причиняют вред репутации императорской фамилии. Впрочем, не успела императрица 23 февраля вернуться в Вену, как на нее и ее близких обрушивается новая беда: умирает отец императора эрцгерцог Франц Карл. Императорская семья погружается в глубокий траур.

Тем временем заканчивается русско-турецкая война 1878 года. Россия, одержавшая в этой войне победу, была очень близка к тому, чтобы захватить Константинополь. В связи с этим в Вене вновь разгораются споры о дальнейшей направленности внешней политики империи по отношению к русскому царю. В борьбе между эрцгерцогом Альбрехтом, выступающим за сближение с Россией, и Дьюлой Андраши последнему вновь удается одержать верх. Вскоре в Берлине проходит конгресс мировых держав, на котором не в последнюю очередь благодаря позиции Австро-Венгрии удается лишить Россию главных плодов ее победы над Турцией. Австрийская армия оккупирует Боснию и Герцеговину. Неизбежным следствием этого становится дальнейшее отчуждение в отношениях между Веной и Санкт-Петербургом.

Елизавета стоит в стороне от происходящих политических событий и ограничивается лишь отдельными советами мужу, например, о том, чтобы тот не отправлял в Боснию слишком много солдат-славян. Лето императрица проводит, как обычно, в Ишле вместе с лордом и леди Спенсер, а затем отправляется на озеро Тегернзее, где 9 сентября ее родители собираются отметить свою золотую свадьбу. Злые языки в Мюнхене с издевкой говорят про герцога Макса, что по случаю юбилея ему придется заставить себя поехать к своей жене, которую он за последние десять лет видел всего несколько раз. Многочисленные дети, внуки и правнуки, собравшиеся на торжество, наперебой поздравляют юбиляров, и можно было бы сказать, что празднование удалось на славу, если бы не тревожные сообщения о судьбе брата баварского короля принца Отто, который недавно был официально признан неизлечимым душевнобольным. Многие баварцы со страхом думают о том, что ждет их, если и старшего брата, короля Людвига II, поведение которого становится все более странным и непредсказуемым, постигнет та же участь.

По возвращении в Шенбрунн Елизавета направляется в госпиталь, переполненный солдатами, получившими ранения в ходе недавней боснийской кампании. В середине сентября императрица приезжает в Геделле, где уже находятся ее сын, супружеская чета Спенсеров, капитан Мидлтон и Генрих Лариш с супругой. Все они намерены принять участие в осеннем охотничьем сезоне. И только Франц Иосиф, по горло занятый государственными делами, бывает в Геделле лишь наездами. «Ты всех отправляешь в отпуск, — выговаривает ему императрица, — и только о себе не думаешь. По-моему, это неблагоразумно»[374].

В Геделле у Елизаветы есть две любимых лошади с похожими кличками: Флик и Флок. Императрица лично дрессирует их и получает от этого огромное удовольствие. Обычно она становится в центре манежа, держа в руках сахар и хлеб, а обеих лошадей запускают одновременно с разных сторон. Лошади мчатся во весь опор к своей хозяйке, так как они уже привыкли получать от нее что-нибудь вкусное. Они всегда резко останавливаются в двух шагах от Елизаветы, и ей очень нравится демонстрировать этот трюк своим гостям. Императрица веселится от души, когда видит испуг на их лицах в тот момент, когда лошади несутся к ней.

Время от времени Елизавета просит своего секретаря читать ей наиболее интересные выдержки из многочисленных писем, приходящих в ее адрес. Например, некий господин Фердинанд Ауфрихтиг обращается к императрице с просьбой носить искусственные украшения, подавая пример остальным дамам империи. По мнению автора письма, это поможет сберечь деньги императорской казны и наполнить карманы простых граждан. Забавное предложение, хотя и не лишенное здравого смысла, не правда ли? Но попадаются и другие, гораздо более несерьезные письма. Так, некий француз де Мюлло утверждает, что нашел лекарство от рака и готов сообщить императрице секрет его приготовления при условии, что предварительно ему будут выплачены пятьсот тысяч франков. Наконец, из одного письма Елизавета узнает о завещании покойного графа Манна, который распорядился каждый год посылать императрице до конца ее дней знаменитое миланское пирожное «Панеттоне»[375].

11 декабря в семье императора происходит событие, очень напугавшее императрицу. Из-за неосторожного обращения с пистолетом кронпринц Рудольф ранит себя в левую руку. «Это рано или поздно должно было случиться, — полагает Мария Фестетикс. — Уже в раннем детстве он пристрастился к стрельбе по живым мишеням и палил во все стороны без особого разбору»[376]. К счастью, все заканчивается благополучно, рана быстро заживает. Однако императрица ничего не может сделать, чтобы не допустить повторения таких несчастных случаев. Она уже не имеет на сына никакого влияния. Рудольф все чаще проявляет характер и независимость, принимающие самые крайние формы. Кронпринц всегда и во всем поступает по своему усмотрению и не прислушивается ни к чьим советам.

В январе 1879 года императрица с честью выдерживает очередное испытание на прочность во время многочисленных балов и приемов, по традиции проходящих в это время в Вене[377]. Одновременно у нее созрел замысел вновь переплыть Ла-Манш, чтобы снова насладиться выездами на конную охоту. Однако на этот раз Елизавета намерена отправиться не в Англию, а в Ирландию, где по слухам условия для охоты на лис и оленей несравненно лучше, чем в окрестностях Коттесбрука.

Знатоки утверждают, что Ирландия — это настоящий рай для любителей охоты. Разместиться решено в великолепном замке лорда Лэнгфорда. Как и раньше, императрицу здесь окружают ее старые знакомые, в том числе лорд Спенсер и капитан Мидлтон. Последний объясняет Елизавете, что местность в окрестностях замка заметно отличается от той, на которой она охотилась в Англии. Здесь больше оврагов и ручьев, болот и лесов, что весьма привлекательно для азартных охотников, любящих рисковать и гордящихся своим умением презирать опасности. Короче говоря, это как раз то, что нужно императрице с ее неуемной натурой. Все эти дни Мария Фестетикс особенно сильно переживает за свою госпожу. «Я еще никогда не слышала о таком количестве сломанных рук и ног, как здесь. Почти каждый день кто-нибудь возвращается с охоты на носилках»[378].

В выездах на охоту нередко принимают участие свыше ста человек, а основной причиной частых падений является то, что многие всадники пользуются плохо выезженными лошадьми. Впрочем, это ни в коей мере не относится к императрице, в распоряжении которой лучшие лошади из императорских конюшен. Но дело еще и в мастерстве наездника, а Елизавета владеет им в совершенстве. На хорошей лошади ей не страшны никакие препятствия, она всегда точно знает, когда нужно натянуть или отпустить поводья, послать лошадь на препятствие или перевести ее в другой аллюр. В результате часто случается так, что к концу охоты большая часть наездников остается далеко позади, а особо проворную лису или очень быстроногого оленя продолжают преследовать всего несколько человек, среди которых обязательно капитан Мидлтон и Елизавета; они в охотничьем азарте обычно даже не замечают, какой опасности подвергают свою жизнь.

Императрица чувствует себя в Ирландии еще лучше, чем в Англии. Благодаря отсутствию королевы Неаполя она избавлена от неприятностей вроде той, которая выпала на ее долю в прошлом году. Кроме того, в Ирландии, исповедующей католицизм, Елизавете оказывают особые почести не только как красивой женщине и искусной наезднице, но и как первой леди огромной католической империи. Правда, ближайшее окружение императрицы советует ей воздерживаться от чрезмерного сближения с местным католическим духовенством, ибо это может быть неправильно понято при дворе королевы Англии, где господствует англиканская церковь, у которой сложились непростые отношения с католиками. Впрочем, Елизавета настолько поглощена верховой ездой, что ей некогда размышлять о взаимоотношениях разных религиозных конфессий. Однажды она возвращалась с охоты вместе с Рудольфом Лихтенштейном и случайно оказалась вблизи ипподрома, на котором весной должен проводиться один из крупных стипль-чезов. Сначала Елизавета внимательно осматривает разнообразные препятствия, а затем совершенно неожиданно для принца начинает легко и изящно преодолевать их одно за другим. Но один раз и ей не повезло. В конце марта во время одного из последних выездов императрицы на охоту ее лошадь при попытке перепрыгнуть через заросший овраг падает на землю. Елизавета успевает спрыгнуть с лошади, которая вскоре самостоятельно поднимается на ноги. Императрица, не дожидаясь посторонней помощи, снова садится на лошадь и как ни в чем не бывало скачет дальше[379].

В разгар охотничьего сезона Елизавета получает сообщение о трагических событиях на ее родине. В результате сильного наводнения наполовину разрушен венгерский городок Сегед, погибло много людей. Императрица потрясена и немедленно отдает распоряжение свите срочно готовиться к отъезду в Вену. О своем решении она сообщает в письме к мужу[380] и обосновывает его необходимостью в трудную минуту быть рядом с императором. К тому же она считает невозможным для себя продолжать отдых и развлечения, в то время как горячо любимую ею Венгрию постигло такое несчастье. По дороге она намерена воздержаться от встреч и аудиенций в Лондоне, отнимающих не только много сил и времени, но и обходящихся довольно дорого императорской казне, тем более что ее нынешняя поездка и без того стоила немалых денег. По подсчетам Карла Лингера, пребывание Елизаветы в Ирландии обошлось в 158 337 гульденов 48 крейцеров. Перед лицом трагедии в Сегеде императрица проявляет обычно несвойственную ей сдержанность и бережливость.

Император с огромным нетерпением ждет возвращения супруги и, встретив ее на столичном вокзале, радостно заключает в свои объятия, после чего они сразу отправляются к маленькой Валерии, по которой Елизавета ужасно соскучилась. Глядя на императорскую чету, невозможно поверить, что у них за спиной уже целых двадцать пять лет счастливой семейной жизни, настолько молодыми и физически крепкими они оба выглядят. Между тем, вся Вена старательно готовится к пышным торжествам по случаю серебряной свадьбы Елизаветы и Франца Иосифа. Императрица смиренно участвует в многочисленных торжественных церемониях и утомительных ритуалах. Больше всего ей запоминается посещение одной из венских церквей, в которой она, стоя перед алтарем, вспоминает годы, прожитые с Францем Иосифом, и приходит к выводу, что в их совместной жизни было много и радостного, и печального, однако счастливых дней было все же значительно больше, чем грустных и трагических. Между прочим, даже в эти праздничные дни наряду с подавляющим большинством искренних доброжелателей императора и его супруги находятся и такие, кто не может удержаться от язвительных замечаний в их адрес, пусть даже и в шутливой форме: «aprns vingt-cinq ans de menage, cette fois aprus vingt-cinq ans de mannge»[381]. Когда эту шутку передают Елизавете, она лишь весело смеется над забавной игрой слов.

По окончании венских торжеств императорская чета уезжает в Венгрию, где ведет привычный образ жизни. Императрица скачет верхом с раннего утра до позднего вечера, а в остальное время предается размышлениям о смысле жизни. Ее придворная дама Мария Фестетикс внимательно приглядывается к госпоже: «Императрица для меня словно раскрытая книга, которая с каждой страницей становится все более увлекательной». Графине принадлежат самые точные и проницательные характеристики Елизаветы, среди которых выделяется пророческая запись в дневнике, сделанная 14 сентября 1879 года: «Императрица очень мила и добродетельна по отношению к окружающим, но к себе она поистине беспощадна. То, что другим обычно приносит радость, для Елизаветы является источником бед и страданий. Она напоминает мне младенца, родившегося в сказочной стране, к которому пришли однажды добрые феи и одарили его красотой, очарованием, благородством, простотой, остроумием, мудростью и множеством других не менее приятных качеств. Вслед за ними пришла злая фея и сказала: «Как я вижу, ты получила уже все, что только могла пожелать, и добавить к этому мне нечего. Но я сделаю так, чтобы все твои добродетели обернулись против тебя. Для этого я отниму у тебя то, что люди обычно не считают особой ценностью и чем они часто пренебрегают. Я отниму у тебя чувство меры во всем: в твоих делах, мыслях и чувствах. Ни твоя красота, ни доброта, ни мудрость не принесут тебе счастья, потому что тебе всегда и всего будет мало. Наступит день, когда все, что ты имеешь, будет вызывать у тебя только ненависть и отвращение, а душа твоя будет метаться в поисках успокоения».

Август Елизавета, как обычно, проводит на родине. Здесь она узнает об отставке Дьюлы Андраши с поста министра иностранных дел. Что бы впоследствии ни писали об этом, истинные причины этого так и остались невыясненными. Сам он говорил, что не хочет относиться ни к министрам, которые любой ценой хотят удержаться на своем месте, ни к тем, от кого избавляются за ненадобностью. По его словам, хороший министр должен добровольно уйти в отставку, убедившись, что цели, которые он перед собой ставил, уже достигнуты. Впрочем, не подлежит сомнению и тот факт, что своей политикой он способствовал дальнейшему ухудшению отношений с Россией, и это явилось в конечном счете главной причиной будущего краха всех трех крупнейших империй Европы и Азии. Что касается императрицы, то она на удивление спокойно и рассудительно относится к уходу Андраши из большой политики, полагая, что он и без того много сделал для своей родины и империи в целом.

Осень в Геделле вновь проходит в бесчисленных выездах на охоту и прогулках верхом по живописным окрестностям. Вечера Елизавета обычно проводит на небольшом манеже, где она неутомимо занимается с лошадьми и совершенствует свое мастерство наездницы. Ее интересует уже не только практика, но и теория верховой езды. В ее личной библиотеке становится все больше книг о лошадях и о конном спорте. Здесь же можно обнаружить и календари проведения скачек на ближайших к Геделле ипподромах. Полученными знаниями она щедро делится с супругом, который сопровождает ее почти во всех выездах на охоту, и с кронпринцем, относящимся к верховой езде с несколько меньшей страстью, чем его родители. В его годы и с его неуемной жаждой жизни нетрудно найти себе и другие, не менее увлекательные занятия. Значительную часть времени он проводит в обществе баронессы Вечеры, которая буквально не дает прохода молодому человеку. Графиня Фестетикс испытывает откровенную неприязнь к баронессе: «Эта на редкость проворная мадам Вечера хочет во что бы то ни стало соблазнить кронпринца… Не думаю, что при своей весьма заурядной внешности она может рассчитывать на успех, но с помощью Рудольфа она вполне может закрепиться при дворе. Если это произойдет, последствия могут быть самые непредсказуемые…»[382]

В феврале 1880 года императрица приезжает в Баварию и, пробыв здесь всего несколько дней, отправляется в Ирландию, в местечко Саммерхилл, так понравившееся ей по прошлогодним выездам на охоту. По прибытии в замок лорда Лэнгфорда Елизавета немедленно отправляется на прогулку в сопровождении капитана Мидлтона и его друзей. Ранняя весна в этом году выдалась теплой и солнечной, поэтому выезды на охоту следуют один за другим. Императрица, идеально чувствующая себя в родной стихии, по-прежнему восхищает всех мастерством и бесстрашием. Что касается ее верного спутника и помощника Мидлтона, то ему на этот раз не очень везет: всего за несколько дней он четыре раза падает с лошади, но, к счастью, остается цел и невредим. Елизавета и ее окружение искренне сочувствуют отважному наезднику, а графиня Фестетикс приходит к неутешительному выводу о том, что если даже такой опытный мастер как капитан Мидлтон не всегда может удержаться в седле, то нетрудно представить, в каких сложных условиях проходит охота и какой серьезной опасности подвергается при этом ее госпожа. Однако находятся и не в меру веселые охотники, которые подтрунивают над своим товарищем. Так, например, некий поэт-самоучка, несомненно из числа многочисленных поклонников императрицы, сочиняет небольшое стихотворение, в котором отдает должное таланту Елизаветы-наездницы и иронизирует по поводу неудач Мидлтона:

О королева охоты,

О королева! Да, это императрица!

Вы только посмотрите, как она парит

над землей,

Как точны все ее движения,

Ее бесстрашие не знает предела.

А лучший наездник Англии

Уже ничем не может помочь ей.

Ведь он лежит на земле и покраснел от

стыда.

Вы слышите призывный звук трубы?

Поторопитесь, впереди еще есть место!

Ибо не должен оставаться на месте тот,

Кто не хочет отстать от королевы

охоты.

Капитан может позволить себе снисходительно относиться к этим насмешкам, так как уже не раз убедительно демонстрировал свое непревзойденное мастерство, побеждая несчетное количество раз на самых престижных скачках. Только на одной из своих лошадей по кличке «Леди гарема» он стал победителем двадцати девяти стипль-чезов[383].

Тем временем срок пребывания императрицы в Ирландии подходит к концу, о чем она искренне сожалеет и в письме к эрцгерцогине Людовике делится своими переживаниями: «Главное преимущество Ирландии по сравнению с другими странами для меня состоит в том, что в ней нет коронованных особ, которые всегда требуют к себе особого внимания»[384]. По дороге домой Елизавета вынуждена посетить английскую королеву в Виндзорском замке, чтобы сгладить неприятное впечатление, которое производит на Викторию ее очередная поездка в Ирландию. Дело в том, что среди значительной части ирландцев давно зреет недовольство английским господством, усугубляемое неурожаем, подорвавшим и без того невысокое благосостояние населения страны. При данных обстоятельствах увеселительное путешествие австрийской императрицы по Ирландии выглядит, по меньшей мере, двусмысленным. Короче говоря, 7 марта, то есть значительно раньше обычного, Елизавета покидает гостеприимный дом лорда Лэнгфорда.

10 марта в Лондоне императрица получает телеграмму, из которой узнает о неожиданной помолвке своего сына с бельгийской принцессой Стефанией. Елизавета не знает, что и думать по этому поводу. Ей кажется, что эта помолвка преждевременна для ее двадцатидвухлетнего сына, не говоря уже о невесте, которой едва исполнилось пятнадцать лет. Мысли о судьбе кронпринца не покидают ее и во время обеда у английской королевы, с которой она и на этот раз не смогла найти общий язык. Теперь императрице приходится по пути заехать в Брюссель, чтобы познакомиться с невестой кронпринца. Как обычно, она просит не устраивать ей торжественный прием и садится в поезд с таким расчетом, чтобы провести ночь в дороге и приехать в бельгийскую столицу к восьми часам утра. Вдруг среди ночи, в кромешной тьме, когда все пассажиры крепко спят, раздаются оглушительные залпы артиллерийского салюта, оркестр играет государственный гимн Бельгии и слышны радостные возгласы ликующей толпы людей. Все вскакивают со своих мест и спросонок долго не могут понять, что происходит. Кому-то приходит в голову, что поезд уже прибыл в Брюссель, и все начинают лихорадочно надевать на себя, что попадается под руку. Через некоторое время обстановка проясняется. Оказывается, что в соответствии с расписанием поезд ровно в четыре часа ночи прибыл в местечко Турно на бельгийской границе, а весь переполох вызван неуклюжей попыткой властей как можно лучше встретить мать высокопоставленного жениха. С нескрываемым облегчением все снова укладываются спать. В восемь часов все повторяется сначала, правда, теперь уже действительно в Брюсселе. На перроне императрицу встречают кронпринц с невестой и остальными членами королевской семьи. Но по-настоящему взволнованы только двое: императрица и кронпринц, который, как в детстве, бросается на шею матери. Затем к Елизавете подходит юная невеста, совсем еще ребенок, угловатый и нескладный, не украшенный ничем, кроме своей молодости. Все присутствующие не могут оторвать взгляд от императрицы, восхищаются ее красотой и обаянием, а кронпринц с гордостью поглядывает то на мать, то на свою невесту. Дальше все идет согласно протоколу и, к немалой радости Елизаветы, довольно быстро заканчивается. По прибытии в Вену императрица делится с мужем сомнениями относительно помолвки Рудольфа, но тот успокаивает ее и заверяет, что все закончится благополучно.

Лето императрица вновь проводит в Ишле и в своей родной Баварии. Занимаясь привычными делами, она не перестает думать о детях, причем каждый ребенок ей дорог по-своему. Самые близкие и доверительные отношения сложились у нее с Валерией, которая единственная из всех детей росла под ее присмотром. К двенадцати годам она превратилась в милую, сердечную и очень легко ранимую девочку, которая хотя и не может похвастаться яркой внешностью, но пользуется симпатиями всех, кто ее знает хоть немного. Вместе с тем и она не лишена «фамильного» недостатка — чрезмерной стеснительности и замкнутости, граничащей с нелюдимостью. Может быть, именно поэтому никто не понимает ее так хорошо, как родная мать. Правда, и Франц Иосиф нежно любит младшую дочь и вместе с Елизаветой часто проводит с ней свое свободное время. При этом родители, играя с Валерией в прятки, в догонялки и другие детские игры, сами ведут себя как дети, веселые и беззаботные.

Гораздо большую тревогу вызывает у Елизаветы судьба единственного сына, особенно теперь, когда он повзрослел настолько, что имеет право сам принимать достаточно важные решения, касающиеся его лично, и способен нести ответственность за них. В отличие от Валерии он унаследовал от матери ее неумеренность во всем, включая верховую езду и охоту. По наблюдениям графини Фестетикс, кронпринц со всей страстью отдается погоне за несчастными животными и доводит себя до состояния, когда налицо все признаки расчетливой жестокости. Лишенная возможности реально влиять на сына, императрица больше уповает на божественное провидение и надеется прежде всего на то, что предстоящая женитьба пойдет Рудольфу на пользу. Впрочем, очень скоро становится ясно, что в Бельгии явно поторопились с планами выдать принцессу Стефанию замуж за австрийского наследника престола, юная невеста еще не готова к этому, так что свадьбу решено перенести на более поздний срок.

Лорд Лэнгфорд, побывавший осенью в Геделле в гостях у императорской четы, уговаривает Елизавету на будущий год вновь приехать на Британские острова. Императрица отдает предпочтение Ирландии, но ей объясняют, что по политическим соображениям на этот раз лучше было бы съездить в Англию, ибо еще одна поездка Елизаветы в католическую Ирландию выглядела бы как недружелюбный жест по отношению к английской королеве. Императрица нехотя соглашается и 15 февраля 1881 года прибывает в старинный замок лорда Комбермера в графстве Чешир. Сразу по прибытии она отправляется в конюшню, чтобы навестить своих лошадей, которых оставила здесь на зиму. Тем временем капитан Мидлтон, оправившийся от тяжелой болезни, перенесенной прошедшей зимой, спешит засвидетельствовать почтение Елизавете и вновь предложить ей свои услуги. Выезды на охоту, в которых принимают участие до ста пятидесяти человек, происходят под руководством лорда Стаффорда. Императрица не пропускает ни одного, а по вечерам, как обычно, много ездит верхом, но при этом все чаще ловит себя на мысли, что верховая езда доставляет ей все меньше радости. Возможно, в определенной степени этому способствует и отрицательное отношение к ее увлечению охотой значительной части недоброжелательно настроенной публики. Впрочем, Елизавета уже привыкла к подобному отношению к себе, а в письме к Иде Ференци признается: «С некоторых пор меня гораздо больше удивляют лесть и похвала в мой адрес»[385]. Тем временем приходит известие об убийстве в Санкт-Петербурге русского царя Александра II. Елизавета потрясена и, пользуясь случаем, напоминает графине Фестетикс о недавнем предложении князя Долгорукого выйти за него замуж: «Признайтесь, Мария, разве не лучше, что вы сейчас по-прежнему рядом со мной, а не в этой ужасной стране?»

На 28 марта назначен отъезд на родину, и Елизавете приходится в спешке наносить хотя бы некоторые визиты вежливости, которые она до сих пор откладывала под разными предлогами. Побывав в гостях у герцога Вестминстерского и у английской королевы, императрица отправляется в Париж, где в это время находятся все ее сестры. В гостинице ее навещает французский президент Жюль Греви, который производит на Елизавету удручающее впечатление своими неуклюжими манерами и банальными мыслями. Поздравив императрицу с предстоящей женитьбой ее сына, президент делает на редкость неудачный комплимент: «Глядя на вас, Ваше величество, можно подумать, что невеста — это вы». Невольные свидетели этой сцены с трудом сдерживаются от того, чтобы не рассмеяться, а Елизавета, наоборот, краснеет до кончиков ушей и смотрит на своего собеседника с таким изумлением, что тот, поняв свою оплошность, тоже краснеет от стыда и не дожидаясь, пока императрица сама предложит ему уйти, поспешно откланивается.

Еще до отъезда из Парижа императрица получает телеграмму, в которой говорится, что свадьба кронпринца Рудольфа назначена на 10 мая. Елизавета относится к этому сообщению со смешанным чувством. С одной стороны, она рада, что теперь покончено с отсрочками и переносами свадьбы, а с другой, никак не может привыкнуть к тому, что ее сын скоро окончательно станет самостоятельным и независимым. И даже во время свадебной церемонии, которая проходит с подобающей случаю пышностью, императрица никак не может избавиться от мысли, что это событие по существу означает для нее своего рода прощанием с сыном. Во всяком случае очевидно, что отныне Рудольф будет подолгу находиться вдали от нее, и что их встречи станут еще более редкими. Впрочем, особо доверительных отношений между матерью и сыном не было и раньше, и, как покажет время, Елизавета слишком плохо знает кронпринца для того, чтобы иметь возможность объективно судить о нем.

В июле императрица вновь отдыхает на родине в Гаратсхаузене. 18 июля она получает от баварского короля огромный букет цветов и записку, в которой Людвиг II просит разрешения навестить ее.

При этом он хотел бы, чтобы его визит состоялся поздним вечером и чтобы никто, кроме Елизаветы, не знал об этом. Однако императрице хочется, чтобы король познакомился с Валерией, поэтому она поручает дочери встретить гостя и вручить ему ветку жасмина — любимого цветка ее самой и Людвига II. Валерия успешно справляется с поручением матери, и крайне смущенному королю больше ничего не остается, как принять этот подарок и смириться с тем, что его попытка посетить императрицу инкогнито не удалась.

Остаток лета императрица проводит как обычно: верхом на лошади или в пеших прогулках по окрестностям, иногда даже под проливным дождем. В середине сентября весь двор отправляется в Геделле, где в эти дни открывается очередной охотничий сезон. Елизавета проводит время в привычном окружении, но иногда рядом с ней оказываются и совершенно незнакомые ей люди, как, например, некий английский фабрикант, который хотел бы познакомить императрицу со своим изобретением. Их знакомство состоялось как раз в тот момент, когда Елизавета собиралась отправиться на очередную прогулку. «Вы умеете ездить верхом?» — спрашивает его императрица. Получив утвердительный, хотя и не очень уверенный ответ, она предлагает своему гостю сопровождать ее и по дороге рассказать ей все, что он считает нужным. В течение следующих сорока минут они скачут галопом по окрестным лесам, так что к концу прогулки незадачливый англичанин уже еле сидит в седле. Трудно сказать, сумела ли императрица что-либо понять из его рассказа, но то, что эта поездка надолго запомнилась ее собеседнику, не подлежит никакому сомнению. Слезая с лошади, англичанин признается Елизавете: «Это были, пожалуй, самые быстрые сорок минут в моей жизни»[386].

11 октября приходит сообщение о смерти от сердечного приступа преемника Дьюлы Андраши на посту министра иностранных дел барона Хемерле. По этой причине, а также в связи с ожидающимся прибытием в конце месяца в Вену итальянской королевской четы Елизавете приходится раньше намеченного срока покинуть Геделле. 27 октября она навещает безутешную вдову министра, а еще через несколько дней встречает короля Италии Гумберта и его супругу Маргариту. Между гостями и хозяевами довольно быстро складываются вполне дружеские отношения, основанные на взаимной симпатии, поэтому бесконечные празднества и торжества, связанные с пребыванием королевской четы в Австрии, императрица переносит несколько легче, чем обычно. Даже необходимость ежедневно по пять раз менять туалеты воспринимается ею в этот раз легче, чем обычно. Это, однако, не мешает ей искренне радоваться отъезду гостей и возможности еще хоть немного побыть в Геделле.

8 декабря императору приносят срочную телеграмму о пожаре в венском «Бургтеатре». Вскоре выясняется, что речь идет не о малозначительном происшествии, каким его попытался представить в своей телеграмме министр Тааффе, а об ужасной катастрофе, повлекшей за собой многочисленные человеческие жертвы. Как оказалось, после начала пожара сотни зрителей бросились к дверям, которые открывались только внутрь, безнадежно заблокировали их и в страшных муках сгорели или задохнулись от дыма. Одной из жертв пожара оказался и сын баронессы Вечеры. Франц Иосиф и Елизавета убиты горем, они отменяют все выезды на охоту и прочие развлечения и делают все возможное для того, чтобы облегчить участь родственников погибших.

Трагедия в «Бургтеатре» неизбежно накладывает грустный отпечаток на последние дни старого года и на празднование Рождества Христова. В наступившем новом 1882 году Елизавета вновь отправляется в Англию, где уже в разгаре очередной охотничий сезон, и останавливается в знакомом ей замке лорда Комбермера. Капитан Мидлтон в эти дни занят подготовкой к собственной свадьбе и вынужден отказаться от участия в выездах на охоту, но он все-таки находит время, чтобы вместе с лордом Лэнгфордом засвидетельствовать свое почтение императрице. Его преемником в роли егермейстера становится капитан Балкли, который не хуже Мидлтона справляется со своими обязанностями. От его внимательного взгляда не ускользнуло, что внешне спокойную и вроде бы находящуюся в хорошем настроении Елизавету что-то угнетает, и что она явно не испытывает былого удовлетворения от езды верхом и охоты. Косвенным подтверждением этого служит и необыкновенно ранний отъезд императрицы на родину. 6 марта, всего через месяц после приезда, Елизавета покидает Англию, предварительно заехав к королеве Виктории. По дороге она навещает в Париже своих сестер и принимает участие в еще одном выезде на охоту, который в ее честь организовал герцог Омаль. Все прошло очень удачно, и, несмотря на усталость, бесстрашные охотники в отличном настроении возвращаются домой. Все, кроме Елизаветы, которая окончательно убеждается, что в ней больше нет того охотничьего азарта, той неудержимой страсти, которые она всегда испытывала до сих пор. И даже торжественная церемония вручения ей охотничьих трофеев на виду у восхищенной публики воспринимается ею как какое-то театральное представление. Короче говоря, налицо все признаки пресыщения императрицы и охотой и верховой ездой. Свойственная ей неумеренность во всех увлечениях, похоже, сыграла с ней злую шутку. Как бы то ни было, но с выездами на охоту в Англии покончено навсегда.

Глава XI

ПЕШИЕ ПРОГУЛКИ И ОПАСНОСТИ

1882–1886

В Вене император встречает Елизавету на вокзале. Весь его вид свидетельствует о радости встречи. Но супругам суждено недолго пробыть вместе без помех. Русская великая княгиня Владимира, направляющаяся в Италию на лечение, заезжает на несколько дней в Вену. Она рассказывает ужасные вещи про жизнь в Санкт-Петербурге, где, по ее словам, и после убийства царя бал правят анархисты всех мастей, от террора которых не застрахованы ни члены царской семьи, ни высшие государственные чиновники. «Когда мой муж выходит из дома, у меня нет никакой уверенности в том, что он вернется живым», — признается княгиня. Во время ее беседы с Елизаветой происходит смена караула у входа во дворец. Русская гостья замечает большое скопление народа на дворцовой площади и с тревогой в голосе спрашивает: «Чего хотят эти люди?» — «Они просто пришли полюбоваться на церемонию смены караула». В другой раз она видит, как император в сопровождении только своего адъютанта едет в экипаже в Шенбрунн, и с удивлением спрашивает: «А где же охрана?» — «Никакой охраны не нужно, народ рад видеть своего императора». — «Какая счастливая страна! Как я Вам завидую!».

После возвращения из Англии Елизавета и на родине занимается верховой ездой с заметно меньшим рвением, чем раньше. Вместо этого она совершает очень продолжительные пешие прогулки быстрым шагом, во время которых ее сопровождают графиня Фестетикс и изредка ландграфиня Фюрстенберг. Только эти две дамы из ближайшего окружения императрицы способны выдержать огромную физическую нагрузку, которая обрушивается на них по воле их госпожи. Правда, им это тоже дается нелегко. После одной из таких прогулок, больше напоминающих пробежки, Мария Фестетикс признается: «Еще несколько шагов, и я бы, наверно, умерла!»[387]

В апреле императрица охотится в Гединге, а на обратном пути узнает от Марии Фестетикс печальную новость: знаменитая цирковая наездница Эмилия Луассет погибла во время выступления на манеже. Графиня нарочно очень подробно рассказывает Елизавете об обстоятельствах гибели ее любимицы в надежде, что госпожа станет вести себе в седле более осторожно. Однако в этом предостережении уже нет нужды, императрица и без того стала ездить верхом гораздо меньше и осмотрительнее. Зато 23 апреля она вновь отправляется на длительную пешую прогулку в сопровождении не только Марии Фестетикс, но и флигель-адъютанта профессора фон Геммингена. Елизавета нарочно шагает как можно быстрее, чтобы подвергнуть профессора настоящему испытанию на прочность. По возвращении флигель-адъютант не может удержаться от похвалы в адрес императрицы: «Я преклоняюсь перед Вами, Ваше величество, Ваша выносливость делает Вам честь. Можете мне поверить, я охотник и поэтому знаю, что говорю».

В июне во время традиционного отдыха на родине в Баварии императрица предпринимает попытку пройти пешком из Фельдафинга в Мюнхен. В течение четырех с половиной часов она шагает без передышки, оставив далеко позади свою свиту, однако и ей на этот раз не удается дойти до цели. В Ишле прогулки продолжаются, хотя путешествие по здешним горам требует от Елизаветы и ее приближенных еще больших усилий. Побывавший 9 августа в Ишле восьмидесятилетний германский император честно признается: «Увы, Ваше величество, моя затянувшаяся юность уже не позволяет мне передвигаться с такой прытью».

На сентябрь намечена поездка императора в Триест и Далмацию, где еще не улеглись страсти, связанные с недавним подавлением народных волнений. При дворе все считают эту затею чрезвычайно опасной из-за реальной угрозы покушения на жизнь Франца Иосифа. Император хочет ехать один, но Елизавета, верная привычке быть рядом с мужем в трудную минуту, настаивает на том, чтобы сопровождать супруга в этой поездке. Вскоре выясняется, что разговоры о террористах, угрожающих жизни императора, не лишены оснований. Австрийскому посольству в Риме становится известно, что, по меньшей мере, двое заговорщиков-итальянцев выехали 14 сентября в Триест. На следующий день при попытке пересечения границы удается арестовать одного из них, судя по всему, самого опасного и фанатичного. Несмотря на это, угроза террористического акта против австрийского императора сохраняется.

Тем временем императорская чета 16 сентября прибывает в Мирамар, а уже 17 сентября ее встречают в Триесте. Разговоры о покушениях заставили насторожиться не только императора и его супругу, но и их окружение: все озираются по сторонам и возбужденно переговариваются друг с другом. На следующее утро Франц Иосиф собирается в одиночку посетить солдатские казармы и военный госпиталь, но Елизавета вновь уговаривает его взять ее с собой. В экипаж императрица садится вместе с собакой по кличке «Плато» слева от императора под предлогом того, что с правой стороны нещадно палит солнце. На самом деле она поступает так потому, что, как ей кажется, справа императору угрожает меньшая опасность. В свою очередь, император распорядился ограничить до минимума сопровождающую его свиту. «Я не хочу, чтобы вместе со мной подвергалось опасности слишком много ни в чем не повинных людей», — признается он Марии Фестетикс[388]. К счастью, все заканчивается благополучно.

Вечером того же дня на пароходе «Берениче», принадлежащем компании «Ллойд», должен состояться бал в честь императорской четы. Как назло, после полудня погода безнадежно испортилась, поднялся ураганный ветер и начался проливной дождь. С пристани до парохода, стоящего на рейде, приходится добираться сначала в небольшом барке, а затем на празднично украшенной канонерской лодке «Люцифер». Неприятности начинаются уже на барке, который раскачивается на волнах так, что, кажется, вот-вот зачерпнет воду бортом. Из попытки надежно пришвартоваться к канонерской лодке вблизи трапа ничего не выходит, поэтому императорской чете и свите приходится прыгать на борт лодки, рискуя в любой момент сорваться в бушующие волны. Аналогичная история происходит при попытке пришвартоваться к пароходу, на котором уже все готово к торжеству. Непогода разыгралась настолько, что теперь уже нет никакой возможности даже перепрыгнуть на борт парохода, к тому же на «Берениче» внезапно обнаружена опасная течь. Короче говоря, штатгальтеру Триеста, отвечающему не только за организацию праздника, но и за безопасность императора, удается с большим трудом перебраться с парохода на «Люцифер» и уговорить Франца Иосифа отказаться от дальнейших попыток взойти на борт «Берениче». Затем канонерская лодка медленно разворачивается и берет курс на пристань, с которой еще совсем недавно императорская чета отправилась в это короткое, но оказавшееся очень опасным морское путешествие.

По возвращении в Геделле Елизавета делится с Валерией впечатлениями от поездки и при этом, как бы заново, переживает весьма рискованные приключения в Триесте, которые теперь кажутся ей иногда страшным сном. Однако вскоре за повседневными занятиями верховой ездой и пешими прогулками она забывает о пережитых волнениях и опасностях. По рекомендации доктора Видерхофера, считающего, что ландграфиня Фюрстенберг, как, впрочем, и графиня Фестетикс, нуждаются в отдыхе и восстановлении сил после изнурительных пеших прогулок с императрицей, Елизавета подбирает себе еще одну придворную даму, Шаролту фон Майлат из Венгрии. Кроме того, у императрицы появляется увлечение фехтованием, которому она с каждым днем уделяет все больше внимания. Под руководством приглашенного специально для этой цели тренера она очень скоро добивается таких больших успехов, что даже тренеру стоит немалых усилий одержать победу в поединке с ученицей.

Свой ежегодный «отпуск» императрица намерена в этот раз провести в Баден-Бадене. Она берет с собой своих лошадей и по прибытии на место целыми днями находится в движении. При этом ее все чаще сопровождает Валерия, которая в свои пятнадцать лет уже испытывает унаследованную от матери потребность в постоянных физических упражнениях. Правда, это пока не относится к традиционным пешим прогулкам Елизаветы, которые продолжаются иногда по шесть-семь часов. С наступлением лета императрица вновь отправляется на родину в Баварию[389], где ей наконец-то удается осуществить свою давнюю мечту и пройти пешком из Мюнхена в Фельдафинг за семь часов. Ей по-прежнему не дают покоя слухи о все больших странностях в поведении короля Людвига II, которые усилились после внезапной кончины 13 февраля 1883 года в Венеции его любимца Рихарда Вагнера. На фоне недавней изоляции принца Отто, признанного умалишенным, у Елизаветы невольно возникают тревожные мысли о будущем Баварии и ее собственной семьи, состоящей в довольно близком родстве с баварским королем.

В июле Елизавета возвращается в Ишль. В прогулках по здешним горам ее по-прежнему сопровождают ландграфиня Фюрстенберг, графиня Фестетикс и Шаролта фон Майлат, однако теперь императрица берет с собой слуг со специальными носилками, напоминающими кресла. Разумеется, не для себя, а для своих придворных дам. Себя Елизавета по-прежнему не жалеет и увеличивает продолжительность прогулок до восьми — восьми с половиной часов. При этом она почти ничего не ест и только пьет много молока. Такие нагрузки со временем становятся непосильными и для самой Елизаветы, которая все больше теряет в весе, покрывается бледностью и начинает жаловаться на боли в ногах. Поневоле ей приходится уменьшить интенсивность своих пеших прогулок, однако вместо этого она вновь начинает больше ездить верхом.

Между тем, ее дочь Валерия начинает все чаще задумываться над своей жизнью и над отношениями с родителями. Она очень любит мать, однако не разделяет ее чрезмерных симпатий к Венгрии. Более того, Валерия очень неохотно исполняет просьбу матери разговаривать с ней и даже с отцом только по-венгерски. Кстати, отца она понимает лучше, чем мать, и каждый раз, когда оказывается в его обществе, у нее возникает ощущение, что рядом с ней находится человек, который думает и чувствует то же, что и она. Она уже готова попросить у него разрешения разговаривать с ним по-немецки, но боязнь обидеть этим мать удерживает ее. После того как 2 сентября 1883 года у кронпринцессы Стефании рождается дочь, Валерия с матерью едут в Лаксенбург, чтобы навестить нового члена императорской фамилии. Супругу кронпринца, которая очень переживает из-за рождения не сына, а дочери, они застают в слезах, однако Рудольф успокаивает ее: «Ничего страшного не произошло, даже наоборот, девочки обычно мягче и добрее».

В апреле 1884 года, убедившись в необходимости сделать что-нибудь для поправки своего здоровья, Елизавета вместе с Валерией отправляется на отдых и лечение в Амстердам. Здесь она обращается к знаменитому доктору Метцгеру с жалобой на сильные боли в ногах. Доктор, явно не желающий терять такую важную пациентку, как бы невзначай сообщает императрице, что если она немедленно не согласится пройти у него специальный курс лечения, вполне может случиться так, что она на всю жизнь останется калекой. Вслед за этим собирается консилиум врачей, на котором другой врач из Гейдельберга пытается опровергнуть диагноз Метцгера. Но Елизавета все-таки дает согласие пройти шестинедельный курс лечебного массажа при условии, что ей разрешат и дальше предаваться ходьбе, верховой езде и фехтованию. При этом ей, правда, приходится отправить домой вместе с ландграфиней Фюрстенберг и дочь Валерию.

В отсутствие матери Валерия наконец-то решается обратиться к отцу с просьбой разрешить ей разговаривать с ним по-немецки, но даже эту просьбу она на всякий случай произносит на венгерском языке. На это отец отвечает со снисходительной улыбкой: «Ну конечно, если хочешь, говори по-немецки». Тем временем в середине июля Елизавета прибывает в Фельдафинг. Она хорошо загорела, неплохо выгладит и лишь нервничает по-прежнему больше, чем обычно. Лечение у доктора Метцгера не прошло бесследно, во всяком случае ему удалось убедить императрицу в необходимости регулярного и полноценного питания, без которого он не может поручиться за ее здоровье. Метцгеру удалось добиться того, чего долго и безуспешно пытались достигнуть родственники и лучшие друзья Елизаветы: императрица перестала мучить себя голодом во имя сохранения стройной фигуры.

Чем старше становится Валерия, тем более близкие отношения складываются у нее с матерью. Она не может не замечать, что между ними много общего, включая любовь к стихосложению. Однажды Валерия записывает в своем дневнике: «Недавно мама пожаловалась мне, что окружающие не способны оценить по достоинству ее поэтическую натуру, и тогда я предложила ей выразить свои чувства в стихах»[390]. Елизавете предложение дочери кажется интересным. В самом деле, ей идет уже сорок седьмой год, но за последние тридцать лет она не сочинила почти ни одного стихотворения. Императрица берет себе это на заметку в надежде в скором времени вернуться к этому вопросу и откровенно радуется взаимопониманию с дочерью. Когда вскоре в гости к родителям приезжает Гизе-ла с супругом Леопольдом, Франц Иосиф сразу отмечает, что мать предпочтительней общается с Валерией.

Осенью Елизавета снова приезжает на некоторое время в Геделле и в Офен. Здесь она принимает 11 ноября румынскую королеву Кармен Сильву, очень милую и приятную в общении женщину. Королева тоже предлагает императрице писать стихи, называя их «отличным громоотводом». Валерия с симпатией относится к гостье, но ей не нравится, что королеву везде и всюду сопровождает Дьюла Андраши. В ее душе просыпается ненависть к этому человеку, и ей кажется, что тот испытывает по отношению к ней такие же чувства. После отъезда гостей императрица возвращается в Вену в самый разгар театрального сезона. Но, если сама Елизавета бывает в театре сравнительно редко, то Франц Иосиф и другие члены императорской фамилии не пропускают почти ни одного спектакля. В ноябре 1883 года труппа императорского театра пополнилась новой актрисой по имени Катарина Шратт, которая очень нравится Францу Иосифу своей открытостью и естественностью. Он находит в ней некоторое сходство со своей супругой, с той лишь разницей, что Катарина проще и непритязательнее, чем Елизавета, и, что самое главное, актриса всегда безмятежно радуется жизни и понятия не имеет о том, что такое тоска и меланхолия. Во всяком случае, такое впечатление о Катарине складывается у императора на основании наблюдений за ней на сцене, поскольку лично он с ней еще не знаком. В отличие от отца кронпринц Рудольф не находит в новой актрисе ничего особенного, такие женщины не в его вкусе.

В марте 1885 года Елизавета вынуждена вновь отправиться на лечение к доктору Метцгеру, но на этот раз без Валерии, в сопровождении только одной придворной дамы она едет в Голландию. Под влиянием разговоров с Валерией и с королевой Сильвой, а также под впечатлением от поэзии Генриха Гейне и Гомера, которых она запоем читала в последние дни, в ней пробуждается поэтический дух ее юности. Важнейшими темами ее сочинений становятся море и подвиг легендарного Ахилла. Незадолго до этого по ее распоряжению в Мирамаре на берегу моря была установлена копия статуи «Умирающий Ахилл» работы скульптора Гентериха. Скорее всего именно этот образ вдохновил императрицу написать следующее стихотворение[391]:

Рыбаки прогуливаются по берегу,

Освещаемые лучами заходящего солнца…

Они ведут под руки своих возлюбленных,

Страстно целуя и обнимая их…

Увы, мне не нужен муж-рыбак!

Мой милый лежит на морском берегу…

Божественный, великолепный,

С щитом и копьем в руках.

Стоя на веранде арендуемой ею виллы в Зандфорте, Елизавета восхищается и бушующим морем, когда многометровые волны с шумом разбиваются о волнорезы, и спокойной морской гладью, в которой как в зеркале отражается бескрайнее голубое небо. Случайно оказавшийся поблизости подрядчик советует императрице построить неподалеку от виллы собственный дом, в котором она могла бы из года в год наслаждаться открывающимся отсюда видом.

В море, в далекое море

Влечет меня неведомая сила,

сочиняет Елизавета, и одновременно размышляет над предложением о постройке здесь своей резиденции. Вскоре она приходит к заключению, что не существует на земле такого места, на котором она могла бы задержаться надолго, и пишет стихотворение, озаглавленное: «Ответ подрядчику»[392]:

Мне предлагают построить дворец…

Здесь, на берегу Северного моря…

С высокими позолоченными куполами

И с прочими излишествами.

Что ж, я люблю тебя, мое огромное,

То буйное, то кроткое море,

С твоим неукротимым нравом,

С твоими ураганами и штормами —

Но любовь — это всегда свобода…

Она вправе приходить и уходить.

А замок, словно обручальное кольцо,

Может только погубить ее…

Лучше я буду свободно летать над тобой,

Как твои любимые чайки,

Жить в постоянном гнезде

Я не смогу никогда.

По возвращении из Амстердама, где Елизавета принимает процедуры у доктора Метцгера, она любит гулять на берегу моря, любуясь восходом или закатом солнца. Она не перестает восторгаться красотой моря и его постоянно меняющимся обликом. Этот мотив она кладет в основу многих своих сочинений:

О, если бы я знала столько песен,

Сколько у тебя волн, мое море,

Я бы записала их для тебя

И преподнесла бы тебе.

Все мои мысли и чувства,

Весь мой смятенный разум

Я могла бы утопить в тебе…

Ты моя хрустальная шкатулка,

Ты утешение для моего взора,

Ты счастье моего бытия,

Утром ты моя первая радость,

А вечером я думаю о тебе перед сном.

Елизавета часами наблюдает за гордыми и свободными чайками и временами воображает себя одной из них, легко парящей над морской гладью. При этом она вспоминает Людвига II, который сравнивает себя с орлом, предпочитающим в одиночестве наслаждаться своим могуществом на вершине скалы. Орел как король гор и чайка как королева морей — мысль о сходстве этих образов напрашивается сама собой. Своему кузену она посвящает следующее четверостишие:

Тебе, высокогорный орел,

Легкая морская чайка

Шлет привет от бушующих волн

Прямо к заснеженным вершинам.

В Зандфорте императрица предается романтическим мечтаниям и без труда находит предмет для поклонения. Несколько раз ей попадается на глаза незнакомец, благородная и красивая внешность которого производит на нее глубокое впечатление. Елизавета всегда восхищается красивыми людьми, мужчинами или женщинами, а этот незнакомец, про которого она больше ничего не знает, настолько очаровал ее, что, вернувшись домой, она спешит к столу и выражает свои чувства в стихах:

Прочь, только прочь от тебя —

Я этого больше не вынесу,

Взволнованное сердце хочет

Погубить легкомысленную голову.

Я прикрываю свои глаза,

Я больше не хочу тебя видеть,

Покой, покой любой ценой,

Пока не исчезнут эти чувства.

Ведь сегодня, когда я увидела тебя,

Мне с трудом удалось сдержаться,

Чтобы не всплеснуть руками так,

Как если бы мимо меня прошел сам Господь.

И чтобы не вскрикнуть во весь голос,

И не упасть на колени.

О, как же это больно и трудно,

И нервы больше не слушаются меня.

Может быть, это и есть возмездие Немезиды

За то, что для земной любви

Мое сердце было и остается

Непредсказуемым и непостоянным?

В тот же день, когда императрица написала это романтическое стихотворение, произошло событие, напомнившее ей о несовершенстве земного бытия. Некий прилично одетый господин, как впоследствии выяснилось, голландец по фамилии Леон Биндсхейден, отодвигает зонтом веер, которым Елизавета, как обычно, прикрывает лицо. Не успела императрица опомниться, как сопровождающий ее детектив задержал странного мужчину. Согласно заявлению этого господина, он не знает императрицу в лицо и всего лишь хотел по привычке взглянуть на лицо женщины, прикрытое веером. Правительство Нидерландов выражает свое сожаление по поводу случившегося, а для Елизаветы этот случай становится небольшим предостережением от присущей ей беспечности, выражающейся в том, что она часто отказывается путешествовать или просто гулять в сопровождении охраны или хотя бы в сопровождения мужчины.

Тем временем сеансы лечебного массажа у доктора Метцгера подходят к концу, и Елизавета принимает решение возвратиться на родину с заездом в Гейдельберг и Фельдафинг. Она подвергает критическому анализу свои стихотворения, написанные в течение последнего месяца, и все больше склоняется к тому, чтобы покончить со стихосложением раз и навсегда. Императрица полностью отдает себе отчет в том, что ее стихотворные опыты весьма далеки от совершенства, поэтому во время одной из лодочных прогулок топит в море большую часть своих последних произведений.

В Гейдельберге императрицу ожидают Валерия, тренер по фехтованию и несколько лошадей. Из Гейдельберга эрцгерцогиня намеревается проехать вместе с матерью в Швейцарию, посмотреть руины замка Габсбург[393]. Но правительство Швейцарии находит это посещение нежелательным. Говорили также, что Франц Иосиф намеревался купить фамильный замок, но имперский Совет не одобрил этого.

Валерия несказанно гордится успехами своей матери в сочинении стихов, ведь это она в свое время подсказала Елизавете идею вернуться к некогда любимому ею занятию. Однако сама императрица по известным причинам уже далека от мыслей о собственном литературном творчестве и вместо этого предается чтению настоящих мастеров. Приехав в конце мая в Фельдафинг, она перечитывает «Илиаду», которую и без того знает почти наизусть. Интерес к поэме Гомера подогревается в ней и сообщениями о сенсационных находках, сделанных Генрихом Шлиманом при раскопках вблизи Трои. 20 июня императрица с дочерьми Гизелой и Валерией посещает замок Людвига II на острове Роз. Но встретить самого короля, чтобы передать ему сочиненное в его честь стихотворение, не удается, потому что Людвига в последнее время почти невозможно застать на месте. Приходится оставить это стихотворение, написанное в Зандфорте, в одной из комнат королевского дворца в запечатанном конверте.

Сентиментальные настроения, по-прежнему владеющие императрицей, заставляют ее вспомнить о забавном приключении на бале-маскараде в 1874 году. С того памятного дня Елизавета больше ни разу не виделась с доверчивым молодым человеком, а начиная с 1876 года, когда ее придворные дамы безуспешно попытались забрать у Фритца Пахера письма императрицы, она уже больше не писала ему. Теперь Елизавета сочиняет стихотворение под названием «Long, long ago»[394] и хочет отправить его Фритцу Пахеру. Но чтобы быть уверенной, что после такого длительного перерыва стихотворение попадет точно по адресу, императрица, вновь воспользовавшись избранным для себя псевдонимом «Габриэла», пишет старому знакомому письмо с просьбой сообщить ей свой точный адрес и прислать свою фотографию. Письмо доходит до адресата и вызывает у него крайнее удивление, смешанное с душевным волнением. Он, правда, готов поверить в то, что это письмо действительно написано госпожой в желтом домино, но одновременно начинает подозревать, что на самом деле он является всего лишь жертвой жестокого розыгрыша. Поэтому он на всякий случай воздерживается от отправки своей фотографии и в ответном письме сообщает лишь свой адрес:

«Вена, 9 июня 1885 года.

Дорогая госпожа в желтом домино!

Трудно представить себе, какое событие в моей жизни могло удивить меня так, как новая весточка от тебя. Сказать, что я был ошеломлен, значит не сказать ничего. Сколько воды утекло за эти одиннадцать лет! Ты, наверняка, все так же неотразимо красива и обаятельна, я же превратился в изрядно облысевшего и вполне благополучного отца семейства, моя жена чем-то напоминает тебя, по крайней мере, в том, что касается роста и фигуры. С нами живет наша славная маленькая дочурка!

Думаю, что теперь, по прошествии стольких лет, ты вполне могла бы сбросить с себя свое желтое домино и внести ясность в самое удивительное и запоминающееся приключение в моей жизни…

Как ты, наверно, уже догадалась, в душе я остался таким же непритязательным и простым немецким парнем со всеми недостатками, которые были свойственны мне в молодости. Я не вижу ничего плохого в нашей переписке, так что можешь спокойно писать мне обо всем, что считаешь нужным сообщить мне. Любая весточка от тебя будет мне только в радость…»

Через некоторое время, а именно 14 октября, Фритц Пахер получает еще одно письмо, на этот раз от госпожи в красном домино, которая, в частности, спрашивает, не найдется ли у него фотографии, на которой он был бы изображен в роли «почтенного, хотя и облысевшего отца семейства» и которую мог бы прислать в следующем письме. В целом письмо выдержано в дружественном духе и не содержит ни малейшего намека на то, что его автор испытывает какое-либо недоверие к адресату. Но по неизвестным причинам Фритц Пахер истолковывает его совершенно превратно, он больше не сомневается в том, что его дурачат, и поэтому его ответ насквозь проникнут раздражением:

«Вена, 22 октября 1885 года.

Уважаемая госпожа в желто-красном домино!.. Я ужасно сожалею о том, что даже через одиннадцать лет ты находишь нужным продолжать со мной игру в прятки. Не сомневаюсь, что если бы ты сейчас сняла с себя свою маску, то это доставило бы удовольствие нам обоим и явилось бы удачным финалом бала-маскарада 1874 года. Теперь же я не вижу смысла в продолжении анонимной переписки.

Твое первое письмо, написанное много лет назад, обрадовало меня, а последнее не вызвало ничего, кроме раздражения. Можешь мне поверить, недоверие всегда глубоко ранит того, кто его не заслуживает. Прощай и не поминай меня лихом!..»

Прочитав это письмо, которое принесла Ида Ференци, Елизавета в сердцах откладывает его в сторону. Она не привыкла к тому, чтобы с ней разговаривали в таком тоне. Ей и в голову не приходит, что данное письмо адресовано не императрице, а лишь незнакомке в маске. Поначалу она даже не может удержаться от гневных слов в адрес автора письма, однако затем все же меняет гнев на милость и с улыбкой говорит подруге: «Ну что ж, значит теперь он просто не получит того, что я придумала для него». Очевидно, императрица имеет в виду стихотворение, которое сочинила специально для данного случая. Как бы то ни было, но последнее письмо от Фритца Пахера остается без ответа.

Императрица Елизавета очень тяжело переживает, что теперь уже лишена возможности столь же беспечно относиться к своему здоровью, как ранее. Наряду с болями в ногах ее мучают и частые головные боли, вследствие чего она не переносит тряску конной езды и поэтому все реже предпринимает прогулки верхом. Прожитые Елизаветой сорок семь лет никак не отразились на ее внешности, но постоянство этих болей сильно сказывается на характере императрицы, мгновенно переходящей к печали.

Тем временем политическое положение на Балканах складывается критически. В силу принятых Берлинским конгрессом постановлений позиция Австрии требует перемен. Граф Калноки все еще стремился по возможности сохранить равновесие в напряженных отношениях с Россией, не обостряя их еще больше активными действиями на Балканах, сторонником которых до сего времени выступал Андраши, не занимающий ныне руководящей должности. Разрешению этих проблем должна способствовать встреча августейшей четы 25 и 26 августа с царем в Кремсиере. Труппа Ишля, поразившая весь свет «Мотом» со Шратт в роли Росл и с Жирарди в роли Валентина, подкрепленная актерским составом городского театра, приглашена в Кремсиер и дает там праздничное представление, после которого императорской чете были представлены известнейшие деятели искусства, среди которых и Катарина Шратт. Супруги дарят актрисе теплые слова похвалы. Из Кремсиера Елизавета возвращается в Ишль, где подолгу гуляет с Валерией. В те дни, когда нельзя совершать больших прогулок, она отправляется, даже если идет проливной дождь, в близлежащий Йанцен, «мамину волшебную гору», как его называет Валерия. Отдых там наиболее приятен Елизавете, она пишет стихи, мечтает, изливая душу дочери, лучшей и ближайшей своей подруге, чей дневник станет впоследствии настоящим зеркалом души и тайных чувств императрицы, так как Валерия ежедневно с необычайной точностью и достойным подражания усердием записывает почти каждое слово, сказанное матерью. Однажды, б сентября, Елизавета ведет свою дочь в горы, в место, и доныне поражающее своей уединенностью. По приказу императрицы, как сюрприз для любимой Валерии, здесь воздвигнута часовня. Под удивительно красивым ликом Святой Марии — первые строки стихотворения Елизаветы:

О, открой твои объятья,

Мария, которой мы поклоняемся!

Сбереги в своих руках дом

В долине у ног твоих!

О, благослови это местечко,

И пусть вокруг неистовствует буря,

Под твоей защитой он выстоит,

Сохраненный твоей милостью.

Елизавета передает своей уже семнадцатилетней дочери продолжение этого стихотворения, которого нет на камне:

И позволь когда-нибудь со временем

Уйти отсюда детям…

Девушкам, чистым как снег на крыше,

Сильным как скала юношам,

В истинно светлую высь,

Мария, пусть это будет твоим подарком!

Слезы подступают к глазам Елизаветы при мысли, что Валерия когда-нибудь выйдет замуж и покинет ее. «У меня предчувствие, — говорит Елизавета, — что твой старший сын станет кардиналом, а другой — поэтом». Елизавета по-прежнему большую часть времени отдает сочинению стихов, в которых часто подтрунивает над собой. Уповая на волю Бога, она не желает лишь, чтобы весь свет потешался над ней, как над румынской королевой Кармен Сильвой, приславшей Валерии свой портрет, вызвавший немало улыбок. Изображенная на фоне леса в национальном костюме, с растрепанными волосами, королева Румынии смотрится на нем настоящим «синим чулком». «Совсем как актриса», — замечает Елизавета.

9 сентября императрица едет с Валерией и старшей дочерью, гостящей у нее, в охотничьи угодья Айзенэрц, в хижину Радмер. Гизела, в общем и целом, во вкусах, взглядах, чувствах очень отличается от Валерии, но тем не менее сестры отлично ладят, и младшая восхищается Гизелой, являющейся для нее идеалом женщины и матери. Но все же Елизавета и Валерия понимают друг друга гораздо лучше.

А со здоровьем у Елизаветы не все благополучно. Хотя ноги, выполняющие задаваемую им действительно напряженную работу, отказываются ей повиноваться, она думает о том, чтобы в сентябре предпринять большое путешествие по морю. Интерес к находкам Шлимана все еще жив. Мир по-прежнему полон им. Хотя профессиональная наука была только препятствием на пути открывателя, несмотря на насмешки и критику, ему удалось, кроме древней Трои, сделать достоянием общества акрополь Микен и, наконец, великолепный царский дворец Тиринфа. Учитывая семейные симпатии к Элладе и восхищаясь античностью, Елизавета хочет взглянуть на эти раскопки, заодно посетить Константинополь и увидеть Суэц. Итак, 5 октября предпринимается четырехнедельное путешествие на яхте «Мирамар» по восточной части Средиземного и Эгейского моря. Маршрут через Лакрома и Лисса проложен к острову Корфу, чары которого вновь берут в плен Елизавету. Встречает и сопровождает императрицу австрийский консул, барон Александр фон Варсберг, блестящий знаток греческой античности, издавший «Ландшафты Одиссея» — описание и историю острова Корфу, представленного как «мир Одиссея». Она еще не знакома с его книгами, и он обещает немедленно их предоставить. Императрица восхищена экскурсией к островку, у гавани которого, как говорилось в поэме, Нептун в гневе бросил корабль на камни. В память об этом событии там стоит греческая церквушка, обнесенная стеной кипарисов. Печальный безмолвный монах встречает императрицу и ведет ее к могиле, в которую двенадцать дней назад он опустил своего единственного на острове девяностосемилетнего спутника[395]. Далее судно следует мимо Санта-Маура, острова, служащего памятником смерти Сафо, вокруг Греции, через архипелаг Эгейского моря ко входу в Дарданеллы, куда и прибывает «Мирамар» 21 октября.

Тем временем отношения на Востоке обострены и запутаны. Противостояние России и Австрии сказывается на болгарской политике. В Австрии существуют две партии: первая, которой благоволят кронпринц и граф Андраши, желающие энергичных военных действий, и вторая, ведомая министром иностранных дел Калноки, избегающим любого серьезного военного конфликта. «По моему мнению, — можно услышать от кронпринца[396], - нужно еще многое сделать. Нет конкретных решений, мы намного слабее, чем когда-либо прежде…» Императрица предпринимает морское путешествие на Восток, но время для поездки выбрано крайне неудачно.

Елизавета желает посетить Константинополь, но, учитывая напряженное положение, Франц Иосиф вынужден телеграфировать о том, что, к сожалению, нет возможности ни пройти через Дарданеллы, ни высадиться в Смирне. Итак, будут осмотрены только Троя и руины поселений. В умилении стоит Елизавета перед углублением, которое, по слухам последних лет, считается могилой воспетого во многих стихах Ахилла, являющегося для нее идеалом мужчины, навсегда запечатленным в душе. Хотя ландграфиня Фюрстенберг, сопровождающая императрицу, находит так называемую могилу просто глубокой ямой, выложенной внутри щебнем, Елизавета воспевает ее:

Вот одинокий холм

Недалеко от большого моря,

Над ним веет ветер скорби

Из-за стен Трои.

Заходящее солнце

Останавливается в своем беге,

Сплетая из горячих лучей

Золотой венок.

Звезды сменяют солнце

В этом серьезном деле,

Верно охраняя в ночи

Милую сердцу могилу.

Луна, полная тоски и любви,

Окутывает ее серебряным сиянием

В ожидании пробуждения

Великого усопшего.

И так происходят тысячи лет,

Однообразен их путь,

Ведь у холма над морем

Их остановка неизменна.

При всем интересе к руинам и памятникам великой исторической эпохи, живое внимание Елизаветы притягивает к себе великолепная голова девушки[397], поражающая благородством форм и черт лица. Здесь чувствуется античная грация, которую великий художник древности увековечил в камне.

Несмотря на запрет императрицы, корабль вынужден будет зайти в гавань Смирны для пополнения запасов угля. Как огонь по ветру, по городу разносится весть о прибытии Елизаветы. Австрийский консул спешит к предстоящему параду. Выступают военнослужащие и музыканты. Встреча почетной гостьи всколыхнула страну, весь город собрался вместе.

Елизавета требует парадную шлюпку яхты, сажает в нее свою парикмахершу Фейфалик, лодка снует по гавани, и там, где она приближается к земле, ее с восторгом приветствуют. Тем временем в стороне к берегу пристает небольшая барка, из которой незамеченными и неузнанными сходят на берег Елизавета и капитан яхты «Мирамар», одетый в штатское платье. Они безмятежно бродят по всему городу, посещают базар, пьют кофе в закусочной и возвращаются на борт довольными и невредимыми. Таким образом, желание императрицы и императора равным образом удовлетворено.[398]

Далее дорога лежит через Родос, Циперн до Порт-Саида. Консул и придворные дамы, к разочарованию последних, повсюду высылаются вперед, а Елизавета, как и в Смирне, бродит по городам. Случайно встреченные знакомые, как это было на улице Рыцарей Ордена Родоса, полностью игнорируются Елизаветой. Таково ее желание. В Порт-Саиде Елизавета чувствует, что уже сыта путешествием. В своем ироничном стихотворении в стиле Вильгельма Буша она описывает, как чайка Северного моря, прилетевшая к сестре на юг, в жаркий Порт-Саид, не находит в этом городе особенной привлекательности. Песок севера такой же, как и здесь, только тут есть еще и четвероногий верблюд, люди темны и не так добросердечны и спокойны, как в Зандворте, но в высшей степени практичны, даже не носят рубашек, и это кажется немного странным. Стихотворение заканчивается следующим[399].

Ну и что, что я вас вижу,

Привет всем вашим сестрам,

Но должна открыто признаться,

Я стремлюсь вернуться.

Первого ноября «Мирамар» вновь прибывает в гавань одноименного замка. Все командование судна приглашается к обеду, на котором звучат слова сердечной благодарности. После обеда Елизавета с зонтом в руках прогуливается под проливным дождем. Тут она видит маленькую, очень плохо одетую девочку, которую знобит от холода. Елизавета укутывает плечи девочки шалью, дает ей свой зонт со словами: «Я дарю это тебе», — и под дождем возвращается домой.

Елизавета надеется, что путешествие по морю и пребывание на Востоке принесут пользу ее ногам и боли в них никогда больше не появятся. Ее всецело занимают волнения и заботы о Франце Иосифе из-за сербско-болгарского кризиса, который в ноябре привел к войне между этими странами. Интерес России и Австро-Венгрии к этой проблеме понятен, ведь за каждым подобным конфликтом стоит страх столкновения двух огромных империй. Это именно то, что не дает покоя Францу Иосифу из-за пророческого предсказания русского посла в 1854 году. Елизавета, которая, с увеличением числа прожитых лет, все видит в черном цвете, вновь скована страхом мировой войны. В Геделле, где она проводит декабрь, приходят заботы, связанные с недавно возобновившимися болями в ногах, погружающие Елизавету в меланхолию. Временами она даже не может спускаться в сад. Отчаявшись, 26 декабря 1885 года она заявляет домашним, что немедленно должна поехать к доктору Метцгеру в Амстердам. Валерия старается ее успокоить и ссылается на то, что и в Вене можно найти очень хорошего врача. Ей очень жаль мать, но она находит, что охватывающие ее отчаяние и безнадежность не зависят от степени заболевания. Иногда императрица заходит очень далеко, говоря о том, что жизнь — это мука, признаваясь в желании уйти из этого мира. Франц Иосиф не воспринимает это серьезно. «Так ты попадешь в преисподнюю», — предостерегает он. Но Елизавета возражает: «Оказаться в преисподней можно, и находясь на земле». Франц Иосиф испытующе смотрит в лицо своей жены. Неужели она действительно так думает?

Франц Иосиф, который хорошо научился читать все в глазах жены, иногда в высшей степени несчастной, не может оставить без внимания ее слова о том, что жизнь для нее в тягость. Он, мучимый политическими заботами, возвращаясь в семью, ищет утешения, особенно болезненно переживая, если вместо этого находит жалобы и печаль. Беспокоясь, Франц Иосиф оговаривает с доктором Видерхофером дальнейшие действия. С тяжелым сердцем он присоединяется к мнению, что снова и снова необходимо лечение, которое обусловлено беспечным отношением императрицы к своему здоровью.

Несмотря на болезненное состояние, Елизавета прилежно исполняет обязанности императрицы и присутствует 28 января 1886 года на придворном балу. Она проявляет больший интерес к этому празднеству, так как Валерия уже выросла и есть претендент на руку восемнадцатилетней принцессы. Великий герцог Франц Сальватор из тосканской линии Габсбургского дома, сын Карла Сальватора и его супруги Марии Иммакулаты, принцессы Бурбонской и Сицилийской, танцевал вторую кадриль с дочерью императорской четы. Это повторяется и на балу при дворе, и Елизавета видит, как неравнодушен юный эрцгерцог к Валерии. Императрица, относящаяся к своей дочери как к младшей сестре, после этого впервые заговаривает с ней о будущем. Прежде всего мать заверяет Валерию, что никогда не будет против воли принуждать ее делать важнейший шаг в жизни, без обиняков замечая: «Если ты будешь упорствовать в своем желании выйти замуж даже за трубочиста, я не буду тебе препятствовать, но у меня предчувствие, что Франц Сальватор когда-нибудь станет твоим мужем». Но это не входит в планы императора. Он полагает, что племянник его задушевного друга Альберта, кронпринца Саксонии, будет достойным супругом дочери. Уже слышали, что он в скором времени прибудет в Вену.

Это известие глубоко огорчает Елизавету и повергает ее в меланхолию. До сего времени она лишь мысленно сокрушалась, что однажды будет вынуждена расстаться с дочерью. Расставание было бы для нее не таким тяжелым, если бы Валерия осталась в стране. Теперь же, когда вероятность отъезда дочери за границу стала реальной, ее отчаяние так велико, что Валерия с ужасом осознает свою роль «последней нити», связывающую мать с жизнью. Франц Иосиф же, занятый работой с утра до вечера, из-за бесчисленных обязанностей, возложенных на него, не в состоянии посвящать себя исключительно семье. Чем старше становится императорская чета, тем больше проявляются различия характеров супругов: рассудительность, ревностное исполнение обязанностей, работоспособность одного — и страстная самоотдача в реализации мгновенной идеи, вечная борьба между фантазией и действительностью, внутренние переживания другой, собственно говоря, не изменились, но с годами все болезненней сказываются на состоянии тоскующей женщины. Император словно рожден для своего поста. Но Елизавета не создана для уготовленной ей судьбой должности.

Первые двое детей не имели для нее того значения, какое должны были бы иметь. Кронпринц всегда независим и самостоятелен, в политике он сторонник «бури и натиска», что Елизавета считает устаревшей точкой зрения. Удивительно: если Рудольф появляется к обеду, Елизавета одевается еще наряднее, чем к приемам гостей. Принцесса Гизела смеется над тем, что всей семьей Рудольф рассматривается, как единственно подлинно уважаемая персона.

Родственные баварские связи не имеют для него большого значения, он отдает предпочтение исключительности и знатности, что раздражает Елизавету. Это, по мнению императрицы, может привести к непредсказуемым последствиям.

Постоянные боли в ногах и головные боли приводят к тому, что общения с венским двором, к которому она и прежде не питала любви, она избегает при всякой возможности. 6 февраля 1886 года Елизавета отправляется на Мирамар, имея целью предпринять небольшое морское путешествие. Болезнь кронпринца, начавшаяся 11 февраля, не вызывает сомнений. Говорят о воспалении брюшины и мочевого пузыря. Елизавета обеспокоена этим и возвращается домой, навещает сына, который затем отправляется на лечение на Лакром, и только 2 марта Елизавета и Валерия предпринимают поездку в Баден-Баден, где императрица собирается остаться надолго. Она не может заниматься верховой ездой, много ходить, и потому сидит где-нибудь в лесу и читает, чаще всего путевые заметки Генриха Гейне с их беспредельной иронией и подлинным поэтическим настроем, пересыпанные цитатами и частыми колкими замечаниями, выполненными искрящимся слогом, в изящной, экстравагантной манере мастера. Елизавета старается найти и находит в этих очерках много близкого себе. С усердием отыскивает она волнующие ее строки, мысленно взвешивая атеистические выпады, которые время от времени замечает у поэта.

С гостящей у нее принцессой Гизелой, не захваченной глубоко творчеством Гейне и не могущей оценить его поэтического многообразия, Елизавета ведет долгие споры о поэте, завершающиеся вопрошающим воплем: почему люди должны так страдать из-за греха Евы и рождаться лишь для мучений. Озлобленность, которая заметна в песнях Гейне и направлена, по его собственному признанию, против консервативного клерикализма, начинает оказывать влияние, и, несмотря на все сомнения и либерализм взглядов императрицы, рождает в ее сознании мысли, обращенные к Богу.[400]

В начале июня Елизавета возвращается через Мюнхен и Фельдафинг на родину. Здесь ничего не знают о короле Людвиге. Он уединенно живет в горном замке, и сам министр не может к нему пробиться. Все больше и больше слышится о финансовых трудностях королевской казны из-за затрат на великолепные строения и о все более отличающемся от нормального образе жизни короля.

Сообщения о состоянии кронпринца Рудольфа радуют. Пребывание в Лакроме, кажется, принесло ему пользу, но это не означает, что он излечен полностью. Внешне это выглядит так: кронпринц возвращается в Вену и начинает вести прежний образ жизни. Поэтому Елизавета воспринимает ситуацию не с той степенью серьезности, какова необходима на самом деле.

В это же время приходит известие, что граф Андраши болен и тяжело страдает. Императрица просит барона Нопча в письме к графу передать ее пожелания беречь себя и отправиться в Карлсбад для лечения. Нопча использует удобный случай, чтобы рассказать министру о настроении своей госпожи. «Ее величество ожидает, что ты, если не для себя, то хотя бы для нее, сделаешь все, что рекомендуют тебе врачи. Живи осторожно!… Ее величество чувствует себя, слава Богу, хорошо, но, к сожалению, ее расположение духа не таково, каким мне хотелось бы его видеть. Опасаться за ее здоровье нет никаких оснований, но, тем не менее, она больна душой. Она живет очень одиноко и все больше уходит в себя»[401].

Трезво мыслящий, рассудительный Нопча, истинный слуга своей госпожи, желающий ей добра, но закрывающий глаза на ее слабости, серьезно опасается за будущее. Собственно говоря, все пока идет хорошо. Тяжкое, настоящее горе еще не касалось императрицы, и, хотя она к этому и готова, ее осведомленность ограничена. Истинная тяжесть болезни кронпринца от нее скрывается. Несмотря на то, что она с беспокойством следит за состоянием души сына, ее интерес к свободомыслию и космополитическим взглядам литераторов и журналистов, оказывающих влияние на кронпринца, неизменен, и она не считает, что эти взгляды могли бы сказаться на исполнении будущих высочайших обязанностей.

Елизавета все больше и больше замыкается в себе, избегая общения. Это заходит так далеко, что она не повторяет сказанного, даже когда супруг не понимает ее слов. В этих случаях ее заменяет Валерия. Франц Иосиф однажды с усмешкой замечает: «Большое счастье, что у нас есть рупор». Некоторое время он, улыбаясь, смотрит перед собой и с печалью добавляет: «Но что случится, если у нас его не будет?»

Несмотря на изменившееся состояние духа своей супруги, Франц Иосиф по-прежнему остается верным и любящим мужем. Он разрешает ей строительство виллы в парке: это, конечно, высочайшая прихоть императрицы, и без того владеющей достаточным количеством замков и земель. Эта вилла — олицетворение особых слабостей императорской четы. Император — великолепный охотник, а Лайнцский зоопарк[402] уже с одиннадцатого столетия слывет чудесным заповедником.[403] Императрица по-прежнему любит тишину уединения и природу и ненавидит городскую резиденцию и полный роскоши «замок Вдохновения» в Шенбрунне, где она безрадостно проводит большую часть своего времени. Строение в Лайнце выполнено в смешанном итальянско-французском стиле ренессанс во вкусе того времени, который на деле далеко не безупречен. Его внутреннее устройство и отделка, в особенности спальня императрицы, и сегодня поражают великолепием и безмерной, излишней роскошью. Макарт давно мертв, но остались наброски убранства спальни Елизаветы, созданные в его радостной, красочной манере. Лучшая комната виллы — зал для занятий спортом, выполненный в помпезном стиле со всеми возможными снарядами. Есть и весы, на которых ежедневно взвешивается Елизавета. Разумеется, имеются великолепная конюшня, закрытый и открытый манежи для выездки, хотя в начале строительства конного комплекса еще не предполагалось, что императрица почти откажется от верховой езды. Только сейчас приказано ликвидировать конюшни в Вене, Ишле и Геделле, оставлены лишь немногие любимые лошади.

После возвращения из родных краев в Вену, 24 мая Елизавета с супругом выезжают в Лайнц на виллу «Гермес» для ее осмотра. При виде своей спальни императрица качает головой. Валерия считает, что все красиво и современно, но неуютно. Император Франц Иосиф замечает: «Я всегда буду бояться потерять все это». Но выглянув из окна, на опушке леса он видит множество животных — это нравится ему так же, как и императрице, ведь достаточно сделать пару шагов от виллы, чтобы оказаться в лесу. Елизавету очень радует, что по маленькой винтовой лестнице она может, никем не замеченной, попадать в свои покои. Но все-таки Лайнц не стал тем, что изначально представлялось императорской чете: небольшой, скромный, но удобный Buen Retiro[404] в старости. Это скорее замок, требующий больших затрат и огромного количества прислуги.

В июне 1886 года Елизавета вновь надолго уезжает на родину в Фельдафинг. Восьмого июня в Париже умирает ее шурин граф Трани, и императрица со всей сердечностью принимает участие в судьбе его супруги и крохотной дочурки. С этого времени Елизавета будет выплачивать своей овдовевшей сестре ежегодно 40 000 марок, всю свою половину семейного бюджета, в то время, как вторая находится в распоряжении императора Франца Иосифа. Таким образом, она остается верна своей семье и своей любви к ней.

Глава XII

СМЕРТЬ ЛЮДВИГА II

ГЕЙНЕ И МИР ГОМЕРА

1886–1887

Тем временем в Баварии узнают, что состояние короля оставляет желать лучшего. Многочисленные претенденты на корону понимают остроту ситуации, если в ближайшее время не наступят перемены в здоровье Людвига II. Еще в 1871 году мюнхенский врач предсказывал королю помутнение рассудка, и последние годы подтвердили его предположение. Речи короля зачастую бессвязны, он ведет долгие разговоры с воображаемыми гостями, временами бьет свою прислугу и придворных. Его необъятные художественные мечтания и поиски привели к долгу в 10 000 000 марок, и, несмотря на это, он искал очередные 10 000 000, чтобы потратить их на возведение великолепных замков, дворцов и театров. Уже грозило судебное разбирательство. В припадке бешенства король требует у кабинета министров денег и, если не получает их, дает аналогичное задание камердинерам и лакеям. Низшие чины двора начинают использовать власть по своему усмотрению, одним словом, далее так продолжаться не может, и 8 мая 1886 года кабинет министров выносит решение об отстранении короля от управления делами государства. Правда, эта мера кажется в высшей степени неуместной, грубой и неуважительной. 10 мая полной неожиданностью для всех стали: весть о принятии регентства ближайшим наследником принцем Луитпольдом и приказ по армии со ссылкой на неспособность короля к правлению ввиду душевной болезни.

В Нойшванштайн[405] к Людвигу II отправляется делегация, чтобы сообщить ему о принятом решении, но общаться приходится с полностью выжившим из ума человеком. Первая акция не имеет успеха — все придворные, лакеи и крестьяне, рабочие и верные офицеры, такие как граф Дюркхайм, становятся на сторону короля.

10 июня. Возвращение делегации напоминает бегство. Новые уполномоченные прибывают 11 июня. Два врача, санитарный персонал, надежные полицейские и солдаты приходят к королю и уводят его в замок Берг на берегу Штарнбер герзее, фактически превращенный в сумасшедший дом, где король должен находиться под присмотром психиатра доктора Гуддена.

Способ изоляции короля глуп до безответственности. Двумя днями ранее, когда еще находящийся у власти король требовал и получал деньги под расписку, ему неожиданно открылось, что стараниями доктора Гуддена для него уже уготованы веревки и смирительная рубашка. Король повторяет графу Дюркхайму: «Я боюсь, что люди вновь нападут на меня. Но я не слабоумный, так зачем же тогда веревки?» В последние двадцать четыре часа у власти сознание короля Людвига, пациента доктора Гуддена, полностью помрачилось, и этот резкий контраст его состояний вызвал соответственную реакцию окружения.

В то время, когда было получено это известие, Елизавета находилась у своей матери в Гаратсхаузене. Герцогиня Людовика очень взволнована. Она, правда, никогда не могла простить королю неудачной помолвки, очень сострадая несчастной королеве Баварии, тем более, что второй ее сын также был объявлен душевнобольным. У Елизаветы имелись некоторые сомнения в действительном сумасшествии Людвига II, но она полагает, что надо всей душой желать и радоваться уже тому, что ему не были предъявлены ужасающе безответственные обвинения, что к его цветущей стране и верному народу не отнеслись пренебрежительно и не унизили. В печали возвращается Елизавета в Фельдафинг, где ее находит известие о водворении Людвига II в замок Берг под присмотром психиатра.

Наступает воскресенье 13 июня, праздник Святой Троицы. Вечером, после службы, судьба короля была решена. Никто наверняка не знает, что произошло в последние часы. Единственные свидетели, король и доктор Гудден, мертвы. Их нашли утонувшими в озере в половине одиннадцатого вечера. Первые результаты следствия указывают на предшествующую смерти борьбу между ними. Что это было: самоубийство или попытка побега, которой хотел воспрепятствовать врач, — навсегда останется загадкой. Одно непреложно: там, в Фельдафинге, Елизавета, по своей наивности, ничего не подозревает и поэтому допускает лишь возможность побега в экипаже или что-либо в том же духе.

В понедельник Троицы, 14 июня, императрица Елизавета и Валерия готовятся отбыть в Фельдафинг к завтраку, как вдруг появляется донельзя расстроенная принцесса Гизела и говорит матери: «Я должна кое-что сказать тебе наедине». Елизавета выходит в соседнюю комнату, где происходит взволнованный разговор. Оттуда она выходит ужасающе бледной:

«Ты только подумай, король утонул в озере!» Императрица потрясена до глубины души, слезы сострадания катятся из ее глаз. Сломленная горем, она постоянно говорит об этом ужасном событии, о кончине и несравненном великодушии короля, друга ее юности, вспоминает о многих светлых часах общения с ним. «Король не был сумасшедшим, — произносит Елизавета, — а просто чудаком, жившим в мире своих фантазий. С ним можно было бы обращаться с большей осторожностью и таким образом предотвратить столь ужасный конец». Со всей страстью души она отстаивает свою точку зрения в разговоре с матерью. Но герцогиня Людовика с раздражением возражает, вследствие чего мать и дочь расстаются в полном расстройстве. Вечером того же дня Валерия перед сном подходит к кровати матери. Вдруг императрица навзничь падает на пол. Валерия испугана, она громко вскрикивает, полагая, что ее матери привиделось нечто ужасное, в страхе обнимает ее, и в конце концов обе выглядят комично. Елизавета объясняет: «Я лишь хотела покаяться и смиренно попросить прощения у Бога за мои греховные мысли. Своим слабым рассудком я пыталась постичь смысл Божьих предначертаний, хода времени и вознаграждения праведников в лучшем из миров. Я устала от тщетных, грешных раздумий, я лишь хочу, всякий раз, когда появляется сомнение, в покорности говорить: «Господь, ты велик! Ты Бог возмездия, ты Бог милости, ты Бог мудрости!»

Дождь скрыл своей пеленой окрестности, небо словно плакало о короле озер и гор, окутанных седым туманом и лишь смутно различаемых в бледном свете дня. Только замок Берг, ставший могилой несчастного короля, призрачно выделяется на фоне темноты соснового леса у берега почти черного, бушующего под напором ветров, озера. На Елизавету давит тяжесть древнего монашеского предсказания, о том, что в 1886 году после пасхи для нее наступит полный несчастий год. Императрица никак не может прийти в себя после перенесенного удара. Она постоянно находится в состоянии волнения и по-прежнему, как и вся остальная Бавария, в резких выражениях осуждает последние решения кабинета министров. Избегая прощания с покойным, она посылает венок и букет цветов с поручением положить на грудь королю ветвь жасмина.

Мать королевы, так же как и Елизавета, не хочет признавать ни полного сумасшествия, ни самоубийства кронпринца, полагая, что он, спасаясь, пустился вплавь и утонул. Герцог Карл Теодор, узнав об угнетенном состоянии духа императрицы, прибывает в Фельдафинг и заверяет ее в несомненном сумасшествии короля. Он старается успокоить свою сестру-императрицу.

Кронпринц Рудольф отправляется на похороны в Мюнхен. Перед этим он наносит короткий визит в Фельдафинг, где его ожидают Елизавета и Валерия. Он излагает бытующую в Вене версию о том, что доктор Гудден имел указание утопить короля, что он и исполнил. Как всегда, доказательств этого предположения нет.

Кронпринц Рудольф пытается изменить к лучшему состояние духа матери, но она еще пребывает в волнении. В его голове мгновенно проносится мысль о том, что ее, возможно, ожидает та же участь, и он подробно расспрашивает Валерию о матери. На этот раз он очень мил и любезен с матерью и сестрой. После обеда у старой герцогини в Поссенхофене Валерия делает вывод, что кронпринц освоил лишь первые ступени власти и еще не научился, как Франц Иосиф сначала быть человеком, а лишь потом правителем. Елизавета заказывает в сельской церкви торжественный реквием по усопшему и отправляется в Мюнхен, чтобы в склепе Виттельсбахов положить венок на грудь короля. Посещение склепа приносит ей облегчение. Успокоившись, императрица возвращается домой, полагая, что могила — лучший удел для Людвига II, чем существование при новом правлении. Будничная жизнь вновь вступает в свои права, но нервное напряжение Елизаветы, виной которому было случившееся несчастье, еще не преодолено. Она согласна с мнением ее придворной дамы, графини Фестетикс[406], которая полагает, что всей воды в море не хватит для того, чтобы смыть следы жестокого обращения с королем. И, вообще, Елизавета слишком волнуется. Из-за Людвига II она почти в ссоре со своей матерью, но следующий инцидент едва не приводит к полному расколу семьи. Сестра императрицы, София Алансонская, пребывающая с дочерью Луизой в Поссенхофене, заболевает скарлатиной, а обитатели Фельдафинга забывают немедленно предостеречь других и ничего не подозревающая Валерия прибывает в Поссенхофен, чтобы пригласить свою кузину на прогулку. Только в замке Луиза говорит ей: «Бога ради, уходи, Валерия. Ты не должна входить — у мамы скарлатина». Когда эрцгерцогиня в испуге возвращается домой, она встречает бегущую ей навстречу бледную, растерянную, тяжело дышащую мать, и спрашивает ее: «Ты была у тети Софии? Это неслыханно! Постыдна бессовестность доктора и остальных, которые еще вчера вечером знали о скарлатине и не предупредили нас». Хотя императорский лейб-медик доктор Керцль полагает, что заражение скарлатиной невозможно при кратковременном визите без непосредственного общения с больным, бедная Валерия вынуждена беспрерывно полоскать горло раствором карболовой кислоты. Решено немедленно уезжать, разумеется, не прощаясь с Пос-сенхофеном. Елизавета никак не может успокоиться. Расшатанные нервы заставляют ее воспринимать все намного трагичнее, чем на самом деле.

С горькими чувствами она оставляет родные места и так же, как давным-давно, девочкой покидая родительский дом, пишет прощальное стихотворение. Оно лучше всего отражает ее чувство разлуки:

Живи и здравствуй, мое озеро!

У твоего лона

Я оставляю свою родину

И стремлюсь неутомимо и безудержно

Вновь к простору.

Несмотря на заверения врача, Елизавета все еще опасается, что Валерия может заразиться скарлатиной. В своем страхе она обращается к Божьей Матери и обещает, если дочь останется здоровой, приходить в часовню и, выражая благодарность, прославлять ее могущество. Следуя своему желанию принимать ванны для ног в Гаштайне, императрица отбывает из Фельдафинга. Она так напугала Валерию возможностью заразиться скарлатиной, что той беспрестанно чудятся боли в горле. «Я уже вижу, как умираю», — пишет она в своем дневнике, заканчивая словами: «Но это было бы страшно неприятно». Императорский лейб-медик доктор Видерхофер видит нервозное состояние императрицы и, объясняя его стечением обстоятельств, не советует ей, находя это слишком опасным, принимать ванны. Он высказывает мнение в своей простой, жесткой манере: «Поезжайте в Ишль, Ваше величество, и возвращайтесь в августе или в любое другое время, но обязательно летом». И вот уже запряженный четверкой экипаж медленно отправляется в Ишль; Елизавета идет рядом, Валерия же большую часть пути едет с беспрерывно болтающим бывшим воспитателем кронпринца — господином де Латуром. Его речи не слишком умны, и Валерия заносит в свой дневник[407] следующие строки: «Его глупость является некоторым утешением для меня, я полагаю, именно в ней скрыта причина того, что Рудольф сейчас таков, как он есть, а не таков, каким мог бы быть». Всех раздражает, что кронпринц называет Ишль, который всем так мил, ужасной лачугой. Елизавета же, в противоположность ему, — мировым курортом.

Она постоянно пишет стихи, и Валерия — единственная, кто знает об этом и прочитывает некоторые из них. Содержание всех стихотворений всегда печально. Одно, которое Валерия находит восхитительным, особенно растрогало ее. Оно начинается так: «Я уже давно умерла» и в нем выражается желание Елизаветы однажды умереть с тем, чтобы ее душа посетила Йанцен, милый ее сердцу Цауберберг в Ишле и благословила любимую виллу в долине. Валерия со страхом замечает в стихотворении глубокую грусть и пресыщенность властью, довлеющие над матерью, и, размышляя, вынуждена признать безосновательность этого. Она пытается представить в мыслях, что произошло бы, если бы она действительно заболела скарлатиной и умерла. «Как ужасно, — думает эрцгерцогиня, — что я являюсь единственной нитью, связывающей мою мать с этой землей».

Болезнь обходит Валерию стороной, и мать выполняет данный ею обет. 21 июня она едет в часовню Святой Марии, где по ее просьбе у алтаря служат мессу по усопшему королю Людвигу. Она исповедуется и причащается, открывает священнику свое сердце, рассказывая ему, как тяжело на нее повлияла смерть короля. 12 августа Елизавета переезжает в Гаштайн на виллу Меран. Там находится старый император Германии, для которого ее приезд становится неожиданным сюрпризом. Елизавета и Валерия разыскивают также и семейную чету Бисмарков. «Ты стоишь сейчас перед мудрейшим человеком твоего времени», — думает Валерия. Императрица, ранее знакомая с рейхсканцлером и помнящая его былую неприступность, ныне видит бодрого старца с выражением мягкой доброжелательности в бледно-голубых глазах. Валерия находит Бисмарка, по ее выражению, «жалким, но, собственно говоря, симпатичным». Однажды Елизавету посещает прибывшая из Веймара для прохождения курса лечения старая великая герцогиня. Ее красота весьма сомнительна, она огромна, как индийский идол, и выглядит очень комично. Все с торжественностью рассаживаются. Елизавета, которой этот визит крайне неприятен, переводит стрелки часов с тем умыслом, чтобы великая герцогиня откланялась как можно скорее. Беседа идет тяжело, — гостья туговата на ухо. После некоторого молчания Елизавета замечает: «Я опасаюсь, что освещение сегодня вечером отключится». На что великая герцогиня медленно кивает и торжественно произносит: «Я надеюсь». Мать и дочь с трудом удерживаются от смеха. Франц Иосиф, также находящийся здесь, сидит как на иголках. Разговор не клеится. Наконец императрица произносит: «У моей Валерии очень сильный насморк. Вы не боитесь заразиться?», после чего великая герцогиня спешно покидает виллу.

В конце августа семья снова возвращается в Ишль, куда Елизавета приглашает чету Тоскана и Франца Сальватора. Она питает большую симпатию к юному великому герцогу, но Франц Иосиф все еще надеется на саксонского кронпринца. «Валерия не должна выходить замуж за близкого родственника. Куда же мы, наконец, придем? — размышляет он. — Зимой саксонцы прибудут в Вену, это будет удачным и целесообразным в налаживании отношений».[408]

Из Ишля все едут в Геделле. Теперь императрица ведет совершенно иной образ жизни, не занимаясь более верховой ездой. Она пробуждается уже в половине шестого утра и после завтрака долго и с усердием занимается спортом. Когда к ней приходит император, они обсуждают события прошедшего дня. Это самые любимые минуты монархов.

На досуге Елизавета перебирает в памяти прошедшие эпизоды ее жизни, и вдруг ей вспомнилась давняя встреча на маскараде. В ящике ее стола до сих пор хранятся стихи, которые она около двух лет назад хотела послать одному господину. Императрица находит сочинение удачным и решает отослать его по назначению. Один из ее родственников отправляется в долгое путешествие по Южной Америке. Она отдает ему письмо со стихотворением.

Елизавета по-прежнему читает только Гейне и очерки о поэте. Так как все, что ее интересует, она делает со страстью, эта увлеченность не является исключением. Появившаяся книга Роберта Проэльца захватывает ее. «Гейне всегда и везде со мной, — пишет она дочери[409], — каждое слово, каждая буква у Гейне — сокровище». Больше всего ей нравятся его стихи. Карманное издание Гейне в темно-зеленом переплете всегда с нею. Елизавета считает, что Гейне был несправедливо осужден и не понят до конца в своем отечестве потому, что поэт такого масштаба никоим образом не может быть понят обывателями. По распоряжению Елизаветы повсюду, в Лайнце и Геделле, в Шенбрунне и Ишле, хранятся портреты и скульптурные изображения Гейне. Она узнает, что в Вене живет его племянник, барон Гейне-Гельдерн, которому в наследство достались, по слухам, неизвестные вещи и картины поэта. Императрица беседует с ним о ныне здравствующих родственниках Гейне, в особенности о его сестре, пожилой госпоже Эмден, проживающей в Гамбурге, и решает, во время одной из своих поездок, при удобном случае нанести ей визит.

Под влиянием «Romancero» Гейне, его пылкого восхищения еврейским поэтом средневековья Иегудой Галеви, выражавшим своими песнями чувства и надежды иудаизма и объяснявшим его преимущества перед христианством и исламом, она знакомится с трудами этого поэта самым внимательным образом.[410]

С момента смерти короля Людвига II Елизавета не находит покоя. Ей долго доказывали, что король действительно был сумасшедшим, и теперь, оглядываясь на случаи в доме Виттельсбахов, и находя сходство некоторых черт характера своего и Людвига II, она начинает думать, что это окажется для нее роковым. Императрица все больше уделяет внимания вопросам призрения умалишенных. Возвращаясь из Вены, 11 декабря она посещает в Брюндфельде местную психиатрическую лечебницу. Совершенно неожиданно она появляется там со своей золовкой, женой герцога Карла Теодора. Директор клиники поднят по тревоге, он предстает перед ними в белом халате и тут же начинает обход. Елизавета долго стоит перед фантастической картиной душевнобольного художника Кратки, который в своеобразной, не совсем правдивой манере в духе произведений обоих Брейгелей передает суть природы, подразумевая, что постичь ее может только смерть.

Вначале Елизавета желает осмотреть только отделения тихого помешательства, но, преодолев страх, велит показать ей тяжелых и опасных душевнобольных. Без робости она разговаривает с больными. Это удается ей и с так называемыми «тихими из буйных» в женском отделении. Весть о присутствии императрицы в клинике моментально разносится по всему зданию. В большом зале, болтая и занимаясь рукоделием самого различного рода, друг подле друга сидят пациентки. Когда Елизавета входит в зал, они поднимаются и кланяются ей. Среди них — фрейлейн Виндиш, очень милая персона двадцати восьми лет, страдающая, после несчастной любви, временными нервными припадками. В мгновение ока, лишь только стоило императрице приблизиться, эта тихая девушка, расталкивая своих подруг по несчастью, с пронзительным криком, пока ей не успели помешать, срывает с головы Елизаветы маленькую черную шляпку. Императрица бледнеет, в страхе отступает назад, но врач уже схватил пациентку, железной хваткой сжав ее руки: «Фрейлейн Виндиш, вы же всегда были так послушны». — «Что? — восклицает больная, — Она хочет быть императрицей Австрии? Это неслыханная дерзость. Императрица — это я». Елизавета покидает комнату, и свояченица вновь надевает ей злополучную шляпку. Но душевнобольная продолжает бушевать: «Как она осмелилась выдать себя за меня?» Врач успокаивает ее: «Моя милая, конечно, императрица — вы, но вы же знаете, что гостеприимство по нормам морали и этики всегда ценилось высоко». — «Да, пожалуй, — отвечает Виндиш, все еще колеблясь, — вы правы», и постепенно успокаивается. Но этого Елизавете, несмотря на явный испуг, все еще мало. Несмотря на то, что ее хотят как можно быстрее увести отсюда, она решает посетить и отделение буйных больных, желая убедиться, что с ними обходятся по-человечески. Когда императрица уже готова сесть в экипаж, чтобы уехать, она вдруг возвращается и говорит[411]: «Пожалуйста, пойдемте еще раз в то отделение, где произошел этот досадный случай». — «Ваше величество, я не могу взять на себя ответственность за последствия и настоятельно советую не делать этого». — «Нет, нет, пожалуйста, я должна пойти». И она уже поднимается по ступеням. Волей-неволей директор вынужден последовать за ней. Госпожа Виндиш по-прежнему сидит в зале. Когда императрица входит, душевнобольная вскакивает и вторично бросается к Елизавете, да так, что остается ожидать самого худшего. Но на этот раз она бросается на колени, с воздетыми руками молит о прощении и спрашивает, может ли она искупить свой поступок чем-нибудь, кроме смерти. По щекам Елизаветы катятся слезы, но она не позволяет врачам и санитарам стать вокруг нее кольцом для защиты. Девушка поднимается с колен, дает руку Елизавете и утешает ее с поразительной обворожительностью.

Директор клиники и доктор Вайс встречают и сопровождают императрицу во время всего осмотра лечебницы в белых халатах. Главный врач, напротив, все перерыв у себя в квартире, облачается во фрак. Это занимает некоторое время, и он успевает лишь к моменту отъезда императрицы. Никто не может подавить смех, когда он при свете дня возвращается в свою квартиру во фраке.

Вдовствующая герцогиня пытается между тем восстановить мир между Елизаветой, ее матерью и Софией Алансон. Но императрица никак не может забыть историю со скарлатиной. «Нет прощения такой глупости и равнодушию», — полагает она. Кронпринц ранее соглашался с Валерией в том, что ссора зашла слишком далеко. Но сейчас их мнения расходятся.

Вечером под Рождество Елизавета находит сына изменившимся, холодным и язвительным[412]. Разговор в итоге сводится к расспросам матери о слухах, связанных с помолвкой Валерии, кронпринц тоже против этого и выказывает свое неудовольствие. Рудольф все больше удаляется от семьи. О политике он совершенно другого мнения, чем его отец, а в вопросах мировоззрения порой полная противоположность всей семье. И лишь с герцогом Иоганном Сальватором, также имеющим негативное, критическое и даже язвительно-сатирическое мнение о жизни, они находят много общего. Елизавету очень беспокоит возможная ситуация, при которой кронпринц Рудольф стал бы императором, а великий герцог Франц Сальватор — ее зятем. Это было бы настоящей мукой. Уже сейчас Елизавета думает о том, какая ловушка уготована великому герцогу, если война между Францией и Германией вспыхнет ранее, чем Австрия и Россия добровольно станут союзниками Германии, и каждому, кто выступит против этого союза, не поздоровится. Разговаривая о будущем во время прогулки в шенбруннском парке, Елизавета и Валерия встречают госпожу Шратт, поддерживающую отношения с императорской четой со времен Ишля и Кремсиера и так поразившую всех в венской постановке «Червонной Дамы».

Встреча пришлась на 1 марта, и актриса преподносит Елизавете букетик фиалок, который, по ее словам, приносит счастье, так необходимое в этот день. В знак благодарности Елизавета и Валерия едут к первому акту «Владельца хижины» Онетса и подмигивают из ложи прекрасной Клаире. Но в основном Елизавета избегает современных и комических постановок, таких как «Пожиратель фиалок», в которой госпожа Шратт особенно нравится императору. Елизавета отдает предпочтение «Эдипу в Колоне» Софокла.

Этой весной Елизавета выбирает целью своего путешествия Геркулесбад, о котором она слышала самые восторженные высказывания. Там императрица совершает многочасовые прогулки с Шаролтой Майлат. Дамы вместе путешествуют до румынской границы, обедают в лесу, вместе пьют на ночь молоко, которое им приносит словно сошедший с картины румынский юноша. Елизавета мечтает и допоздна, а иногда и ночью пишет стихи при свете луны, но потом возвращается к обычному образу жизни и ночами спокойно спит у открытого окна.[413]

Население Геркулесбада ожидало гордую неприступную госпожу, но гостья оказалась чрезвычайно простой женщиной, чуждой роскоши, беседующей на равных с любым человеком, не только любящей природу, но и способной, как всякий другой, наслаждаться ею. Это выразилось в написанном ею на венгерском языке стихотворении:[414]

Все переменчиво на этом свете,

Верность — лишь пустой звук.

Всегда преданная, великолепная в своем

благородстве,

Ты одинока, могущественная природа!

Счастлив тот, кто преклоняется перед тобой,

Его не постигнет боль разочарования.

На бальзам твоей преданности

Я бы охотно все променяла.

И в Геркулесбаде Елизавета не расстается с произведениями Гейне, ее погружения в их суть настолько глубоки, что духовная связь с поэтом кажется ей реальной. 28 апреля в Геркулесбад прибывает с визитом румынская королева Кармен Сильва.[415] Разговор заходит о Гейне. «У меня нет определенного мнения о нем, — говорит королева Румынии, — так как многие его произведения мне несимпатичны». Но она понимает, что Елизавета очень им увлечена, поскольку видит в нем поэта, близкого ей по духу, разделяющего ее «презрение и язвительность вкупе с хитростью по отношению к условностям церемоний», поэта, который для нее всегда оригинален и непредсказуем. Ее, как и его, приводит в отчаяние вся ложь мира, он, как и она, не находит достаточных слов для бичевания этой бездны.

Вечером того же дня Елизавета размышляет о разговоре с Кармен Сильвой, как вдруг над кроватью возникает четкий и строгий профиль поэта, знакомый ей по портретам. При этом у нее возникает удивительно приятное ощущение отделения души от бренной оболочки тела. «Борьба длилась несколько секунд, — описывает Елизавета своей дочери, — но Иисус не позволил душе оставить тело. Видение исчезло, но, несмотря на разочарование дальнейшей жизнью, я была счастлива укреплением ранее шаткой веры, огромной любовью к Иисусу, разрешившему мне мистическую связь с душой Гейне, и возвратом к Богу». На недоверчивое замечание Валерии императрица уверяет, что она могла бы дать клятву в реальности происшедшего, что это был не сон, и она видела все собственными глазами.[416] Ежедневно Елизавета и Кармен Сильва проводят время в прогулках по окрестным лесам, обсуждая идею постройки замка в этой живописной местности. Обе дамы интересны друг другу и испытывают стремление научиться чему-нибудь друг у друга. При всем этом контраст между ними довольно заметен. «Кармен Сильва, — по мнению Елизаветы, — очень мила, с ней интересно беседовать, но она слишком рациональна, она никогда не смогла бы меня понять, но я все равно люблю ее. Она, как и ее супруг, с наслаждением предается разговорам и мечтам, но нужно признать, что между нами — пропасть. В ней нет конкретности, и мне все время приходится вести ее за собой».[417]

Но императрица не совсем права. Кармен Сильва высокого мнения о Елизавете. Она признает ее совершенство, не улавливая ни малейших проявлений хитрости в душе императрицы. «По желанию людей, — полагает Кармен Сильва, — «дитя феи» втянуто в мучения этикета и консерватизма, но не позволяет превращать себя в рабыню, ограничивать и обуздывать. У нее есть крылья, расправляя которые, она улетает от несносной суеты мира». Королева Румынии считает, что, хотя Елизавета ни до ни после «признания светом», «который она всецело презирает, не имела тяги к скрупулезному следованию устоям, живущая в ней огромная сила когда-нибудь перестанет бушевать. Чего слишком много, так это верховой езды, пеших прогулок, поездок и сочинений стихов на воздухе. Елизавета делает все возможное, чтобы избежать тяжести светского общения».

После отъезда Кармен Сильвы из Геркулесбада Елизавета живет беззаботной курортной жизнью, это местечко с каждым днем нравится ей все больше и больше. Тревожит императрицу только то, что здесь обитают змеи. Они встречаются повсюду, как ядовитые, так и безвредные. Однажды она даже получила посланные ей дочерью цветы с живой ящерицей. Императрица хочет в отместку послать Валерии большую, но не ядовитую змею, и все же не решается на это, так как сама была однажды укушена змеей. Тогда она отправляет один экземпляр зверинцу в Шенбрунне, а другой — своей подруге Иде Ференци, которая, ничего не подозревая, открывает удивительную клетку и в испуге отшатывается, так как замечает в ней змею.

Во время пребывания в Теркулесбаде императрица еще раз подтвердила свое пристрастие к литературе, написав уйму стихов, чем очень обеспокоила румынскую королеву. Елизавета даже не может сказать, как долго она здесь находится. 13 мая она едет в Синаю, чтобы ответить на визит Кармен Сильвы. Королева уже знает, что предпочитает гостья, и приостанавливает все торжества, празднества и даже встречи. Она восхищена императрицей, находя ее очень любезной, прямо смотрящей в глаза и ненавязчиво говорящей правду. На первом же обеде в Синае императрица жалуется на бремя этикета и церемоний, неразрывно связанное с ее постом. «И тебе не помогает твоя красота? Неужели она не затмевает твою застенчивость?» — «Я более не робею, это просто скучно для меня! Я надеваю красивое платье и драгоценности, иду и произношу речи. Это длится примерно час, больше я не выношу. Наконец, я спешу в мою комнату, переодеваюсь и сажусь писать то, что мне диктует Гейне».

Королева замечает, что Елизавета никогда не говорит об обыденном, а слова ее свежи и зачастую неожиданны. Императрица безгранично верит Кармен Сильве и говорит с ней даже о том, что ранее вверяла только дочери. Особенно о сути бытия. Каждая картина душевнобольного мастера производит на нее сильнейшее впечатление. Единственной истиной, по ее мнению, является жестокость всего живого. Сильнейший пожирает слабейшего, более умный уничтожает более глупого без сожаления, без права и закона, просто потому, что сила на его стороне. Это горькая правда.

«Не хочешь ли ты опубликовать свои очерки и стихотворения?» — интересуется Кармен Сильва. «Да, я пишу и сочиняю стихи, — отвечает императрица, — но не хочу, чтобы кто-нибудь прочел их сейчас. Это должно быть опубликовано позднее, через многие годы, лишь тогда, когда мы уже покинем этот мир».

Еще долгое время после отъезда Елизаветы из Синаи Кармен Сильву не покидает мысль о странности поступков ее «названной сестры». «Есть склонность, — полагает она, — обвинять в вероломстве[418] человека, который не вписывается в надуманные, возведенные в закон правила касты или отдельной категории людей. Нужно иметь мужество быть, думать и действовать по-иному, являться чуть ли не каменным для живущих только по общепринятым нормам. Я всегда говорю: «Мода — для женщин, не имеющих своего вкуса, этикет — для людей, которые недостаточно воспитаны, церкви — для тех, кто сломан религией, каторга — для людей с отсутствием фантазии и изворотливости».

Елизавета тем временем возвращается прямо в Вену и после долгой разлуки с большой радостью обнимает любимую Валерию, которая искренне удивлена переменой в настроении матери. Дочь находит, что та стала особенно набожной со времени смерти короля Людвига II. Такой она ее еще не видела. Елизавета объясняет это своим возвращением к покорности Иисусу, которому все подвластно. «Да», — думает Валерия, — маме свойственно смирение. Она отличается от других людей: мечтательна, замкнута, менее общительна, а в связи с увлечением поэзией Гейне и кончиной Людвига II ее представление о смерти в последнее время стало еще более абстрактным».

Валерия еще сомневается в истинности своей любви к Францу Сальватору. Испытывая себя, она пытается понять, действительно ли для пламени любви, идеальной основы брака, достаточно искры симпатии. Елизавета не препятствует зарождающейся влюбленности обоих молодых людей. Ей доставляют беспокойство только взгляды на жизнь кронпринца Рудольфа. Однажды, 22 мая, во время поездки на озеро Аттерзее, императрица спрашивает юного великого герцога, с радостью ли пошел бы он на войну и кого бы он охотнее избрал своим противником: Германию, Россию или Италию. Франц Сальватор отвечает: «Война против Германии — это всегда ужасно, ведь она равноценна войне против своих братьев». — «Но на их дружбу нельзя полагаться, если говорить о Пруссии». На что Елизавета замечает: «Нельзя забывать о том, что они ищут преимущества своей страны, имея разум и способность использовать его для достижения этой цели. К тому же — далеко не все немцы являются пруссаками, как и не все пруссаки — немцами. Как набожны и порядочны жители Вестфалии, как непосредственны, радостны и образованны люди рейнских федеральных земель, Бадена и Вюртенберга! Какая железная дисциплина, усердие в учение, какая выправка — и это все против нас, не имеющих без твердого порядка должной энергии в действиях и, прежде всего, желаемого единения и целостности».

В конце мая императорское семейство вновь уезжает на новую виллу «Гермес». Ни Елизавета, ни Валерия не чувствуют себя хорошо в этом снаружи отстроенном просто, но Внутри перегруженном роскошью неуютном доме. «Этот мраморный рельеф, эти роскошные ковры, камины, украшенные бронзой, эти бесчисленные ангелы и амуры, повсюду резное дерево, все в стиле рококо! Я хотела бы, чтобы мы поскорее возвратились домой», — сетует Валерия.

Является кронпринц. Внешне ничто не выдает болезни, но преобладает дурное настроение, отношения с женой плохи, как и раньше они проходят мимо друг друга, даже не стремясь наладить взаимопонимание. Как всегда его занимают бесконечные вопросы войны и мира. «Во время войны можно было бы вести переговоры», — полагает Рудольф, и когда Валерия возражает: «Да, но это стоит человеческих жизней, а до тебя доходят лишь их отголоски», — он вздрагивает и ненароком бросает: «Если бы ты была моим другом, то не интересовалась бы этим».[419] Это звучит как сказанное столетним старцем.

Елизавета в это время обеспокоена судьбой своей сестры Софии Алансон, питающей сердечную слабость к городскому врачу и одержимой мыслями о разводе и будущем браке. Ее страшит возможность признания сестры невменяемой, так как та в Граце консультировалась с невропатологом Крафт-Эбингом, признавшем необходимость ее лечения. Причиной излишней впечатлительности и нервного расстройства сестры, почти исчезнувших в санаторной тиши, послужила перенесенная скарлатина, и теперь Елизавета беспокоится о том, что сестра погубит себя, навсегда оставшись в психиатрической лечебнице. Все это сильно сказывается на императрице, она не выходит из состояния постоянного нервного напряжения. Валерия видит всю нервозность матери, по ее мнению, — всегда преувеличенную, и это беспокоит ее. Но намек, высказанный Валерией в письме к матери, очень задевает Елизавету; она долго не отвечает дочери, чтобы потом наконец сказать: «Любая жизнь — это философия, и человек не может приказывать сердцу. Это большая ошибка».[420] Вспышки раздражения Елизаветы вызывают сущие мелочи. Императрицу буквально бьет нервная дрожь при мысли, что каждый сорванный Валерией цветок завянет, и такие случаи не единичны. Дочь замыкается, становится нетерпимой. К этому добавляется противоположность взглядов на политику. Валерия с оптимизмом смотрит на будущее Австро-Венгрии, но Елизавета возражает: «Старое поколение поражено болезнью». Она предугадывает распад империи, погрязшей в роскоши, вкладывая эту мысль в поэзию и прозу. Иногда она думает, что Франц Иосиф будет предпоследним императором династии Габсбургов, и тем исполнится древнее предсказание, гласящее: гордый род начнется Рудольфом и Рудольфом же закончится. Ее мрачные предсказания — полная противоположность мнениям Франца Иосифа. В те моменты, когда ход мыслей Елизаветы не находит понимания у супруга, она думает о трудностях их взаимопонимания. «Я нахожу, — пишет Валерия об отношениях родителей, — да простит меня Бог, что тут ей много легче, чем со мной».

При всей любви к Валерии Елизавета противится стремлению дочери обрести свободу, хотя и не высказывает своего недовольства. Как было замечено Кармен Сильвой, императрица имеет стремление путешествовать, путешествовать и путешествовать, но мир слишком узок и мал для того, чтобы утолить ее жажду. Едва вернувшись из Геркулесбада, где ей было так хорошо, в июле она предпринимает путешествие в Англию через Гамбург.

В это время[421] господин Фритц Пахер получает нежданное письмо со странными бразильскими марками. Он открывает конверт, оттуда выпадает печатный лист, и Пахер с удивлением читает:

Песня желтой маски.

«Long, long ago[422]».

Вспоминаешь ли ты эту ночь в еще освещенном

зале?

Давно, давно это было, давно.

Где встретились однажды две души,

Давно, давно это было, давно.

Где началась наша удивительная дружба.

Вспоминаешь ли, мой друг, вновь и вновь об

этом?

Думаешь ли о словах, так нежно доверенных

тебе,

Которыми мы обменивались, кружась в танце?

Ах! Как быстро пролетело время!

Еще одно пожатие руки, и я должна исчезнуть,

Ты не можешь увидеть мое лицо,

Но вместо этого я дарю тебе свет моей души.

Друг, это больше, это больше!

Проходящие, летящие мимо годы,

Вы никогда не соедините нас двоих.

О тебе в ночи мой взгляд спрашивает звезду,

Но нет ответа на вопрос.

Или ты находишься уже на другой звезде?

Ты жив — подает мне знак день,

И я надеюсь, что дождусь тебя.

Как это долго, как долго!

Позволь мне больше не ждать тебя,

Больше не ждать!

Адрес не был указан. И ни одного слова, написанного от руки. И Фритц Пахер решается сорвать маску и сказать, что он знает, кто она. Он, никогда не седлавший Пегаса, решается ответить отправителю.

Незнакомке.

Да, «это было давно», я согласен с тобой,

И ты еще так далека;

Ты разбудила во мне воспоминание

О временах моей молодости…

Помнишь, как сухо в начале ты мне

Не разрешала пожать твою руку,

И как многие отвергнутые тобой мужчины

Все же наконец добивались твоей

благосклонности?

Как мы вечером, рука в руке

Болтали, шутили, смеялись?

И как ты, почти открывшись мне,

Куда-то исчезла?

Сегодня же я говорю тебе: «Это было давно»

Ты была недостаточно хитра,

Стать и походка, речи и разум —

Все несло на себе печать величия.

И у сильных земли сей

Есть свои причуды,

Слушайся своего сердца,

Чтобы узнать, кто я.

Едва ли я нравился тебе,

— Я же не полный глупец,

Тебя смешил я каждым словом,

Говоря напрямик.

Тебе опротивели знатные люди,

Валяющиеся у твоих ног,

Те, кого ты презираешь,

Из-за лести и лжи…

Вся их жизнь создана для радости

Карнавальных забав,

Они знают: ты — в это поверит не каждый —

Разум, нрав и сердце…

«Как?», — воскликнешь ты, возмутившись в

душе,

Ты, карапуз, бойкий малыш.

Ты знаешь меня и не боишься

Моего величия?!»

При всем уважении — нет.

И я полагаю также:

У тебя есть юмор и оставь мне

Лишь домино…

Я слишком хорошо знаю: если только мир

Не исказится в своей сущности,

Мне останется только передавать из уст в уста

слова,

Которые навсегда останутся под запретом.

И все-таки приветствие — это мое право;

Все остальное — обязанности.

Об одном лишь молю: всегда обращай ко мне

Приветливое лицо.

Пусть проскальзывает улыбка,

Отброшено величие,

Твоя немая благодарность говорит мне:

«Я была, я была узнана!»

Письмо было сдано по предыдущему адресу до востребования, но минул месяц, а оно не было взято. По прошествии некоторого мнения Пахер сам идет на почту к окошечку и, спросив шифр, получает свое письмо невредимым. Никто не интересовался им. Небольшое приключение подошло к концу.

Елизавета же тем временем находит следы Гейне в Гамбурге. Она просто обязана познакомиться с сестрой поэта, Шарлоттой Эмден. Госпожа Эмден встречает императрицу как дорогую гостью и подробно рассказывает о жизни брата. Было показано множество писем и манускриптов поэта, но, к огромному разочарованию императрицы, не была подарена ни одна рукопись Гейне, лишь небольшая печать, которой, по словам хозяйки, постоянно пользовался поэт. «Надо надеяться, что она, по меньшей мере, настоящая», — думает Елизавета и обещает пожилой сестре поэта, что первый же посланник императорского дома в Париж возложит цветы на его могилу. Эту миссию через некоторое время выполняет кронпринцесса Стефания, возлагая венок, на лентах которого написано: «Любимому поэту от императрицы Елизаветы».

Из Гамбурга Елизавета едет в Великобританию на приморский курорт Кромер в Норфолке, где принимает ванны. В конце июля она пишет супругу, что намеревается еще посетить королеву в Осборне на острове Вигт и только потом вернуться домой. Император Франц Иосиф, всегда с тревогой относившийся к частому отсутствию своей супруги, опасается, что она постепенно, так же, как и от государственных дел, отдалится от своей семьи, но отвечает ей с прежней сердечностью: «Дорогая, милая душа, мой бесконечно любимый ангел! Твое нежное письмо осчастливило меня, послужив еще одним доказательством, что ты меня любишь и с нетерпением ждешь возвращения на родину…»

На этот раз Елизавета встречается с супругом и дочерью в замке Кройт у озера Тегернзее. Там в кирхе около шестидесяти лет назад венчались ее родители, чей брак, несмотря на богатый выводок детей, считается негармоничным. Елизавета обращает внимание дочери на то, что у главного алтаря, там, где когда-то стояли бабушка и дедушка Валерии, наверху написано: «Отче, прости их, ибо они не ведают, что творят». Поистине мрачное предзнаменование перед венчанием. И действительно, супруги живут сейчас практически врозь, и неудивительно, что в глазах матери, которая борется со слезами. Елизавета читает печаль и расстройство.

Возвращаясь, Елизавета проезжает по окрестностям, наслаждаясь местной природой. «Любой чудный ландшафт, — говорит она, — это поэма Господня. Красота и многообразие его творений поистине неистощимы и бесконечны».

На всем пути следования Елизаветы в Гамбург каждый, кому известно пристрастие императрицы к Гейне, оказывая знаки внимания, разыскивает и дарит ей изданные произведения поэта.

Она читает Валерии стихи, написанные в Кромере. Дочь удивлена их количеством и той легкостью, с которой они созданы. Дня не проходит без нового стихотворения, и Валерия считает, что во многих из них чувствуется собственный стиль, они весьма неплохи, но иногда слишком вольны, чтобы можно было назвать их удачными[423]. Даже брат императрицы герцог Карл Теодор, который особенно любит Елизавету, находит стихотворения хорошими, но предостерегает ее от чрезмерного углубления в экстравагантные идеи, в мире которых она живет. Свои тревоги герцог высказывает Валерии, ведь воображаемое переселение души Гейне негативно отразилось на нервах императрицы и для нее реальна опасность потери рассудка. Но Валерия другого мнения. Она полагает, что после всего пережитого матерью творчество является счастьем для нее, прожившей столько лет без серьезного увлечения. «Это — сама жизнь моей матери, — пишет Валерия, — ее мысли заняты прошлым, а стремления — далеким будущим. Настоящее же для нее — едва различимый силуэт, но она гордится тем, что никто не подозревает, что она — поэтесса…»

Как большую тайну Елизавета открывает дочери, что ее цель — по прошествии долгого времени после собственной смерти опубликовать эти стихи для тех несчастных, которые заклеймили ее политические стремления и призывы к освобождению преступников.

Душа императрицы в это время всецело отдана творчеству Гейне, оказавшему на ее собственное творчество такое влияние. Она исключительно тяжело переживает, считая несправедливостью тот факт, что до сих пор не установлен памятник поэту. Императрица охотно взяла бы на себя роль заступницы, но, к сожалению, не знает, каким образом надо это сделать. Она обдумывает план обращения к немецкому народу с воззванием жертвовать деньги на монумент, который она хочет воздвигнуть в Дюссельдорфе, на родине Гейне. Совершенно не представляя, как дать жизнь этому начинанию, Елизавета просит помощи у актера Левински, довольно часто читающего для нее лекции.

В день рождения императора в Ишле дается большой семейный обед, на который приглашены 25 родственников. Среди них и дядя Франца Сальватора, Людвиг Сальватор, проживающий на Балеарских островах и слывущий большим чудаком. Он пишет привлекательные, умные произведения о своей второй родине и посылает их Елизавете, очень ценящей его. Эрцгерцог и императрица — очень необычные люди, и им приятно общество друг друга. О Людвиге Сальваторе рассказывает шуточки вся семья. Он холост и ведет свободную жизнь. Его прозвали толстяком, его гардероб состоит лишь из одного-единственного военного мундира. Его стесняются, если он приходит ко двору. На своей яхте он организовал небольшую коммунистическую страну, где властвует подлинное равенство. Он делится со своей командой каютой, вместе с ней несет вахты, исполняет на борту яхты самую грязную работу, одевается так же, как все. Но, тем не менее, он высокообразованный человек, ставящий интерес к наукам выше власти и должности.

Во время обеда Франц Сальватор сидит рядом с Валерией. Императору волей-неволей приходится с этим мириться. Он добродушно говорит с обоими молодыми людьми. Когда 21 августа кронпринц Рудольф празднует свой двадцать девятый день рождения, Франц Иосиф в его честь поднимает бокал шампанского и произносит короткий тост за здоровье сына. Елизавета шепотом напоминает ему, что сегодня день рождения и у Франца Сальватора. Немного рассерженный Франц Иосиф вторично поднимает бокал и приветливо добавляет: «Так выпьем же за здоровье остальных!»

Императрица напрямик заявляет Францу Сальватору: «Знаешь, Валерия все еще полна сомнений. Тем не менее, я полагаю, что ты ей очень симпатичен, но для совместной жизни она еще очень юна. Вы должны проводить больше времени вместе, иначе не сможете достаточно узнать друг друга. Но ты не должен, как многие люди думать, что я хочу выдать Валерию замуж с тем, чтобы она осталась при мне. Если ты женишься на ней, мне будет совершенно все равно, уедет ли она в Китай или останется в Австрии. Для меня она будет, конечно, потеряна, но я доверяю твоей любви и силе характера, и если бы я сегодня умерла, душа моя не обрела бы покоя, не будучи уверенной, что Валерия с тобой».

«Если ничего не удастся, я перестану верить в людей», — говорит императрица своей дочери. Но теперь она намерена стать тещей, как в большинстве случаев это и бывает с матерями. По своему опыту она знает, что в этом мало приятного, и когда ей представляют одного рано женившегося господина, она спрашивает его: «Была ли ваша теща против этого?» — 40 нет, вовсе нет». Елизавета тихо добавляет: «Подождите, тещи милы лишь сначала!»

Хотя все мысли императрицы заняты предстоящей помолвкой дочери, она все же не может унять свою постоянную страсть к путешествиям. Ей нет покоя, хотя в этом году она посетила и Геркулесбад, и Гамбург, и Англию, и Баварию. Франц Иосиф практически один, ему горько, что супруга почти не интересуется политикой, пренебрегает своими обязанностями императрицы, и теперь, едва вернувшись, вновь стремится на юг, на остров Корфу, к своим гомеровским мечтам. Ей, не желающей вести оседлый образ жизни, так нравятся владения одного барона, что она подумывает о постройке там виллы. Уже зимой обергофмейстер Нопча пишет блестящему знатоку древней и сегодняшней Греции Александру фон Варсбергу и просит разузнать, нет ли где поблизости каких-нибудь продающихся владений. Между тем Елизавета читает сочинение Варсберга «Ландшафты Одиссеи». Автор приглашается на яхту «Грайф» для поездки на Корфу с императрицей. Он очень рад этому, ведь его здоровье оставляет желать лучшего — он страдает болезнью легких и теперь имеет возможность, находясь в свите императрицы, поправить самочувствие, но еще не подозревает, каким утомительным окажется это путешествие. Елизавета полна жаждой знаний и, как во все, что ее интересует, со страстью углубляется в мир Гомера. Консул показывает ей остров, который она никогда не видела, и императрица всматривается в него глазами истинного поэта. «Корфу, — объясняет Елизавета, — имеет идеальное местонахождение, климат, условия для прогулок в тени оливковых деревьев, хорошие дороги и нежный морской воздух и — что важнее всего — великолепный лунный свет». После недолговременного путешествия в Албанию они держат путь мимо Лейкадии и мыса Сафо к Итаке, острову Одиссея. Варсберг ведет императрицу по следам Одиссея. На корабле она уже успела прочитать записки консула об Итаке, щедро приправленные цитатами из Гомера об идиллии, царящей на острове. 30 октября она сходит на берег, где согласно Гомеру умер Одиссей, и собирает корзину цветов, которую посылает на родину своим родным. Ее сопровождающий на славу постарался, и императрица находит поездку в страну классики удачной и стоящей, благодарит Варсберга за очень «поучительное путешествие». Она восторгается знаниями консула, изрядно уставшего от безмерной энергии императрицы. «Утомление этим путешествием на Восток превосходит все, что мне пришлось пережить», — пишет он в своем дневнике[424].

Офицеры яхты «Грайф» с иронией смотрят на неожиданно появившегося по желанию императрицы ученого, заразившего команду корабля своей одержимостью «Одиссеей». Их служба нелегка, и кружение вокруг Итаки при плохой погоде на достаточно старой яхте — сомнительное удовольствие. Но Елизавета не думает об этом, она уходит в мир идей, внимает каждому слову Варсберга с огромным интересом, и если он увлекательно описывает какую-либо местность, яхта следует именно туда. Елизавета странствует уже 14 дней, но ее так захватила Греция, что она намеревается прибыть домой только к 19 ноября — своим именинам, о чем и извещает с Итаки супруга. Это неприятно удивляет Франца Иосифа, ведь они будут в разлуке еще три недели. «Если ты полагаешь, — пишет он ей[425], — что это необходимо для твоего здоровья, я промолчу, хотя с весны этого года мы не были вместе больше одного дня».

Франц Иосиф не понимает увлеченности своей супруги греческой античностью. «Я не могу представить, — пишет он[426], — что можно делать столько дней на Итаке. Конечно, главное, чтобы ты была здорова и счастлива, и я надеюсь, что так оно и есть».

Елизавета следует за Варсбергом в деревню Стаорос, которая считается местом античного города Одиссея. Там, где по Гомеру стоял дворец Одиссея, они собираются на второй завтрак. Остров производит на императрицу незабываемое впечатление. «Я хотела бы быть здесь похороненной, — говорит она ландграфине Фюрстенберг и показывает стихотворение, навеянное теми же мыслями. «Когда-нибудь это сбудется, — говорит Елизавета, — вполне допустимо, что здесь будет стоять и ваш гроб». Ландграфиня, не написавшая за всю жизнь ни одного стихотворения, послушно соглашается, не испытывая по этому поводу особого восторга. В это же время у императрицы рождается еще одно стихотворение:

Стоит церквушка на холмах Итаки,

Однажды увидев, ее никогда не забудешь.

Она стоит высоко, купается в свете,

Тревоги мирские не долетают до нее.

Франц Иосиф нетерпеливо ожидает приезда Елизаветы. «Мои мысли устремлены к тебе, и с грустью я понимаю, как много еще дней до нашей встречи… Тебя не хватает во всем, в большом и малом, и прежде всего мне». Император получает подробнейшее письмо императрицы, к которому та прилагает две поэмы. Франц Иосиф считает это излишним, но остается галантным по отношению к супруге[427]: «Твое стихотворение я нахожу самобытным и гениально написанным…»

Во время пребывания Елизаветы на Итаке стоит очень плохая погода, идет дождь, постоянно штормит, и императрица не может предпринять ни одной поездки. 4 ноября она возвращается на Корфу. Варсберг, здоровье которого сильно пострадало, графиня Фюрстенберг, которая по горло сыта бортовой качкой, и команда корабля рады тому, что путешествие подошло к концу. В своем ироничном стихотворении, посланном офицерам яхты, монархиня воспевает гостеприимный корабль, никогда не знающий покоя:

Он может меня похитить,

Словно птица с когтями и хвостом!

Но знаю, лучше находиться на земле,

Чем на твоем борту, белоснежный «Грайф».

Офицеры замечают в стихах попытку обвинить ученого мужа, который в «экстазе классики» составлял план путешествия на остров, «где покоятся кости Одиссея». Но при императрице глумиться над этим не дозволено. Она воспринимает все очень серьезно, а слова Варсберга для нее подобны Евангелию.

На Корфу Елизавета в одиночку совершает плавания под парусом. В то время как Франц Иосиф считает дни до ее возвращения, она сожалеет, что ее пребывание на Корфу подходит к концу. В раздумьях императора о дальнейших поступках и образе жизни супруги прослеживается известный скепсис. Когда она, наконец, пишет, что собирается в дорогу, он отвечает[428]: «Как я счастлив, что закончатся утренние прогулки на катере и променады в столь ненадежной в наше время Албании, и я рад в первую очередь тому, что ты хорошо перенесла путешествие по морю и скоро будешь с нами».

Елизавета возвращается на родину как раз к своим именинам. С помолвкой Франца Сальватора и ее дочери все уже решено, и Франц Иосиф постепенно свыкся с этим. Елизавета опасается лишь несогласия Рудольфа и делится с супругом размышлениями о том, что могла бы дать все еще великая, славная немецкая (но не прусская) армия одному преследуемому и обиженному австрийскому офицеру. «Ты говоришь неслыханные вещи!» — восклицает Франц Иосиф.

Ранее императрица уже оговаривала эту тему с Францем Сальватором. «Но если я вступлю в немецкую армию, может статься, что пойду против моей родины», — высказывает свою мысль юный эрцгерцог. «О нет, это исключено, — возражает Елизавета, — Германия никогда не пойдет на то, чтобы поднять меч на немца».

Елизавета объясняет дочери свою любовь к ней, она говорит ясно и внятно: «Я люблю лишь тебя, если ты покинешь меня, жизнь моя прервется. Так любят только раз в жизни, всецело посвящая себя этой любви. Но эта любовь исключительно односторонняя, самоотверженная, не требующая взаимности. Я никогда не могла понять, как любят другие люди. Моим детям София заменила мать, но, в первый же раз взглянув на тебя, я сказала, что все будет иначе. Фактически, ты мое сокровище, осталась моим единственным ребенком, на которого никто, кроме меня, не имеет права, и всю способность любить моего до сих пор холодного сердца я излила на тебя»[429]. Это признание матери в «огромной, всепоглощающей любви» глубоко потрясает Валерию, наслаждающуюся глубиной истинного чувства, но, по ее мнению, не заслуживающую его.

Именно сейчас Елизавета живет без оглядки, безмерно любит и самозабвенно пишет стихи. Это заполняет все ее мысли, и в память о посещении Гамбурга она посылает Людвигу фон Эмден, супругу сестры Гейне, великолепные подарки. В ответ на это императрица получает портрет писателя и его манускрипты, радующие ее больше всего. Очевидно, господин Эмден заметил некоторое расстройство императрицы во время ее первого визита.

Елизавета написала уже множество стихотворений. В Геделле приглашается племянница госпожи Фрайин фон Валлерзее, чтобы, сохраняя строжайшую тайну, всё переписать начисто. Вечером госпожа Валлерзее читает императрице стихи, несколько измененные и улучшенные, затем обе дамы идут в типографию, где служащий и наборщик принимают шкатулку с листками, дают обет молчания и обещание опубликовать их после смерти Елизаветы.

Каждый вечер Валерия читает матери «Одиссею». Идиллию жизни императрицы лишь изредка нарушают проблемы императора, связанные с внутренней и внешней политикой.

В Геделле, в узком кругу семьи, куда входит также брат императрицы герцог Карл Теодор, врач-окулист, обсуждают возможность войны в свете усиливающейся напряженности в отношениях с Россией[430]. Взвешиваются соображения о реальности всеевропейской войны. «При сегодняшнем вооружении и воинской выучке никто не может желать войны, — высказывает свое мнение Франц Иосиф, — если же дело дойдет до этого, то Австро-Венгрия, очевидно, объединится с Германией, Италией и, может быть, с Англией, а противовес им составят Россия и Франция, но и без этого перевес сил сейчас на русской стороне». — «Но что же может стать причиной войны?» — спрашивает эрцгерцогиня Валерия. «Этого не знает ни один человек, — отвечает Франц Иосиф, — собственно говоря, причины нет».

20 декабря 1887 года к императрице в Геделле прибывает барон Варсберг. Он высок, худощав, рыжеус, хотя волосы уже седеют, черты лица резки и выразительны, во взгляде светятся ум и проницательность. Императрица высоко ценит его «оригинальность мышления» и засыпает барона, по выражению самого Варсберга[431], своими подарками. «Ее любезность граничит с назойливостью. Быть может, она никого больше так к себе не приблизит, как меня», — временами думает Варсберг. Но он переоценивает ситуацию, существует множество людей, имеющих постоянный доступ к императрице.

24 декабря — день пятидесятилетия Елизаветы. Но это вовсе не счастливый день. Императрицу тяготят мысли, что прошло уже полвека со дня ее рождения. И не потому, что возраст вредит ее красоте, как утверждают злые языки, не имеющие доступа ко двору, а потому, что императрица внутренне недовольна этим периодом жизни, прожитым нервно и невесело. Она со временем свыклась с придворной жизнью, но чувствует себя в достаточной степени комфортно только вдали от общества.

Чтобы повидать любимую дочь, Елизавета возвращается домой. И хотя духовная близость супругов еще сохраняется, их жизненные цели и интересы уже давно не имеют общих точек. Франц Иосиф с высот благоразумия и рассудительности не понимает фантазий императрицы, ее увлечения творчеством Гейне и стихосложением. Он чувствует себя одиноким, так как Елизавета почти всегда в отъезде. Ему больно, что супруга не принимает участия в делах, определяющих судьбу империи, чуть больше этого ее заботит двор, она всегда печальна, а ее представления о государственных проблемах очень далеки от истины. Становится абсолютно ясно, что простая, умная, жизнерадостная, обладающая чувством юмора, далекая от эгоизма, трезво мыслящая Катарина Шратт, разговаривающая с императором просто и откровенно, все больше и больше его пленяет.

Императрицу гнетет вина за одиночество супруга, ведь в 1887 году их совместная жизнь измерялась лишь днями. Она поддерживает знакомства, за которыми нет ничего, кроме товарищеской дружбы, своим отсутствием оставляя императору известный простор в его каждодневных заботах по управлению государством. Повелев Ангели нарисовать портрет актрисы, Елизавета посещает в 1886 году на озере Вольфгангзее госпожу Шратт, проводя время в болтовне о собственных увлечениях.

Кронпринц Рудольф и его супруга также прибывают в Геделле к пятидесятилетию императрицы. Но настроение всех присутствующих далеко не праздничное. Герцог Карл Теодор разглядывает кронпринца: «Без сомнения, очень значимое лицо при дворе, — думает он, — но не настолько, как кажется ему самому. Он слишком слабоволен. Его окружение подавляет все его желания и делает из него иногда несимпатичного, ужасного человека».

В этот рождественский вечер императрицу мучают сильные боли в ногах, и она, как всегда с наступлением зимы, мечтает о юге. Валерия с беспокойством наблюдает за подобным душевным настроем матери. Она вновь обращается к человеку, умеющему сохранить ее доверие своим молчанием, — Мере Майер, настоятельнице Сакре-Коуэр в Вене, хранящей тайну о предстоящем браке с Францем Сальватором. Юная эрцгерцогиня раскрывает ей свое сердце, жалуясь на тяжесть последствий нерешенных проблем, опасаясь за состояние души своей матери, сетуя на то, что «тень» эрцгерцогини Софии все еще препятствует нормальному взаимопониманию между императором и императрицей.

«Ах, — думает Мере Майер, — если бы императрица знала, как ее любят, как ей поклоняются. Если бы она только захотела, ей было бы достаточно сделать лишь жест, и все мужчины были бы у ее ног. При благоприятном стечении обстоятельств ее величество могла бы стать Марией-Терезией, у нее для этого есть все способности. Но возникает вопрос: набожна ли императрицу?» — «Да, набожна, но в какой-то своей, не церковной манере». — «Ваше высочество, повлияйте на вашу мать, ее набожность должна соответствовать устоям церкви, примирите ее с родственниками, отношения с которыми, начиная с несчастливых событий 1886 года, в достаточной степени натянуты». — «Это тяжело сделать, достойнейшая мать-настоятельница. Есть надежда лишь в том случае, если мать спокойна и не отклоняет предлагаемого суждения, основанного на несомненных фактах».

Несмотря на продолжающиеся боли в ногах, Елизавета, чувствуя легкое недовольство супруга по поводу се долгого отсутствия в 1887 году, решает, несмотря на свое желание уехать на юг, остаться на родине до наступления марта — обычного времени путешествий, чтобы вместе с супругом принять участие в праздновании масленицы, проводящемся в Вене и Будапеште. 18 января она посвящает 4 долгих часа венскому обществу, собравшемуся на дворцовом балу, и, не обращая внимания на внутриполитические недоразумения, присутствует на празднике в Будапеште. Несколькими днями позже, 23 февраля, приходит весть, что юный, одаренный и жизнерадостный принц Людвиг фон Баден неожиданно заболел воспалением легких. Елизавета познакомилась с ним в Киссингене. «Мне кажется, это исполняется проклятие, говорящее о том, что Баденский дом исчезнет, — произносит она, — так как он пришел к власти через преступление Каспара Хаузера. Мы — ничтожество в руках Божьих! Господь — величайший философ, и мы не можем понять его решения, но мы обязаны ему поклоняться».

В марте Елизавета предпринимает уже ставшее обычаем весеннее путешествие. Она вновь отправляется в Англию, хотя и не помышляет более о конной охоте. На этот раз путешествие посвящено расширению кругозора эрцгерцогини Валерии. Императрицу сопровождает Шаролта Майлат, так как ландграфиня Тереза Фюрстенберг, склонявшая приверженцев эрцгерцогини Софии на сторону Елизаветы, приятная в общении и симпатичная, вынуждена, из-за все увеличивающейся глухоты, просить об отставке. Елизавета останавливается в Лондоне в отеле «Кларидж» и начинает со своей дочерью с первого же дня в полном смысле слова «бегать» по всем музеям города и осматривать все достопримечательности, не забывая и о знаменитой выставке восковых фигур мадам Тюссо, вследствие чего обе дамы пораженно смотрят на жуткие восковые фигуры Франца Иосифа и Елизаветы, и у них возникает желание разрушить эти карикатуры.

20-го числа Елизавету посещает капитан Мидлтон со своей молодой супругой. Очень часто Елизавета и Валерия гуляют по улицам этого громадного города, и главная тема разговоров — то, что их никто не узнает. Однажды в магазине они наблюдают за юной супружеской парой. Жена говорит своему супругу: «Most extraordinary people those!»[432] Потом они идут к Bournemouth на море, где морские ванны можно принимать уже в апреле.

Во время их пребывания в Англии императрица получает известие, что граф Андраши вновь болен. Ей даже говорят, что это очень опасно и, может быть, неизлечимо. Она по-прежнему видит в графе своего лучшего друга. В знак того, что она помнит о нем, Елизавета посылает ему драгоценные часы и свои пожелания скорейшего выздоровления. Андраши глубоко тронут этим знаком внимания. «Вы должны понять, — пишет он Иде Ференци, — Вы, понимая ее величество еще лучше, чем я, точно знаете, что она ничего не делает только из-за притворства или по настроению, все, что она говорит и делает — истинно. Каким счастливым и гордым делают меня подарок и письмо ее величества… Эти часы драгоценны потому, что при взгляде на них я чувствую, что не императорская милость, не выданная награда, а дорогая память о личности, мне их подарившей, которая является не только нашей любимой императрицей, но, по духу, внешности и характеру — интереснейшим существом, которое я когда-либо знал. Я хочу пожелать лишь одного: пусть каждый, кто ее знает, любит ее, как люблю ее я».[433]

Ида Ференци торопится уведомить императрицу об этом письме. А та, тем временем, возвращается в Мюнхен. Там она посещает графиню Ирену Паумгарттен, известную своей склонностью к спиритизму. Ее клиентами бывают даже дипломаты. Мюнхенские посланники докладывают Бисмарку, имеющему на то собственное воззрение, о доверии Елизаветы сообщениям из потустороннего мира, чему способствует графиня, что при известных обстоятельствах могло бы иметь большое значение[434]. Но дипломат переоценивает происходящее. Хотя Елизавета достаточно часто посещает подругу своей юности, но, по утверждению самой графини, они беседует о способности императрицы в «отключенном» состоянии «автоматически» писать рукой, ведомой духами. Елизавете же вовсе не ясно, надувательство это или за этим стоят сверхъестественные силы. Но, по меньшей мере, она видит, что графиня действует bona fide[435] и никогда не злоупотребляет делами для личных целей. Она часто сомневается в правдивости предсказаний, но всегда думает о том, что это стоит лишь улыбки.

Из Мюнхена Елизавета возвращается в Лайнц на виллу «Гермес», где Франц Иосиф приветствует ее радостно и сердечно, а кронпринц холодно и сдержанно. Елизавета опечалена этим. «Это называется вернуться домой, — горько думает она. — Ты только там дома, где природа прекрасна, а люди веселы». Что-то в Рудольфе кажется ей зловещим, и она опасается за свою дочь, за будущее, которое олицетворяет ее сын.

13 мая с большой пышностью проходит открытие памятника Марии-Терезии. Во время этого долгого торжества Елизавета думает о своем сыне Рудольфе и о его несогласии с предстоящей помолвкой Валерии. Она решается поговорить с ним об этом. «Не надо бы так предвзято относиться к Валерии, — говорит она ему, — это может принести несчастье». Елизавета знает, как все мистическое воздействует на мягкую, суеверную душу Рудольфа, и решает воздействовать на эту слабую сторону. «Я счастливица, состою в связи с другим миром и могу приносить счастье и несчастье, — говорит она ему. — Поэтому помни о 13 мая». — «Я не желаю Валерии ничего плохого, мама». Елизавета глубоко вглядывается в лицо сына, замечая его пылающий, неспокойный взгляд, черные круги под глазами и бледный цвет лица. «Ты болен?» — «Нет, я просто изнервничался и устал».

Диалог происходит за обеденным столом, а в это время остальные гости с беспокойством обсуждают то, что произошло за день до этого, еще до открытия памятника Марии-Терезии. Как говорят при дворе, отряд движения «Дойчтюмлерн» появился перед памятником, певцами была исполнена «Вахта на Рейне», после чего сборище было разогнано полицией.

Июль ознаменован тесным духовным сближением Елизаветы и ее дочери. Во время загородных поездок они философствуют. Императрица больше думает о Боге, Валерия — о любви. О людях, общение с которыми иногда угнетает Валерию, Елизавета имеет однозначно отрицательное мнение. «Больше всего я хотела бы вернуться на Корфу, — говорит она, — но в этом случае я вынуждена расстаться с тобой. Со временем я свыкнусь с этой горькой мыслью».

В конце июля, после продлившегося несколько недель проживания в Гастштайне, они возвращаются в Ишль, куда прибывает и Франц Иосиф. Актриса Шратт проводит лето там же, она частенько заходит на императорскую виллу и гуляет с августейшей четой. Однажды, 4 августа, Валерия присутствует при этом и находит гостью простой и симпатичной, если бы не неприятное чувство, вызванное сплетнями людей, не желающих верить тому, что император относится к актрисе только как к подруге жены. Валерия жалеет мать, вынужденную поддерживать это знакомство. Императрица охотно вращается в актерских кругах, все больше времени отдавая не книгам, а общению с актерами и ораторами, такими как Эммерих Роберт и Александр Стракош, вместе с ними она читает вслух любимые пьесы и стихотворения. От Гейне, чьи «Belsazar» и «Wallfahrt nach Kevelaer» всегда вызывают слезы императрицы, Елизавета переходит к Шекспиру и Байрону, произведения которых она беспрерывно читает, переводит и декламирует.

15 августа в Ишль прибывают кронпринц и король Португалии. По-видимому, на смотрины невесты. Они не знают, как близок Валерии мир поэзии, и Елизавета с улыбкой слушает, как португальский кронпринц спрашивает, пишет ли стихи юная эрцгерцогиня, и рассказывает, что они с отцом переводили Шекспира.

После отъезда гостей Елизавета неожиданно объявляет: «Я еду на озера Ландбадзеен, через пару дней вернусь, никого с собой не беру, так как не хочу ни с кем говорить». Придворная дама Шаролта Майлат очень обеспокоена[436]. «Быть может, — думает она, — императрица вернется отдохнувшей и успокоившейся. Ведь она все пытается понять, отчего так несчастна. Только Господу Богу известно, есть ли у нее шанс обрести душевный покой, но я думаю, что ни Гейне, ни Байрон не в состоянии помочь ей в этом, и это действительно печально».

После возвращения Елизавета едет с дочерью на Вагнеровский фестиваль в Байройте. Не увлекающаяся музыкой императрица так тронута мистерией Вагнера «Парсифаль», что желала бы, чтобы это никогда не прекращалось. В антракте она просит госпожу Козиму Вагнер в свою ложу. Высокая и аристократичная дама, чрезвычайно привлекательная, с ясными следами былой красоты и выражением полного спокойствия на лице, входит в ложу императрицы. Она утверждает, что все эти звуки — воплощение желаний Людвига II, без него они не были бы сотворены. Со слезами на глазах она говорит о покойном муже и об отце — композиторе Листе. «Я живу одиноко, но иногда пытаюсь с моими детьми вернуться в прошлое. Музыка — мое единственное счастье». — «Вы правы, — отвечает Елизавета, — я тоже никогда не пойду в тот театр, где стану мишенью любопытных глаз, мне неуютно в толпе людей». — «Я Вас очень хорошо понимаю, — отвечает госпожа Козима, — как и короля Людвига, ведь в наше время не редкость услышать необоснованные грубые упреки людям, достигшим в жизни определенных высот».

Восхищению Елизаветы нет предела. Она желает видеть капельмейстера Моттла и главных постановщиков спектакля — Амфортаса, Ван Дейка и Райхманна. Ее прозаическое появление воспринимают как иллюзию. «Я хотела бы еще раз все прослушать», — высказывает свое пожелание Елизавета, а Райхманн добавляет: «Наши чаяния совпадают».

Из Байройта они едут в Кройт, чтобы 29 августа отпраздновать там восьмидесятый день рождения матери императрицы, а затем отправляются в Ишль, куда 10 ноября прибывает герцог Ольденбургский со своей супругой, не равной ему по происхождению урожденной баронессой, вращавшейся в кругу людей, приближенных к нему. Такие вещи будят в императрице дух противоречия, и она принимает герцога с супругой, стараясь быть с ними как можно сердечнее и дружелюбнее. Но она вновь мечтает о далеких берегах. Варсберг снял для императрицы в Гастури на Корфу виллу «Браила», и она с радостью думает о любимом, великолепном острове. В начале октября Елизавета сообщает императору о своем желании уехать. Франц Иосиф печально отвечает: «Отъезд на столь далекий юг и долгое пребывание там не вызывают в моей душе одобрения, особенно после тех последних, к сожалению коротких и немного суматошных, но радостных и приятных дней нашего совместного пребывания здесь. Ты была особенно благосклонной, милой и любящей, за что я еще раз выражаю тебе мою горячую благодарность… Думай иногда о бесконечно любящем тебя, печальном и одиноком Малыше».

«Большой свет» уже начинает судачить о мании странствий у императрицы. Газеты подхватывают эту тему, статьи того же толка появляются и в английской прессе. Елизавета мечтает о поездке в Америку и Западную Индию, и даже о кругосветном путешествии. Но в действительности путь пока лежал только через Мирамар в Миссолунги, где Байрон сражался и пал в борьбе за свободу эллинов. Но ужасный шторм и дождь мешают поездке. Тем не менее, делается остановка у острова Санта Маура и несмотря на дождь, все поднимаются на скалу «Прыжок Сафо».

Елизавета с увлечением читает Байрона. Вернувшись на Корфу, она не устает восхищаться прекрасным островом, предпринимает поездку по морю на катере «Лиззи» и начинает, взяв в учителя рекомендованного Варсбергом профессора Романоса, проживающего на Корфу, осваивать древний и современный греческие языки. Она учит их в одиночестве, прогуливаясь по саду, или пишет упражнения, сидя на роскошной террасе с изумительным видом на море и горы Албании.

Образ жизни и мыслей императрицы доставляют по-настоящему ей верной, трезво мыслящей графине Фестетикс серьезные заботы. Другая верная подруга Елизаветы, Ида Ференци, остается дома, и именно ей Мария Фестетикс открывает свое сердце. «Все, что я вижу и слышу здесь, дорогая Ида, угнетает меня. И хотя ее величество очень любит, когда мы вместе, она иногда разговаривает так, будто меня нет в комнате. Но она не постарела — ее душа закрыта тенью. Я могу использовать только это выражение, так как человека, отрицающего и подавляющего в себе все прекрасные и благородные порывы ради упражнений в красноречии, можно назвать лишь язвительным и циничным. Поверь мне, мое сердце плачет кровавыми слезами. Но при этом она совершает такие поступки, что люди не могут понять ее ни разумом, ни сердцем. Вчера рано утром, когда погода еще не испортилась, она отправилась в путь на паруснике. В девять утра начался дождь, и ливень, сопровождавшийся раскатами грома, длился до трех часов дня. И все это время она плавала вокруг нас на паруснике, сидя на палубе под зонтом, и совершенно вымокла. Потом она где-то сошла на берег, заказала экипаж и хотела переночевать на какой-то чужой вилле. Теперь ты представляешь, зачем в такой дали, в которой мы сейчас находимся, ее всюду сопровождает врач…»

Везде, где появляется Елизавета, все замечают ее своеобразную, пружинящую, парящую походку. Люди поэзии, поклоняющиеся ей, сравнивают ее с «приходящей Богиней победы». Другие, из-за еще быстрой ходьбы, называют ее «железной дорогой», но, в общем, это не сарказм, так как для жителей Греции железная дорога, в сущности, является чем-то грандиозным.[437]

Все внимание уделяется Елизавете. Для ее поездок на острова подготавливается, а иногда даже и отстраивается новая дорога. Она очень благодарна за это, но вовсе не хочет принимать каких-либо гостей на Корфу. Императрица только для того сюда и приехала, чтобы побыть в покое. Когда же король Греции Георг решил нанести ей визит, она просто велела передать ему, что на следующий день покинет остров. С тех пор о возможном приезде короля Греции ничего не слышно[438].

Тем временем из Мюнхена приходит трагическое известие. Отец императрицы, еще летом переживший небольшой паралич, 10 ноября перенес еще один, куда более сильный, чем предыдущий. Когда, двумя днями позже, эта новость доходит до императрицы, она хочет немедленно возвратиться на родин)-, но перед этим телеграфирует Францу Иосифу, в ответе которого содержится настоятельная просьба не ехать, так как он хочет избежать воздействия такого печального события на и без того больные нервы своей супруги. По его мнению, Елизавета не сможет пережить горе такого масштаба. 15 ноября, рано утром, в половине четвертого, отец императрицы умирает — оригинальный человек, проведший всю свою жизнь не в кругу семьи, а рядом. Последние годы жизни он провел полным отшельником, его символом стало одиночество, так как круг его друзей растаял.

15 ноября Елизавета держит в руках телеграмму от Франца Иосифа: «После смерти отца я чувствую еще большую любовь к тебе». Императрица глубоко удручена и упрекает себя в том, что слишком мало заботилась об отце, что так редко виделась с ним во время своего пребывания на родине. Консул Варсберг пытается отвлечь императрицу от ее душевной боли разговорами о предполагаемых постройках на острове Корфу. Восхищение Елизаветы островом безгранично. Тепло юга благотворно действует на постоянно напоминающие о себе боли в ногах. «Мои именины, — пишет она 16 ноября дочери, — я хочу провести на море… 1 числа я хочу быть в Мирамаре, чтобы там встретиться с Пока[439], чему заранее рада. Погода должна стать более теплой. И я очень довольна этим, так как в холод всегда плохо себя чувствую. Позавчера 2 часа я шла пешком от леса Ольвальдер до виллы «Каподистрина» на морском берегу. Она, как заколдованный замок феи, находится в чрезвычайно запущенном местечке, среди старых апельсиновых, мандариновых и лимонных деревьев, к которым никогда не прикасалась рука садовника. Все здесь обветшало.

Прекраснее всего камелии. Такое великолепие вряд ли можно найти даже на Мадейре[440]… Я уже успела повидать здесь столько прекрасного, что с уверенностью могу сказать — нет на свете ничего прекраснее Шериа (название острова Корфу по Гомеру). А в ночное время, при свете звезд, все кажется еще более великолепным. Вчера вечером, глядя на этот изумительный сверкающий мир ночного неба, я поняла, что человеческое сердце не в силах постигнуть это вечное величие»[441].

С тяжелым сердцем Елизавета покидает полюбившийся ее сердцу остров, радуясь лишь скорой встрече со своим супругом, отправившимся к ней навстречу с Мирамара. Елизавета рассказывает ему о своем намерении построить на Корфу виллу, и Франц Иосиф, никогда прежде не отказывавший ни одному ее желанию, подчиняется воле своей супруги. Но он делает это вовсе не охотно, так как постройка виллы в другой стране означает, что императрица желает жить вдали от родины, а это никак не может радовать императора.

Елизавета приглашает к себе Варсберга и дает ему поручение найти человека, обладающего талантами архитектора и садовника, способного руководить постройкой виллы на Корфу. Консул, ко всему относящийся скептически, даже рад этому. «Императрица так обворожительно любезна, — отмечает он в своем дневнике[442], — что я не могу противостоять этой женщине. Собственно говоря, это задание даже приятно для меня, так как оно является творческим». Но Варсберг замечает некую сдержанность Франца Иосифа. «Эта благосклонность императрицы, — думает он однажды, — в некоторой степени мешает моим делам в Вене». И действительно, общество находит, что императрица полностью поглощена «манией Греции». Это приводит к тому, что она забывает о своей семье, о супруге, о должности императрицы, да, собственно говоря, и о родине. Варсберг пока не представляет себе, каким образом он сможет выполнить задание. Состояние его здоровья оставляет желать лучшего, он тяжело болен и вовсе не стремится брать на себя такие обязательства. Ах, если бы он мог как-нибудь избежать этого! Но одно непреложно — заботы о будущем строительстве становятся его обязанностью…

2 декабря исполняется сорок лет с того момента, как Франц Иосиф взошел на трон. Он едет на Мирамар не только с целью повидать супругу, но и для того, чтобы отменить своим приказом принесение присяги в этот день. В долгом, доверительном разговоре император и императрица открывают друг другу свои сердца.

Валерия также с ними, ее будущая судьба больше, чем что-либо другое, волнует императрицу. «Я советую тебе, Валерия, — говорит она однажды, — хотя бы один раз полностью довериться папе. Со своей стороны я, безусловно, дам мое согласие на помолвку, хотя в этом случае я останусь совсем одна и все будет иначе, чем сейчас. Рождественский вечер был бы для этого лучшим моментом». В комнату входит Франц Иосиф. «Ты уже оплакиваешь, — говорит он дочери с необычным юмором, — тот ужасный факт, что мама решила выжечь на плече голубой якорь?» — «Ах, нет, — говорит Елизавета, — слезы надо лить по поводу другой неожиданности». — «Какой же?» — «Валерия хотела сказать Францу Сальватору, что он ее избранник». — «Что это означает?», — спрашивает Франц Иосиф в своей лаконичной манере. Валерия, немного помедлив, отвечает: «Я хотела бы с ним обвенчаться». Елизавета улыбается, император только кивает, как будто все уже давно решено, и сухо отвечает: «Теперь свадьба состоится непременно». В Елизавете кипит возмущение, ведь ее супруг, по ее мнению, принял это известие абсолютно бесстрастно. Он же идет к окну и выглядывает в него, скрывая умиление.

Несколькими днями позже императорская чета возвращается в Шенбрунн. Елизавета все еще полна впечатлениями о красотах ее любимой, великолепной Греции и, повторяясь, говорит дочери, что видит Грецию своей второй родиной. Она привезла с собой с острова Корфу грека, адвоката доктора Фермоянниса, с которым ежедневно гуляет в Шенбруннском парке и самым усердным образом учит греческий язык, что очень смешит Франца Иосифа и совершенно счастливую с мгновения получения согласия на помолвку Валерию, особенно потому, что грек выглядит очень комично и вовсе не похож на придворного.

Валерия не решается рассказать свою тайну Рудольфу. Кронпринц удивительно изменился, стих, стал молчалив и робок. Ландграфиня Фюрстенберг, не видевшая кронпринца долгое время, едва его узнает. Елизавета приглашает его с супругой 16-го числа к столу, «чтобы поведать им одну тайну». Сначала Рудольф производит впечатление взволнованного, немного испуганного и замкнутого человека. Валерия решается, как говорят, «впервые в жизни», броситься ему на шею и все рассказать. Это несколько подавленное страхом и робостью повествование о любви растрогало Рудольфа, он обнимает и целует сестру со всей сердечностью брата. «Пожалуйста, — говорит Елизавета, — будь добрым по отношению к Валерии и ее супругу, если они когда-нибудь окажутся зависимыми от тебя». — «Обещаю тебе это, — говорит Рудольф просто и тепло. Елизавета спешит к сыну и крестит его лоб: «Господь благословит тебя за эти слова, и ты будешь счастлив. Ты ведь мой сын, и я тебя так люблю». Рудольф пылко целует ее и крепко жмет ее руку. Валерия бросается к матери и брату, заключает обоих в объятия, у нее непроизвольно вырывается: «Вот так должно быть всегда». Этот вечер делает Елизавету счастливой. Она чувствует себя полностью успокоенной. «Да», — говорит она дочери, — я хочу доверить тебя любви Франца, он, разбойник, отнимает тебя, единственное счастье всей моей замужней жизни»[443].

Тем временем наступает Рождество и день рождения Елизаветы. Прибывают Рудольф с супругой, и кронпринц вручает матери сюрприз — перевязанное ленточкой письмо Гейне[444]. За всем этим, не говоря ни слова, с иронической улыбкой наблюдает Франц Иосиф. После этого кронпринц с женой идут к рождественской елке, а Франц Иосиф зовет эрцгерцога Франца Сальватора. Все движется к формальной помолвке. С нежностью сестры Елизавета обнимает юного жениха: «Я очень люблю тебя. Сделай мою Валерию счастливой!» Юная невеста бросается матери на шею: «Прости меня за все дурное, что я когда-либо сделала». — «Ах, я хотела бы, чтобы поступков, за которые просят прощения, было больше. Тогда мне не так тяжело далось бы расставание с тобой».

На этот вечер императрица снимает траур по отцу и выглядит в своем светлом платье молодой и прекрасной. Франц Иосиф говорит будущему зятю слова любви, счастливыми глазами смотрит на обоих и, наконец, скрывая слезы, про себя замечает: «Валерия выглядит такой веселой». Тут с пожеланиями счастья к столу подходит пожилая воспитательница — графиня Корине. С лукавством в голосе Елизавета печально приветствует ее: «Мы обе теперь в отставке».

День проходит задушевно и сердечно. Франц Иосиф от души рад этому. Елизавета с будущими супругами 26 декабря едет в Мюнхен, чтобы представить их своей матери, которую она не видела со дня смерти отца. Под Новый год она получает сердечное письмо Франца Иосифа. «Желаю счастья всем и прежде всего тебе, мой ангел. Пусть все твои желания исполнятся, но не стесняй меня слишком в их осуществлении, я прошу тебя, подари мне любовь, снисхождение и доброту. Моя большая благодарность тебе за неостывшую искренность чувства по прошествии стольких годов, что это делает меня бесконечно счастливым. Вчера я получил от подруги (приятельницы) телеграмму, которую и прилагаю».

Франц Иосиф прибавил к письму последние слова, не желая иметь каких-либо тайн от супруги. Она должна все знать. Все кажется возможным и осуществимым. Может быть, как надеется император Франц Иосиф, страсть его супруги к путешествиям и восхищение Грецией когда-нибудь стихнут, как и многие предыдущие пристрастия. Тогда Елизавета вернулась бы к родине, к семье и империи.

Глава XIII

СМЕРТЬ КРОНПРИНЦА

1888–1890

Елизавета провела Новый год на родине, у своей матери. По пути домой она пишет ей из Мюнхена: «Итак, мы и, прежде всего, я, уезжаем с тяжелым сердцем, ведь Валерия влюблена, а следовательно, безрассудна. Я наслаждалась прекрасным, тихим временем, проведенным с тобой, дорогая Mimi, а сегодня у меня в душе вновь нет покоя».

В Вене императрице приходится принимать запоздалые пожелания счастья к Новому Году. Ее посещает мать Франца Сальватора. Елизавета очень любезна, она предлагает гостье перейти на ты, и в конце беседы произносит: «Я лишь хочу сказать тебе, что для тещи всегда лучше, если она не вмешивается в дела юной супружеской пары. Я стараюсь не докучать им, если могу, своим присутствием». Вспоминая собственную молодость, Елизавета хочет быть по возможности более любимой своим будущим зятем, она делится этим с матерью, которая отвечает в присущей ей манере: «Конечно, надо быть матерью, а не тещей».

Взаимное согласие — это самое важное, и императорской чете будущее видится в розовом свете. На самом же деле ничего не подозревающим супругам предстоит перенести тяжелейший удар. Кронпринц не таков, каким его в последнее время привыкли видеть родители. У императрицы не было возможности близкого общения с ним. Она, в особенности за два последних года, слишком редко появлялась в Вене, а в то время, когда находилась на родине, почти все свое время уделяла прогулкам с дочерью, император же как всегда был перегружен государственными заботами, ведь при дворе нет искренности в отношениях между людьми и так мало настоящих друзей, которым можно доверять.

Кронпринц тщательно скрывает свою частную жизнь даже от своего ближайшего окружения, и немногие, имеющие об этом некоторые сведения, или не хотят губить будущего императора, или видят собственную выгоду в сокрытии реальности. О тайнах, скрываемых Рудольфом, знают только люди, находящиеся на службе, предусматривающей отношения непосредственно между ними и кронпринцем, такие, как его камердинер Лошек, кучер его экипажа Братфиш, а также адъютант, управляющий и другие люди из придворного окружения.[445]

Одаренный, элегантный, остроумный и всегда будто бы в превосходном настроении, кронпринц в действительности за два последних года стал своей тенью. Со времени болезни, перенесенной в 1886 году, его состояние не улучшалось, болезнь пожирала его, но внешне почти не была заметной. Она вселяла в его душу страх, заставляя принимать без меры успокаивающие средства. Он и пил сверх меры, желая прожить немногие, как он чувствовал, отпущенные ему годы по возможности бурно и полно, алчно и без предела наслаждаясь всеми благами жизни. Кронпринц связывался с женщинами сомнительного круга, с компаниями, роняющими его достоинство, часто с упреком спрашивая себя, почему все, совершенное им в бессознательном и неукротимом порыве, затрагивает его честь офицера и наследника престола. В определенном смысле причиной этого был его благородный и рыцарский характер. Мелькающий круговорот жизни в последние два года приводит его к нервному кризису, который он расценивает не иначе как болезнь. Иногда его охватывает отвращение к такому образу жизни, и он приходит к мысли, что эту вину можно искупить только смертью. Храня личные тайны от своих добрых и во всех отношениях безукоризненных родителей, он, конечно, не имеет возможности сорить большими деньгами и поэтому разыскивает услужливого банкира, ссужающего ему значительную сумму. Предоставленный кронпринцу кредит имел бы смысл, например, для концессионного строительства дороги на Восток или чего-либо еще в том же духе. Оковы долга, так же как и многие другие, несказанно тяготят Рудольфа.

Когда у кронпринца возникает мысль о смерти, перед ним встает вопрос, на который он не знает ответа: «А что же потом?» Что находится по ту сторону границы, отделяющей жизнь от небытия? Его охватывает страх и чувство, что он не осмелится на этот шаг в одиночку, ему необходим кто-то, кто поможет перейти в потусторонний мир, ободрит его в последний момент, придаст ему сил. Рудольф обращается к жене, предлагая умереть вместе. Но она не желает этого слышать и спешит к начальнику полиции, чтобы поведать об этом и заручиться его поддержкой в столь сложной ситуации. Но это не дает конкретного результата, если не считать объяснительного письма[446]. Чудом удается избежать огласки. Рудольф вынужден искать себе другую спутницу для перехода в мир иной.

Тут в его жизни возникает дочь барона Вечера, уже пытавшаяся однажды очаровать кронпринца. Она превратилась в привлекательную, склонную к романтике семнадцатилетнюю девушку, домашнюю затворницу, увлекшуюся кронпринцем еще задолго до их личного знакомства. Разве это не чудо, что в уме столь юной девушки образ идеального мужчины олицетворял именно кронпринц Рудольф, что в ее сердце воспламенилась страсть к нему в тот момент, когда она в первый раз подала ему руку и познакомилась с ним. Рудольф, особенно если учитывать состояние его души, был очарован этой юной нимфой, в глазах которой пылала любовь. Дело дошло до любовной связи между молодыми людьми. Рудольфа беспокоит лишь то, каким образом скрыть визиты юной девушки от графини Лариш-Валлерзее, племянницы императрицы, служащей при дворе. Ведь графиня может донести, надеясь на благодарность императрицы, как это уже случалось. Но никакой слежки за ними нет, хотя ее роль в этих событиях — более чем двусмысленна[447].

Юная, влюбленная девушка, вовсе не похожая на его первую жену, приняла предложение кронпринца умереть вместе с ним. Она отдалась ему и с тех пор со всех сторон слышала лишь осуждения. Экзальтированность ее любви, сознание того, что ее любимый — наследник престола, уже связанный семейными узами, страх последствий приводит ее к состоянию, доселе ей не известному. В тот момент, когда Рудольф предлагает ей умереть вместе с ним, он, вероятно, столь настойчив, что она не может ему отказать. Она действительно любит его и решается своей жизнью заплатить за любовь. Происходит то, что должно было произойти.

На 29 января 1889 года Францем Иосифом и Елизаветой назначается семейный обед. Рудольф извиняется и, сославшись на недомогание, не приходит. А дома все уже готово к отъезду. 31 числа Елизавета намерена уехать с супругом в Офен.

30-го числа в Майерлинге[448] все готовы отправиться на охоту. Но входит камердинер кронпринца Лошек и сообщает, что пытался разбудить кронпринца, безрезультатно стучал в дверь, но не получил никакого ответа. Граф Гойос со слугой повторяют действия камердинера, но и им никто не отзывается. Они пытаются налечь на дверь плечами — она не поддается. Наконец, Лошек топором выбивает створку двери и в сумерках комнаты (ставни на окнах закрыты) им представляется ужасающее зрелище. Кронпринц, склонившись, сидит на краю кровати, изо рта течет струйка крови. Перед ним, на ночном столике — стакан и зеркало. Не приближаясь к кровати, камердинер заключает, что кронпринц принял из стакана яд, а кровотечение мог вызвать стрихнин. Рядом на кровати лежит труп молодой девушки. Это баронесса Мария Вечера. Мертвенно бледная, холодная как лед, она уже полностью окоченела.

Пораженный этой сценой, Гойос убеждает себя не приближаться, в спешке летит на вокзал, велит подать скорый поезд и едет в Вену. Прибыв, он спешит к генерал-адъютанту графу Паар и просит его осторожно подготовить Франца Иосифа к этой ужасной новости. «Я не вижу возможности уведомить об этом ее величество», — объясняет генерал-адъютант и спешно приказывает пригласить обергофмейстера императрицы, барона Нопча. Последний является немедленно. Ошеломленный, он бежит к Иде Ференци: «Каким образом я должен сказать об этом императрице?»

В это время у Елизаветы урок греческого. Преподаватель зачитывает ей отрывки из поэм Гомера. В дверях появляется побледневшая Ида Ференци[449]и докладывает императрице о том, что с ней желает побеседовать обергофмейстер. Елизавета прощает ей это нарушение порядка: «Пусть подождет и зайдет попозже». Придворная дама с необычайным волнением уверяет Елизавету, что она должна немедленно принять Нопча, и, наконец, вынуждена тихо сказать императрице: «Он принес действительно плохую весть, о его императорском высочестве, кронпринце».

Императрица знаком отпускает грека. В комнату входит Нопча, подталкиваемый Идой Ференци. Обергофмейстер по возможности мягко выполняет свой горький долг. Когда через несколько мгновений Ида входит в комнату, она застает императрицу рыдающей. В это ужасный момент за дверью слышатся быстрые, мягкие шаги. Это Франц Иосиф. «Не входи», — выкрикивает Елизавета. Ида Ференци кидается к двери: «Я очень прошу ваше величество подождать еще одно мгновение». Император стоит за дверью вместе с Нопча, с трудом владеющим собой. Елизавета тем временем насухо вытирает слезы. «На меня можно смотреть? — спрашивает она. — Помоги мне, Господи! Ну, будь, что будет, позволь ему войти». Пружинящей походкой входит Франц Иосиф. Бог знает, как императрица передала супругу эту ужасную весть. Сломленный отец, потупя взор, покидает комнату. «Следуйте за мной, барон Нопча».

Елизавета тем временем спускается в комнату Иды Ференци. В это время обычно приходит Катарина Шратт, в последнее время частенько заглядывающая к императрице. Она всегда сразу же заходит к Иде, доверенному лицу императрицы, чтобы доказать, что в ее визитах нет ничего тайного и двусмысленного. На этот раз актриса пришла к Елизавете с самыми искренними чувствами, считая, что император в этот момент нуждается в утешении больше, чем в чем-либо, но сраженная горем мать едва ли может помочь ему. Императрица сама ведет госпожу Шратт к супругу. Елизавета думает о дочери, желая поговорить с ней, рассказать обо всем, ведь Валерия — единственная, кто может хоть немного смягчить ее отчаяние. Но Валерии нет в комнате. Елизавета просит позвать дочь, и та, еще ничего не подозревающая, весело врывается в комнату матери, но застает ее плачущей. «Рудольф очень, очень болен, — всхлипывая, говорит императрица, — нет больше никакой надежды!» Валерия, обнимая мать, садится на пол у ее ног. «Ты выглядишь очень бледной, это хуже всего…» — «Он умер?» Елизавета испугана. «Почему ты так думаешь? Нет, нет, все указывает на то, что одна девушка дала ему яд».

В коридоре слышатся шаги. «Это отец, — говорит Елизавета, — я прошу тебя, будь спокойна, как я». Франц Иосиф входит в комнату. Жена и дочь бросаются ему на шею, все трое крепко обнимаются. Женщины хотят быть спокойными, чтобы поддержать императора. Но видят, как этот мужественный человек подкошен несчастьем. «Позовите Стефанию», — говорит император. Входит рыдающая кронпринцесса. Елизавета встречает ее по-матерински тепло. Появляется жених Валерии. «В такой момент надо полностью обратить себя к Богу», — говорит он. Но Елизавета возражает: «Великий Господь ужасен, если он уничтожает, подобно шторму». Она произносила те же самые слова, когда Людвиг II был найден мертвым.

Тем временем Ида Ференци возвращается в свою квартиру. Она открывает дверь в прихожую, а там, сидя на стуле, ее ожидает старая баронесса Вечера. Ида Ференци холодно приветствует ее: «Что вам угодно, баронесса? Сейчас я не могу уделить вам время. Прошу вас удалиться».

Но дама повторяет все более настойчиво: «Я должна поговорить с ее величеством императрицей». — «Но, баронесса, это невозможно». — «Я должна, должна. Только она может вернуть мне потерянного мною ребенка». Баронесса еще ничего не знает о случившемся. В поисках дочери она посетила главу департамента полиции и премьер-министра графа Тааффе, которые, зная причастность кронпринца к этому делу, посоветовали ей: «Идите к ее величеству, только она сможет чем-нибудь помочь вам».

Ида Ференци возвращается к Елизавете. «Она уже все знает?», — спрашивает императрица. — «Нет!» — «Бедная женщина! Хорошо, я иду к ней». Ида робко возражает: «Ваше величество, подождите немного, я попрошу Нопча поговорить с ней».

Обергофмейстер выполняет просьбу, но не говорит баронессе о самом главном. Старая дама настаивает на своем. «Ну хорошо, я попрошу императрицу принять вас», — соглашается Нопча. С появлением Елизаветы обергофмейстер оставляет дам одних. Ида Ференци остается за открытой дверью в соседнюю комнату, откуда она все видит, кое-что слышит, готовая явиться по первому зову императрицы.

Во всем своем величии Елизавета предстает перед взволнованной женщиной, горящей тщетным желанием помочь своему ребенку, уже ушедшему в иной мир вместе с кронпринцем. Голосом, полным нежности, императрица говорит: «Баронесса, будьте мужественны, ваша дочь мертва!» Баронесса громко восклицает: «Мой ребенок, мой чудный, прекрасный ребенок!» — «Вы знаете, — громко добавляет Елизавета, — что мой сын тоже мертв?» Пошатнувшись, баронесса падает в ноги императрице и обнимает ее колени. «Мое несчастное дитя, что она наделала? Что она наделала?!»

Несчастная мать, также как и императрица, полагает, что ее дочь сначала отравила кронпринца, а потом и себя. После безмолвной паузы Елизавета покидает баронессу со словами: «Но помните, Рудольф умер от сердечного приступа!»

Тем временем Майерлинг посещает комиссия во главе с лейб-медиком Хофратом фон Видерхофе-ром. Он, после Гойоса и камердинера Лошека, входит в комнату и первым делом открывает закрытые до сего момента ставни, видит лежащую на кровати, мертвенно бледную девушку сказочной красоты с разметавшимися по плечам волосами, держащую в руках розу. Кронпринц полулежит рядом. На полу — револьвер, выпавший из его окоченевших рук. Он стал заметен только сейчас, при свете дня. В стакане на ночном столике нет яда, там только коньяк. Врач укладывает уже остывшее тело кронпринца на кровать, его череп прострелен, пуля, войдя в один висок, вышла из другого, такая же рана и у девушки. Обе пули находят в комнате.

Франц Иосиф, проведя ночь со среды на четверг в страшном волнении, ожидает результатов работы комиссии. Он, как и Елизавета, еще не знает, как умер кронпринц. Людям скажут, что это был сердечный приступ. Тысячи соболезнующих жителей Вены стоят на городской площади. Мужественно, уповая на волю Бога, император ожидает подробностей смерти сына.

В бессонной ночи императрица и Валерия слышат глухую барабанную дробь сменяющегося караула, когда траурная процессия в два часа ночи входит в Бургхоф. На следующий день Франц Иосиф просит позвать Видерхофера. Император еще полагает, что его сына отравила эта девушка. Он ожидает врача, чтобы узнать детали случившегося.

«Расскажите все до мельчайших подробностей». Видерхофер, не знающий о заблуждениях императора, начинает свой доклад со слов утешения: «Ваше величество, я должен заверить Вас в том, что кронпринц умер без страданий. Пуля прошла навылет, и смерть была мгновенной». Франц Иосиф с изумлением спрашивает: «О какой пуле идет речь?» — «Ваше величество, речь идет о пуле, найденной нами. О пуле револьвера, из которого застрелился ваш сын». — «Он… Он застрелился? Это неправда. Она его отравила. Рудольф не застрелился. Вы должны доказать свои слова». Потрясенный Видерхофер докладывает, что тщательный осмотр девушки подтвердил факт выстрела Рудольфа, установившего, для большей уверенности, зеркало на ночном столике, чтобы исключить всякие сомнения двоякого толкования собственной смерти. Франц Иосиф, в одно мгновение сломленный нечеловеческой болью, плачет навзрыд. Придя в себя, он спрашивает: «Не оставил ли Рудольф какого-либо прощального письма?» — «Множество писем, но среди них нет ни одного для Вас, ваше величество».

В Майерлинге на столе лежит неотправленная телеграмма Рудольфа настоятелю монастыря цистерцианцев в Хайлигенкройце[450], в ней выражена просьба кронпринца немедленно приехать, чтобы прочесть поминальную молитву над его телом. Кроме того, имеется множество посланий, написанных еще в Вене. Среди них — письмо к супруге Стефании и к сестре — эрцгерцогине Валерии. Только письмо к матери было написано в Майерлинге. В нем выражено стремление Рудольфа в свои последние часы обратиться к сердцу Елизаветы. По мнению Франца Иосифа, все письма являются вариациями одной темы: Рудольф должен умереть, так как его честь запятнана. Все письма коротки и сухи, лишь в письмах к матери и сестре выказываются истинные чувства.

Рудольф без обиняков сообщает сестре: «Я умираю неохотно», — и советует ей после смерти императора эмигрировать, указывая на непредсказуемость событий в Австро-Венгрии. Письмо к Елизавете состоит из слов любви и благодарности к ней и отцу, которому он написать не осмелился. «Я очень хорошо знаю, что недостоин быть его сыном». Далее Рудольф говорит о дальнейшей жизни его души, приравнивая того, кто примет смерть вместе с ним, к невинному, каящемуся ангелу. Он просит императрицу похоронить девушку под Святым Крестом. Без юной баронессы он не осмелился бы покинуть этот мир, не сделал бы этого и без ее согласия. Тем не менее, в письме кронпринц не объясняет конкретной и ясной причины смерти. Она кроется в губительных изменениях его души, происшедших в последние два года.

В спальне кронпринца укладывают на кровать. После беседы с Видерхофером император приходит в рабочий кабинет покойного, где находятся только адъютант кронпринца барон Артур фон Гизл и священник. — «Где кронпринц?», — спрашивает Франц Иосиф. «Там, где он одинок, ваше величество». — «Он очень обезображен?» — «Нет, ваше величество». — «Пожалуйста, накройте его. Императрица хочет видеть сына».

Император удаляется. Адъютант покрывает кронпринца до шеи белым фланелевым покрывалом поверх скрещенных рук. Это дало повод к возникновению нелепого слуха об израненных руках Рудольфа. Но руки кронпринца совершенно целы. Гизл сам надевал ему белые перчатки. Около семи утра император в парадном мундире входит в приют смерти. Нервно трогая усы, он в течение четверти часа молча плачет над телом сына. К полудню появляются императрица Елизавета, Валерия и эрцгерцог Франц Сальватор. У смертного ложа читает молитву священник. Окна комнаты завешены, а у кровати справа и слева от распятия пылают свечи. Здесь лежит единственный сын Елизаветы, укрытый по грудь белым саваном, вокруг разложены цветы. Повязка на голове не портит его, щеки и уши кронпринца розовы, как у ребенка, и беспокойное горькое выражение лица, столь свойственное ему при жизни, смягчено улыбкой. Кажется, что он спит и счастлив. Рыдая, императрица падает у кровати на колени. Пока нет Франца Иосифа, у нее, приложившей в последние двадцать четыре часа нечеловеческие усилия, чтобы владеть собой и помочь в этом супругу, есть для слабости одно мгновение. В эти часы проявляется все величие, благородство и доброта ее натуры, ее жертвенная готовность. Она предельно собранна и, подобно Францу Иосифу, на траурном обеде не показывает, насколько тяжело на нее подействовало происходящее. К обеду появляются Стефания с ребенком, маленькой Эрчи, при взгляде на которую император и императрица не могут сдержать слез.

Францу Иосифу поистине тяжело сделать достоянием гласности самоубийство кронпринца, но нажим министров заставляет его опубликовать правду, так как никто уже не верит в естественную смерть Рудольфа. В «Венской газете» от 2 февраля помещается заключение врачебной комиссии, в котором среди всего остального сказано, что исследование мозга покойного указывает на его патологические изменения, напрямую связанные с неустойчивой психикой кронпринца и позволяющие объяснить причину смерти его болезненной неуравновешенностью.

Это объяснение, служащее утешением Францу Иосифу, действует на императрицу совершенно противоположным образом. По мнению Елизаветы, на сознании Рудольфа столь ужасно сказалась ее непреходящая боязнь за судьбу рода. Она вскрикивает в отчаянии: «Зачем Франц Иосиф однажды вошел в дом моего отца, зачем я увидела его, и почему должна была с ним познакомиться?»

Госпожа Шратт от ужасного известия долго не может прийти в себя. Но ее профессия не позволяет бездействовать даже в эти страшные дни. Каждый день у нее репетиции. Отказываясь постичь происшедшее, вечером 31 января она настойчиво расспрашивает Иду Ференци о самочувствии Елизаветы и Франца Иосифа. Днем позже актриса предстает перед императором и императрицей, пытаясь, насколько возможно, утешить их:

«Ваше величество, вокруг вас три ангела — императрица и их высочества Валерия и Гизела. Они заботятся о вас, любят вас и утешат вас». — «Да, вы правы», — отвечает Франц Иосиф, взяв руку Елизаветы в свою. Императрица дарит ему долгий и печальный взгляд. «Если бы можно было вернуть прошлое, я хотела бы, чтобы Рудольф родился девочкой, а не наследником престола. Да, его воспитание резко отличалось от воспитания обычных детей.

Узнав о случившемся, граф Андраши, питая самые добрые чувства, отправляется в Вену. Он не одобряет нынешней политики императора и едет в Вену не так охотно, как раньше, но для императрицы разговор со старым другом является отрадой. Дабы не расстраивать Франца Иосифа, Елизавета встречается с графом у Иды Ференци и делится с ним своими мыслями о последствиях ужасных событий в Венгрии.

Тем временем из Брюсселя прибывает королевская чета Бельгии. Это очень тяготит Елизавету — между ними никогда не было истинного взаимопонимания. Она охотнее осталась бы в узком кругу своей семьи и принцессы Гизелы, прибывшей из Мюнхена. Елизавета со старшей дочерью входят в комнату кронпринца, мать в последний раз целует холодные губы сына.

Вечером 3 февраля императрица неожиданно входит в комнату Валерии. «Это невероятно, просто невозможно, что умерший Рудольф лежит там, наверху. Я должна посмотреть и убедиться, правда ли это».

Валерия с трудом удерживает ее. Самообладание матери на исходе, она чувствует дикие душевные боли. Нервы императора более крепки. Работа помогает ему приглушить боль. «Император, — докладывает прусский военный атташе в Вене, — за последние тяжелые дни не выслушал ни одного доклада и рапорта, не подписал ни одного документа, но несколькими днями позже он возвратился к выполнению своих обычных обязанностей, а с 30 января работает в том же ритме как и прежде. Такую силу духа в монархе подозревали лишь немногие. Даже в это трудное время, как впрочем и никогда ранее, Франц Иосиф не изменяет своих взглядов на будущее Австрии, на свою роль императора, остается верен своей любви к своей армии и к своему народу»[451].

Не пустыми фразами стало обращение императора с речью, в которой подчеркивалось самообладание императрицы в связи с постигшим ее несчастьем, к траурной депутации Государственного Совета: «Я не могу выразить словами всю признательность моей горячо любимой супруге, поддерживавшей меня в эти нелегкие дни. Нет конца моей благодарности небу, давшему мне такую спутницу жизни. Я продолжу. Степень ее преданности неизмеримо выше моего безграничного уважения».

Глядя на супругу, император опасается ее нервного срыва и просит Елизавету не присутствовать на похоронах. Чтобы не видеть проходящего по двору траурного шествия, 5 февраля около четырех часов Елизавета и Валерия идут в часовню Святого Иосифа и молятся там на протяжении всей печальной церемонии. Франц Иосиф и Гизела возвращаются лишь к пяти часам вечера. «Я, кажется, хорошо держался. Мои нервы не выдержали лишь у склепа. Но еще ни одни похороны не проходили так, как сегодня», — голос императора дрожит.

На следующий день в пять часов утра пройдет заупокойная служба. Дворцовая часовня до отказа заполнена людьми. В центре большой катафалк с плитой для орденов и перчаток. Повсюду кресты с именем Рудольфа на гербах. Торжественная музыка. Ужасное и тревожащее душу впечатление. Смертельную бледность присутствующей на церемонии Елизаветы скрывает густая черная вуаль. Императрицу терзает одна мысль: как и почему это случилось. Ни император, ни она не находят причины, из-за которой Рудольф наложил на себя руки. Никто не может с ясностью объяснить происшедшее, горечь и безмерная печаль переполняют душу Елизаветы. Вернувшись с церемонии и войдя в ванную комнату, она говорит Валерии: «Теперь все люди, в первые часы правления сказавшие обо мне столько злого, успокоятся, так как я уйду, не оставив ни одного следа в истории Австрии».

С тревогой Валерия наблюдает за таким ходом мыслей матери. Как бы отвечая на сделанное Францем Иосифом замечание: «Под тяжестью несчастья становишься набожным», — Елизавета говорит Валерии, — «Я чувствую себя ожесточенной и едва ли смогу молиться». Но уже на следующий день, во время реквиема в дворцовой часовне, когда исполняется Libera, императрица разражается слезами и по-венгерски произносит: «Ах, не хватит никаких слов, чтобы выразить всю мою любовь и преклонение перед великим Господом». Валерия благодарит Бога за то, что слышит слова, развеявшие ее опасения. Ведь она боялась, что мать потеряет свою веру. Императрица постоянно думает о возможности общения с душой покойного сына. Это было бы реальным только в мире духов, если бы таковой существовал.

Вечером 9 февраля под предлогом отхода ко сну Елизавета просит Валерию, Иду Ференци и прислугу оставить ее в одиночестве. Около девяти часов она поднимается с кровати, переодевается, покидает замок через запасную дверь и, пряча лицо под вуалью, никем не узнанная, нанимает первый приличный фиакр, появившийся на дороге. Императрица просит, как можно скорее отвезти ее к монастырю капуцинов, находящемуся в районе Нового рынка, где похоронен кронпринц. Холодный склеп, в котором, как товары в магазине, рядами лежат гробы с телами Габсбургов, неприятен Елизавете, не имеющей ни малейшего желания когда-нибудь быть здесь похороненной. Но на этот раз ее внутренний голос вселяет ей надежду на встречу с душой сына, способной рассказать об истинной причине смерти и его желании быть похороненным там, где он теперь покоится. Одетая в глубокий траур дама стучит в ворота монастыря. Когда двери открываются, она просит провести ее к настоятелю, отцу Гордиану. Там она поднимает вуаль, приветствует его и просто говорит: «Я — императрица, будьте добры, проводите меня к моему сыну». Склеп с телом Рудольфа тотчас освещают светом факелов, настоятель сопровождает Елизавету. До первой железной двери она этому не противится, но любезно отказывается от дальнейшего сопровождения. В ответ на возражения настоятеля она резко замечает: «Я хочу побыть наедине с моим сыном», и тихо спускается по лестнице в мрачное, освещенное тусклым светом факелов, помещение. Елизавета идет прямо к гробу Рудольфа. Легкое дуновение ветра колышет листья завядших венков. Под ногами шуршат у павшие цветы, напоминая звук тихих шагов. Императрица в страхе оглядывается, но ничего не обнаруживает. Она дважды громко повторяет имя сына. Призрачный звук голоса разносится по помещению, но никто не появляется, никто не отвечает ей. Счастье Елизаветы было бы безмерно, если бы с какой-нибудь стороны послышался ответ, если бы она могла помочь пленнику царства мертвых восстать из гроба, если бы тот появился и рассказал о своих желаниях.

Разочарованная, возвращается императрица в замок, но ночное посещение монастыря успокаивает и утешает ее. На следующий день, сознаваясь дочери в содеянном, она говорит, что сошествие духов на землю возможно лишь с Божьего позволения. Но Гизела и Валерия отмечают про себя, что при появлении духа кронпринца страх не дал бы им возможности ни ответить, ни помочь ему.

Когда Франц Иосиф узнает о посещении Елизаветой склепа в монастыре капуцинов, он немедленно принимает решение избавить ее от траурного окружения Вены. 10 февраля объявляется об отъезде императорской четы в Венгрию, а 11-го в полдень специальный поезд прибывает в Будапешт. Встречающие обнажают головы, дело не обходится без общепринятых возгласов. Огромная толпа людей располагается по краям дороги, ведущей к Кенигсбургу.

Внимание Франца Иосифа занято торговыми делами правительства, а над Елизаветой, ведущей однообразную тихую жизнь, начинают одерживать верх отчаяние и печаль. Хотя она снова днями напролет занята изучением греческого языка, с каждым прожитым днем бремя пережитого горя все больше давит на нее. Даже спустя две недели после страшного несчастья она чувствует себя оглушенной, словно получила удар по голове. Иногда императрица в гневе говорит Валерии: «Я не могу постоянно твердить твоему отцу о мелочных делах, имея такую тяжесть на сердце. В юности у меня было предчувствие, и теперь оно становится убеждением, что Великий Иисус приведет меня в глухую безлюдную местность, где я отшельницей проживу последние годы жизни, посвятив себя Богу, склоняясь пред его величием. Мне ясно — Бог ведет меня к этому, хочу я или нет».

Слова Рудольфа в последнем письме к Валерии производят особенное впечатление на Елизавету. Она придерживается такого же мнения: Австро-Венгрия не сохранит своей целостности. Страна распадется, говорит она, если император силой характера и исключительным самопожертвованием не сумеет объединить хрупкую империю таким образом, чтобы исключить возможность ее развала в будущем.

«Я прекрасно отдаю себе отчет в том, — пишет в своем дневнике Валерия, — что отец и мать — две противоположности. Иногда я спрашиваю себя, кто из них выше в этом горе. Меня очень беспокоит мать. Она готова на все возможное и невозможное ради «Малыша». Когда волнения сменяются однообразием повседневной жизни, отец, по крайней мере внешне, в быту и работе остается прежним, а матери жизнь кажется гнетущей и безутешной. Она опасается, что ее постоянно растущая боль будет супругу в тягость и приведет к недоразумениям в их совместной жизни». С испугом Валерия замечает, что эта мысль становится у матери идеей фикс, от которой та не может отделаться, и вынуждена выслушивать следующее: «Если бы Господь призвал меня к себе, то отец был бы свободен и твоему семейному счастью не мешала мысль о том, какую безрадостную жизнь я буду вынуждена вести без тебя».

Иногда императрица разражается плачем, переходящим в хохот, повествуя о сумасшедшем доме, в котором она уже однажды побывала, и тому подобных вещах. Валерия умоляет мать сделать для своего здоровья хоть что-нибудь. Елизавета отвечает: «Для чего?» Непроходящая душевная боль приводит ее к полнейшей апатии. Ее увлечение Гейне, Грецией и всем остальным полностью исчезает. Комитет по установке памятника Гейне на родине поэта в Дюссельдорфе, существовавший благодаря ее стараниям, получает на свой запрос уведомление об отказе императрицы в содействии. На проектные работы ею уже истрачено 12 950 марок, но модель памятника предоставлена сама себе. Много позже она вновь возвращается к забытой идее, но уже исключительно ради собственной персоны.

Елизавета поглощена поиском причин семейной катастрофы. Письма Рудольфа, как и его письмо к матери, составлены в общих выражениях и дают необъятный простор для предположений любого рода. Не все ясно и императорской чете. Франц Иосиф склоняется к мнению, что виной всему несчастная любовь к баронессе Вечера. Видерхофер присоединяется к этому мнению, полагая, что кронпринц умер от душевного расстройства, как мог умереть от любой другой болезни. Эта мысль кажется ему верной, хотя он старается поменьше говорить об этом при Елизавете. Валерия по-прежнему считает, что любовная драма не могла быть единственной причиной смерти брата. Императрица не знает, чью точку зрения следует принять. В любом случае, вопрос остается неясным не только для монаршей семьи, но и для всего света.

Франц Иосиф следит за все возрастающим мрачным настроением своей супруги. Он идет к Валерии: «Я знаю, что мать вновь начинают мучить боли в ногах. Передай ей, пусть она, как каждый год, в марте съездит на воды для лечения». Валерия делает, что ей приказано. Но Елизавета возражает: «Нет, я не желаю ничего слышать об этом. В такой момент я не могу оставить отца одного во всем свете. К тому же госпожа Шратт в отъезде, у нее отпуск, и императора некому будет развлекать. Да, я хотела бы поехать, если этого не сделать, я могу от пребывания здесь сойти с ума».

Тем временем в страну приходит весна, фруктовые деревья одеваются в цветущий наряд, великолепные дни несут обитателям живописно расположившегося в Офене королевского замка удивительно прекрасное настроение, и Елизавета не может понять, почему природа вновь обрела свою красу и великолепие, как будто бы ничего не случилось, беззаботно, как всегда. Однажды вечером, когда уже отмирают краски цветущих садов замка, Елизавета говорит Валерии: «Почему случилось так, что Рудольф не может встретить эту весну?!»

Глубокий траур императорского двора вызывает в Елизавете желание забыться. Всем существом она противится постоянному воздействию ничего не значащих, но несущих в себе память утраты событий. Супруги встречают Пасху в Ишле, а в конце апреля Елизавета отправляется в Висбаден. Газеты всего мира горячо обсуждают дикий слух о том, что императрица охвачена сумасшествием. Даже «Берлинский листок» от 21 апреля 1889 года приводит по этому поводу длинную заметку. «Матин» от 12 апреля, потом на следующий день «Гаулоис», и вновь «Матин» от 17 апреля находят душевное и физическое состояние императрицы в высшей степени тревожным. Можно найти заметки о том, что императрица как ребенка качает в руках диванную подушку, спрашивая у свиты, красив ли новый кронпринц. Газетчики предлагают народу истории, не имеющие никаких оснований, где немаловажную роль играет король Баварии, и тому подобное. Другие газеты подхватывают эту сплетню, уже на следующий день об этом пишет вся пресса мира.

Но версию о сумасшествии опровергают, указывая, что императрица ежедневно в сопровождении дочери и свиты гуляет по городу. Опровержения не дают никакого результата, и весь мир верит тому, что прочитывает за завтраком в утренней газете. Для него императрица — сумасшедшая, хотя в действительности она почти не отличается от остальных людей. В это время Ида Ференци чувствует себя обязанной заострять внимание императрицы на появляющихся о ней слухах. Вследствие этого, Елизавета, находясь в Висбадене, а потом и в Вене, при каждом удобном случае старается показаться на людях, чтобы, по возможности, исключить появление сплетен.

Пребывание в Висбадене оказало на императрицу успокаивающее действие. Шаролта Майлат, часто сопровождающая ее во время прогулок, находит, что доброе, так любимое ею выражение лица императрицы постепенно возвращается, Елизавета уже достаточно спокойна, хотя в глазах остается что-то печальное. Благоприятное влияние на императрицу оказывает сопровождающий ее Креппшлер.

С удвоенным усердием Елизавета занимается греческим языком и позволяет Метцгеру массировать свои больные ноги. Но это мало помогает, так как, находясь на курорте, Елизавета, не зная меры, ходит пешком. Планы на будущее, обсуждаемые императрицей с тихим и трезво мыслящим обер-гофмейстером, бароном Нопча, выдают глубокое волнение, царящее в ее душе. Повергшее ее в траур несчастье все больше подстегивает бесконечную тягу к путешествиям.

«Пребывание в Лайнце, — докладывает Нопча Иде Ференци, — продлится, по меньшей мере, до середины июля, потом мы отправимся в Ишль… Доверяю Вам наши планы. В начале сентября мы хотим поехать в Зеебад, в Голландию, где ее величество четырнадцать дней будет находиться на лечении у доктора Метцгера… С 15 сентября и до конца октября мы останемся в Меране. Эрцгерцогиня с женихом также прибудут туда. После Ме-рана предполагается поездка на остров Корфу. Как Вы видите, наша кочевая жизнь продолжается.

Одному Богу известно, куда мы еще поедем. Ее величество, слава Богу, здорова, спокойна и уже довольно бегло говорит по-гречески. Мне кажется, путешествиям посвящены все ее мысли и притязания… Варсберг очень болен… Ее величество обеспокоена ходом строительства на Корфу, но мы не знаем, что заказано Варсбергом для этой цели и что конкретно сделано»[452].

На 22 мая назначено возвращение из Висбадена на родину, в Лайнц. Уже подготовлен императорский поезд, составленный из девяти австрийских и баварских вагонов, четыре из которых — салон императрицы, следующие два вагона отданы прислуге. Последние три заняты багажом. У поворота железнодорожной ветки на Франкфурт, слишком быстро пройденного железнодорожным составом, сходит с рельсов последний багажный вагон. Поезд так резко дергает, что императрица замечает: «Какой ужас!» Снова следует удар, вагоны раскачиваются из стороны в сторону, и в сильном испуге Елизавета восклицает: «Водитель поезда должно быть пьян!» Машинист локомотива действительно не сразу замечает сход вагона с рельсов, и поезд от шпалы к шпале тащит подпрыгивающий последний вагон еще около четырехсот метров, до тех пор, пока не лопается узел сцепления. В это же время сходят с рельсов первые три вагона, и поезд с сильным толчком останавливается. Страшная паника. Выглядывающую в окно Елизавету удар отбрасывает на пол, шок от случившегося столь силен, что она едва находит в себе силы сесть. Из опрокинувшихся вагонов для прислуги слышатся вопли и стоны. «Кто-нибудь ранен?», — спрашивает потрясенная императрица. «Где Франц?!», — кричит, словно душевнобольная, Валерия. Везде царят невообразимый хаос и замешательство.

Возгласы, крики, суета. Мужчины нервничают, женщины рыдают, парикмахерша императрицы бьется в истерике, а сбежавшийся со всех сторон народ дает пустые советы. Вскоре выясняется, что ничего особо страшного не случилось. Первые пять вагонов совершенно целы, а из окна перевернутых вагонов для слуг выбираются придворный кондитер и легко раненный лакей. За ними следуют остальные, совершенно невредимые, лишь бледные от испуга. Через короткое время все будет приведено в порядок. Только опрокинутые вагоны напоминают о несчастье. Елизавета в это время нервно ходит по перрону. Через два часа поездка продолжается. Случившееся еще более ухудшило угнетенное состояние императрицы. «Жизнь, — говорит она дочери, — опасна своей непредсказуемостью. Люди рождаются исключительно для несчастий. Я никогда не смогу быть спокойной, если буду знать, что ты в дороге».

На вокзале в Оберхетцендорфе в ожидании супруги и дочери стоит император Франц Иосиф. Когда ему сообщают о случившемся, он произносит: «Все могло быть гораздо хуже, — и, хлопнув ладонями, добавляет, — хорошо, что все закончилось счастливо».

В Лайнце состояние духа императрицы дает небольшой крен. Она вновь погружается в свои бесплодные мечтания, полностью прекратила занятия верховой ездой, а здесь, кроме охоты, больше нет развлечений. Поэтому она вновь поглощена идеями о Боге и Вселенной. Иногда ей хочется отогнать их прочь, но это не удается, и она по-прежнему молится всесильному Господу, его силе и величию, хотя и сомневается в том, что эти молитвы будут услышаны Создателем. «Общеизвестно, — говорит Елизавета, — что человек бессилен в попытке противостоять вселенскому предназначению, основой которого служит неисповедимая Господня воля. В сравнении с ним мы лишь песчинки. Может ли он снизойти до меня?»

Растущая апатия императрицы постепенно погребает под собой всякую возможность поисков счастья души. «Я слишком стара и слишком устала, чтобы бороться, — говорит пятидесятидвухлетняя Елизавета. — Мои крылья сгорели, и я хочу лишь покоя».

28 мая приходит весть о том, что генерал-консул Варсберг, «последний грек», слывший в Вене мудрецом, умер в Венеции в возрасте пятидесяти трех лет. Это производит неизгладимое впечатление на императрицу, так как она глубоко ценила и высоко ставила этого блестящего знатока Греции, в доказательство чего ею был сделан заказ на строительство замка, носящего имя ее любимого героя Ахилла, на острове Корфу. Теперь все должно перейти в руки преемника Варсберга, морского офицера фон Буковиц. Если в нем удастся найти такого же умелого интенданта, руководителя строительства и высокообразованного проводника по миру древнегреческих духовных ценностей, разделяющего восхищение ими императрицы, как и покойный Варсберг, ему не будут искать замену.

В это время госпожа Шратт вновь обедает с императором и будущими молодыми супругами. Она, веселая, непосредственная и обаятельная, является в это тяжелое время лучшей отрадой Франца Иосифа. Елизавета искренне к ней привязана и рада, что у супруга есть такая возможность отвлечься от горя. И только Валерия по-прежнему полагает, что мать не должна позволять госпоже Шратт проводить столько времени с императором. После возвращения в Ишль императрица совершает долгие поездки по привычным местам, в Халлыптадт и Госаумюле. В Ианцене Елизавета часто молится перед ликом Божьей матери в часовне, выстроенной для Валерии. В июле она едет на родину в Фельдафинг. Сейчас, в несчастье, императрица вновь испытывает тягу к родне, с которой не виделась более трех лет.

Из Фельдафинга она едет в Гаштайн, с намерением оставаться там до середины августа. За все время мать не решается заговорить с Елизаветой о Рудольфе. На баварских родственников императрицы ее печальное состояние духа производит настолько глубокое впечатление, что при прощании Гизела шепчет на ухо сестре: «Ради Бога, не упускай мать из виду у водопада Гаштайн!» Действительно, эти слова небезосновательны. Елизавету не оставляет мысль о смерти. «Я завидую Рудольфу, — часто говорит она, — но никто не знает наверняка, что следует за смертью. Если бы это было известно, было бы легче».

От барона Нопча приходит весть о том, что здоровье графа Андраши значительно ухудшилось. Он страдает раком мочевого пузыря, не распознанного вовремя, и, несмотря на приглашение известнейших врачей, лечение не дает результатов. Андраши полностью посвятил себя политике, находясь в полной оппозиции к графу Калноки, руководящему внешней торговлей. Через барона Елизавета передает Андраши, что он должен беречь себя и уделять своему здоровью больше внимания. Обер-гофмейстер не полностью разделяет пожелания императрицы[453], считая Андраши виновным во всем. Граф, отвечая, 6 августа передает из Трансильвании письмо, являющее собой восторженные восхваления своей королевы[454]:

«Я не знаю, — значится в нем, — чем я должен ответить на милость ее величества, даже в такой дали думающей обо мне. Выше этого для меня ничего нет. Ты знаешь, что я всегда имел самое высокое мнение о ее душе и сердце, а с тех пор, как я прочел некоторые из ее стихотворений, мое восхищение ею достигло высочайшего уровня. Когда я размышляю о добросердечии и щедрости ее души, делающей честь незаурядному мужчине, то делаю вывод, что второй такой женщины нет на свете. Меня огорчает только одно — ничтожная толика людей знает, какова она на самом деле. Я хочу, чтобы весь мир знал и восхищался ею, так как такая неординарная личность, безусловно, этого заслуживает. Она, возможно, была права, отказавшись от непосредственного участия в политике. Это, далеко не всегда благодарное занятие, при ее огромном уме могло бы стать ее делом. Знаменитая Мария-Терезия, в сравнении с высотой духа и широтой сердца императрицы, могла бы претендовать только на роль домашней хозяйки, и я сожалею лишь о том, что такие таланты не выставлены напоказ, а потому незаметны. Я утешаюсь лишь тем, что являюсь одним из немногих счастливцев, имевших счастье знать эту женщину и восхищаться ею в то время, когда миллионы ее подданных не имели истинного понятия о ней».

Нопча показывает письмо императрице, которая, прочитав его, говорит: «Да, это один из немногих моих друзей на этом свете».

Из Гаштайна Елизавета возвращается в Ишль, где ее время от времени навещает Франц Иосиф. При всей любви, внимании и сочувствии императора, и без того обремененного множеством забот, пугающая безутешность супруги сказывается на его нервах. Короткие ответы и нетерпеливые движения императора с болью воспринимаются Елизаветой. Иногда она сравнивает их отношения и отношение императора к госпоже Шратт. Оставаясь наедине со своей любимицей Валерией, императрица горько плачет: «Зачем же я родилась? Моя жизнь бесполезна, я лишь помеха в их отношениях, моя роль здесь — роль комика». Однажды Елизавета с негодованием говорит дочери: «Наш брак нелеп изначально: пятнадцатилетнего ребенка купили и заставили дать непонятную клятву, которую невозможно нарушить».

Ее жизненные воззрения иногда действительно выглядят пугающе. Однажды, 26 августа, во время прогулки с Валерией она вдруг говорит: «Я люблю великого Господа и молюсь ему без надежды на награду». С этими словами императрица падает на землю: «Только так можно молиться и поклоняться Господу в надежде на исполнение просьбы, зная о предназначенности всего сущего на земле».

На следующий день Елизавета снова обращается с мольбой к Богу и дает обет уйти в обитель Святой Марии, если ее желания будут исполнены. Успокаивающее влияние на императрицу оказывает только удивительная природа Альп. Окружающий ее горный ландшафт Елизавета называет великолепным творением Господа.

Видя состояние императрицы, Франц Иосиф одобряет ее желание путешествовать, надеясь, что Madonna di Campiglio[455] и высокогорные прогулки, а также пребывание в Меране и на Менделе, окажут благотворное действие на супругу. Но это едва ли заботит Елизавету. Она гуляет и ездит верхом. Лейб-медик Видерхофер для спокойствия императора составляет ей компанию. Он не в состоянии поспевать за скорым шагом императрицы, и потому по узким тропам ездит за ней на муле. Однажды, проходя по заболоченным местам, Елизавета прячется в кустах, где, полагая это возможным, снимает, не желая пачкать, нижнюю юбку. Оставшийся в одиночестве, Видерхофер решает повернуть назад. На узкой мокрой тропе мул скользит и лишь благодаря природной ловкости останавливается в последний момент. Лейб-медик никогда не был лихим наездником. Как мешок, упав с мула, он ломает ключицу и получает перелом ребра. Поводов достаточно, чтобы Елизавета сказала: «Над всем, что я делаю, тяготеет злой рок, от этого страдают те, кто находится со мной рядом».

Императрица направляется через Мендель в Меран, в замок Траутмансдорф. Состояние ее ног много лучше, поэтому она достаточно часто совершает длительные прогулки по близлежащим горам с отличным горным проводником Бухенштайнером. Императрица неутомима в поисках чудесных горных ландшафтов. Бухенштайнер поражен невероятной разницей восприятия этих красот Елизаветой и остальными людьми. Она всегда печальна и угнетена. Но если восхитительным утром с высоты чудесных, сотворенных Богом гор, она смотрит на землю, реки, долины, скалы и камни, ее глаза зажигаются. Елизавету часто видят за ученически беспомощным, но усердным рисованием во время ее долгих прогулок.

Однажды она приходит в высокогорный поселок Святой Катерины с прелестной маленькой церквушкой. Никем не узнанная Елизавета и Бухенштайнер направляются к крестьянскому подворью Зульфнеров, неподалеку от церкви. «Бог в помощь, — приветствует хозяев императрица. — Не можете ли вы дать мне молока?» — «Да, конечно», — отвечает крепко сбитая девушка. «Но только оно должно быть совершенно свежим». Девушка, смеясь, идет к хлеву и доит корову на глазах императрицы. Потом она подает ковш с пенящимся молоком Елизавете, которая благодарит ее, вкладывая ей в руку гульден.

«Кто это? — спрашивает девушка немного замешкавшегося Бухенштайнера. — Видать, денежная! Такие деньги за один глоток!» — «Это императрица», — шепчет ей на ухо проводник. «Езус Мария, а я хапнула деньги!»

Тем временем в Вене в Сакра-Коуэр умирает наставница Валерии Мере Майер, ее хоронят в Меране, кладбище и сад которого принадлежат монастырю.

Елизавета с дочерью идут к могиле и кладут на белый мраморный крест цветы. Валерия пользуется случаем, чтобы поговорить об этой благородной женщине, попутно признаваясь в частых доверительных беседах с нею, темой которых была Елизавета.

Императрица получает от Франца Иосифа длинное, полное любви письмо, в котором он рассказывает о малейших подробностях своей жизни, в особенности о деталях, касающихся госпожи Шратт. «Мое настроение утром 4 октября (день именин императора) было мрачным. Но его скрасило получение вашего письма и письма одной подруги, а кроме того, полученная в подарок ваза с четырехлепестковым цветком клевера и редкий солнечный денек, окрасивший леса и покрытые снегом горы в цвета сказочной красоты. Ты права, природа — лучшее утешение».

В конце октября Франц Иосиф приезжает в Меран, чтобы увидеться с Елизаветой. Император не находит улучшения в настроениях своей супруги. Она по-прежнему ищет уединения и практически отвыкла от ежедневного появления к обеду. Франц Иосиф совершенно подавлен, не только трагедией с Рудольфом, но и обострившейся внутриполитической ситуацией, особенно в Венгрии, где проходят демонстрации в защиту опального Кошута. Но супруги ныне связаны лишь общей болью, и понимание этого делает Елизавету еще безутешнее. «Я могу сойти с ума, — говорит она, — если стану задумываться над тем, как долго мне еще предстоит жить!»[456]

В таком настроении Елизавета прощается со своими домашними и едет на Мирамар. Там ее ждет яхта «Мирамар» под командованием графа Кассини, чтобы доставить ее величество на остров Корфу, выполняя высочайшее пожелание осмотреть с правом хозяйки запланированное строительство. Быть может, тамошние красоты смягчат безутешность и безрадостность, тяжким бременем лежащие на ее душе. Но она не хочет оставаться на Корфу длительное время, так как считает, что долгое пребывание на одном месте служит стимулом для усиления ее меланхолии. Маленький грек Фермояннис провожает Елизавету и при прощании плачет как ребенок. Но она больше не в состоянии его выносить. В это время на Корфу появляется новый учитель греческого языка Руссо Руссопулос[457], бледный и неопрятный мужчина. Императрица вполне сносно говорит и понимает по-гречески, но хочет полностью овладеть литературным наследием этого языка. «Не считайте это шуткой, — говорит она своему новому учителю, — я искренне желаю ваших строгих указаний на любую мою ошибку, я в полной мере изучу этот язык, иначе не стоило бы и начинать».

Ввиду предстоящего бракосочетания своей сестры с греческим кронпринцем Корфу хочет посетить на своем «Гогенцоллерне», в сопровождении морской эскадры, император Вильгельм II. Елизавета, под предлогом невозможности по состоянию здоровья принять гостей, просит извинить ее. Она уединяется в каком-то уголке недалеко от виллы и проводит там весь день. Вильгельм II, подозревая негостеприимство, со своей эскадрой, состоящей из девяти следующих в кильватере огромных кораблей, на всех парах проходит мимо холма, где расположена вилла императрицы, салютуя двадцать одним громовым залпом. Свита Елизаветы во главе с графиней Фестетикс и бароном Нопча в смущении слушают раскаты этого приветствия. Когда эскадра входит в гавань, обергофмейстер Нопча поднимается на борт, чтобы еще раз устно принести извинения. Вильгельм II и его супруга все понимают, они любезны и милостивы, но в душе разочарованы и сомневаются в действительности плохого самочувствия императрицы; на этот раз они лично убедились в том, что слухи о ней, идущие по миру, небезосновательны. Но в действительности голубое небо, вечное море, изумительный лунный и солнечный свет, великолепное благоухание растительности на Корфу благотворно влияют на состояние императрицы. Ее глаза приобрели успокоенное выражение, с интересом и рвением она строит планы зимнего путешествия.

С Корфу она отправляется на Сицилию, через Мессину в Палермо, затем, после недолгого пребывания на Мальте — в Тунис, где осматривает руины Карфагена. На этот раз она не празднует свои именины и не получает ни одного письма с пожеланиями счастья. Императрица опубликовывает следующее сообщение: до конца своей жизни она не желает получать пожеланий счастья, так как слово «счастье» для нее более не имеет смысла.[458]

4 декабря Елизавета возвращается в Вену. На вокзале ее встречает Валерия. Выходя из вагона, императрица разражается слезами при воспоминании о том, что раньше ее всегда встречал Рудольф. «Знаешь, дитя мое»[459], — говорит она Валерии, — если бы не желание увидеть тебя, я вряд ли нашла бы в себе силы вернуться. Венский замок производит на меня гнетущее впечатление. Ежедневно вспоминаю то, что произошло с Рудольфом, и никак не могу избавиться от этого. Знаешь, иногда мне кажется, что Рудольф убил мою веру. Я молюсь великому Господу, но…»

Елизавета пересматривает свой гардероб. С ia не желает больше носить яркие вещи, откладывая все светлое, раздаривая платья, зонтики, шляпки- платки, перчатки.

Валерия просит отца не проводить рождественский вечер в Хофбурге, так как опасается, что это произведет на мать гнетущее впечатление. Поэтому Франц Иосиф, Елизавета и будущая супружеская пара отправляются на Мирамар. Первый раз рождественский вечер проходит без елки и раздачи подарков. Лишь в последний час уходящего года, когда, наконец, происходит помолвка, Елизавета облачается в светло-серое платье и, со слезами на глазах, нежно обняв жениха и невесту, желает им счастья.

В первый день наступившего года отменены все обычные приемы гостей. К Елизавете могут войти лишь Франц Сальватор и Валерия, которой она дарит брошь с двумя слитыми сердцами. Настроение императрицы остается печальным и угнетенным. Валерия часто думает о матери и приходит к выводу, что многое из происшедшего не должно так тяжело восприниматься ею. Достаточно мать бывает уязвлена какой-нибудь досадной мелочью и замыкается в себе, вместо того, чтобы просто выговориться. Все, что с ней происходило, сделало ее — благородную, великодушную, со светлой душой и горячим сердцем императрицу — полностью отрешившейся от мира женщиной.

30 января — первая годовщина смерти Рудольфа. Елизавета не спала всю ночь, мучаясь головной болью, а утром договорилась с императором отправиться в Майерлинг, но так, чтобы никто не узнал об этом. Между тем, небольшой охотничий замок уже превратился в монастырь, а комната смерти — в церковь. В двух экипажах императорская чета и Валерия едут по чудесной лесной дороге. За все время поездки никто не произносит ни слова. В Майерлинге отслуживают мессу у алтаря, построенного на том самом месте, где стояла кровать Рудольфа. Перед глазами священника все еще стоит ужасная картина смерти кронпринца, увиденная им в тот день, когда святой отец пришел сюда в составе комиссии. Как в тяжелом сне, Елизавета без слез присутствует на мессе. Тиха в христианском смирении, она стоит рядом с императором, с горечью думая о том, что в последние месяцы жизни сына играла в его судьбе слишком мрачную роль.

С ужасом Елизавета узнает, что один из людей, никогда не разочаровывавших ее, граф Дьюла Ан-драши, 18 февраля умер в Волоче. Елизавета вновь не может прийти к успокоению. Еще одна смерть, пусть даже и ожидаемая, становится, тем не менее, тяжелым ударом для императрицы, ведь граф был для нее лучшим, по словам Валерии[460], другом, которому она доверяла как никому другому.

«Умер мой единственный, последний друг», — сетует Елизавета. 21 февраля Андраши будет похоронен в Будапеште. Императрица едет к его вдове, графине Катанке, которая теплыми словами заверяет Елизавету в верности, преданности и любви и просит свою королеву в любой ситуации рассчитывать на нее и ее сына.

Вернувшись, Елизавета говорит Валерии: «Только теперь я поняла, как много значил для меня Андраши. Без его советов и дружбы я чувствую себя всеми покинутой. Дух Андраши не сможет жить ни в его сыне, ни в любом другом человеке». Она едет в академию и кладет на гроб почившего друга венок из ландышей. Венгрия видит свою королеву, в молитве стоящую на коленях перед прахом ее беззаветного патриота.

В середине марта Елизавета с дочерью предпринимает обыкновенное весеннее путешествие, на этот раз в Висбаден и Гейдельберг, чтобы «пощеголять в свете блестящим платьем невесты». Императрица совершает долгие прогулки с дочерью. «Только при общении с тобой, — говорит она, — в мою душу иногда приходит свет веселья. Я едва могу представить себе, чем станет моя жизнь, когда ты, выйдя замуж, покинешь меня. Время, оставшееся до твоей свадьбы, для меня лишь отсрочка».

Императрица, замкнувшаяся со дня смерти сына, 11 апреля 1890 года среди всех прочих принимает императора Вильгельма, а немного позднее и императрицу Фридерику, не только простую и симпатичную, но и рассудительную, искренне преданную Елизавете женщину, угасающую после смерти мужа, отошедшую от всего света, но не от Бога.

«Моя доля не менее жестока, чем твоя, — говорит она Елизавете, — неблагодарность людей столь велика, что это просто невозможно выносить». Елизавета грустно отвечает: «Все происходящее предначертано заранее». — «Ах, нет, я верю, что Господь на небесах сделает все к лучшему. Сама же я только жду смерти, чтобы узнать то, чего не знает ни один человек[461]».

Вскоре после этого визита Елизавета возвращается в Вену, где обычная жизнь вновь вступает в свои права. Госпожа Шратт все чаще обедает с императорской четой и Валерией, для которой это крайне неприятно; она не может понять, почему это так нравится ее матери.

В это время из Регенсбурга приходит еще одна печальная весть. Сестра императрицы Нене Таксис, та, что должна была стать женой Франца Иосифа, серьезно больна. Все происходит как будто специально, чтобы не дать Елизавете, наконец, отдохнуть от горя, принесенного смертью кронпринца. Она ни на шаг не отходит от постели умирающей, до последнего момента веря, что все не так серьезно.

Нене Таксис радует только встреча с «old Сиси». «В нашей жизни мы обе прошли тяжелый путь», — говорит Елизавета. «Да, ведь у нас одинаковые сердца», — отвечает сестра.

Она скончалась через несколько дней, пережив ужасные мучения. Потрясенная Елизавета, готовая восстать не только против всего мира, но и против Бога, возвращается домой. «Теперь я понимаю, — говорит она, — что покончить жизнь самоубийством можно только из-за страха перед таким концом».

Император Франц Иосиф надеется, что жизнь императрицы понемногу войдет в прежнее русло и она время от времени будет появляться в обществе. Но этот новый траур вновь отдаляет Елизавету от мирских забот. «Император, — судит о сложившейся ситуации немецкий посол[462] в докладе принцу Ройсу, — больше всего страдает от самоизоляции своей супруги, ему одному приходится нести ношу представительства. Исчезло само понятие императорского двора, а отношения между императором и придворными становятся все более натянутыми».

Делаются попытки вызволить императрицу из ее самоизоляции, в которую она погрузилась полтора года назад — со дня смерти сына. Но они не приносят успеха. Елизавета отгородилась от всего света в Иные, и даже императорские адъютанты не имеют права находиться в непосредственной близости к вилле, чтобы не встретить ее величество[463], а могут прогуливаться лишь в строго определенных местах. Лишь однажды, когда четырнадцатилетний король Сербии Александр прибывает в Ишль, Елизавета соглашается присутствовать за обедом, в котором, тем не менее, не участвует. Когда она, опаздывая на мгновение, входит в комнату через занавешенную дверь, то сталкивается с выходящим лакеем. Это приводит к довольно грубому столкновению. «Как вы неловки», — только и говорит Елизавета.

Мысли императрицы заполнены предстоящим замужеством дочери. Часто она говорит Валерии: «Я не могу постичь, как можно столь сильно желать брака и ожидать от него столько счастья. Но если ты будешь счастлива, я охотно всем пожертвую».

Императрица пытается, насколько возможно, скрасить последний месяц, который Валерия проведет в родительском доме. Она лично заботится о каждой мелочи приданого и частенько подготавливает маленькие сюрпризы. Например, велит положить на музыку очень нравящееся дочери стихотворение, начинающееся словами:

О, не спрашивай о завтрашнем дне,

Ведь сегодняшний так прекрасен!

Рассыпь свои заботы по долине,

Пусть их сдует ветер!

Вдруг однажды вечером под окнами Валерии в Ишле раздается эта песня, исполняемая мужским хором. Мать приходит к дочери, обе слушают, растроганные мелодией. Императрица обнимает свое дитя и со слезами на глазах говорит: «Благодарю тебя за то, что ты всегда была хорошим ребенком».

Это мгновение было лучшим в жизни Валерии.

Настает утро 31 июля 1890 года, день свадьбы. Под крики «Ура!» мертвенно бледная императрица и Валерия едут к церкви в последнем из множества экипажей. Церковная церемония проходит очень торжественно, но Валерия подавлена ею. Дядя Карл Теодор берет ее за руку и с полной серьезностью говорит: «Я тебя очень прошу, пообещай мне, что всегда, что бы ни случилось, будешь матери верным другом. В будущем ей это непременно понадобится». Тепло пожимая герцогу руку, невеста нежно обещает выполнить все это.

Разлука Валерии с матерью будет долгой, потому что Елизавета объявляет о своих планах совершить большое морское путешествие вокруг Европы. Настает момент расставания. Подъезжает экипаж, юная супружеская пара садится в него, и украшенные венками из альпийских роз и незабудок лошади трогаются. Путь ведет вдаль от родительского дома. Страсть к путешествиям перешла от матери к дочери.

Глава XIV

ОДИССЕЯ ИМПЕРАТРИЦЫ

1890–1897

Теперь Елизавета наедине со своим неспокойным характером. Она остается дома только на день после свадьбы. Она горит желанием оказаться на Родине — в Баварии. Но и там не задерживается: вперед, только вперед, к морю!

Она поднимается на борт парусника «Chazalie»[464], ожидающего ее в Дувре. При первом же переходе корабль попадает в такой шторм, какой матросам еще не доводилось пережить. Елизавета приказывает привязать себя к мачте и, полностью промокшая, следит за перекатывающимися через палубу волнами, а потом и вовсе освобождается от веревок, совершенно не думая об опасности. Паруснику едва удается вернуться в гавань.

Свита императрицы вне себя, об этом свидетельствуют письма Елизаветы на родину. «Об этой поездке можно сказать только одно — это было ужасно, — позволяет себе заметить с годами становящаяся все придирчивее графиня Фестетикс[465], — чудо, что мы добрались до берега. Никто и представить себе не сможет, каково это было… Не поддается описанию то, что мне пришлось пережить в первые восемнадцать часов… Мысль о возвращении на корабль вызывает в моей душе ужас. Я молюсь лишь о том, чтобы найти в себе силы… для меня это слишком много». Во время шторма «Chazalie» понесла некоторый урон, и только когда все было исправлено, началось настоящее путешествие. На этот раз Елизавета отправляется в путь на английской яхте. К берегу Испании нельзя приближаться из-за свирепствующей холеры, и императрица рада под этим благовидным предлогом избежать неминуемого визита к королю Испании, находящемуся в Сан-Себастьяне.

Таким образом, корабль держит курс на Португалию. В океане сильно штормит, все придворные дамы страдают морской болезнью, и в распоряжении Елизаветы практически никого не остается. Поэтому козлом отпущения становится грек. Ему часто приходит в голову, что от его службы мало толку, а императрица заявляет, что она теряет слишком много времени на изучение греческого. Но огромные волны вокруг корабля вынуждают императрицу смириться со своей долей. Едва яхта с «полуживыми пассажирами», как сказала графиня Фестетикс[466], прибывает в гавань Опорто, Елизавета тотчас сходит на землю и два дня, с утра до вечера, по жаре, вместе со своим окружением гуляет по городу, осматривая его. Только так она чувствует себя в своей стихии. «Ее величество, — пишет Мария Фестетикс, — так всем довольна, что с радостью переносит все тяготы путешествия». В Лиссабоне императрица с часу дня до восьми вечера практически беспрерывно гуляет по португальской столице, делая бесчисленные покупки. Приглашенная к королевскому столу, она просит передать, что очень сожалеет, но вынуждена отказаться от этой встречи. В то время как правящая королева, супруга которой в данный момент нет в Лиссабоне, вполне удовлетворена подобным ответом, вдова короля Мария Пиа, гордая савойская принцесса, также пригласившая Елизавету, отвечает кратко и высокомерно[467]: «Передайте ее величеству, что я желаю видеть ее у себя в гостях, а если она не приедет к нам на Цинтра, мне придется навестить ее на ее яхте». Елизавете не остается ничего другого, как только нанести королеве короткий визит. Затем она вновь приступает к прогулкам в быстром темпе, стараясь по возможности все осмотреть. «У нее одна цель — только вперед, — говорит об этом графиня Фестетикс, — когда мы приходим домой, я в изнеможении падаю на кровать»[468].

Императрица намеревается предпринять еще одну поездку — в Альхандру, в устье Тежу (Тахо), но ее настоятельно упрашивают не делать этого, так как там свирепствует холера. И она вынуждена отказаться от этой затеи. «Я не боюсь смерти, — говорит она греку Руссопулосу. — Я готова умереть, и желаю лишь одного: не долго мучиться перед смертью. Но я ответственна за жизнь моей свиты, поэтому поездка не состоится».

15 сентября 1890 года начинается путешествие из Лиссабона в Гибралтар. Вместо одного дня, по расчетам Елизаветы и графини Фестетикс, поездка растянулось еще на десять часов. Потом, при неспокойном море, императрица высаживается в Тажере, в Африке. После семичасовой прогулки по городу Елизавета спрашивает графиню Фестетикс: «Вы еще можете идти, Мария?», и, услышав в ответ робкое «Да», продлевает прогулку еще на час.

Путь лежит вдоль северного побережья Африки. В Оране повторяется старая история. Уставшая графиня Фестетикс может еще немного выдержать, но на долгое время ее не хватит. Обер-гофмейстер качает головой. «Тяга ее величества к путешествиям все возрастает, — пишет он домой, — одному Богу известно, где мы будем завтра»[469].

25 сентября корабль, спасаясь от шторма, ищет защиты в порту Туниса. «Шторм загнал нас в этот порт, — рассказывает в письме своей подруге Иде Ференци Мария Фестетикс, — наши страдания здесь только усилились… Находиться на корабле день ото дня все тяжелее, парикмахерша Елизаветы становится все заносчивее и строит из себя важную даму. Корабль невелик — от госпожи Фейфа-лик никуда не денешься… Ее величество доверительно рассказывает мне, она очень мила и добра, но все же я опасаюсь за ее прекрасную душу, тонущую в эгоизме и парадоксах»[470]. Тем не менее, у Марии Фестетикс складывается впечатление, что характер Елизаветы значительно улучшился. Те часы, когда восприятие императрицей всего окружающего эксцентрично, а мнение жестоко, стали редкостью, она вновь начинает заботиться о других людях. Пребывание здесь определенно должно пойти ей на пользу. Едва прибыв в Алжир, императрица уже спешит в Аяччо на Корсике, чтобы посмотреть на празднование дня рождения Наполеона. «Что за великий человек был! — говорит Елизавета. — Жаль только, что стремился к императорской короне».

Императрица продолжает путешествие — дальше и дальше, в Марсель, к острову Хиересинзель, покрытому великолепными сосновыми лесами, и, наконец, в Италию, во Флоренцию.

Итальянский премьер-министр Криспи, никогда лично не общавшийся с римским папой Львом XIII, опасается, что императрица может приехать в Рим и демонстративно нанести визит папе. Император Франц Иосиф в страхе и беспокойстве просит супругу не делать этого, к тому же ее пребывание в Италии не может хорошо сказаться на политике. Но Елизавета в последнее время путешествует на корабле без какого-либо конкретного плана, и никто не знает, куда она прибудет, а из-за этого очень страдает письменная связь между императором и императрицей.

Елизавета, не заезжая в Рим, отправилась в Помпею, а затем на Капри, просто написав письмо королевской чете; все прошло гладко.

25 ноября императрицу встречает в Неаполе «Мирамар», на нем она прибывает на остров Корфу, где в Гастури следит за ходом строительства виллы. Из Италии она привезла много мраморных статуй, «Пери», настоящую фею света из мильтоновского «Потерянного рая», Сафо, бюсты Гомера и греческих мыслителей, желая расставить их на этой вилле. Настроение Елизаветы много лучше обычного, но ее страшит возвращение домой, так как не проходит боязнь того, что она будет в тягость молодым супругам.

1 декабря в замке Мирамар Елизавета встречается с Францем Иосифом. В Венгрии, которую она так боготворила, в палате депутатов открыто говорят о том, что королевская чета все меньше показывается в стране. В 1890 году Елизавета провела лишь один месяц в Венгрии. Но нужно радоваться хотя бы тому, что она хоть сколько-нибудь интересуется политикой.

Хотя Елизавета, встречая прибывшую в Вену дочь, вторично уверяет ее, что при прощании в Ишле ее сердце остыло и теперь она стала совсем иной, Валерия замечает в матери прежнюю горечь и надеется, что со временем все станет на свои места. При дворе ожидают того же. Тем временем распространяется неофициальная весть о том, что императрица, из дипломатических соображений, даст большой обед и будет присутствовать на некоторых раутах. «Таким образом, будет произведено благоприятное впечатление, — докладывает немецкий посланник принцу Ройсу, — так как для перенесшей тяжелые испытания женщины есть прямой резон хорошенько подготовиться к этим раутам»[471].

Елизавета берет себя в руки, так как не хочет показывать императору истинного состояния своей души, зная, какое действие это может произвести. «Я словно грубый, неотесанный человек, я фаталистична, как когда-то», — говорит императрица[472]. Но с Францем Иосифом она ведет себя, следуя «точному плану», обдуманному ею на «Chazalie». В основном она говорит о подруге или о театре и делает только то, что входит в ее обязанности. Елизавета не принимает приглашения юной супружеской пары провести с ними Рождество в замке Лихтенэгг под Вельсом[473], где расположился гарнизоном прекрасный 15-й драгунский полк эрцгерцога Франца Сальватора. Она не желает более видеть рождественскую елку. Елизавета также отклоняет намерение дочери приехать к ней на Рождество, со словами: «24 декабря нужно находиться дома, у своего очага и рождественской елки, нужно сделать так, чтобы было как можно уютнее. Моим счастьем будет раздумье о вас, находящихся вдали. Счастье живет лишь в фантазиях»[474].

В новом году, 17 января, Елизавета первый раз, преодолев себя, появляется среди людей на большом рауте. Она по-прежнему в глубоком трауре, многие дамы всхлипывают, соболезнуя ее горю. В отличие от Елизаветы большинство из них в светлых платьях, блеск бриллиантов и украшений напоминает карнавал.

Через восемь дней Елизавета и графиня Фестетикс наносят визит в замок Лихтенэгг. Вопреки ожиданиям, ей приятно находиться с молодыми супругами. «Пожалуйста, мама, — просит Валерия, — погости у нас подольше». — «Хотя мне здесь и очень нравится, — отвечает Елизавета, — я не могу остаться с вами, ведь ласточке подходит только ее гнездо. Я возьму с собой фотографии вашего родного Лихтенэгга и буду этим счастлива, а великого Господа попрошу охранять ваш очаг».

Валерия добивается, чтобы императрица, отступив от своих жестких правил питания, пообедала вместе с ними. Это было достаточно тяжело, так как императрица съедала каждый кусок с опасением, что станет толстой «как бочка». Но до этого далеко. Она худощава и более чем стройна, а охвативший ее однажды страх пополнеть стал идеей фикс, и с этим, по словам Валерии, бороться бесполезно.

В середине марта Елизавета приглашает юную супружескую пару в совместную поездку на яхте «Мирамар» на остров Корфу. Она хочет поразить молодых явным прогрессом в строительстве виллы, которая, по предположениям покойного Варсберга, должна стать королевским замком. В последнее путешествие императрица брала с собой графиню Фестетикс, но на этот раз с ней едет занявшая пост своей предшественницы графиня Янка Микес, состояние здоровья которой позволяет, по мнению доктора Видерхофера, совершать долгие переходы.

18 марта «Мирамар» прибывает на Корфу и направляется к высокогорному хребту, недалеко от местечка Гасгури, видному даже издали, где находится строящийся замок. Елизавета, стоя на почти готовой террасе замка, показывает дочери море, видимое через просвет между двумя кипарисами. «Я хотела бы быть похороненной на этом месте», — добавляет она.

Следующим пунктом их поездки становятся Афины и Коринф. Путешественники появляются в греческой столице, не объявляя об этом. В королевском замке они застают только кронпринцессу Софию, милую и простую дочь императора Фридриха. Елизавета пытается поговорить с ней по-гречески, но кронпринцесса, растерявшись, молчит. Она еще не знает ни одного слова на языке своей страны.

Вечером при чудесном свете луны все поднимаются к акрополю.

Юные супруги возвращаются на родину, а Елизавета отправляется на Сицилию, всегда восхищавшую ее красотами своих ландшафтов. «Но с Корфу это не сравнить. Хотя я и повидала множество красивых мест, — пишет императрица Валерии, — мне здесь все больше и больше нравится. Когда я сюда возвращаюсь, я говорю: «Это наилучшее место на свете»[475]. Один англичанин утверждают, что не менее прекрасна Тасмания. Вот это была бы поездка… Я молюсь о тебе великому Господу. О, всемогущий, возьми под свою защиту мою маленькую голубку и того, кто ее любит, и подари им через некоторое время маленького голубка. Во время мессы я еще раз помолюсь об этом. Здесь светит солнце, море синее, как никогда, а после теплых весенних дождей весь зеленый остров блестит как изумруд. Если бы Пока и ты были здесь!»

Валерия показывает каждое такое письмо императрицы отцу, и, если в нем есть хоть одна хорошая весть, Франц Иосиф, в свою очередь, прилежно отвечает императрице, ни разу не забыв передать ей, где и когда видел ее подругу, госпожу Катарину Шратт. Император привык к их ежедневным послеобеденным прогулкам в Шенбруннском парке, или же встречам у госпожи фон Ференци. В таких случаях он собственноручно пишет записку графине: «Может быть, вы будете столь милостивы, что позволите подруге прийти к часу дня».

В конце апреля Елизавета собирается вернуться на родину, на виллу «Гермес». Она уже изучила не только древний, но и современный греческий язык, на который практически без посторонней помощи переводит «Гамлета», «Короля Лира» и «Бурю». Но императрица уклоняется от перевода «Илиады», так как ей неприятен звон оружия, а ее любимым произведением является «Одиссея». Елизавете наскучил Руссопулос, а в маленьком корфиоте Янко Кепаласе не достает души, и, кроме того, он беспрерывно болтает во время их совместных прогулок. Поэтому, по распоряжению императрицы, в Венском университете находят двух обучающихся в нем юных греков, братьев по фамилии Христоманос, которые говорят по-немецки. Они родом из Македонии, как и другие греческие семьи, например Сина и Думба. Таким образом, к императрице для временной помощи направлен один из братьев, Константин Христоманос, невысокий, горбатый, склонный к поэзии, чувственный молодой человек. Елизавета иногда приглашает его в Лайнц и совершает с ним свои знаменитые прогулки под проливным дождем. Молодого человека, страдающего от своего уродства, одолевают переживания. Елизавета уже не так хороша, годы не прошли бесследно, ее кожа из-за ветра и долгих прогулок при плохой погоде потемнела, и на лице появились морщины. В ней нет прежнего радушия, а душа стала остывать. Но осталось неповторимое величие, стройность, летящая походка и живой взгляд. В ее речах иногда заметен несвойственный ей ироничный цинизм или неоправданный скепсис, с резким поворотом к темам поэзии. Императрица несколько насмешливо смотрит на восхищенного ею юного грека, но он не замечает ее лукавства. Он достаточно оригинален, и она даже подумывает о том, чтобы когда-нибудь взять его с собой в путешествие[476].

В июле императрица проводит некоторое время с императором, тщательно скрывая от него свое печальное настроение, стараясь быть дружелюбной и милой. С Янкой Микес она предпринимает путешествие по горам, ночует в сене на горном пастбище, чем шокирует придворных дам. До Елизаветы доходят слухи, что она до полусмерти измучила Марию Фестетикс, заставляя сопровождать себя в долгих прогулках. Но графиня находит, что императрица ходит тихо, ее прогулки вполне разумны, а слух относится к бесчисленным сплетням о ней[477].

Елизавета живет в Гаштайне в Хелененбурге. Франц Иосиф очень любезен и бесконечно благодарен ей за то, что она снисходительно относится к его отношениям с госпожой Шратт. «Мой бесконечно любимый ангел, — пишет он после ее отъезда[478], — мое настроение меланхолично, а после Гаштайна в сердце живет боль о родине. Вчера, когда я, совершая променад по горам, печально осматривал Хелененбург, надеясь увидеть на балконе твой белый зонтик, на глаза мне навернулись слезы. Еще раз благодарю тебя за твою любовь и доброту во время моего пребывания в Гаштайне. Столь хорошие дни теперь редки в моей жизни». Когда Елизавета отвечает, что он действительно мог ее видеть, Франц Иосиф отвечает: «Достоверность того, что ты, после прощания в Гаштайне, избрала белый зонтик символом нашей любви, делает меня счастливым, я глубоко тронут и благодарен тебе»[479].

Оставшись одна, Елизавета погружается в свои печальные мысли. Она получает известие, что ее дочь беременна. Валерия пишет полное радости письмо о предстоящем счастье стать матерью, но в ответ получает полный меланхолии ответ: «Рождение любого нового человека — это несчастье, эта мысль гнетет меня, ведь я чувствую иногда такие физические боли, что лучшим выходом мне кажется смерть». Валерия несчастлива, ведь ее мать сомневается в милости Всевышнего, эрцгерцогиня даже думает о том, чтобы пожертвовать Богу свое дитя. «Может быть, — думает она, — такой ценой можно спасти душу моей матери». Но потом, почувствовав раскаяние, она признается в своей неискренности и молит Бога: «Оставь мне мое дитя».

Елизаветой вновь овладевает болезненная потребность перемены мест. Она должна ехать, бежать прочь, каждый день меняя места пребывания: из Гаштайна в Фельдафинг, оттуда на Мирамар и Корфу, и чем дальше, тем лучше. Императрица расспрашивает много путешествовавшего чудака Людвига Сальватора о столь прославленном у англичан острове Тасмания, и, после того как он описывает его в самых ярких красках, у нее появляется огромное желание увидеть это место. Но намек на кругосветное путешествие, а собственно говоря, на то, чтобы посетить Америку, не находит никакого отклика в сердце супруга, до сих пор во всем предупреждавшего ее желания.

Прибыв на Корфу, Елизавета в первую очередь отправляется к своему дворцу Гомера, который виден издалека. «Самое удивительное в ее новом жилище — это обстановка, где не совсем удачно соединены помпезность, классический стиль и современное удобство, что немного не вяжется со вкусами времени. Мебель, выполненная в древнеримской манере, амуры и сияющие в разноцветных лучах электрического света вазы для фруктов — все кажется безвкусицей. А, между тем, расходы на это были очень высоки. Франц Иосиф по-рыцарски щедро[480] добавил из своей личной кассы денег на строительство, так как доходов императрицы на это не хватало. Здесь будут поставлены статуи, олицетворяющие поклонение Елизаветы человеческой красоте, а прежде всего огромная эффектная картина «Торжествующий Ахилл», изображающая у стен Трои раненного Ахилла. Здесь находятся копия так называемых трех танцовщиц Кановы, и созданный им же скульптурный портрет княгини Паулины Боргезе, прекрасной сестры Наполеона. К тому же Елизавета хочет установить в «Ахиллеоне» памятные доски своему сыну и поэту Гейне, двум кумирам ее жизни.

Нопча находит весь «дом феи» прекрасным, в своем роде даже уникальным[481]. Императрице тоже нравится ее новый дом, оригинальный даже в мелочах. На вилле «Ахиллеон» все находится под знаком священных зверей — дельфинов, под которыми скрывается фигура Бога моря — Нептуна. На фарфоре и стекле, на белье и бумаге для писем, на всем, что будет использоваться на вилле, будет блистать неслыханной красоты дельфин в австрийской императорской короне. Руководитель строительства, лейтенант линейного корабля фон Буко-виц, сделал все, даже невозможное. Он работал, как одержимый. Елизавета так сердечно благодарит его за такое самопожертвование, что бравый офицер плачет от счастья. Но императрица не чувствует себя счастливой. Ее вновь мучают боли в ногах, и внутреннее беспокойство снова одерживает над ней верх. По этой причине ей пришлось заменить долгие пешие прогулки на морские купания, и теперь до и после обеда императрица плавает в море, а по вечерам принимает ванну в морской воде, опасаясь усиления болей. Такой образ жизни благотворно действует на ее нервы и настроение.

Тем временем Буковиц для Корфу заказывает в Риме у скульптора Хассельриеса статую Гейне в натуральную величину. Она будет установлена в небольшом открытом храме. Гейне сидит, устало облокотившись на спинку стула, в его опущенных руках листок, на котором написаны следующие строки:

Что хочет одинокая слеза?

Она замутила мой взгляд —

Она из прежних времен

Вернулась в мои глаза.

Старая одинокая слеза,

Сейчас и ты исчезнешь…

Установка этого памятника в «Ахиллеоне» — вызов общественному мнению, по политическим мотивам отказавшему поэту в такой чести. Корфу должен еще похорошеть, когда «Ахиллеон» будет до конца соответствовать вкусу и внутреннему миру императрицы, которую гнетет долгое пребывание на одном месте, даже если она находится в таком райском уголке.

В ноябре Елизавета покидает замок на Корфу, и яхта «Мирамар» берет курс на Египет. Почти три недели императрица проводит в отеле «Шепард» в Каире и продолжает свои бесконечные прогулки, учитывая тот факт, что состояние ее ног стремительно улучшается. Австрийский посол в Каире крайне удивлен этим. «Потрясающая выносливость ее величества, — докладывает он графу Калноки, — настолько изумительна, что тайная полиция находит нетерпимым любой способ передвижения столь высокопоставленной особы, кроме как в экипаже».

Из Египта Елизавета через Корфу возвращается в Вену. А здесь — внешнеполитический кризис. Премьер-министр граф Тааффе, от которого, впрочем, никогда не было пользы, настроил немцев и славян друг против друга и теперь считает лучшим выходом для себя уход из политики. Но кризис в Венгрии не преодолен, и там начала проявлять активность партия независимости Кошута.

Франц Иосиф рад возможности поговорить с супругой о проблемах управления государством. Он знает, что она далека от политики и имеет на этот счет свое, ни от кого не зависящее мнение. Однажды император приходит к Елизавете, когда она, только сделав прическу, занимается языком с греком. С декабря 1891 года — это Христоманос. Император заговаривает по-венгерски, чтобы тот не смог ничего понять. Когда Франц Иосиф покидает комнату, Елизавета думает[482]: «Я только что говорила с императором о политике. Я хотела бы, я могла бы ему помочь… Но меня слишком мало уважают как политика. Они полагают, что для того, чтобы руководить, надо постоянно быть в курсе событий».

Беседы со своим учителем греческого языка, невысоким, горбатым студентом с большими, горящими глазами доставляют императрице истинное удовольствие[483]. Она любит наблюдать за его реакцией на свои колкие замечания, например, заставляя его отвечать на вопрос, считал бы он ее способной быть императрицей, если бы она сменила свой пост на скромную должность массажистки. Елизавета подшучивает над собой и над очарованным ею греком, старающимся скрыть недостатки своей фигуры элегантной одеждой. Ей импонирует его изысканность, начитанность, стремление к дальнейшему образованию, тонкий вкус. Знаток и ценитель прекрасного, он не хуже женщины разбирается в тканях, их расцветках, ароматах духов и цветах. Его речь может на некоторое время приковать к себе внимание, но долгие разговоры с ним утомляют Елизавету, хотя она и питает слабость к греческой романтике.

В январе 1892 императрица возьмет на себя представительские обязанности, хотя она с большим удовольствием вообще отгородилась бы от общества. В это время приходит известие, что ее мать больна лихорадкой. Но в то же время она каждую минуту ожидает вестей о родах у своей дочери. Елизавета колеблется и не знает, куда в первую очередь ей отправиться. 26-го числа приходит весть, что герцогиня Людовика неожиданно скончалась от воспаления легких. А днем позже, 27 января, у Валерии родилась дочь, естественно, названная в честь Елизаветы Эллой.

Все эти события не могли не отразиться на нервах императрицы. Она поспешно уезжает на Корфу. Там много гуляет с Христоманосом, и горбун должен прилагать усилия, чтобы физически справиться с этой задачей. С удивлением он раскрывает для себя душу императрицы. «Для того, чтобы быть в ладах с самим собой, — однажды говорит она ему, — нужно отгородиться ото всех[484].

Своими поступками люди наносят друг другу только обиды, и только в одиночестве возможно создание вечных красот. Через сто лет от нашего времени не останется ничего, ни человека, ни королевского трона, но будут новые люди, новые цветы, новые волны. Это будет всегда, как с нами, так и без нас…

В мой первый приезд на Корфу, я часто бывала на вилле «Браила», это было великолепно, внутри она полностью была отделана деревом. Именно там мне в голову пришла мысль об «Ахиллеоне»… Но сейчас я сожалею об этом. Чем мечта неосуществимее, тем она прекраснее»[485].

Через какое-то время общения с императрицей, Христоманоса охватывает сладковатое, мечтательное, чуждое этому миру и подобное «ветру»[486] чувство. В конце апреля прибывает новый человек из Александрии, мистер Фредерик Баркер, наполовину англичанин, наполовину грек. Знание греческого — его козырь, Елизавету очень интересует изучение языка. Она все реже прибегает к обществу придворной дамы, графини Микес. Но неожиданно императрица ощущает потребность, излить свою душу одной из придворных. В то, что императрица поведала графине, поверить почти невозможно. «Бедная женщина, — думает графиня, — я думаю, нет никого на свете, кто был бы так несчастлив и непонят, никого, кому нельзя было бы помочь»[487].

После непродолжительного пребывания в Афинах Елизавета возвращается на родину. Она посещает свою дочь в Лихтенэгге, радуется ее счастливой семейной жизни, но признается, что этой зимой со смертью матери оборвалась последняя нить, связывавшая ее с родиной и юностью. Это так тяжело повлияло на императрицу, что теперь даже радость доставляет ей боль. В июне Елизавета едет в Карлсбад, чтобы пройти курс лечения. Там она часами гуляет по лесу с белым зонтиком и веером. Елизавета совершает столь долгие пешие прогулки, что Христоманос едва тащится за ней. А из-за того, что императрица почти ничего не ест, однажды с ней случается приступ головокружения. Несколькими днями позже она падает в обморок в то время, когда ей делают прическу. Графиня Фе-стетикс ясно и четко говорит, что такой образ жизни может довести императрицу до апоплексического удара. На Елизавету это производит впечатление, но не надолго — она вновь возвращается к прежнему образу жизни. Это, несомненно, может иметь неблагоприятные последствия. «Ее величество так плохо выглядит, — докладывает графиня Фестетикс, — это плохо для сердца… У нее идея фикс, что она полнеет. Если бы я ее так долго не упрашивала, я полагаю, она могла бы умереть от столь длительного голодания… Но она невероятно нежна и добра». Но как бы этого ни желала венгерская нация, нельзя даже думать о том, что Елизавета приедет в Будапешт на праздник двадцатипятилетия коронования. Несмотря на это, венгерский парламент прислал почтительный адрес, подписанный даже членами оппозиции.

Из Карлсбада Елизавета отправляется на родину в Баварию, оттуда в Швейцарию, в Цюрих, затем в Люцерн. Без длительной прогулки не проходит ни одного дня. Елизавета или бродит вместе со своей свитой, либо, как б сентября в Люцерне, не менее девяти с половиной часов гуляет по улицам города. «Ее величество находится в очень хорошем расположении духа и все больше ходит быстрым шагом», — высказывает свои мысли барон Нопча[488]. Христоманос чередуется с Баркером, молодым и работоспособным.

Почти каждые два дня Франц Иосиф пишет своей супруге. Интересно наблюдать за тем, как он уведомляет о важнейших событиях, императрицу, по-прежнему не интересующуюся политикой. В «Independence Beige» появляется новость, гласящая: по случаю празднующегося 16 сентября дня рождения Кошута Елизавета повелела отслужить мессу и передать привет. Дается публичное опровержение, но многие люди в Венгрии все еще верят в сказанное.

В конце сентября, вернувшись из Швейцарии в Геделле, Елизавета проводит там тихие, прекрасные дни и с печалью наблюдает, как исчезают последние остатки конюшен охотничьих лошадей.

В то время, как в Будапеште венками украшают памятник Хентциса, австрийского защитника Офена 1848 года, возникают некоторые беспорядки, весь двор демонстративно покидает Геделле и возвращается в Вену. Несмотря на это, в Венгрии убеждены, что Елизавета не причастна к этому.

В ноябре 1892 из России в Вену прибывает великий князь-престолонаследник. Чтобы по возможности любезнее обойтись с гостем, Елизавета даже появляется за столом. Великий князь находит это вполне естественным, и его внимание заостряется только на том, что само собой разумеющееся присутствие за столом императрицы должно так цениться[489].

Отношение Елизаветы к императору Францу Иосифу вновь очень теплое. И все же она не может по-иному, она должна снова и снова путешествовать, хотя прощание с императором дается ей тяжело как никогда[490]. На этот раз императрица хочет поехать в Испанию через Сицилию и Балеарские острова, чтобы попасть в зиму. «Я понимаю, — думает Мария Фестетикс, — когда стремятся к теплу, но это какой-то особенный вкус, зимой провести три месяца на корабле. Ее величество никогда не знает, куда мы едем»[491]. Франц Иосиф с нетерпением ждет телеграммы о том, что императрица «куда-нибудь» счастливо прибыла.

Елизавета вновь проводит свои именины и Рождество не на родине. «Сегодня я хочу, — пишет Франц Иосиф, — преподнести в дар пожелания счастья и просьбу в ближайшем будущем так же любить меня и быть столь же доброй ко мне, так как с годами ты значишь для меня все больше и больше. Хотел бы еще добавить, что не знаю, достаточно ли доказательств моей любви, и не заскучаешь ли ты, если я и впредь буду доказывать, сколь неукротима эта любовь. Пусть Господь благословит и хранит тебя и даст нам сердечную встречу, а большего нечего желать…»[492] Письмо подписано «твой Малыш», чего не было уже многие годы.

Итак, между императором и императрицей вновь установилось взаимопонимание, но в монархии с недовольством отмечают, что Елизавета не выполняет полностью своих обязанностей императрицы, не заботится о дворе и придворных и почти весь год находится вне родины. Венские дипломаты докладывают об этом. Но Елизавета уже давно не обращает внимания на то, что говорят люди. Она проводит Рождество, вдоль и поперек исходив Валенсию, затем едет в Малагу и Гренаду, чтобы повосхищаться Альгамброй, а там получает приглашение королевы-регентши Испании поехать в Аранхуэс. Елизавета отказывается, оправдываясь обострением ишиаса. Но в Мадриде раздражены этим отказом.

Ходит слух, что ссылка на плохое здоровье, употребляемая императрицей во время поездок, не имеет под собой оснований. Но делать нечего, приходится мириться со странными поступками Елизаветы.

Настроение императрицы постоянно меняется, то она радуется посещению красивых городов, то чувствует себя пресыщенной жизнью и уставшей. «До сих пор я не знала, — вздыхает графиня Фестетикс[493], — как это трудно, исполнять свой долг». Число километров, которое императрица проходит пешком повсюду, куда бы она ни приехала, растет. При таком положении дел окружению императрицы получить мир и покой все тяжелее.

Из Кадикса она возвращается в Гибралтар. «Милое, симпатичное местечко[494], — говорит о нем Елизавета. — Во всей Испании мне он нравится больше всего, в основном потому, что здесь все чисто по-английски… Здесь даже есть смешные негритянские магазины. Однажды я пошла в один такой магазин, и только благодаря Марии Фестетикс не сижу в долговой тюрьме. Она так торговалась, что все обошлось нам баснословно дешево». «Ее величество покупает столько безделушек, — сетует Нопча[495], — что ими полон уже весь корабль, когда мы прибудем на Корфу, они, определенно, будут уже на палубе».

Далее путь идет через Мальорку к Барселоне, затем к Ривьере, а оттуда в Турин. Ни одному человеку не известно, куда они поедут дальше. Тут приходит весть, что у эрцгерцогини Валерии родился мальчик. Елизавета рада этому не меньше Франца Иосифа. «Не знаю почему, — пишет ей император[496], — но я все время думаю о Рудольфе. Сын Валерии, конечно, слабая, но все-таки его замена».

Императрица решает совершить поездку из Италии в Женеву, а отправиться в Территет. Ей особенно нравится Женева. Елизавета оттуда просит супруга хоть немного отдохнуть и посетить ее в прекрасной Швейцарии. У Елизаветы тяжело на душе оттого, что она надолго оставила императора в одиночестве. Она обращается к Иде Ференци с просьбой соглашаться с его величеством и не отказывать его маленьким пристрастиям, чаще устраивать небольшие завтраки с отличными колбасами и жареной свининой, а также с хлебом местной выпечки из Пуста, что особенно нравится императору. По-прежнему единственным его развлечением остается госпожа Шратт. Если она и императрица отсутствуют одновременно, Франц Иосиф становится вовсе меланхоличным и печальным, о чем говорит каждое его письмо.

В Территете Елизавета временно приостанавливает свое путешествие. Непрерывная кочевая жизнь все тяжелее дается семидесятивосьмилетнему обер-гофмейстеру, а Мария Фестетикс, серьезно заболевшая катаром, сейчас отдыхает. Очень хорошо, что именно сейчас Франц Иосиф прибыл с целью навестить супругу. Весь мир удивляется тому, что Франц Иосиф прибыл в Швейцарию[497], знаменитую проживающими в ней нигилистами и социалистами. Расторопные газетчики объясняют это тем, что император сделал для себя вывод о безумии императрицы и хочет броситься со скал. К тому же грек Баркер, в действительности являющийся не кем иным, как афинским врачом-невропатологом, объясняет, что императрице необходимо доказать, что ее супруг еще жив. Миланская газета «Секоло» от 16 марта 1893 года распространяет эту весть и добавляет, что императрице больше не нравится «Ахиллеон», и она опасается туда возвращаться, так как знаменитый македонский разбойник Атаназио имеет план ворваться туда со своей бандой, похитить императрицу и потребовать за нее огромный выкуп. Из-за этих диких новостей итальянской прессы на родине возникают некоторые опасения. В «Мадьяр хирлап» появляется заметка, автор которой сетует на то, что от коронованной в Венгрии Елизаветы не слышно ни слова[498].

В действительности же, в противоположность сказанному, настроение императрицы сейчас немного поднялось. Неизменна лишь «мания путешествий». Дождь ли, шторм ли — беспокойный характер гонит ее из дому, и часто случается, что у нее из рук вырвет зонтик, с головы сорвет шляпку, и она возвращается домой насквозь промокшая. В присутствии Франца Иосифа Елизавета сдерживает себя от обычных долгих прогулок, но, к ее искреннему сожалению, он вновь должен уезжать. Мария Фестетикс восхищается императором, который был столь милостив и растроган. У нее вновь есть повод увидеть, как Елизавета, употребляя все свое обаяние, «заставляет Франца Иосифа бездельничать»[499]. Как только император уезжает, она незамедлительно продолжает свою одиссею — Комозее, Милан, Генуя и Неаполь. Там императрица решается в письме рассказать то, на что при встрече не хватило силы, хотя газеты уже писали об этом: только что выстроенный «Ахиллеон» больше не радует ее. Верно было то, что она однажды сказала: «Где бы я ни была, что бы мне ни говорили, если я буду оставаться на одном месте, и рай станет для меня адом». «Ахиллеон» стал для нее оковами, сотворенными ее неспокойной душой. Это невыносимо для Елизаветы, и она пишет императору, что хотела бы продать виллу, а полученные за нее деньги будут нужнее стремительно растущей семье Валерии. Ей уже мерещится фантастически богатый американец, готовый заплатить за ее замок феи баснословную сумму.

Франц Иосиф с некоторого времени уже замечал, что «Ахиллеон» не приносит более радости императрице, но что она, едва построив его, захочет тут же продать, было для него совершенной неожиданностью, и он дает понять, что это дело надо еще обдумать. «Валерия и ее, возможно, многочисленные дети не умрут с голоду и без выручки от твоего дома… Дело надо было начинать осторожно и с тактом, чтобы теперь, когда готова уже порядочная часть, не поднимать такого шума… Твое намерение вгоняет меня в печаль. Я надеялся, что ты, после того, как с радостью и рвением построила Гаштури, по меньшей мере большую часть того времени, что, к сожалению, проводишь на юге, будешь находиться в своем новом творении. Но все по-иному, и тебя все больше тянет к путешествиям и бродишь по свету»[500].

Елизавета хочет сначала отказаться от своего плана, но мысль о том, что она сможет освободиться от оков, остается в ее сердце.

В мае она возвращается в Лайнц, где празднуется помолвка ее внучки Августы, дочери эрцгерцогини Гизелы, с эрцгерцогом Иосифом Августом. В конце месяца Елизавета вновь после долгого перерыва появляется на дворцовых приемах. Посланник принца Ройса находит ее не слишком хорошо выглядящей и сильно постаревшей, но он искренне рад ее появлению в обществе, потому что никогда больше не возобновятся исчезающие слухи о душевной болезни императрицы.

В июле она в сопровождении Янки Микес, взявшей на себя обязанности Марии Фестетикс, отправляется в Бад-Гастштайн. Настроение Елизаветы подвержено изменениям, то она мила и почти весела, то вновь печальна, замкнута, серьезна и меланхолична. «Ее надо расценивать совершенно по-другому, чем остальных людей, — думает графиня[501], а эрцгецогиня Валерия, посетившая мать в Гаиггайне, замечает в своем дневнике[502]: «В душе матери объединены все противоречия, какие только могут существовать».

После поездки в Венецию императрица переселяется в замок Офена. Это должно воспрепятствовать возрастающему дурному настроению, появившемуся в результате политической напряженности между династией и венгерским народом. Елизавета старается опровергать слухи о ее душевном состоянии, узнаваемые ею от хорошей подруги Иды Ференци. Это не чудо, что все еще говорят нечто подобное, ведь все, что делает Елизавета, — необычно, как и ее баварское происхождение, о котором осведомлены даже не все люди ее ближайшего окружения, — все способствует возникновению нелепых слухов. Еще не утихли разговоры о короле Людвиге И, как уже начинают просачиваться ужасные новости о жизни полностью сошедшего с ума баварского короля Отто. Он живет почти как зверь, беспрестанно говорит, обращаясь к отсутствующим, или часами в оцепенении стоит в одной позе: с наклоненной вперед верхней частью туловища, полуприкрытыми глазами и протянутой рукой в углу комнаты, вовсе не замечая окружающих. Считаться такой же душевнобольной ужасно тяжело для императрицы, ею владеет лишь одна мысль: прочь отсюда, на чужбину, где никто ни о чем не слышал.

11 ноября императорская чета в немецком посольстве посещает великую герцогиню Саксонскую. Елизавета чувствует себя как на горящих углях. Она должна и будет предпринимать короткие поездки. «Я готовлюсь стать прабабкой, — говорит она, ссылаясь на замужество своей внучки, — и тогда мне будет позволено отстраниться от всего мира»[503]. На этот раз императрица вновь желает взять с собой в путешествие Христоманоса. Место Нопча занимает генерал-майор Адам фон Берцевикци, в армии пользующийся славой хорошего наездника. В 1863 году он заключил пари, что, сев задом наперед на свою полуобъезженную шарденскую лошадь, проскачет через все поле для конкура при школе верховой езды с восемью препятствиями. Допускалась возможность одного падения, но в этом не было необходимости, ловкий гусарский офицер выиграл пари без падений. Эта история вызвала истинное восхищение Елизаветы. По-военному энергично вошедший Берцевикци, обладает здоровым чувством юмора, говорит не стесняясь, что особенно ценится Елизаветой. Она сердечно смеется, когда Берцевикци, узнав, что он будет сопровождать императрицу в морском путешествии на известном судне «Грайф», медленно и со спокойствием говорит: «На этих качелях меня всегда укачивает[504]».

Елизавета с тяжелым сердцем прощается с императором, Валерией и госпожой Шратт, которые, по ее словам, являются «тремя единственными корнями, связывающими ее с этой землей»[505].

1 декабря они отправляются на Мирамар, а оттуда немедленно в Алжир. Францу Иосифу так же тяжело было расставаться со своей супругой. «Я медленно привыкаю к одиночеству», — пишет он[506]. — Нет твоих взглядов во время завтраков и совместных вечеров, я уже дважды был в твоей комнате, где вся мебель зачехлена, где все с печалью напоминает о тебе».

Тем временем Елизавета прибывает в Алжир. «Теперь среди нас царит военный порядок, — пишет она, — так как Берцевикци очень интеллигентен и строг»[507]. Дальнейший путь императрицы лежит на Мадейру, которую она вновь посещает спустя тридцать три года и с грустью думает о том времени, когда она, будучи красивой и молодой женщиной с множеством забот и разочарований, впервые предприняла путешествие в далекие страны.

К Рождеству 1893 года и к Новому году она получает письмо императора, полное теплых слов. «Я желаю тебе счастья в истинной любви и благословения небес и молю вдали о доброте и снисхождении. Для нашего счастья достаточно покоя, хорошего взаимопонимания и поменьше несчастий, чем до сих пор. В будущем году я надеюсь на снисхождение к возрасту. Твоя доброта и забота и дружба госпожи Шратт — единственная отрада в моей жизни. Я постоянно думаю о тебе с бесконечной жаждой встречи и уже сейчас радуюсь ей, предстоящей, но, к сожалению, еще такой далекой»[508].

Между тем Елизавета, попеременно выбирая спутником то грека, то графиню Янку Микес, совершает длительные прогулки и поездки по великолепному острову. Христоманос становится слишком надменным и чванливым. Он не в ладах со свитой императрицы, ссорится с офицерами яхты, и все рады тому, что он останется подле императрицы только до марта. Но Елизавета прилежно работает с ним и оставляет его на должности, хотя грек иногда утомляет ее; но он восхищен императрицей и посвящает ей стихотворение «Поклонение душе»[509].

Елизавета отказывается от своего намерения плыть до Азорских островов — корабль «Грайф» слишком плох. Им тяжело управлять. Однажды он садится на мель, и только прилив позволил ему достичь Аликанте, где императрицу ожидает эрцгерцог Людвиг Сальватор. Он поднимается на борт, как всегда неопрятный, в одежде, которую носит вот уже десятилетия, с растрепанными волосами. Но как человек Людвиг Сальватор интересен, образован, начитан и вполне подходит под шаблон принца. Это нравится императрице, она очень любит его.

Путешествие продолжается. Сначала императрица желала посетить Марсель, но в Лионском заливе они попадают в такой шторм, какого не было вот уже несколько лет. Со всего испанского побережья прибывают вести о кораблекрушениях. «Грайф» — крепкое судно, но даже оно тридцать шесть часов безуспешно борется со стихией и, наконец, вынуждено вернуться в Аликанте.

Наконец устанавливается хорошая погода, и у императрицы появляется возможность встретиться с супругом в Кап Мартине. Находясь в сравнительно хорошем настроении, императрица совершает прогулку с Францем Иосифом, но они вновь расстаются на время обеда, так как Елизавета ест крайне нерегулярно, а иногда совершает и вовсе удивительные поступки. Император хватается руками за голову, узнав, что его супруга вместо нормального обеда ест лишь фиалковое мороженое с апельсинами.

15 марта Франц Иосиф должен вновь взойти на «посудину», как он называет корабль. Оставшись одна, Елизавета вынуждена посетить находящуюся на Кап Мартин вдову Наполеона III. Евгения не уделяет Елизавете должного внимания, оплакивая своего супруга и падшего от руки врага сына, сетуя на безрадостность своего нынешнего существования. У нее гораздо более уравновешенный характер, чем у Елизаветы, жизнь в какой-то мере утратила для Евгении свой смысл и именно в этом она находит успокоение…

У Елизаветы есть привычка без предупреждения посещать понравившиеся ей частные сады. В Ницце и ее окрестностях ходят слухи о том, что не узнанная здесь императрица была грубо встречена владелицей виллы. Размышляя над этим, Франц Иосиф радуется уже тому, что Елизавета «не получила побоев от старой ведьмы»[510]. Такое произошло лишь однажды — люди не были так враждебно настроены к незваным гостям.

Пришедшая 30 апреля телеграмма извещает, что у Валерии родился второй сын, получивший имя Хуберта Сальватора. Елизавета спешит домой, чтобы увидеть самого юного внука. Весь май она проводит на родине, на вилле «Гермес», вновь предпринимает длительные прогулки с новым греком по имени Алексис Пали. После короткой поездки в Баварию она, в конце июля, отправляется в южный Тироль, в Madonna di Campiglio. Там Елизавета получает весть об убийстве французского президента Карно, и Франц Иосиф просит ее сделать выводы из этого происшествия, полагая, что с такой беспечностью, как у нее, путешествовать по свету просто невозможно. Но она опасается только за императора, а не за себя, и продолжает свои поездки.

В сентябре 1894 года она вновь на Корфу, в октябре — в Геделле. Но здесь императрица не чувствует себя хорошо, возрастающее отчуждение делает ее пребывание в Венгрии неприятным. С неохотой она посещает дворцовые приемы и уходит оттуда, как только появляется возможность.

Елизавета безмерно счастлива, когда она 2 декабря на яхте «Мирамар» отправляется через Триест в Алжир. На этот раз ее сопровождает Ирма Сцтараи, временно являющаяся придворной дамой. Она с восторгом переходит от своей госпожи и королевы к Елизавете с твердым решением по возможности приспособиться к образу жизни императрицы, о котором она слышала много противоречивых мнений. И прежде всего графиню[511] изумляет необычное питание императрицы. Заботясь о своем весе, колеблющемся от сорока шести до пятидесяти килограммов, Елизавета прибегает к новомодным молочным и апельсиновым диетам, это может означать только одно: ее дневной рацион состоит только из этих продуктов питания. Время от времени она, если находит возможным, съедает нормальный обед. Ежедневно, после утренних занятий спортом, Елизавета становится на весы, и этим определяет прием пищи на день.

Императрице идет уже 57 год, но занятия спортом и тренировки делают ее неслыханно гибкой и ловкой. Чтобы доказать это графине Сцтараи, однажды, во время прогулки она показывает такое упражнение, которое сделало бы честь учителю физкультуры[512]. И это при том, что 4 января 1895 года она стала прабабкой[513]. Елизавета продолжает свое путешествие по Алжиру то с графиней Сцтараи, то с греком, который не выносит ни прогулок по суше, ни от поездок по морю. Елизавета презирает это. «Вчера я ходила гулять с Пали, — пишет она в день отбытия из Алжира в Кап Мартин[514], — но мы рано вернулись домой, так как он оказался слишком слабым, эти греки так изнежены. Теперь он нервничает перед путешествием и говорит, что было бы лучше подождать здесь, пока ветер уляжется».

Чтобы порадовать Франца Иосифа, Елизавета поручает художнику Францу фон Матчу написать[515]маслом миниатюру и портрет Катарины Шратт в настоящую величину в главной роли беззлобной комедии Ганса Сакса «Госпожа Правда никому не хочет дать приюта». Франц Иосиф тронут такой внимательностью, но его очень угнетают слухи об образе жизни супруги. Он рад тому, что настроение императрицы, кажется, улучшилось. «Меня печалит лишь голод, — пишет он[516], — которым ты наказываешь себя, соблюдая пост, вместо того, чтобы утолить его, как это делают многие разумные люди. Это, конечно, никуда не годится, но об этом промолчим».

В Кап Мартин Елизавета продолжает вести странный образ жизни. Здесь она употребляет в пищу только молоко, которое к тому же должно быть безупречным. По поручению Елизаветы покупаются коровы и отсылаются на родину, где Ида Ференци должна обустроить образцовую молочную ферму. Необычный образ жизни императрицы, несомненно, оказал влияние на общественное мнение. Из-за своих слишком долгих прогулок в непогоду она получила ишиас, а из-за нерегулярного питания — проблемы с пищеварением и боли в желудке. Это отражается на настроении Елизаветы, которая постоянно требует все новых способов лечения, что только вредит организму. Франц Иосиф также замечает это. «Постоянное лечение поистине ужасно», — говорит он Валерии.

Тем временем ожидается прибытие на Корфу королевы Виктории. «Говорят, — замечает на это Елизавета, — что английская королева снимает весь отель и еще две виллы, так как с ней прибыло около семидесяти человек, среди которых немало индийцев… Это должно быть большое удовольствие — путешествовать как в цирке»[517].

В феврале Франц Иосиф вновь посещает свою супругу в Кап Мартин и при прощании старается уговорить ее перейти на нормальный образ жизни. Из-за смерти фельдмаршала эрцгерцога Альбрехта император должен преждевременно уехать, а Елизавета немедленно покидает солнечную Ривьеру, чтобы отправиться на Корсику, где гуляют метели. Франц Иосиф не понимает, почему его супруга не остается на Ривьере, предпочитая блуждать по свету в холод и буран. Но с этим ничего не поделаешь. Тем временем Елизавета отправляется на Корфу. Замечательное местоположение острова всегда доставляет ей радость. «Мы провели здесь два сказочно прекрасных дня, — восторгается она[518], — здесь все так чудесно, что кажется даже ненастоящим, по вечерам благоухают оливковые деревья, а заходящее солнце дарит им свой священный свет, подобный золотым розам. Море похоже на осколки светло-голубого стекла, на котором покоятся маленькие кораблики с белыми и красными парусами. В моих руках золотистые цветы, а напротив — еще покрытые снегом горы Албании, окрашенные розовым цветом, постепенно воспламеняющимся в рубиновый огонь, и вновь этот ошеломляющий запах, бесчисленные ласточки носятся, словно во хмелю, а в темно-синем небе во всем своем великолепии плывет серебряная, почти полная луна. На нее смотрит мертвенно-бледное лицо Ахилла, потупившее взор перед ее великолепием. Это было так прекрасно, что я, разволновавшись, не могла уснуть и, сидя на кровати, разглядывала освещенную луной комнату и прислушивалась к крикам сов».

Среди всего этого великолепия Елизавета повелевает поставить статую сына, высеченную из камня итальянским скульптором Чиаттоне. Когда с монумента падает покрывало, императрица на мгновение застывает, вглядываясь в увековеченные в камне черты сына. Она не произносит ни слова, лишь глаза медленно наполняются слезами. Событие так поражает императрицу, что на следующий день она в спешке покидает Корфу и едет в Венецию. Ей неизвестно, что там находится итальянская королевская чета, в противном случае поездка была бы отменена. Итак, Елизавета вынуждена нанести им визит в том самом дворце, где жила сама, когда Венеция была австрийской. Из Венеции она на четыре недели едет в Лайнц, а оттуда на карпатский курорт Бартфа с его чудными лесами. Елизавета беспрерывно путешествует по свету, больше всего ей по душе моря и леса, места, где она может уединиться. Императрица всегда сторонилась людей, и сейчас, еще больше чем прежде, она прячется от любопытных глаз за веером или зонтиком, которые всегда при ней. У тех, кому все-таки удается взглянуть на ее лицо, сжимается сердце. Лишь горящий в глазах огонь, высокая, стройная, гордая фигура и бесподобная походка остались прежними. Графине Микес очень жаль императрицу. Она готова сделать все, чтобы видеть ее счастливой, но, увы, это невозможно. Валерия знает о жизни матери гораздо больше придворных дам, которым та доверяет. С дочерью Елизавета говорит без тени стеснения. Но почти все ее речи мрачны и печальны.

6 августа с визитом в Ишль прибывает королева Румынии с супругом. В беседе с императрицей Кармен Сильва задает осторожный вопрос, вернулась ли к ней непосредственность восприятия мира, на что Елизавета отвечает: «Нет, душа моя подобна камню».

Императрица при любом удобном случае покидает родину. В сентябре 1895 года она едет на лечение в Экс-ле-Бен, затем в Женеву и Территет, а в октябре — в Геделле и Вену. В конце ноября она вновь возвращается на Ривьеру. Но на этот раз ее сопровождает графиня Сцтараи, так как юная графиня Микес в скором времени выходит замуж. В Карлсбаде императрица проходит водное лечение, полагая, что ее вес, равный пятидесяти килограммам тремстам шестидесяти граммам, слишком велик. При таком весе ее неплохое самочувствие — просто чудо. В своем письме Франц Иосиф справедливо замечает: «Я счастлив, что твой отличный организм все еще сопротивляется средствам для похудения и прогулкам без меры»[519].

В первые мартовские дни Елизавета чувствует себя нездоровой. И она вновь приписывает это своему весу: «Если я чувствую себя нехорошо, значит у меня излишний вес, и от этого все болезни, мучащие меня»[520]. Становится опасным говорить с императрицей о каком-нибудь новом лечении. Она немедленно хочет испробовать его на себе. Книга доктора Куне есть практически у всех, и в ней он рекомендует лечение песком — как средство для похудания. Госпожа Шратт, завидуя императрице, также хочет опробовать этот метод. «Как странно, — пишет Франц Иосиф, — как вы двое предпринимаете такие смелые медицинские эксперименты, слава Богу без особого вреда для здоровья»[521].

Весну Елизавета проводит на Корфу, занимаясь переводом шекспировских драм на греческий язык, в чем ей помогает новый грек, юный Штутцер. Пребывание на Корфу заканчивается в конце апреля. Императрица хотела бы еще раз появиться в своей любимой Греции. Но предстоят торжества по поводу тысячелетнего юбилея венгерского государства. Елизавета не хочет этого пропустить.

30 апреля она прибывает в Будапешт, а 2 мая ее с императором бурно приветствуют на выставке, посвященной празднику. Елизавета появляется в черном, модном шелковом наряде с рукавами-буф.

Каждый человек стремится увидеть ту, о которой в последнее время слышны лишь противоречивые известия, но во время поездки на выставку и во время церемонии ее праздничного открытия императрица скрывает свое лицо за веером.

Елизавета появляется открыто лишь трижды. Она не желает присутствовать на торжественных представлениях, балах и фейерверках, и Франц Иосиф вынужден делать это в одиночку. Елизавета растроганно слушает, находясь в Коронной церкви, слова кардинала-примаса, с алтаря говорящего о любви и благодарности нации за то, «что ее по-матерински нежная рука когда-нибудь сумеет соткать золотую ленту, которой будут неразрывно связаны нация и горячо любимый король». Темой злободневного разговора в столице становится то, как печально выглядела на торжестве одетая в черное королева. Лишь однажды в ее взгляде светилась радость — при посещении семьи эрцгерцога Иосифа, с целью увидеть и прижать к сердцу своего первого внука, родившегося 28 марта прошлого года эрцгерцога Иосифа Франца.

Вновь обязанная участвовать в празднестве, Елизавета испытывает странное чувство, что ее сын еще жив и ничего ужасного вовсе не случилось. «Вчерашний праздник открытия, — пишет она своей дочери[522] о посещении выставки, — был слишком печален. Все было так великолепно! Последнее подобное торжество было с Наци (нежная кличка кронпринца Рудольфа) у монумента Марии-Терезии. Все напоминает мне об этом дне, песни, гимны — все как тогда».

После возвращения в Шенбрунн Елизавета часто гуляет в обществе госпожи Шратт. Императрица находит ее по-прежнему любезной, нежной и милой, хотя раньше она стеснялась ее и осторожно выбирала темы разговоров. Теперь это чувство пропало, и остались только простые и естественные отношения между императрицей и актрисой. Затем долг вновь зовет Елизавету в Будапешт, где 6 июня будет открыто новое крыло замка, в построение которого она вложила столько денег. 8 июня, после перевоза королевских знаков из Коронной церкви в парламент, состоялся праздничный прием, так бесподобно описываемый Калманом Микцаф[523]:

«Она восседает в тронном зале королевского замка в черном, украшенном кружевом венгерском наряде. Все, абсолютно все надетое на ней мрачно. С темных волос ниспадает черная вуаль. Все черно, черны шпильки для волос, черны жемчужины, и лишь лицо бело как мрамор и несказанно печально… Eine Mater dolorosa[524]. То же лицо, известное нам по прекрасным картинам: свободные, благородные черты, коротко подстриженные спереди волосы, роскошная коса, смотрящаяся лучше, чем любая корона. На ее лице все еще заметны следы скорби. Она — подобна картине, окутанной туманом. Ее пылкие, милые глаза прикрыты ресницами. Она тиха и молчалива, словно ничего не видит и не слышит. Кажется, что ее мысли блуждают далеко отсюда. Ни одно движение, ни один взгляд не выдает хоть какого-нибудь интереса к жизни. Она похожа на бледную мраморную статую. Президент парламента, Дензидер Сцилаги, начинает свою речь. Медленно, рассудительно, с уважением в голосе — зная, что его слушают монархи. Король прислушивается. Слова и идеи захватывают его, взгляд прикован к губам великого венгерского оратора. Но на лице Елизаветы ничего нельзя прочесть. Оно остается бледным и недвижимым. Оратор называет имя королевы. Ее ресницы вздрагивают, в этот момент поднимается такой шум, какого еще никогда не слышали в королевском дворце Офена. Как будто из сердец вырвалось море чувств. Раздается величественный священный гимн, описать словами который просто невозможно. В нем смешаны молитва, колокольный звон, шум моря, аромат цветов, нежность.

Тихо, едва заметно, Елизавета с благодарностью кивает. Все замечают ее удивительную грацию. Шум, не замолкая, так гремит в течение минуты, что сотрясаются своды замка. Шум не утихает, оратор вынужден прервать свою речь, а королева — вновь поклониться. Кожа ее лица принимает цвет свежего молока с розовым оттенком, потом оно краснеет все больше, и, наконец, становится румяным как сама жизнь. Какое волшебство! Рядом с королем сидит пышущая жизнью королева. В ее широко раскрытых глазах появляется давно исчезнувший блеск. Она, минуту назад выглядевшая такой подавленной, расцветает такой улыбкой, что глаза всех присутствующих наполняются слезами умиления. Она вновь такая, как прежде. Счастливые люди понимают утешение Елизаветы, но это длится всего мгновение. Августейшая дама подносит к глазам кончик платка, вытирает слезы, и оратор продолжает свою речь. Румянец жизни постепенно сходит с ее лица, и скоро рядом с королем сидит одетая в траур женщина, Mater dolorosa.

Часы освящения потрясли Елизавету. Она тонко ощущает необычность совершаемого действа, отличного от тысячи других, слышит сердца, звучащие в унисон, знает, что каждый венгр чувствует ее любовь к народу, способную разрушить любые стены, стоящие между ними. Хотя это трогает и радует Елизавету, она не выдерживает нервного накала церемонии и сразу же после ее окончания уединяется на вилле в Лайнце. Она не будет появляться в обществе несколько недель.

Елизавета занята составлением новой версии завещания. Перед смертью кронпринца императрица хотела отдать все состояние Валерии[525]. Теперь она делит наследство на пять частей, по две пятых дает своим двум дочерям — Гизеле и Валерии, и одну часть — своей внучке, дочери кронпринца. В завещании с точностью указаны размеры пенсий и порядок распределения драгоценностей. Становится ясным, что из всех дам своего окружения императрица наиболее высоко ценит Иду Ференци. Она получит пенсию в четыре тысячи гульденов и, как ясно сказано в завещании, сердце из золота с драгоценными камнями, в то время как Мария Фестетикс получит пенсию в три тысячи гульденов и браслет. Катарина Шратт также не забыта, ей определен большой золотой талер Георга — в виде броши. Из иностранных личностей лишь императрица Фридерика будет отблагодарена серебряной подковой с золотым профилем Георга. Далее в завещании есть строки, относящиеся к самой большой тайне императрицы — ее сочинениям. В шкатулке для денег хранятся те стихотворения, которые Елизавета хотела бы опубликовать. Иде Ференци поручено доставить эту шкатулку герцогу Карлу Теодору. Она также обязана, непосредственно после смерти Елизаветы, открыть черную сумку с очерками и распоряжениями. Все, по специальному указу императрицы, опечатывается печатью с выгравированной на ней морской чайкой. После того, как выполнены все ее распоряжения, Елизавета встречается с юной царской четой, но без особой охоты. Немного погодя, она отправляется в Ишль, где вновь возвращается к причудам своего удивительного питания, на этот раз состоящего только из молока и яиц.

Вес императрицы, составляющий всего 46 килограммов, недостаточен для ее роста — в 172 сантиметра. Несмотря на это, из страха пополнеть, она сначала посещает баню, а потом незамедлительно принимает холодную — семь градусов — ванну[526]. Но это не идет на пользу больным нервам Елизаветы, ее бледность все увеличивается. Все возвращается на круги своя.

24 сентября в Ишле появляется еще одна маленькая внучка, «великолепная, большеглазая малютка Хедвиг». Семья Валерии становится все больше, и императрица думает о том, как обеспечить ее будущее. Доверенное лицо Елизаветы — Ида Ференци — советует передать Валерии какую-то часть имущества. Елизавета внимая этому, за короткое время собирает настоящее богатство, имеющее в октябре 1896 года[527] номинальную стоимость в 3 873 519, а стоимость по курсу 4 483 991 гульденов.

С наступлением первых холодов императрица теряет покой, с нетерпением ожидая дня, когда она, как обычно, сможет предпринять ежегодное зимнее путешествие. На этот раз в первые декабрьские дни Елизавета отправляется в Биарритц. Там образ жизни ее более или менее аскетичен. Она не желает употреблять в пищу мясо и повелевает, как замену, выдавливать в суп кровавый сок полусва-ренного мяса. Сейчас она стала меньше читать, и лишь присланная ей автором, Бертой фон Суттнерс, книга «Долой оружие» захватывает ее, ведь претворение в жизнь идеи этого произведения она находит важным.

Несмотря на плохую погоду, императрица с утра до вечера находится на пляже. «Как великолепно море, — пишет она, — очень жаль, что это доступно пониманию не каждого человека. Ветер и море так ревут днем и ночью, что все мысли заняты только этим».

Франц Иосиф, со всех сторон слышащий лишь плохие новости о своей супруге, наконец, посылает в Биарритц своего лейб-медика, доктора Керцля, с целью узнать правду о состоянии здоровья Елизаветы. По прибытии доктор интересуется образом жизни императрицы, лечением в Карлсбаде, которое ей никто не прописывал, странным питанием, о котором его информируют многие источники, и это его пугает. Он тут же запрещает ей пить воду Карлсбада и настаивает на том, чтобы императрица побольше ела и принимала бы немного вина.

Император, желая повлиять на супругу, чтобы она прислушалась к советам врача, пишет[528] ей письмо с увещеваниями: «Хотя ты столь подвержена настроениям вселенской скорби, ты все лучше осваиваешься с работой при шуме моря и реве шторма, но я надеюсь, что плохая штормовая погода внушит тебе отвращение к нахождению в Биарритце, и ты в скором времени вернешься в Кап Мартин… Я опасаюсь, что ты не согласишься следовать совету доктора Керцля и будешь продолжать подрывать собственное здоровье, которому в скором времени уже ничто не сможет помочь. К сожалению, я не могу ничего сделать, как только просить тебя ради меня и Валерии поберечь себя, жить по предписанию доктора Керцля и, прежде всего, нормально питаться…»

Но лейб-медик лишь внушает императрице страх. Некоторое время она следует его советам и больше не изнуряет себя длительными прогулками. Ее настроение улучшается, что и констатирует сопровождающая ее придворная дама — баронесса Мария Сенней. Но императрицей все еще владеет идея фикс об излишнем весе. Она взвешивается трижды в день. Это страшно раздражает доктора Керцля: «Если бы не было этих проклятых весов! Черт бы побрал того, кто посоветовал ее величеству это вечное взвешивание!» Хорошее настроение вновь покидает императрицу. А через некоторое время возвращается и меланхолия, письма Елизаветы к императору свидетельствуют об этом. «Ты не должна погружаться в это печальное настроение, — пишет Франц Иосиф[529], — ты не должна так отдаляться от людей, ведь потом будет гораздо труднее вырваться из этого одиночества. Грек и баронесса Сенней непременно были бы для тебя приятным обществом».

Императрица, после Биарритца с его штормами, очень рада Ривьере, куда прибывает 19 января 1897 года и где надеется встретиться с императором. «Не мог бы ты в этом году приехать на четыре недели, — пишет она, — это успокоило бы мою душу и улучшило здоровье? Ведь многие монархи подолгу отсутствуют… Я надеюсь, моя подруга получит новогоднюю телеграмму, если не указан номер дома. Пожалуйста, пошли мне точные номера домов известных тебе улиц — Нибелунггассе, Глориеттегассе и «Феличита» (виллы). Я хочу поставить на эти номера в казино»[530].

Пребывание в Кап Мартин находится под знаком постоянно меняющегося настроения, полностью зависящего от здоровья императрицы. Елизавета вновь принимается за лечение, пьет пилюли, содержащие серу и железо, нервничает и отстраняет с занимаемой должности очередного грека, постоянно проигрывающего в казино Монте Карло деньги. Некоторое время проходит без грека, и Елизавета пребывает в одиночестве. В заботе о ней Франц Иосиф посылает на Кап Мартин не только своего лейб-медика, но и семью Франца Сальватора. Валерия находит свою мать бледной, похудевшей, слабой и уставшей. Елизавета просит написать императору, что в этом году она не сможет взять на себя представительские обязанности. Наконец, приезжает и сам Франц Иосиф. Он поражен ужасным состоянием своей супруги, в котором застает ее. Императрица отказывается от нормального питания. Если кто-то просит ее что-нибудь съесть, это тут же приводит к нервному срыву. Валерии кажется, что мать еще безутешнее, чем в самые плохие времена. Ее образ жизни — не что иное, как внешнее выражение раздражительности. Императрица должна меньше ходить, больше спать и есть, а она делает совершенно противоположное. Если в ближайшее время ничего не изменится, то это может привести к опасным последствиям.

Глубоко в душу Валерии проникают слова о жизни и смерти, Боге и судьбе, сказанные ее матерью в самые горькие часы. Сначала она хотела, чтобы ее тело после смерти было опущено в море. Позднее она говорит: «Когда я умру, похороните-меня у моря». Теперь же она видит свое место рядом с сыном: «Я стремлюсь только к тому, чтобы лежать в хорошем большом гробу, и найти покой там, где наверху есть окошечко, через которое в склеп заглядывает зелень и свет, и где можно услышать чириканье воробьев. Большего я не жду и не желаю».

После возвращения в Вену Франц Иосиф признается германскому посланнику князю Ойленбургу: «Все мое пребывание в Кап Мартин было испорчено заботами о здоровье императрицы. Моя супруга была так нервозна, что это серьезно нарушало нашу совместную жизнь»[531]. Тем временем Елизавета полностью отгородилась от внешнего мира, ей не подходит общество даже симпатичной придворной дамы, баронессы Сенней. Чтобы избежать любопытных взглядов[532], Елизавета уходит из отеля через подвальные служебные помещения и незамеченной попадает в лесопарк. Но скоро ей надоедает Кап Мартин, и она вновь уезжает в столь любимый ею Территет на Женевском озере. Туда же случайно прибывают эрцгерцог Франц Фердинанд со своим лейб-медиком Виктором Айзенменгером. Следуя желанию императора, врач должен обследовать императрицу. Она, несмотря на беспрестанное лечение, питает некоторую антипатию к врачам и, не доверяя им, всячески пытается отказаться от этого, но в конце концов все-таки дает свое согласие. Айзенменгер находит у внешне здоровой женщины[533] достаточно сильное вздутие кожи, особенно на лодыжках. Нет сомнения в том, что это типичный признак голодного отека. Врач узнает, что бывают такие дни, когда императрица за целый день съедает только шесть апельсинов. «Но у меня излишний вес» — возражает Елизавета. — «Конечно, Ваше величество, ведь из-за недоедания в тканях накапливается вода». Елизавета недоверчиво качает головой и только обещает каждый день выпивать по стакану овечьего молока. Пребывание в Территете идет на пользу Елизавете, и в мае она может на некоторое время вернуться в Лайнц. Едва она пребывает туда, как тут же под градом несчастий рушится с трудом достигнутое улучшение.

5 мая в Париже дамы аристократии проводят благотворительный базар, в котором принимает участие и сестра императрицы герцогиня фон Алансон. В огромном, девяностометровом зале сооружены легкие павильоны из дерева, а поверх всего натянут большой разрисованный льняной купол. В одной из лавок выставлен предшественник кинематографа — волшебный фонарь. Половина пятого пополудни. В зале собралось около полутора тысяч человек, в основном дамы, с усердием делающие покупки в пользу бедных. Герцогиня София Алансон, сестра Елизаветы, упаковывает позолоченный чернильный прибор, предназначающийся одному депутату. Вдруг сверкает взметнувшаяся молния, подобная огненной ленте. В мгновение вспыхивают занавесы и павильоны, повсюду извиваются языки пламени, купол падает на пол, возникает страшная паника. «Пожар, пожар!», — кричат со всех сторон. Все бросаются к выходу, но ворота закрыты, огонь, неистовствуя, пробивает себе дорогу, обугленные трупы громоздятся перед выходом. Герцогиня фон Алансон безуспешно пытается найти выход, пропуская других вперед, она молится, хочет спасти хотя бы кого-нибудь, помочь, но каждый думает только о себе. Фантастическое легкомыслие привело к несчастью. Когда огонь потушен, перед пепелищем, покрытым обуглившимися трупами, собирается народ. Опознать погибших невозможно. По необгоревшим вещам пытаются определить, кому они принадлежали. Прибывает напуганный и потрясенный герцог фон Алансон, он бродит у соседнего павильона индустрии, где рядами лежат жертвы пожара. Он не может ни найти, ни узнать свою супругу. Всю ночь разбирают обломки. Много лет служившему у герцогини зубному врачу, помогавшему в поисках, после бесполезного исследования зубов пятидесяти жертв, в конце концов, удается найти один неопознанный обугленный труп, у которого отсутствуют правая рука и левая нога и который он, со всей решительностью, называет герцогиней. В своем завещании она просила после смерти не подстригать ей волосы, но они все сгорели, и ее кладут в гроб в одежде ордена Святого Доминика, чьим иностранным членом она являлась. Ее первое желание было исполнено, но по-другому, нежели герцогиня предписывала в своем завещании.

Вечером 5 мая ужасная весть о несчастье на пожаре приходит в Лайнц. Елизавета потрясена. Она отгораживается от всех людей, не впускает к себе никого, только Франца Иосифа, поспешно пришедшего, чтобы утешить супругу. Умерла младшая сестра императрицы, о которой последние годы жизни скорбела Елизавета, находясь в меланхолии и трауре, находя отраду лишь в религии. Вновь в Елизавете пробуждается горечь к жизни и к судьбе. Франц Иосиф настаивает на ее отъезде. Он надеется, что Киссинген благотворно повлияет на нее. И это подтверждается. В июле она переселяется в Лайнц, а в середине месяца в Ишль. Там ею снова овладевает плохое настроение.

Император жалуется немецкому посланнику, что его супруга так много говорит о смерти, что это его[534] серьезно беспокоит. Елизавета не выдерживает пребывания в Ишле. Уже 29 августа она отправляется в поездку на юг. На этот раз — на великолепное озеро Карерзее и в Меран, где проходит курс лечения виноградом. Беспокойство гонит ее с места на место. Все остальное неважно. Политика уже давно для Елизаветы — слово, не имеющее смысла. Ее сердце начинает биться только тогда, когда дело касается венгерской нации, присягнувшей ей на верность в год тысячелетия Венгрии. 21 сентября император Вильгельм посещает Франца Иосифа в столице Венгрии. С удивительным красноречием он произносит пламенный тост во славу доблестного венгерского народа, который Елизавете зачитывает графиня Сцтараи. Он так восхищает Елизавету, что она тут же благодарит телеграммой императора Вильгельма за его «пленивший ее великолепный тост, столь приятный сердцу каждого венгра».

В сентябре Елизавета покидает Меран и посещает Валерию в ее новом доме — замке Валлерзее. Как всегда, там императрица находится в сравнительно хорошем настроении, а по временам даже бывает весела. Но никто не может убедить ее остаться там надолго. Мысль о том, что она — теща, не покидает ее.

Франца Иосифа беспокоят проблемы внутренней и внешней политики. Он постарел и стал более нервозен, его волнует любое недомогание императрицы, и, хотя оба супруга хорошо понимают друг друга, их разделяют заботы и страхи. При этом монарх ищет отдушину в дружбе с госпожой Шратт, столь необычной, что эта дружба иногда бывает тягостна и неприятна Елизавете. Злые языки много говорят об этом. Когда молва доходит до ее слуха, это сердит и возмущает ее, но никто не слышал от нее слов упрека. И все идет своим чередом, и никто не осмеливается на что-либо большее, чем сплетня, пока над госпожой Шратт простерта хранящая рука императрицы, и кто бы отважился сказать о ней что-нибудь плохое, если ее уважает и высоко ценит сама супруга императора? Именно таким образом обстоят дела, когда Елизавета в конце ноября 1897 года вновь покидает родину.

Глава XV

ЕЛИЗАВЕТА И ЛЮКЕНИ

1898

Как и в прошедшем году, путь императрицы лежит через Париж в Биарритц. Она не может отказать себе в стремлении полюбоваться дикими красотами моря, наиболее заметными здесь, хотя здешний климат вряд ли ей полезен. Она вновь часами гуляет вдоль берега, наблюдая, как бушует прибой, часто насквозь промокая от шторма и дождя. Следствием этого становится только одно — страдают ее нервы, и появляются невралгические боли. Она не может отправиться в Лурд[535], хотя страстно желает этого, постоянно говорит о смерти и о нежелании императора смириться с тем, что он и дети не должны присутствовать при ее кончине, чтобы не страдать. «Я хочу умереть в одиночестве», — говорит императрица графине Сцтараи[536]. Она отказывается от запланированной поездки на Канарские острова. Отчаявшись, Елизавета думает даже о том, чтобы, в раскаянии, вернуться к услугам проживающего теперь в Париже доктора Метцгера, ранее объявленного ею шарлатаном.

Плохие новости о самочувствии супруги застают Франца Иосифа за решением тяжелых внутриполитических проблем. Премьер-министр, польский граф Бадени, своим устным распоряжением уравнял в Богемии немецкий язык с чешским, чем вызвал возмущение немецкоязычного населения. Это привело к демонстрациям на улицах Вены, которые удалось подавить лишь с помощью полиции и военнослужащих. Император Франц Иосиф угнетен полученным письмом.

«Если ты не будешь впредь столь дурно обращаться с Метцгером, — пишет он Елизавете, — ты не будешь обвинена в неделикатном и корыстном использовании своей власти, и это не послужит тебе плохой рекламой. Единственной обрадовавшей меня новостью твоего письма была перспектива отмены твоей поездки по океану. Я был бы бесконечно благодарен тебе, если бы это решение, еще сомнительное, было бы достоверным. Если я буду вынужден, помимо всех моих забот о государстве, моей скорби, испытывать еще и страх за тебя, когда ты находишься в океане и о тебе нет никаких вестей, это будет больше, чем способны выдержать мои нервы. Мне тяжела твоя отдаленность и недоступность, в то время, когда происходят известные события, которые, я надеюсь, нас не коснутся, но ведь случиться может все что угодно[537]».

Слова императора производят впечатление на Елизавету. Ей, находящейся в Париже, претят методы доктора Метцгера, требующего, чтобы она не меньше чем на полгода доверила себя его лечению. Остальные же врачи говорят совершенно противоположное, предлагают курс лечения массажем, советуют просто теплый климат, и Елизавета, после возложения венков на могилу своей сестры Софии Алансон и на могилу Гейне, отправляется через Марсель в Сан-Ремо. Слабая, сломленная болями, она, по словам графини Сцтараи[538], «уступчива, как милый больной ребенок, прислушивающийся к доброжелательным советам и выздоравливающий на глазах». Как только она начинает чувствовать, что силы возвращаются к ней, она тут же вновь загорается желанием продолжить свои большие прогулки. Елизавета подумывает даже о том, чтобы приобрести в Сан-Ремо виллу. Графиня Сцтараи отговаривает ее от этой идеи. Ясно, что такой перелетной птице так же быстро надоест вести переговоры о покупке, как наскучил «Ахиллеон». Лондонский Byron Society планирует его покупку, но требуемая сумма в два миллиона гульденов кажется ему слишком высокой.

Приближается 1898 год. «Что будет написано на этих пустых листках?», — пишет Валерия в новом томе своего дневника. Январь проходит, состояние здоровья императрицы постоянно меняется. Воспаление плечевого нерва делает обычную гимнастику невозможной и не дает императрице спать по ночам. «Это должно кончиться, — пишет она Валерии[539], — но лучшим исходом был бы для меня вечный покой». Императрица очень тоскует по своему супругу и настоятельно просит его как-нибудь посетить ее. «Я чувствую себя восьмидесятилетней», — думает Елизавета, считая несчастьем потерю своей способности к труду, которой она гордилась всю жизнь. Но Франц Иосиф не осмеливается уезжать из страны при таком неопределенном положении дел в империи. Он представляет себе Елизавету и пишет: «То, что ты чувствуешь себя восьмидесятилетней — это преувеличение, но люди в самом деле стареют, слабеют и становятся близорукими, а нервы все более расшатываются. Я тоже чувствую все это, и процесс старения особенно усилился в этом году. Это так печально — думать, как бесконечно долго мы будем разлучены. Где и когда мы сможем увидеться?»[540]

Из Сан-Ремо Елизавета 1 мая отправляется в Территет. Она не очень хорошо отдохнула, она все еще слаба, но уже пытается предпринимать долгие горные прогулки, а доклад об этом грека Баркера вынуждает императора нежно попросить супругу отказаться от постоянного истязания своего тела и систематически не губить себя этим.

Пребывание в Территете слишком утомляет ее. А Киссинген и его ванны должны придать ей сил. Ей очень нравится это местечко. «Он не великолепен, — говорит она, — но мил, хорош и покоен. Совсем как в деревне, где воздух словно бальзам»[541]. Из Киссингена императрица поздравляет свою дочь Гизелу с серебряной свадьбой и добавляет: «Больно, что в этот день с нами нет нашего дорогого Рудольфа, который двадцать пять лет назад так радовался твоей свадьбе, но с тяжелым сердцем расставался с тобой. Но он ушел от нас, и я завидую его покою»[542].

25 апреля император посещает свою супругу в Киссингене. Чтобы доставить ей радость, он сообщает, что приобрел у одного английского лорда великолепную корову для ее фермы. Бесспорно, Елизавета выглядит плохо и производит впечатление страшно утомленной. Императора поражает то, что его расторопная, неутомимая супруга идет медленной и уставшей походкой, но Елизавета берет себя в руки и скрывает свое дурное настроение, утверждая, что все хорошо. Эти восемь дней проходят в полной гармонии. Но Франц Иосиф видит, что дело со здоровьем императрицы обстоит действительно плохо. Он поручает Валерии ехать к матери в Киссинген, чтобы понаблюдать за ней и оказать на нее влияние, призвав к разумному образу жизни. Это подействовало: Елизавета так же душевно близка со своей дочерью, как в чудесные дни детства Валерии. Печаль ее проявляется лишь иногда, но все-таки полностью не исчезает.

Императрица безудержно изливает своей дочери душу: «Знаешь, я навсегда вычеркнула из моей жизни два слова — «надеяться» и «радоваться».

Даже слабая и уставшая, Елизавета по привычке не отказывается от ходьбы. Но поездки в Клаусхоф и в другие места будут проведены в гораздо более медленном темпе. Иногда на мгновение появляется веселое настроение, напоминающее о лучших временах, но потом словно тучи набегают — глубокая меланхолия, физическая слабость и душевная безутешность. «Я страстно желаю смерти, — однажды говорит Елизавета Валерии[543]. — Я не боюсь ее, потому что не хочу верить, что есть сила, жестокая, полагающая недостаточными земные страдания, достающая душу из тела с целью предания ее дальнейшим мучениям». Елизавета беседует с дочерью о несчастье и смерти, о жизни и о сущности Бога: «Человек слишком мал и жалок, чтобы ломать голову над сущностью Бога. Я уже давно не пытаюсь этого делать». Лишь одно императрица может сказать с уверенностью: «Господь прав и силен. Сильнейший всегда прав».

Вскоре наступает время отъезда Валерии к ее семье, Елизавета воспринимает это очень тяжело: «Дни, прожитые нами вместе, были прекрасны. Это нехорошо — так привыкнуть друг к другу за короткое время»[544]. Она отправляется в Бад-Брюккенау для дальнейшего лечения, а потом встречается в Ишле со своим супругом. Видерхофер вынужден начать новую программу лечения. Он и Франц Иосиф сходятся во мнениях в том, что надо официально заявить о состоянии здоровья императрицы, так как общественность сетует на ее отсутствие, а также объяснить невозможность участия Елизаветы в празднестве по поводу пятидесятилетнего пребывания Франца Иосифа на его посту. Они надеются таким образом косвенно повлиять на императрицу, заставить ее внимательней относиться к распоряжениям врачей. Появляется официальное сообщение от 3 июля 1898 года, уведомляющее, что появившиеся у императрицы анемия, воспаление нервов, бессонница и некоторое расширение сердца не позволяют ей исполнять ее серьезные обязанности, требуя методического лечения в Бад-Наухайме.

16 июля императрица уезжает из Бад-Ишля. Ее супруг никогда больше не увидит ее живой.

Франц Иосиф ничего не подозревает, на этот раз прощание дается ему особенно тяжело, уже на следующий день он сидит за столом, изливая печаль в письме. «Ты бесконечно удалена от меня, все мои мысли о тебе, я с болью думаю о бесконечно долгой разлуке, особенную меланхолию на меня навевают твои прибранные, пустые комнаты»[545]. Бесконечно долгое время, говорит император? Да, абсолютно верно.

Тем временем Елизавета прибывает в Наухайм, проехав через Мюнхен и посетив места, где она провела детство и юность. Но Наухайм не нравится ей. Воздух кажется недостаточно хорошим, повсюду ужасные берлинские евреи, от которых никуда не денешься, слишком мало прогулок, к чему примешивается боль от разлуки с родиной, со всем, что мило ее сердцу. Франца Иосифа радует то, что Елизавета думает о нем и выражает в письмах свою любовь. Он полагает, что его супруга привыкнет к Наухайму, только сейчас серьезно задумавшись о своем здоровье. У Видерхофера только два пациента, так как подруга императрицы Катарина Шратт также часто болеет. Врач обследует ее и находит ее такой же послушной, как и Елизавета, сообщая императору о ней так, словно это «императрица номер два»[546].

В Наухайме Елизавета отправляется к профессору Шотту с для обследования. Первое, с чего тот решает начать, — рентгеновский снимок сердца. «Нет, профессор, в этом нет необходимости». — «Но, ваше величество, это очень важно». — «Может быть, это важно для Вас или для моего брата Карла Теодора, но не для меня. Я не позволю терзать живое тело». Уходя, она говорит ассистентке профессора: «Знаете, я всегда фотографируюсь с большой неохотой, это всякий раз приносит мне несчастье».

Настроение императрицы оставляет желать лучшего. «У меня плохое настроение, я печальна, — говорит Елизавета, — семья может радоваться тому, что я никуда больше не собираюсь»[547]. Императрица соблюдает строжайшее инкогнито, не принимая абсолютно никого. «Передайте Видерхоферу, — пишет она своей дочери в пылу гнева, — что я и представить себе не могла, как здесь ужасно. Я совсем больна душой. Сам Баркер находит, что мое состояние ничем не отличается от лета в Александрии. Изо дня в день я теряю человеческий облик, тянусь к редким здесь тенистым местечкам, редким поездкам на поезде с Ирмой, тем но менее меня совершенно замучили пыль и мухи»[548]. Елизавета не может ждать ни дня, зная, что может уехать в чистую, наполненную воздухом гор Швейцарию. Она хочет в Каукс и просит императора непременно навестить ее там. Но Франц Иосиф и думать не может о том, чтобы покинуть империю сейчас, при царящей в стране тяжелой обстановке.

Чтобы избежать церемонии прощания, Елизавета покидает Наухайм, прибегнув к маленькой хитрости. Она говорит, что желает предпринять поездку в Хомбург через Маннхайм, но в действительности просто не собирается возвращаться. Свита и багаж следуют за ней. В Хомбурге она въезжает во двор замка на простой пролетке. Появляются часовые и останавливают извозчика: «Сюда нельзя». — «Но я императрица Австрии». Ей не верят, смеются и ведут на вахту. Один унтер-офицер отдает приказ в замок:

«В комнате вахтенных находится женщина, которая утверждает, что является австрийской императрицей. Появляется камергер и действительно узнает Елизавету. Под тысячи извинений ее освобождают из-под ареста»[549]. На устах императрицы расцветает сияющая улыбка, почти забытая за последние годы.

Навстречу Елизавете спешит императрица Фридерика. И хотя она очень мила Елизавете, ее и приехавшую с ней даму принимает достаточно холодно. Елизавете трудно даются разговоры с кем-нибудь, кто не относится к ее ближайшему окружению.

Затем Елизавета отправляется во Франкфурт, где ее уже ожидают. Императрица предпочитает путешествовать поездом, неузнанная, она смешивается с толпой ожидающих, улыбается, слушая их замечания и разговоры. Она едет в Швейцарию — навстречу своей судьбе. Ничего не подозревая, Елизавета неуклонно продолжает свои путешествия с места на место, совершенно не заботясь о том, что в странах, посещаемых ею, существуют политические и, в частности, социалистические течения.

Рядом со множеством монархий Швейцария является убежищем для заговорщиков всех национальностей, анархистов, людей, пропагандирующих стремление к призрачному идеалу новой власти и разрушению существующего общественного строя. На земле свободной Швейцарии они могут достаточно спокойно и уверенно следовать своим целям. Рабочий класс, проживающий в Швейцарии, пропитан духом анархизма. Тот, кто случайно вступает в этот круг, быстро очаровывается красноречивым обманом о блестящей и сверкающей перспективе стать вселенским благодетелем или участником переворота, не заботясь о преследовании полицией.

В Лозанне строится новое здание почты. На работу принимается большое количество разных специалистов, среди которых особенно много итальянцев, по всему свету слывущих великолепными строителями. Однажды один из них легко ранит ногу. Его отправляют в госпиталь Лозанны, где один из служащих спрашивает его имя и происхождение. Пострадавший — мужчина среднего роста, двадцати шести лет, пышущий здоровьем, крепкого телосложения, с блестящими, серо-зелеными, глубоко посаженными кошачьими глазами. Его темные, курчавые волосы резко контрастируют со светлыми щетинистыми усами. Его имя Луиджи Люкени. В его одежде служащие госпиталя находят блокнот с песнями анархистского содержания. На листке блокнота — рисунок с надписью: «анархия». Имя мужчины полиция заносит в список подозрительных, но не находит никакой причины для строгой слежки за ним, не говоря уже о задержании. Рана заживает медленно, и в те часы, что Люкени проводит в госпитале, он рассказывает санитару, получившему письмо от матери, о своей жизни. «А я своей матери никогда не видел», — говорит Люкени. Она была учетчицей в городке Альбарето, в лигурийских Апеннинах. В восемнадцать лет она покинула родину, почувствовав, что носит под сердцем ребенка, и отправилась на запад, в Париж, чтобы в этом миллионном городе, не привлекая внимания, родить свое дитя. Она оставалась в госпитале еще несколько дней, а потом исчезла, навсегда распрощавшись с оставленным грудным младенцем. Ее некоторое время искали, но потом ее следы потерялись в Америке, куда бежала юная мать, никогда не заботившаяся о своем сыне.

Ребенка отдают в воспитательное учреждение Святого Антония в Париже, потом его переводят в Парму, а годом позже доверяют приемным родителям. Уже в девятилетием возрасте сообразительный и прилежный мальчик работает на железной дороге Парма-Специя, по роду служебных обязанностей ездит по Италии, удовлетворяя свою тягу к путешествиям. Он практически предоставлен самому себе, а его характер нельзя назвать простым. В 1891 и 1892 годах его страсть к путешествиям находит конкретный выход — молодой человек, не имеющий никаких родственников, бродит из одной страны в другую, работает в кантоне Тессин и в Женеве, затем направляется в Австрию и, наконец, из Фиума пешком приходит без гроша в кармане в Триест. Здешняя полиция особенно бдительно наблюдает за рабочим, бредящим политическими интригами. Через короткое время безработного и не имеющего средств к существованию молодого человека доставляют к итальянской границе и зачисляют, несмотря на то, что Люкени год назад уже проходил военную службу, рядовым солдатом в тринадцатый конный полк в Монферратто. Со своим эскадроном он в 1896 году отправляется в Абиссинию, причем во время похода поведение Люкени безупречно. По мнению командира принца Рамиро де Фера д’Арагона и других офицеров — он лучший солдат эскадрона[550]. Ему присваивают звание ефрейтора, но вскоре разжалуют, после того как он добивается домашнего ареста для осужденного вахмистра Цивилькляйдера. Все оценивают его поступок как товарищескую помощь, хотя это и является нарушением дисциплины.

Люкени — отличный наездник и великолепный вольтижер. Его, человека веселого нрава, всегда рады видеть, ставя ему в заслугу незнатное происхождение и скромное существование на свое солдатское жалование. Его ротмистр не имеет претензий к солдату, хотя знает о его честолюбии и своенравном характере. 15 декабря 1897 года Люкени демобилизуют с вручением так называемого прощального листа и письменного подтверждения безупречной и верной службы. Оставшись без средств к существованию, Люкени мучается известным вопросом «что делать?» и просит помощи у командира эскадрона, имевшего намерение зачислить его в корпус надзирателей государственной тюрьмы. Но этого не случилось, и господин де Фера предлагает поступить к нему на личную службу, чем и занимается Люкени следующие три с половиной месяца. Мнения окружающих различны, но все признают в нем отличного и честного работника. Однажды он приходит к ротмистру и просит повышения жалования. Офицер считает, что такая просьба преждевременна, на что Люкени заявляет: «В таком случае я здесь больше не останусь».

Через несколько дней он в раскаянии вновь просит у принца де Фера места. Но тот не считает это возможным, ссылаясь на его строптивость. Таким образом, Люкени, располагающий самыми скромными средствами, вынужден вернуться к поискам работы, но продолжает переписку с домом д’Арагона, в особенности с супругой командира, сожалея о случившемся и надеясь, что ее муж сжалится и вновь возьмет его к себе на службу.

31 марта он окончательно покидает Италию, отправляясь в Швейцарию, через перевал Святого Бернарда. Люкени мечтает о поступлении на службу в иностранный легион, но терпит фиаско и в компании подозрительных субъектов прибывает в мае в Лозанну. Рассерженный и обиженный тем, что принц распрощался с ним достаточно легко, он, подталкиваемый беспросветной бедностью, становится благодарным учеником для учителей всякого рода, распространяющих антигосударственные и анархические идеи. Люкени с алчностью читает газеты революционного толка, ссылающихся в своих утверждениях о загнивании и хрупкости буржуазного строя на процесс Дрейфуса, считающих, что достаточно лишь толчка, чтобы разрушить этот мир, как карточный домик, и установить во всем свете новый, социально справедливый строй без князей и парий. Но нет великого преобразователя, имя которого в будущем могли бы носить звезды, каким когда-то был Христос, имевший мужество совершить главное — поломать стереотипы. В мелкой душе рабочего живет мечта совершить что-либо грандиозное, выдвинуться из общей массы и показать, что он, Люкени, собственно говоря, тоже кое-чего стоит, что и в нем не дремлет величие. Если бы, к примеру, можно было найти Андрее, покорившего в прошлом году Шпицберген, достигшего Северного полюса, но с этих пор без вести пропавшего. Один ловкий удар сделал бы Люкени всемирно известным. Надо совершить что-то, о чем писали бы газеты, а имя Люкени было у всех на устах.

Анархисты, к которым примкнул Люкени, с интересом рассматривают этого нового человека. Он не принадлежит к их обществу, но очень тщеславен, и это может пригодиться, чтобы выдвинуть его на роль пропагандиста, с чем соглашаются, пренебрегая личной неприязнью, лишь немногие. Ему внушают, что любой властитель — принц, князь, император — должен умереть. При этом свет увидит, что пред сталью в руке отважного мужчины — лишь бездельник, угнетающий других, путешествующий в поездах-люкс, живущий в роскошных отелях и дворцах, игнорирующий волю народа. «Как вы смотрите на то, чтобы лишить жизни короля Италии или кого-либо еще?»

Люкени посылает письмо и газету анархистского содержания в Неаполь одному из солдат своего эскадрона. «Идея анархизма, — написано в нем, — совершает гигантские шаги. Я прошу тебя, исполни свой долг агитатора перед товарищами, еще не знакомыми с глубиной этого учения»[551]. Тем не менее он продолжает настойчиво просить господина д’Арагона и его супругу о принятии на службу, но, узнав о газетах революционного содержания, присланных Люкени, тот отвечает отказом.

Чтобы иметь возможность лишить кого-либо жизни, Люкени должен иметь оружие. Он видел в продаже очень красивый кинжал, но за него в магазине требовали двенадцать с половиной франков, а у него не было названной суммы. Взять напрокат револьвер ему тоже не удается. Он ежедневно читает появившуюся в Невшателе итальянскую газету «Иль социалиста» и миланскую «Аван-ти», из которых узнает о драке рабочих в Дельмак-ро, после чего один из них, избитый до полусмерти, остался лежать на площади. По этому поводу Люкени говорит одному своему знакомому[552]: «Ах, я с удовольствием убил бы кого-нибудь, но эго должна быть чрезвычайно уважаемая и известная личность, чтобы об этом написали в газетах».

Да, но оружие? Оно все еще отсутствует. Следовательно, нужно его изготовить, сделать самому. На распродаже Люкени случайно обращает внимание на ржавый заостренный напильник, стоящий сущую мелочь. Его нельзя использовать как кинжал, так как у него нет рукоятки, но это неважно, нужен лишь кусок древесины, перочинный нож и сверло. Так у него появляется оружие и теперь требуется лишь жертва, но в скором времени найдется и она, например, принц Генрих Орлеанский, часто бывающий в Женеве со своим окружением, или какой-нибудь князь. Можно поехать в Париж и вмешаться в процесс Дрейфуса, о котором говорит весь свет. Это было бы неплохо, если бы не долгое путешествие и деньги, которые нужно на него затратить. Но выход найден — всю неделю с 22 по 28 августа, газеты пишут о предстоящем прибытии Елизаветы в Каукс. Императрица могущественнейшей империи — это кое-что. Можно было бы встретиться с господствующим классом и увидеть свое имя на страницах всех газет всего мира. Очарование этой мысли позволяет Люкени полностью забыть о всей низости, лежащей в ее основе — использовать для достижения своей цели беззащитную, безвинную женщину. Это удобнее и проще, чем ехать в Париж без ясной и конкретной цели.

Тем временем, в конце августа, анархисты многих городов проводят тайные собрания, сначала в Лозанне[553], а потом в Невшателе, с известными лидерами анархии Италии, среди которых и редактор «Агитатора». Планируется покушение на короля Гумберта,[554] где-нибудь в Швейцарии или Италии. Люкени никогда не присутствовал на собраниях зарегистрированных членов общества анархистов, но, спрашивая, хочет ли кто-нибудь утолить свое тщеславие, называют лишь имя Луиджи.

30 августа Елизавета Австрийская при великолепной погоде прибывает в «beau pays enchanteur de la Suisse», («прекрасную Швейцарию»), как докладывает об этом Валерии Баркер, преподаватель греческого языка. Прекрасные ландшафты вновь будят ее страсть к поездкам и прогулкам[555]. 2 сентября императрица первым делом отправляется в Бекс, где любуется трехкилометровой горой Midi, ее поднимающимися ввысь острыми вершинами. Все это напоминает ей окрестности Дахштайна на родине. Вечером, вернувшись в Каукс, Елизавета наслаждается эффектным, грандиозным по своей красоте заходом солнца. День был прекрасен, а Елизавета необыкновенно свежа и весела. И все же дела не так хороши. Когда она быстро всходит по ступеням вокзала Каукс, спасаясь от толпы зевак, с ней случается сердечный приступ.

3 сентября при прекрасной погоде Елизавета поднимается на фуникулере на двухкилометровый утес, любуясь открывающейся чарующей перспективой Женевского озера. Она берет с собой в путешествие чудесные персики и виноградные гроздья, присланные ей баронессой Ротшильд со своей виллы Преги на Женевском озере с настоятельным приглашением посетить ее. Баронесса уже многократно передавала эту просьбу через сестру императрицы, и Елизавета больше не в состоянии отказывать. 5 сентября следует поездка на пароходе в Эвиан, немного разочаровавший Елизавету, радует лишь возвращение в Территет. На корабле имеется оркестр, исполняющий печальные итальянские народные песни. Елизавета делится с графиней Сцтараи идеей поездки в Женеву, которую хочет предпринять, полностью исключив мужское сопровождение, желая взять с собой только графиню и необходимую прислугу. Генерал фон Берцевикци вынужден просить Елизавету взять с собой хотя бы одного мужчину, по меньшей мере, придворного секретаря, доктора Кромара. Долгое время Елизавета не желает ничего об этом слышать, и, наконец, идет на уступки: «Передайте Берцевикци, что я охотнее возьму с собой доктора, так как знаю, что в Вене на него возложена именно эта обязанность, хотя мне это и крайне неприятно». Решено принять приглашение баронессы Ротшильд. Вернувшись, Елизавета получает записку от Франца Иосифа:

«Я поехал на виллу «Гермес» подышать воздухом… Перед воротами зоопарка собралось множество ласточек, которые, очевидно, готовились к отлету… В меланхолии я долго смотрел на твое окно, и мне пришли в голову мысли о тех днях, когда мы вместе проводили время на любимой вилле. Вечером я взял с твоей фермы кислого и парного молока…

Твой М(алыш)».

Елизавета читает записку, вызывающую в ней тоску по родине, и пишет, в последний раз, письмо своей дочери Валерии, полное слов любви, рассказывая о поездке и замечая, что ее вес немного увеличился, она боится пополнеть и стать похожей на ее сестру — королеву Неаполя. Вслед за этим появляется генерал фон Берцевикци и передает послание генерал-адъютанта графа Паар, которому он высказал желание Елизаветы встретиться с Францем Иосифом. «Поездка из Маневерна в Каукс, — сказано в письме[556], — действительно была бы очень полезна вашему величеству, но это за пределами возможного». Паар точно рассчитал программу поездок императора на ближайшее время. — «Было бы чудесно, — продолжает он, — отправиться куда-нибудь, где хорошо и красиво, где царит мир, где можно свободно вздохнуть, но при всем уважении к вашему величеству, эта поездка не будет предпринята».

Таким образом, пропадает надежда увидеться с императором в Швейцарии. Больше всего сожалеет об этом он сам. «Как счастлив был бы я, — пишет он 9 сентября[557], — если бы мог изыскать возможность некоторое время насладиться покоем вместе с тобой или просто увидеть тебя после долгой разлуки. В одиночестве, к сожалению, я не могу и думать об этом, так как кроме тяжелых внутриполитических проблем, требующих решения, вся вторая половина сентября занята празднованием юбилея, церковным освящением и осмотром выставки…»

Грек Баркер очень симпатичен Елизавете, и она часто обсуждает с ним, во время прогулок, серьезные проблемы. Однажды, посетив монастырь капуцинов, она рассказывает ему о смерти Рудольфа, замечая, что знает наверняка — жизни после смерти нет. Потом ее вновь одолевают сомнения, и она предлагает греку взаимное обязательство: тот, кто умрет первым, обязательно должен подать какой-либо знак из небытия. 7 сентября императрица моет голову, и поэтому никуда не едет в этот день, а составляет план на следующее время. Баронесса Ротшильд предлагает императрице свою яхту для поездки в Прегнй. Елизавета полагает, что не может принять такую любезность ни от кого, кроме мужа, и уж никак от семейства Ротшильд, прислуге которых даже чаевых дать нельзя. Таким образом, предложение отклоняется. 8 сентября Елизавета проводит в небольших прогулках по близлежащим окрестностям. Посылая телеграмму своей дочери, она желает ей счастья в день именин, ее же собственное самочувствие много лучше, что случалось раньше крайне редко. Она рада поездке в Прегни, но отвергает просьбу генерала Берцевикци и графини Сцтараи не ехать в Женеву. Она сделала уступку — решила взять с собой одного мужчину, и этого достаточно.

Наступает 9 сентября. Сияющее, великолепное осеннее утро. Елизавета плохо спала и, к тому же, обеспокоена тем, что до сих пор не получила ответа на телеграмму, содержащую поздравления Валерии с ее именинами. Но чудесная природа успокаивает ее, она с восхищением смотрит на озеро, столь же синее, как и море, о котором так часто вспоминает. Елизавета уже говорит о планах предстоящей поездки на Корфу в «Ахиллеон», стоящий сейчас практически пустым, но она желает лишь посетить его, так как из него сделали неплохой отель. Состояние здоровья все еще не позволяет ей предпринять долгое зимнее путешествие. Императрица предполагает отправиться в Ниццу или Каир и остаться там. Она сегодня настроена по-доброму, и для любого человека, находящегося рядом с ней, у нее находится ласковое слово.

Переезд из Территета в Женеву длится четыре часа, императрица прогуливается по палубе, рассуждая о маленьком озорнике трех лет, которого не могут обуздать даже родители. Когда Елизавета угощает его фруктами и пирожными, он, балуясь, очень смешно благодарит ее. «Как радовалась бы Валерия, — думает императрица, — если бы могла это видеть» В одиннадцать часов дня корабль прибывает в Женеву. Там уже ждет доктор Кромар, передающий Елизавете благодарственную телеграмму Валерии.

Хозяйка, пятидесятивосьмилетняя женщина, достойно подготовила дом к визиту столь знатной дамы. В столовой стоит великолепный, покрытый скатертью стол, а на нем бесценный старый венский фарфор и чудные орхидеи. Бесконечное множество лакеев в золотых ливреях безукоризненного покроя прислуживает за столом. Елизавета находит все это прекрасным, и лишь слуги стесняют ее — нельзя сказать ни слова. Они могут рассказать кому угодно об услышанных за столом речах. Но императрица здесь в роли приглашенной и должна следовать обычаям этого дома. За одними превосходными кушаниями следуют другие, а за ними — восхитительное охлажденное шампанское. Звучит нежная, тихая мелодия, не мешающая беседе, а лишь сопровождающая ее. Под конец Елизавета пьет за здоровье хозяйки дома и передает меню[558] этого обеда графине Сцтараи, с тем чтобы она приложила его к своему докладу императору, давая заказ на «petites timbales», «mousse de volaillе» и «creme glase a la hongronise». Последнее название блюда даже дважды подчеркнуто, так как оно показалось императрице наиболее вкусным.

После завтрака она предпринимает прогулку вокруг виллы. Это настоящий маленький музей экзотики и культурных ценностей всех видов. Все выставлено со вкусом и без чванливости. Но самое прекрасное еще впереди. Вольеры, заполненные самыми разными видами птиц со всего света, аквариумы с многочисленными видами декоративных рыбок, два маленьких, милых ручных дикобраза, привезенных с острова Ява, вызывают восторг Елизаветы. И, наконец, фантастическая оранжерея с великолепием цветов, как раз таких, какие разыскивала Елизавета. Дольше всего императрица остается перед оранжереей с орхидеями, онемев от восхищения. Неподдающееся описанию буйство красок, вперемежку с папоротниками и вечнозелеными кустами, производит впечатление огромной улицы из цветов. От этой картины императрица долго не может оторвать взгляд. Потом она идет через парк с его могучими кедрами и искусственно созданными скалами с альпийскими цветами и экзотическими деревьями с искривленными стволами. Три особенных вида цветов Елизавета повелевает графине Сцтараи даже записать в блокнот. Императрица хочет высадить такие же цветы в Лайнце. Баронесса Ротшильд спрашивает Елизавету, не устала ли она. «О, нет, мы еще должны посмотреть на швейцарский домик, который я здесь заметила, а потом пойти в порт, находящийся недалеко от виллы, где стоят парусная и паровая яхты».

Затем хозяйка дома подводит Елизавету к книге для записи почетных гостей и заносит туда ее имя. К счастью, императрица не листает эту книгу, иначе на одной из страниц ей бы встретилось имя ее сына — кронпринца Рудольфа. Баронесса Ротшильд так настойчиво выказывает пожелание посетить Елизавету в Каукс, что императрице не остается ничего другого, как только пригласить ее. Пребывание в гостях длится три часа, после чего все приглашенные возвращаются в отель «Beau Rivage». Елизавета весело и оживленно беседует с графиней Сцтараи[559]. Но потом разговор меняет тему, как это часто случается, и переходит на вопросы религии и смерти. Придворная дама глубоко религиозна. «Я верующая, — говорит ей Елизавета, — и не столь набожна, как вы, но я знаю себя, и могу утверждать наверняка, что было бы ошибкой считать меня менее религиозной, чем вы. Иногда я боюсь смерти, которая вас не пугает, иногда страстно желаю ее; ужас перехода в мир иной, в неизвестность заставляет меня вздрагивать». — «По ту сторону лишь мир и блаженство», — говорит графиня Сцтараи. «Откуда Вам это известно? Ведь никто оттуда еще не возвращался».

По прибытию Елизавета уходит в свои покои, но через час возвращается, чтобы еще немного побродить с графиней по городу. По дороге они заглядывают в кондитерскую, и в четверть десятого вечера возвращаются в отель. Императрица живет на втором этаже, занимая угловой салон и две маленькие комнаты с открывающимся из их окон видом на озеро.

Великолепная лунная ночь. Но императрица не может уснуть. Она прислушивается к дивному голосу итальянского певца, звучащему где-то поблизости. Природа за окном неповторима в своем великолепии. Сказочный свет луны наполняет комнату неверными тенями. Луна светит ей в лицо, и около двух часов ночи Елизавета засыпает, оставляя окно открытым, но по истечении некоторого времени просыпается в неожиданном испуге.

В обычные дни она спит до семи часов утра, в большинстве случаев уже зная, какую прогулку предпримет сегодня, но 10 сентября она позволяет себе, ссылаясь на бессонную ночь, остаться в постели немного дольше обычного. В девять часов графине Сцтараи дозволяется войти к Елизавете, чтобы осведомиться о ее планах на день.

«В одиннадцать часов я хочу послушать в городе оркестрион, новую музыкальную машину, а потом, как и договорились, в час сорок пополудни поедем на корабле в Каукс. Более я ни в чем не нуждаюсь».

Ровно в одиннадцать императрица, несмотря на бессоннную ночь, свежа, бодра и готова к прогулке. Они идут на Rue Bonnivard в музыкальный магазин Беккера. Следуя желанию императрицы, оркестрион заводят, и он играет мелодии из любимых опер Елизаветы — «Кармен», «Тангейзер», «Риголетто» и «Лоэнгрин». «Тангейзер» восхищает Елизавету больше всего. Императрица очень любит эту мистико-фантастическую оперу, так как она наиболее созвучна настроениям ее души. Среди нот Елизавета отыскивает большое музыкальное произведение, так называемый «Аристон», для живущей в Валлерзее семьи дочери. Она надеется, что это порадует не только Валерию, Франца Сальватора и их детей, но и императора. Она выбирает еще двадцать четыре музыкальных произведения.

Тем временем в магазин входит дама, искренне удивляясь присутствию здесь высочайшей особы, и тут же обращается к графине Сцтараи с просьбой представить ее императрице. Вошедшая — бельгийская графиня, близко знакомая с сестрой ее величества. Но графиня Сцтараи, хорошо знающая свою госпожу, отклоняет это предложение. Елизавета быстро завершает покупки и поспешно удаляется, чтобы оградить себя от надоедливой незнакомки. Она торопится. За двадцать минут до отплытия корабля Елизавета приходит в отель, где в спешке выпивает лишь стакан молока.

Тем временем, 6 сентября в Thonon-les-Bains проводится очередное собрание анархистов, где в деталях оговариваются планы убийства Елизаветы, чье исполнение поручается Люкени, неоднократно утверждавшему, что он способен убить человека. Но никто не может подтвердить факт проведения собрания и указать местонахождение Люкени в это время. Он, очевидно, просто что-то слышал о времени отъезда императрицы 5 сентября в Эвиан. Он, безусловно, имел при себе официальный список проживающих в отеле с 3 по 5 сентября. Герцога Орлеанского и герцога фон Шартрез в этом списке нет, их просто не было в Швейцарии. Но о приезде императрицы Елизаветы говорят все на Женевском озере, и Люкени твердо знает, что будет там в это время.

8 сентября он уже в Женеве. В один из вечеров он подписывает открытку с видом, посылая ее своей прежней госпоже[560] принцессе де Фера д’Арагон: «Госпожа принцесса, я не могу объяснить вам причины, почему я не в Париже… В первом же следующем письме я раскрою Вам эту тайну… Любая работа мне по плечу. Я не жду ответа и уведомляю Вас, что в субботу покину Женеву». Луиджи Люкени известен тот факт, что девятого сентября Елизавета должна прибыть в Женеву, но не из газет, а из каких-то других источников. Весь день он слоняется поблизости от отеля «Beau Rivage» и места стоянки корабля. Утром 10 сентября газеты приносят весть о том, что императрица действительно на некоторое время остановилась в отеле «Beau Rivage» инкогнито, скрываясь под именем графини фон Хоэнэмбз. Обычно для сохранения инкогнито хватает лишь настоятельной просьбы, но в данном случае дирекция отеля[561], делая себе рекламу, дает интервью трем газетам Женевы: «Журналу де Женев», «Трибуне» и «Женевиос», объявляя о прибытии высочайшей гостьи в первый же день.

Если в момент приезда Елизаветы, вечером 9 сентября, Люкени по какой-либо причине не было на его посту и он не имел уверенности в ее прибытии, то теперь, 10 сентября, он узнает об этом из утренних газет. С девяти часов утра он занимает свой наблюдательный пост, а в десять, сидя на лавочке у отеля, разговаривает с прилично одетым мужчиной, с белой бородой, по виду обычным рантье. Когда Елизавета в одиннадцать выходит из отеля, Люкени, проголодавшись, уже покинул своего собеседника. Благодаря этому прогулка проходит спокойно.

Настает время отъезда. Уже поздно. Прислуга и доктор Кромар готовы тронуться в путь. Графиня Сцтараи торопит с отъездом, она опасается, что ее величество может опоздать к кораблю. Елизавета приказывает ей позаботиться еще и о молоке доя нее, и обе дамы покидают отель за пять минут до отправления корабля. По дороге графиня Сцтараи обращает внимание на зеленые листья каштанов. «Да, — говорит по-венгерски Елизавета, — король пишет, что в Шенбрунне сейчас настоящая осень и на Пратере остались зелеными лишь некоторые каштаны».

Звучит корабельный колокол, обе дамы ускоряют шаг, и императрица замечает: «Мы придем как раз вовремя. Посмотрите вдет посадка». Люкени наблюдает за тем, как лакей вносит на корабль багаж Елизаветы, находя в этом подтверждение того, что ее величество прибудет на корабль. Правой рукой он нащупывает в кармане кинжал. Он видит Елизавету и графиню Сцтараи, вышедших из отеля, но не осмеливается приближаться к ним, ведь вокруг знатных дам слишком много людей. Владелец отеля и портье сердечно прощаются с императрицей. Обе дамы идут к кораблю по практически пустой в это обеденное время набережной.

Удобный момент настает. В одно мгновение Люкени пересекает проезжую часть улицы, быстро бежит по тротуару, обгоняя Елизавету, у самой воды разворачивается и с быстротой молнии бежит навстречу дамам. Те останавливаются на месте, чтобы оставить свободной часть тротуара и избежать возможного столкновения. Вдруг Люкени, делая вид, что он оступился, останавливается около графини Сцтараи и, подпрыгнув, как кошка кидается на Елизавету, нагибается в прыжке, словно хочет увидеть скрытое под зонтиком от солнца лицо, и с чудовищной силой вонзает трехгранный напильник ей в грудь. Елизавета, сраженная сильным ударом, как срубленное дерево, беззвучно падает навзничь, ударяясь затылком о тротуар. Густые волосы смягчают падение. Графиня Сцтараи, только сейчас понявшая, что случилось, — настолько быстро все произошло, — вскрикивает и пытается, с помощью прибежавшего кучера, помочь императрице подняться, а в это время виновник покушения стремительно убегает прочь. Когда Елизавете удается встать, она пытается привести в порядок растрепавшиеся волосы, краснея от волнения. Графиня Сцтараи, которая видела лишь удар кулаком, спрашивает: «С вашим величеством все в порядке? Вам очень больно?» — «Нет, нет, спасибо, все нормально».

Прибежавший портье просит императрицу вернуться в отель. Елизавета поправляет шляпку, стряхивает пыль с платья и спрашивает графиню по-венгерски: «А что, собственно, хотел этот мужчина?» — «Портье?» — «Нет, другой, этот ужасный человек». — «Я не знаю, ваше величество, но мне понятно, что тот, кто способен на это, не может быть порядочным человеком. С вашим величеством действительно ничего не случилось?» — «Нет, нет».

Обе дамы вновь спешат к пароходу. Лицо Елизаветы багровеет, почти сразу же уступая место мертвенной бледности. Императрица, опасаясь, что от испуга ей может быть дурно, несколько виновато спрашивает графиню, уже справлявшуюся о ее состоянии: «Я очень бледна?» — «Да, ваше величество, очень. Вы не чувствуете боли?» — «Мне кажется, у меня немного болит грудь».

В этот момент портье кричит им издалека: «Преступник пойман!»

Пружинистой походкой Елизавета подходит к сходням. В это мгновение графиня Сцтараи вынуждена одной рукой обнять ее за талию. Едва ступив на палубу, императрица торопливо говорит сопровождающей ее графине: «Быстрее дайте мне руку!» Графиня подхватывает императрицу под руки. К ней спешит лакей, но даже вдвоем они не могут удержать слабеющую императрицу. Елизавета медленно опускается на палубу, сознание покидает ее, голова ее склоняется на грудь стоящей рядом на коленях придворной дамы. «Воды, воды! — кричит графиня, — позовите врача!» Графиня брызжет водой в лицо Елизаветы. Та открывает веки. Но ее глаза — глаза умирающей. На корабле нет врача, лишь одна дама, госпожа Дардалле, которая когда-то была сиделкой и имеет опыт ухода за больными. К ним подходит капитан Роуке. Корабль еще не отчалил. Он услышал, что одна из дам потеряла сознание и, не зная, кто перед ним[562], дает графине совет немедленно вернуться в отель. Ему объясняют, что речь идет только о потере сознания вследствие перенесенного испуга. Все происходит рядом с машинным отделением. Там слишком жарко, и капитан предлагает дамам зарезервированную каюту, но графиня предпочитает остаться на свежем воздухе. Три господина вносят императрицу на верхнюю палубу и кладут ее на скамью. Мадам Дардалле настаивает на попытке вернуть императрицу в сознание. Графиня расстегивает платье, разрезает корсаж и вкладывает в рот императрицы кусочек сахара, предварительно смоченный в спирте, который Елизавете удается с хрустом разгрызть. Она открывает глаза и пытается подняться. «Вам лучше, Ваше величество?» — «Да, спасибо».

Елизавете почти удается сесть, она выглядит так, словно только что проснулась после долгого сна, спрашивая с невинным выражением лица: «А что, собственно, произошло?» — «Ваше величество, вы почувствовали себя немного нехорошо, но теперь уже лучше, не правда ли?» Ответа нет. Елизавета вновь падает и больше в себя не приходит. Слышится голос: «Разотрите ей грудь!» Рвут ленты платья. Графиня Сцтараи со смертельным испугом замечает на батистовой блузе цвета фиалок одно маленькое пятнышко величиной в серебряный гульден, а в его центре крохотную дырочку-рану над левой грудью с запекшейся кровью вокруг. «Бога ради, мадам, посмотрите, — восклицает графиня, — она убита!»

Тем временем корабль уже отплыл и взял курс на восток. Графиня просит позвать капитана. «Во имя Бога, прошу Вас, быстрее приставайте к берегу! Дама, которую вы видите, императрица Австрии. Она ранена в грудь и не должна умереть без врача и без священника. Пожалуйста, причальте в Беллевуа, я повезу императрицу в Прегни к баронессе Ротшильд».

Капитан замечает: «Там может не оказаться доктора». Посовещавшись, они принимают решение вернуться в Женеву. Тем временем из двух весел и чехла для кресла изготавливаются импровизированные носилки. Настоящих на корабле не нашлось. Графиня Сцтараи в отчаянии становится на колени перед своей госпожой, осушая платком ее мраморно бледное лицо, по которому струятся капли холодного пота, и прислушивается к хрипам дыхания императрицы. Елизавету кладут на носилки и укрывают пальто ее сестры Трани, шесть человек несут императрицу, а еще один господин держит зонт над ее головой. Графиня Сцтараи идет рядом и с болью в сердце замечает, как императрица с закрытыми глазами с трудом поворачивает голову. Она еще жива, еще есть надежда.

Императрицу вносят в отель и кладут на кровать. Слышится еще один хриплый вздох, а за ним — лишь тишина. Глубокая тишина. Врач рядом. Это доктор Голай и его помощник Тайссет. Голай пытается зондом проникнуть в рану. Вне себя от страха графиня спрашивает: «Еще есть надежда?» — «Нет, мадам, никакой», — отвечает он безнадежно. «Но может быть хоть что-то? Попытайтесь сделать все возможное, чтобы вернуть ее к жизни!»

С Елизаветы сняты платье и туфли. Владелица отеля мадам Майер и англичанка Дардалле помогают всем, чем могут, но все напрасно. Тем временем появляется священник. Еще один прибывший врач может лишь констатировать кончину императрицы. Так и не появилось ни капли крови. Все кончено. Елизавета выглядит свободной и счастливой, на ее щеках румянец, а на губах — улыбка, та самая, чудесная и милая улыбка, пленившая при жизни стольких людей.

Император Франц Иосиф в отсутствие императрицы проводит дни в Шенбрунне, редкие минуты своего свободного времени он отдает переписке с супругой. Он регулярно получает ее письма, адресованные Валерии, и рад тому, что в письме Елизаветы, поздравляющем дочь с именинами, есть строки о ее хорошем самочувствии. «Меня очень радует твое настроение, — пишет он находящейся вдали супруге[563], — все твое письмо пронизано свежим воздухом, прекрасной погодой, восхищением домом и его террасой, с которой, должно быть, открывается удивительный по своей красоте вид на горы и озеро. Я глубоко тронут гем, что ты скучаешь по родине и по нашей любимой вилле «Гермес». Франц Иосиф сообщает, что был там вчера и думал о Елизавете. Затем он заводит речь об их подруге, госпоже Шратт, совершающей поездку в горы и ежедневно удивляющей императора своими успехами путешественницы. «Сегодня я останусь здесь, — заканчивает он письмо, — а в половине девятого вечера отправлюсь с главного вокзала в Манёверн. Isten veled szeretett angyalom. (Храни тебя Господь, мой любимый ангел). Сердечно обнимаю тебя, твой Малыш».

Франц Иосиф проводит день в делах государственной важности, а потом готовится к отъезду. В половине пятого пополудни из Хофбурга прибывает генерал-адъютант граф Паар и требует немедленной аудиенции у императора. Мертвенно бледный, он держит в руке телеграмму из Женевы, в которой коротко сказано: «Ее величество императрица опасно ранена. Прошу Вас со всей осторожностью сообщить это императору».

Граф Паар входит в кабинет. Франц Иосиф отрывает взгляд от письменного стола. «Что случилось, мой дорогой Паар?» — «Ваше величество, — отвечает генерал, останавливаясь, — вы не сможете уехать сегодня вечером. Я, к сожалению, получил плохое известие». Франц Иосиф вскакивает из-за стола. «Из Женевы!», — вскрикивает он, выхватывая депешу из рук графа. Читает и, потрясенный, возвращает ее Паару. «Должны быть еще какие-то вести! Позвоните, дайте телеграмму! Постарайтесь сделать все, чтобы узнать подробности!»

В коридоре слышны шаги. Это адъютант с телеграммой из Женевы! Император чрезвычайно взволнован. Распечатывая, он рвет ее надвое. «Ее величество императрица только что скончалась», — читает он в смертельном испуге. «Для меня не осталось ничего ценного на этом свете». Рыдая, Франц Иосиф опускается в кресло, стоящее у письменного стола, и, захлебываясь слезами, роняет голову на руки. Наконец, взяв себя в руки, он встает. «Прежде всего надо уведомить детей». Роковая весть летит в Валлерзее к Валерии и к Гизеле в Мюнхен. Обе прибывают в Вену, чтобы стать поддержкой своему отцу в эти тяжелые часы.

С места преступления Люкени пытается спастись бегством. Он точно знает, что вонзил оружие глубоко в грудь императрицы, и бросается бежать, отбросив его в сторону. Невзрачный напильник остается лежать на дороге и немногим позже будет найден. За Люкени пускаются в погоню, стрелочник Антонио Роуге бежит ему наперерез и становится первым, кто задерживает убийцу. К нему спешат прохожие и жандармы, Люкени арестован. В момент задержания он кричит: «Я шел в полицию![564]»

Еще никто не знает, что речь идет об убийстве, лишь предполагается удар кулаком. Во время следования к полицейскому участку его еще раз спрашивают: «У вас не было ножа?» — «Если бы он был, вы бы его нашли». Двум жандармам поручено доставить его в комиссариат. Люкени обращается к ним: «Я жалею, что не убил ее». — «А вы преследовали именно эту цель?», — спрашивает жандарм Лакроикс[565]. И, еще ничего не зная о кончине императрицы, говорит: «Вы убили ее». «Вот это лучше, — отвечает Люкени, — я думаю, от такого удара должны умирать». Жандарм желает выяснить детали, и Люкени совершенно спокойно рассказывает предысторию преступления, описывая покупку небольшого трехгранного напильника и то, как он поручил столяру заточить его, сделав еще острее. На лице Люкени нет никаких следов раскаяния. Улыбаясь и напевая, игнорируя упреки, он идет между двух жандармов. В комиссариате его обыскивают еще раз. При этом[566] обнаруживают: ветхий кошелек с шестью франками тридцатью пятью сантимами, две фотографии Люкени в военной форме, гостиничный лист с записью приезжих из Эвиана, свидетельство о награждении медалью за военные действия в Африке и три письма на итальянском языке, адресованные принцессе фон Арагон.

Люкени немедленно допрашивают. Он подробно рассказывает о ходе событий. Звонит телефон. Судебный следователь выслушивает новость о смерти императрицы, холодея от ужаса. Он сообщает об этом Люкени, который выражает свое удовлетворение циничной фразой: «Убить ее было моей целью, я должен был попасть прямо в сердце, и меня очень радует сообщенная вами новость». — «Кто вы?» — «Анархист». — «Вы уже были судимы?» — «Нет».

На этом первый допрос[567] заканчивается, и Люкени по его просьбе доставляют в тюрьму Сан-Антонио в экипаже, оплаченном самим преступником. Он начал свою жизнь в парижском воспитательном доме Сан-Антонио, а заканчивает в женевской тюрьме Сан-Антонио. По пути туда он говорит жандарму Лакроиксу:

«Я сожалею, что в Женеве не существует смертной казни. Я выполнил свой долг. Мои соратники продолжат наше дело. Вожди анархизма уверены в его необходимости»[568].

После предварительного следствия дело поручается генерал-прокурору Навацца, первому и наиболее уважаемому юристу округа Женевы. Он внимательнейшим образом изучает личность Люкени, устраивает бесчисленные допросы, видит, что преступник старается возложить на себя всю вину с тем, чтобы ему досталась вся «слава» преступления. «Я никогда не принадлежал к обществу социалистов или анархистов. Я анархист-«индивидуал» и нахожусь там, где считаю нужным»[569]. Люкени вновь подчеркивает, что безразличен к наказанию, и жизнь ничего для него не значит. «Почему же вы, в таком случае, хотели скрыться с места преступления?», — спрашивают его. Но обращения к его совести подходят ему не более, чем вид мученика. «Я не имел желания скрыться. Я бежал к полицейскому участку»[570]. — «Почему вы убили императрицу, не сделавшую вам лично ничего дурного?» — «Это борьба против знати. Люкени с радостью убьет императрицу, но никогда не тронет прачку»[571].

Потрясенный, генерал-прокурор Навацца покидает преступника. По его мнению, Люкени — это новый Герострат, сжегший когда-то храм Артемиды в Эфесе — великолепный памятник искусства Древней Греции, а потом, под пытками выдав причину совершенного, обессмертил свое имя.

«В Люкени говорит мания величия, — замечает Навацца. — За все время моей работы мне еще не приходилось видеть преступника такого рода. Он горд своим поступком и не хочет ничего слышать кроме того, что его поведут на эшафот».

Бог велик, и вновь показывает на примере Люкени, как человека может ослепить тщеславие. — главный мотив преступления, затмивший голод и любовь, — обычных спутников злодеяний. Люкени хочет до конца испытать то, что называют славой, насладиться ею. Весь мир прочитает в газетах и заговорит о нем, человечество услышит из собственных уст Люкени его мнение по поводу совершенного и причину данного поступка. Его мысли заняты тем, как придать делу наибольшую значимость. В неапольской газете «Дон Марцио», которую Люкени не раз читал во время своей военной службы и знает, что это газета либерального толка, появляется заметка о нем. Преступник решает в ближайшее время написать главному редактору «Дон Марцио» письмо с разъяснением своего поступка. Газета, как надеется Люкени, должна выступить против уже укоренившегося мнения о том, что Люкени — прирожденный убийца. Бессмыслицей является утверждение Ломброзо о том, что индивидуум рождается на свет уже преступником. «Я очень вас прошу, — пишет убийца редактору[572], — опротестовать выдвигаемую причину преступления, связываемую с моим бедственным материальным положением. Это совершенно неверно. Я заканчиваю свое письмо, объясняя, что… если господствующий класс не попытается обуздать свою алчность, то в скором времени их кровь прольют люди, солидарные со справедливостью покушений на императоров, президентов, министров и на тех, кто покорно принимает эту власть. Недалек тот день, когда, к великой радости людей, будут уничтожены все существующие сейчас законы. Достаточно будет одного единственного: «Кто не работает, тот не ест». Преданный вам Луиджи Люкени, убежденный анархист».

Главный редактор газеты, восьмидесятидвухлетний старец, уведомленный дирекцией тюрьмы, совершенно незнакомый с Люкени, не может понять, каким образом в голову преступнику пришла идея написать ему, и в 13 номере газеты открещивается от этой бестии в человеческом облике. Тем временем, убийца направляет премьер-министру Швейцарии просьбу вынести ему приговор, руководствуясь сводом законов кантона Люцерн, предусматривающим за деяния такого рода смертную казнь, а не по закону кантона Женевы, исключающему ее. В конце прошения он ставит подпись: «Луиджи Люкени, анархист, самый опасный преступник»[573].

Затем он переходит к частным посланиям. В тюрьме у него достаточно времени для этого. В письме супруге господина д’Арагона он пишет: «Как настоящий коммунист я не могу переносить эту несправедливость классового общества и, как настоящий друг людей, знаю наверняка, что близок час, когда над миром засияет новое солнце, солнце свободы! Я знаю, что мне его не увидеть… За прожитые мною двадцать пять лет я достаточно узнал жизнь, и заверяю Вас от всего сердца (если пожелаете — сердца дикаря), что теперь я чувствую себя полностью удовлетворенным. Если я буду иметь счастье выслушать испрашиваемый мною по своду уголовных законов Люцерна смертный приговор, то взойду по ступеням милой мне гильотины без принуждения и помощи посторонних»[574]. Несколькими днями позже появляется еще одно новое письмо к госпоже де Фера: «Мое дело сравнивают с делом Дрейфуса», — значится в нем[575].

Как горд был бы преступник, если бы администрация тюрьмы передала ему письма из Вены, Лайбаха, Флоренции, Лозанны, Неаполя, Софии, Праги, Балтимора, Лондона, Румынии, Испании, искренне желающие Люкени попасть в ад. Но все, кто называет себя борцами за благо человечества, приветствуют его «благородный поступок», считая, что он доказал — в народе еще живы такие, как он, «герои», вынужденные терпеливо ждать, не теряя мужества, той поры, когда в день великой победы народ откроет двери тюрем[576].

Люкени передают лишь часть писем, как содержащих восхищение и солидарность, так и полных ненависти, которых, в отличие от первых, много больше. Главным из них является письмо женщин и девушек Вены с шестнадцатью тысячами подписей. «Убийца, бестия, чудовище, хищный зверь, — написано там, — женщины и девушки Вены верят в то, что смогут отомстить за совершенное тобой с нашей любимой императрицей. Знаешь ли ты, дикарь, чего ты заслуживаешь?! Послушай, изверг: мы хотим положить тебя на стол — мы, имеющие доброе сердце, и с удовольствием смотреть, как тебя четвертуют. Наслаждаясь твоими мучениями, мы бы сыпали соль на твои раны и поливали бы их уксусом. Если бы ты сумел пережить такую казнь и остался в живых, мы бы нашли способ завершить начатое. Есть мысль: поступить с тобой так же, как ты поступил с нашей императрицей — вонзить тебе в сердце тот же инструмент, но медленно! Не хочешь ли испытать это? Будь ты проклят на всю твою жизнь, ты, жестокое чудовище, приносящее лишь горе. Да не получишь ты пищи, которую ешь. Да пошлет тебе небо адовы муки! Пусть твои глаза ослепнут, и ты погрузишься в вечную тьму. Таково горячее пожелание девушек и женщин Вены такому гнусному мерзавцу, каким являешься ты»[577].

В отеле тело Елизаветы кладут на смертное ложе. В Вену просят дать согласие, в соответствии с законами Швейцарии, провести вскрытие трупа. Франц Иосиф отвечает, что хотел бы следовать законам этой страны. После чего, 11 сентября пополудни в отделении патологоанатомии появляются врачи-профессора Ревердин, Госсе и Мегеванд. Под очень тонким полотном лежит императрица — стройная, красивая. Ее лицо, имеющее бледно-желтый оттенок, обрамлено длинными густыми волосами, а прекрасные серо-голубые глаза прикрыты веками. Но врачей интересует только ее тело — императрицы больше нет, существует только труп. Согласно протоколу процедуры, они проводят тщательное обследование, отмечают необыкновенно крепкие зубы, измеряют длину тела — метр семьдесят два сантиметра, и приступают к непосредственному осмотру раны. Четырнадцатью сантиметрами ниже левой ключицы и четырьмя выше соска левой груди находится маленькое V-образное отверстие, оставленное орудием убийства. Затем они исследуют сердце, констатируя его некоторое расширение. По результатам обследования ясно — напильник проник в тело на восемьдесят пять миллиметров, задел четвертое ребро, пронзил насквозь левое легкое и левую камеру сердца. Но канал раны очень тонок и узок, и кровь из сердечной камеры попадала в околосердечный мешок лишь по каплям, что постепенно парализовывало работу сердца. Лишь благодаря этому, а также огромной энергии Елизаветы и ее удивительной силе воли, могло случиться так, что Елизавета сделала еще сто двадцать шагов, дойдя до корабля, и только там упала без чувств[578]. Испытывая неподдельный ужас, графиня Сцтараи, посланник в Швейцарии граф Куэфштейн и генерал фон Берцевикци присутствуют на вскрытии в качестве свидетелей. После вскрытия тело Елизаветы бальзамируют. Ее лицо поразительно меняется и опухает. Но врачи обещают, что через короткий срок милые черты лица вновь возвратятся. Императрицу одевают в великолепное черное платье, волосы укладывают в прическу, какую она носила при жизни, и укладывают в гроб. Со всех сторон ее украшают цветы. Среди них — букет великолепных орхидей с виллы Прегни, тех самых, которыми так восхищалась Елизавета несколько дней назад. На столе лежат любимые украшения императрицы, которые наденут, провожая ее в последний путь. Разлученные со своей госпожой, они словно вопрошают, что же произошло и что будет с ними. Это маленькое, простое золотое ожерелье и обручальное кольцо, — она никогда не надевала его на руку, а всегда носила на шее под одеждой, непременный простенький веер из тонкой кожи, часы китайского серебра, на которых выгравировано слово «Ахилл», потертый кожаный ремешок с застежкой из камня, два медальона — один с прядью волос кронпринца, другой с двадцать первым псалмом из Библии, браслет с бесчисленными фигурными мистическими подвесками, среди которых: череп, знак солнца с тремя ножками, золотая рука с вытянутым указательным пальцем, орден Святой Марии и византийские золотые монеты.

Елизавета отправляется в последнее путешествие на родину. Это с чудовищной болью воспринимается всей империей. В Венгрии весть о смерти Елизаветы в одно мгновение повергает столицу и страну в глубочайший траур. Повсюду в империи можно увидеть выставленные в знак траура портреты императрицы. В Будапеште нет ни одного дома, где не висел бы флаг с черными лентами, даже над входом самых маленьких хижин — платки черного цвета. Франца Иосифа глубоко потрясает траур Вены и скорбь Венгрии. «Да, они тоже имеют право рыдать, — думает он, — но они не знают, какую верную подругу они потеряли в своей королеве».

Следует погребение по старым испанским правилам траурных церемоний. И Елизавета, всегда считавшая всякую помпезность излишней, ничем не может воспрепятствовать этому. Похоронная процессия движется к склепу в монастыре капуцинов. Обергофмейстер трижды стучит в дверь. Из глубины склепа раздается голос отца Гордиана: — «Кто там?» — «Императрица и королева Елизавета желает войти».

Рыдающий император с дочерьми стоят около гроба. Валерия, потерявшая мать, которая любила своего ребенка больше, чем любая мать на земле, своими глазами видит то, что Елизавета описывала при жизни: немного света и зелени, заглядывающей в окошко склепа. Слышно, как на улице щебечут птицы; все именно так, как однажды рассказывала мать. «Наконец-то она обрела покой, к которому так стремилась!»

Вокруг гроба императрицы, рыдая, стоят самые верные друзья ее жизни. Ида Ференци, которую так любила Елизавета за ее свободную, веселую прямоту и открытое сердце, за понимание, тактичность и оригинальность мышления, простоту души, выполнившая все последние желания Елизаветы, уничтожившая последнее письмо кронпринцессы к Елизавете, плача, обращается к своей подруге: «Я потеряла все: мужа, детей, семью, счастье, удовлетворение жизнью. Моя дорогая королева была для меня всем!» Рядом с ней стоит рыдающая Мария Фесте-тикс. «Мы еще многие годы будем скорбеть вместе, Ида, ведь время, проведенное рядом с Елизаветой, было нашим лучшим временем. Долго, очень долго мы наслаждались ее душой и нравом. — Никто не мог похитить у нас эту драгоценность, всегда любимую нами, но, увы — ей пронзили сердце»[579]. Обе дамы, Ида и Мария, сожалеют в своем отчаянии, что не были рядом с госпожой в ее последние часы.

По иронии судьбы Елизавете нет покоя даже в гробу. На похоронах императрицы, всегда стоявшей вдалеке от политики, разгорается спор, предвещающий мрачное будущее империи. На гробу императрицы по старинному обычаю можно увидеть герб, на котором написано: «Елизавета, императрица Австрии». Это весь титул? Не более? Может быть, многие желают сжать императрицу, повергшую в глубокий и искренний траур по ней всю Венгрию, рамками шаблона? Или вновь оживут уже унесенные в могилу идеи эрцгерцогини Софии? Все будет сделано по-другому. Естественный ход церемонии прерван протестами. К вечеру, к- надписи на гербе поспешно добавляют «и королева Венгрии». Но за этим следует возражение оберстландмаршала Богемии и встречное предложение оберстгофмейстерства[580] добавить к имеющейся надписи — «королева Богемии». Но в таком случае исчезнет слово «императрица». Принимается простое решение: оставить просто «Елизавета» и ничего больше. Венгерский премьер-министр барон Банффи жалуется на то, что похороны, якобы, проводятся предвзято, в австрийской манере, что является умышленным оскорблением венгерской государственности[581].

Церковь монастыря капуцинов не в состоянии была вместить присутствующих. На похоронах собралось, образовав огромную толпу, не менее восьмидесяти двух знатных семей со своими свитами, чтобы в последний раз оказать честь этой благородной женщине. Неприятной случайностью оказалось стремление распорядителя похорон немного оттеснить депутацию венгерского рейхстага, чтобы освободить место для похоронного шествия. «Мы представляем здесь Венгрию и желаем достойно похоронить королеву», — ответил на это кто-то из государственных чиновников[582]. Оба премьер-министра, министр императорского дома и обергофмейстер стараются сгладить остроту возникшего конфликта.

Ровно через месяц после ужасного преступления Люкени предстает перед судьями. В числе сорока присяжных заседателей — люди различных профессий: электрики, архитекторы, зубные врачи, специалисты рудного дела, садовники. Входят члены судебной палаты. Среди собравшихся — полная тишина. Появляется Люкени. Тщеславный и артистичный, он думает только о том, как произвести на публику наиболее глубокое впечатление[583]. Люкени проходит мимо ложи прессы. «Да, это я», — кивает он и, сияя улыбкой, поворачивается к собравшейся публике. Он кажется удовлетворенным происходящим. Он говорит, тщательно взвешивая слова, сопровождая их заранее продуманными жестами. Луиджи знает, завтра его речь будет напечатана всеми газетами мира. На него не производит никакого впечатления известие о том, что его мать живет в Сан-Франциско, о чем он узнает только во время суда. Он признает содеянное, объясняя причину преступления тяжелым детством, безработицей и заботой о хлебе насущном. А когда глава суда упрекает его в очевидных противоречиях в показаниях, он гордо произносит: «Думайте, что хотите. Я говорю правду». — «Вы не чувствуете раскаяния?», — спрашивает председатель. «Отнюдь». — «Если бы этого не произошло, вы повторили бы свой поступок?» — «Без сомнения». Люкени с триумфом разглядывает публику, наслаждаясь впечатлением, произведенным своими словами, и, не удовлетворившись этим, посылает воздушный поцелуй какому-то незнакомцу в углу. Последнее слово защиты произносит известный юрист, государственный адвокат в суде.

«Этот человек, — произносит он, — пожертвовал свободой своей жизни для дикой радости, которую он выказывает сегодня. Он думает, что надо уничтожать всех, кто не имеет конкретной профессии, полагая, что они наиболее счастливы в этой жизни. А эти «несчастные» и не догадываются, что после смеха и радости их нынешнего существования им уготованы слезы. Ах, Люкени, масштаб удовлетворения вашего самолюбия велик. Вы совершили сенсационный поступок, когда пронзили напильником сердце шестидесятилетней женщины. Это было легко, но Вы были так малодушны, избрав ее своей жертвой». Защитник не может привести иных доводов, кроме возможности Елизаветы обратиться к преступнику с просьбой о пощаде.

Звучит приговор. Пожизненное заключение. Как только его зачитывают, Люкени резко выкрикивает, обращаясь к залу: «Да здравствует анархия, смерть аристократии!»

Убийца верил, что будет осужден и наказан! Какая наивность! Он недостаточно знал свою жертву! Произошло бы убийство, если бы он знал или хотя бы догадывался, как часто эта женщина, символ «богатства» и «исключительности», говорила о смерти, желая умереть быстро, без страданий, далеко от своих родных, чтобы у них не болело сердце, не в постели, а среди созданной Богом природы, столь милой ей? Королева Румынии Кармен Сильва была права. Елизавета, будь у нее возможность, была бы благодарна Люкени. Сейчас, после всего происшедшего, улыбаясь одними уголками губ, она, может быть, с иронией, сказала бы: «Люкени, ты сделал это ловко, совсем как я хотела!»[584]

Примечания

1

Письмо ландграфини фон Фюрстенберг к своей сестре Габриэле, 7 июня 1907 года по случаю открытия памятника императрице Елизавете в Вене. Архив г. Рехберга.

2

Дедушка императрицы Елизаветы по материнской линии.

3

Сам Максимилиан Иосиф принадлежал к этой последней линии Виттельсбахов, правившей в курфюршестве Пфальц. — Ред.

4

Сводный дядя императрицы Елизаветы по материнской линии.

5

После того как ее супруг погиб в результате несчастного случая, королем стал Иоганн Саксонский (1854–1873), состоявший в браке с Амалией, старшей сестрой Марии.

6

См. свидетельство о рождении герцогини Баварии Елизаветы, секретный домашний архив, Мюнхен.

7

Послания императрицы своей дочери эрцгерцогине Валерии. Записки эрцгерцогини к проекту биографии ее величества императрицы Елизаветы, архив эрцгерцогини в замке Вальзес (в дальнейшем сокращенно обозначаемый как АЭЗВ).

8

О герцоге Баварии Максе см. «Германскую биографическую энциклопедию», т. 52, стр. 258, а также работу доктора А. Дрейера «Герцог Баварии Максимилиан», Мюнхен, 1909 г.

9

Послания императрицы Елизаветы эрцгерцогине Валерии. Записки эрцгерцогини к проекту биографии императрицы. АЭЗВ.

10

Будущая графиня фон Хундт.

11

Письмо баронессы Луизы Вульффен ее подруге Линде в Дрезден АЭЗВ.

12

Описание ранней юности Елизаветы основывается на письме герцогини Амалии фон Урах, дочери герцога Карла Теодора Баварского» к госпоже Марии фон Глазер, а также на послании графини Луизы Хундт-Вульффен эрцгерцогине Марии Валерии от 4 февраля 1900 года. АЭЗВ.

13

Ирена, 1839 года рождения, осталась незамужней.

14

См. сочинение Виктора Библа «От революции к революции», Вена, 1924 год, стр. 39.

15

Хофбург (Бург) — дворцовый комплекс в центре Вены, главная резиденция Габсбургов. — Ред.

16

Письмо герцогини Елизаветы к эрцгерцогу Карлу Людвигу, Мюнхен, 26 июня 1848 года. АЭЗВ.

17

То же, Поссенхофен, 12 июля 1848 года, АЭЗВ

18

То же, Поссенхофен, 28 июля 1848 года. АЭЗВ.

19

То же, Поссенхофен, 15 июля 1849, АЭЗВ.

20

То же, Поссенхофен, 29 июля 1849, АЭЗВ.

21

Письмо герцогини Елизаветы к эрцгерцогу Карлу Людвигу, Мюнхен, 1 января 1850 года, АЭЗВ.

В архиве АЭЗВ хранятся восемь писем герцогини Елизаветы, датированных 1848 годом, два письма, датированных 1849 годом и одно письмо, написанное в 1850 году.

22

Иосиф Редлих «Император Австрии Франц Иосиф». Берлин, 1928 г., стр. 52.

23

Стихи заимствованы из относящейся к годам юности императрицы Елизаветы маленькой поэтической тетради, хранящейся у се императорского высочества графини Вальдбург-Цайль, урожденной австрийской эрцгерцогини и внучки императрицы. Все стихи написаны свойственным в те годы герцогине Елизавете трогательным мелким почерком. Некоторые из отсутствующих в данной книге стихов снабжены датой их написания, например, 22 мая 1852 года или 25 мая 1853 года. На основании этого можно полагать, что и прочие, в том числе вошедшие в настоящую книгу стихи написаны в период, предшествующий помолвке с императором Францем Иосифом. Архив замка Сиргенштейн (в дальнейшем сокращенно обозначаемый АС).

24

Стихотворение «К нему». АЭЗВ.

25

«К графу Р». АС.

26

«к Ф.Р.». АС.

27

Городок в 40 км восточнее Зальцбурга (Бад-Ишль). — Ред.

28

Изложение описываемых событий основано на критическом анализе письма эрцгерцогини Софий к се сестре королеве Саксонии о помолвке Франца Иосифа. В этом письме мать императора тщательно скрывает свое разочарование по поводу того, что се сын выбрал Сиси вместо Нене, и делает вид, что тот был свободен в своем выборе. Данное письмо было впервые опубликовано Марион Жильбер в се книге «Елизавета фон Виттельсбах», Париж, с большими искажениями вследствие недостаточного владения немецким языком. Копия письма принадлежит к письменному наследию госпожи фон Ференци, хранящемуся в архиве се племянницы, госпожи Елизаветы фон Фаркаш. В дальнейшем этот архив сокращенно обозначается «архив Фаркаш».

29

Письмо герцогини Людовики к герцогу Максу, Ишль, 19 августа 1853 года. Оригинал хранится в музее Елизаветы в Будапеште.

30

Письмо императора Франца Иосифа к эрцгерцогине Софии, Шенбрунн, 6 сентября 1853 года. Из книги доктора Франца Шнюрера «Письма императора Франца Иосифа I к его матери в 1838–1872 годах», Мюнхен, 1930.

31

Стихи Елизаветы. АС.

32

Письмо императора Франца Иосифа к Буолю, Вена, 9 октября 1853 года, Венский госархив.

33

Письмо императора Франца Иосифа к эрцгерцогине Софии, Мюнхен, 17 октября 1853 года. См. выше соч. Шнюрера, стр. 219.

34

Частное письмо господина фон Бокельберга к премьер-министру барону фон Мантейфелю в Берлин, 4 ноября 1853 года. Прусский госархив, Далем.

35

Письмо императора Франца Иосифа к эрцгерцогине Софии, Мюнхен, 17 октября 1853 года. См. выше соч. Шнюрера, стр. 215.

36

Стоимость броши составляла 80 000 гульденов.

37

Письмо герцогини Елизаветы к графине фон Хундт, Мюнхен, по почтовому штемпелю 27 января 1854, АЭЗВ.

38

Брачный контракт, составлен 4 марта и подписан 20 марта 1854 года. Вена, госархив.

39

Распоряжение императора Франца Иосифа министру финансов фон Баумгартнеру, Вена, 26 марта 1854 года. Вена, госархив.

40

Заявление короля Баварии от 11 марта 1854 года. Вена, госархив.

41

Перечень украшений и предметов гардероба к свадьбе ее королевского высочества герцогини Елизаветы, Вена, 30 апреля 1854 года. Вена, госархив.

42

Стоимость всех украшений Сиси, включенных в вышеупомянутый перечень, составляет 102 334 гульдена, причем только подарок эрцгерцогини Софии стоит 62 460 гульденов. Вена, госархив.

43

Письмо герцогини Елизаветы к эрцгерцогине Софии, Мюнхен, 16 марта 1854 года. См. выше соч. Шнюрера, стр. 223.

44

Акт отречения от права престолонаследия, понедельник 27 марта 1854 года. Вена, госархив.

45

Донесение господина фон Бокельберга королю Пруссии, 17 апреля 1854 года. Прусский тайный госархив.

46

Собственноручная запись герцогини Елизаветы. АС.

47

Дворцово-парковый ансамбль в юго-западной части Вены. — Ред.

48

Оба документа хранятся в государственном архиве в Вене.

49

Загородный дворец-парк к югу от Вены. — Ред.

50

Дневник принца Александра Гессенского, запись от 24 апреля 1854 года. Архив князя Александра Эрбах-Шенбергского, замок Шенберг.

51

Обширный парк в восточной части Вены — место народных гуляний. — Ред.

52

Устное признание императрицы Елизаветы, записанное в дневнике графини Марии Фестетикс, Ишль, 15 октября 1872. Архив Фаркаш.

53

Стихотворение императрицы Елизаветы в собственноручной записи. Датировано апрелем 1854. АС.

54

По стихотворению, написанному рукой императрицы и снабженному примечанием: «Это стихотворение написано мною в апреле 1854 года». АС.

55

Написано приблизительно в это же время, собственноручная запись. АС.

56

Собственноручная запись императрицы Елизаветы.

57

Письмо эрцгерцогини Софии к императору Францу Иосифу, 29 июня 1854 года. АЭЗВ.

58

Данное описание основывается на высказываниях самой императрицы в разговорах с дочерью Марией Валерией и графиней Фестетикс, упоминания о которых содержатся в дневниках этих дам.

59

Запись в дневнике графини Марии Фестетикс от 26 июня 1873 года. Архив Фаркаш.

60

См., например, упомянутое выше соч. Шнюрера, стр. 239. Письмо императрицы Елизаветы к эрцгерцогине Софии, Лаксенбург, 14 августа 1855 года.

61

Совет раввина Й. Александерзона из Пешта, 2 июля 1856 года. Личный секретариат ее величества (в дальнейшем сокращенно обозначаемый как ЛСЕВ).

62

Иштван I. — Ред.

63

Письмо императора Франца Иосифа к своей матери, Лаксенбург, 28 августа 1856 года. См. выше соч. Шнюрера, стр. 254.

64

Австрийские области. — Ред.

65

Письмо императора Франца Иосифа к его матери, Шенбруни, 18 сентября 1856 года. См. выше соч. Шнюрера, стр. 255.

66

Письмо графа Лерхенфельда, баварского посланника в Вене, к своему королю, 16 ноября 1857 года. Тайный госархив Баварии.

67

Письмо графа Лерхенфельда, баварского посланника в Вене, своему королю, 19 ноября 1856 года. Тайный госархив Баварии, Мюнхен.

68

Любляна. — Ред.

69

Согласно сообщениям секретаря двора его величества господина фон Реймонда, Триест, 21 и 23 ноября 1856. Вена, госархив.

70

Из письма квартирмейстера двора его императорского величества господина фон Хайдта в Вену, 14 ноября 1856 года, Вена, госархив.

71

Письмо британского генерального консула Дж. Харриса на родину, Венеция, 26 ноября 1856 года. Лондон, королевский архив.

72

Дневник Александра Гессенского. Архив Фаркаш.

73

Письмо господина Сеймура в Лондон, 14 декабря 1856 года. Лондон, королевский архив.

74

Письмо Дж. Харриса лорду Клерендону, Венеция, 17 декабря 1856 года. Лондон, королевский архив.

75

Из дневника принца Александра Гессенского. Архив Эрбаха.

76

При описании пребывания императорской четы в Италии я сознательно использовал, главным образом, сообщения английского генерального консула Дж. Харриса лорду Клерендону от 15 января, 8 февраля и 2 марта 1857 года (Лондон, королевский архив) как наиболее правдивые. Сведения об этом, содержащиеся в итальянских и австрийских источниках, страдают естественной в таких случаях необъективностью. — Автор.

77

Письмо принца Александра Гессенского к русской царице Марии. 1857 года. Архив Эрбаха.

78

Фамилия «Грюнне» происходит от немецкого слова «grim» (зеленый). Основными цветами униформы австрийских солдат были черный и желтый — Примеч. переводчика.

79

Королевская резиденция близ Будапешта. — Ред.

80

См. выше соч. Шнюрера, стр. 2.

81

См. соч. Эдуарда фон Вертгеймера «Граф Юлиус Андраши», I, стр. 58.

82

Письмо графа Николауса Сечена к своей супруге, урожденной графине Форгаш, Шенбрунн, 16 августа 1858 года. Архив Сечена.

83

Письмо графа Николауса Сечена к своей супруге, урожденной графине Форгаш, Шенбрунн, 22 августа 1858 года. Архив Сечена

84

Там же.

85

Письмо Франца Иосифа к императрице Елизавете, Верона, 31 мая 1859 года. АЭЗВ.

86

См. соч. Иосифа Карла Майера «Дневник министра полиции Кемпена 1848/49 гг.», Вена, 1931 год, стр. 515.

87

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 2 июня 1859 года. АЭЗВ.

88

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 7 июня 1859 года. АЭЗВ.

89

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 9 июня 1859 года. АЭЗВ.

90

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Верона, 13 июня 1859 года. АЭЗВ.

91

Бад-Веслау — городок в 15 км от Лаксенбурга. — Ред.

92

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Верона, 26 июня 1859 года. АЭЗВ.

93

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Верона, 1 июля 1859 года. АЭЗВ.

94

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Верона, 5 июля 1859 года. АЭЗВ.

95

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Верона, 8 июля 1859 года. АЭЗВ

96

Письмо Франца Иосифа к эрцгерцогине Софии, 21 октября 1860 года. См. выше соч. Шнюрера, стр. 302.

97

По сообщениям графа Рехберга графу фон Брею. Письмо графа Брея к королю, Вена, 31 октября 1860 года. Баварский тайный госархив.

98

Императрицу сопровождают придворные дамы графиня Каролина Ханьяди, княгиня Хелене Таксис (которую нс следует путать с ее тезкой, наследной принцессой Хеленой, сестрой императрицы) и в роли придворного кавалера бывший флигель-адъютант граф Пауль Ханьяди.

99

См. секретариат императрицы 1860 год. Вена, госархив.

100

Письмо императрицы Елизаветы к эрцгерцогу Людвигу Виктору, Фуншал, 1 февраля 1861 года. АЭЗВ.

101

Письмо графа Луи Рехберга к своей тете Паулине Рехберг, Фуншал, 12 февраля 1861 года. Архив графини Габриэлы Рехберг, Эннс.

102

Письмо Елизаветы к эрцгерцогу Людвигу Виктору, Фуншал, 1 апреля 1861 года. АЭЗВ.

103

Письмо графа Кривелли к графу Рехбергу, Мадрид, 10 мая 1861 года. Вена, госархив.

104

Письма графа Брея к королю Баварии, 19 и 21 июня 1861 года. Баварский тайный госархив.

105

Письмо лорда Блумфилда к лорду Расселу, 4 июля 1861. Лондон, королевский архив.

106

Письмо Елизаветы к эрцгерцогу Людвигу Виктору, Корфу, 28 июля 1861. АЭЭВ.

107

Письмо Франца Иосифа к эрцгерцогине Софии, Лаксенбург, 30 сентября 1861 года. См. выше соч. Шнюрера, стр.307.

108

Письма Елизаветы к эрцгерцогине Гизеле с острова Корфу, 8 июля и 29 сентября 1861 года. Архив принца Конрада Баварского, племянника императрицы, Мюнхен.

109

Письмо Елизаветы к эрцгерцогу Людвигу Виктору, Венеция, 21 марта 1852 гола. АЭЗВ.

110

Письмо Рехберга к послу Прокешу, Вена, 18 августа 1862 года. Вена, госархив.

111

Часть альбомов с коллекцией императрицы хранится в музее Елизаветы в Будапеште, в том числе и фотографии, присланные Прокешом из Турции.

112

Курорт на севере Баварии. — Ред.

113

Письмо княгини Хелены Таксис к графине Каролине Вимпфен-Ламберг, Шенбрунн, 15 сентября 1862 года. Архив Сеченя.

114

Сестра императрицы.

115

Письмо княгини Хелены Таксис к графине Каролине Вимпфен-Ламберг, Шенбрунн, 28 сентября 1862 года. Архив Сеченя.

116

Письмо мистера Джона Коллета к императрице Елизавете, Бад-Киссинген, 20 июня 1863 года, АЭЗВ.

117

Да сохранит Господь благородную и честную леди,

Чье жалостливое сердце сочувствует чужой боли,

И пусть хоть ей, благородной императрице,

Не доведется испытать напрасных страданий.

(Прим. перев.)

118

Письмо императрицы Елизаветы к Джону Коллету, Бад-Киссинген, 20 июня 1863 года. АЭЗВ.

119

Встречи с императрицей Елизаветой. Воспоминания графа Николая Бетлена в будапештской газете «Тагблатт» от воскресенья 18 сентября 1898 года, № 257.

120

Письмо императрицы Елизаветы к Джону Коллету, Вена, 16 апреля 1864 года. АЭЗВ.

121

См. письмо императрицы Мексики Шарлотты к Елизавете, 10 апреля 1865 года, в котором, в частности, говорится: «Я никогда не забуду твоего сердечного отношения к нам год назад».

122

Личное сообщение госпожи Елизаветы фон Фаркаш автору.

123

Дальнейшее изложение основывается на личных признаниях Елизаветы и Ласло фон Фаркаш, а также на записках эрцгерцогини Валерии «Появление Иды Ференци». АЭЗВ.

124

Девушка благородного звания.

125

Письмо Марии Саксонской к принцессе Мэри Гамильтон, Дрезден, 14 февраля 1865 года. Архив Фаркаш.

126

Письмо императрицы Елизаветы к кронпринцу Рудольфу, Дрезден, 14 февраля 1865 года. Вена, госархив.

127

Письмо графа Бломе к Рехбергу, 24 сентября 1864 года. Вена, госархив.

128

Письмо графа Бломе к Рехбергу, 15 октября 1864 года. Вена, госархив.

129

Письмо графа Бломе к графу Менсдорфу, Мюнхен, 1 апреля 1865 года, а также сообщения от 19 февраля и 26 мая 1865 года. Вена, госархив.

130

Письмо императрицы Елизаветы к кронпринцу Рудольфу, 31 марта 1865 года. Вена, госархив.

131

Свой рассказ Бломе повторит позднее в беседе с графом Менсдорфом, Мюнхен, 26 мая 1865 года. Вена, госархив.

132

Письмо императрицы Елизаветы к эрцгерцогине Гизеле, Бад-Киссинген, 9 июля 1865 года. Архив принца Конрада Баварского, Харлахинг.

133

Письма императрицы Елизаветы к госпоже Иде фон Ференци, Бад-Киссинген, 12 и 17 июля 1865 года. Архив Фаркаш.

134

Письмо ландграфини Терезы Фюрстенберг к своей сестре графине Луизе Рехберг, Вена, 8 декабря t865 года. Архив графини Рехберг, Эннс.

135

Высказывание императрицы Елизаветы. См. запись в дневнике графини Марии Фестетикс от 15 октября 1872. ФФА.

136

Собственноручное письмо императрицы без адресата, написано в Ишле и датировано 24 августа 1865 года. АЭЗВ.

137

Собственное признание императрицы. Дневник графини Фестетикс, запись от 15 октября 1872 года. ФФА.

138

Письмо императрицы Елизаветы к кронпринцу Рудольфу, Шенбрунн, 4 октября 1865 года. Вена, госархив.

139

Сообщение баварского генерального консульства от 31 августа 1865 года. Баварский тайный госархив, Мюнхен.

140

Письмо императрицы Елизаветы к королю Баварии Людвигу II, Шенбрунн, 11 декабря 1865 года. Баварский тайный госархив, Мюнхен.

141

Письмо графа Бломе к графу Рехбергу, 9 декабря 1865 года. Вена, госархив.

142

Послание господина фон Вертера Бисмарку, Вена, 28 декабря 1865 года. Прусский тайный госархив, Далем.

143

Письмо императора Франца Иосифа к кронпринцу Рудольфу, Офен, 16 декабря 1865 года. Вена, госархив.

144

Согласно утверждению графа Брея в донесении королю Баварии от 30 октября 1866 года. Баварский тайный госархив, Мюнхен.

145

Письмо сэра А. Мурье к лорду Блумфилду, Будапешт, 30 января 1866 года. Лондон, королевское статистическое ведомство.

146

Письмо сэра Мурье к лорду Блумфилду, Будапешт, 4 февраля 1866 года. Лондон, королевское статистическое ведомство.

147

Письмо Елизаветы к кронпринцу Рудольфу, Будапешт, 6 февраля 1866 года. Вена, госархив.

148

Письмо Елизаветы к эрцгерцогине Гизеле, Офен, 2 февраля 1866 года. Архив кронпринца Конрада Баварского, Харлахинг.

149

Письмо Франца Иосифа к своей матери, Офен, 17 февраля 1866 года. См. выше соч. Шнюрера.

150

Личное донесение госпожи Ирмы фон Далмади, урожденной Ямнички.

151

Соответствующее донесение советника Ворафки из Будапешта от 28 марта 1866 года снабжено следующей припиской «Доложить его величеству». Вена, госархив.

152

Донесение графа Бломе графу Менсдорфу, 28 марта 1866 года. Вена, госархив.

153

Письмо Елизаветы к своей матери, Вена, 22 апреля 1866 года. АЭЗВ.

154

Письмо Елизаветы к своей матери, Вена, 13 апреля 1866 года. АЭЗВ.

155

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, Вена, 24 апреля 1866 года. Архив Фаркаш.

156

Письмо Елизаветы к своей матери, Шенбрунн, 1 мая 1866 года. АЭЗВ.

157

Императрица намеревалась поехать в Фюред близ озера Платтензес во время купального сезона.

158

Письмо Елизаветы к своей матери, Вена, 26 мая 1866 года. АЭЗВ.

159

Письмо Елизаветы к своей матери, Шенбрунн, 2 июня 1866 года.

160

Частное письмо графа Бломе к графу Менсдорфу, 28 июня 1866 года. Вена, госархив.

161

Частное письмо графа Бломе к графу Менсдорфу, Мюнхен, 14 июня 1866 года. Вена, госархив.

162

Письмо Елизаветы к своей матери, Ишль, 26 июня 1866 года. АЭЗВ.

163

Письмо ландграфини Терезы Фюрстенберг к своей сестре принцессе Габи Фюрстенберг, 30 июня 1866 года. Архив Рехберга, Эннс.

164

Письмо Елизаветы к кронпринцу Рудольфу, Вена, 29 июня 1866 года. Госархив.

165

Письмо Елизаветы к господину де Латуру, Вена, 1 июля 1866 года. Вена, госархив.

166

Более известна как битва при Садове. — Ред.

167

Письмо Елизаветы к господину де Латуру, 4 июля 1866 года. Вена, госархив.

168

Письмо Елизаветы к своей матери, Вена, 5 июля 1866 года. АЭЗВ.

169

Письмо эрцгерцогини Софии к кронпринцу Рудольфу, Шенбрунн, 5 июля 1866 года. Вена, госархив.

170

Письмо ландграфини Терезы Фюрстенберг к своей сестре Габи, 7 июля 1866 года. Архив Рехберга.

171

Письмо ландграфини Фюрстенберг к своей матери, 8 июля 1866 года. Архив Рехберга.

172

См. работу Коньи «Речи Франца Деака», III, стр. 578.

173

Письмо Елизаветы к Георгу фон Майлату, 14 июля 1866 года. АЭЗВ.

174

Письмо Елизаветы к Георгу фон Майлату, без даты. Написано предположительно 14 июля 1866 года. АЭЗВ.

175

Да поможет Вам Бог! (венг.) — Примеч. черев.

176

Письмо Майлата к императрице Елизавете, 15 июля 1866 года. АЭЗВ.

177

Письмо Елизаветы к императору Францу Иосифу, 15 июля 1866 года. АЭЗВ.

178

Анонимное письмо к Елизавете, Бад-Тренчин, 16 июля 1866 года. АЭЗВ.

179

Телеграмма Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 15 июля 1866 года. АЭЗВ.

180

Письмо Людвига Кошута к графу Тивадару Чаки, Флоренция, 16 июля 1866 года. Архив графа Карла Аттемса.

181

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 17 июля 1866 года. АЭЗВ.

182

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 18 июля 1866 года. АЭЗВ.

183

Район Вены восточнее Шенбрунна. — Ред.

184

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 20 июля 1866 года. АЭЗВ.

185

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 22 июля 1866 года. АЭЗВ.

186

То же, Вена, 22 июля 1866 года. АЭЗВ.

187

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 23 июля 1866 года. АЭЗВ.

188

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 27 июля 1866 года. АЭЗВ.

189

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Шенбрунн, 28 июля 1866 года. АЭЗВ.

190

См. выше соч. Вертгеймера, стр. 223.

191

См. выше соч. Вертгеймера, стр. 223.

192

Легион Клапки, выступивший на стороне Пруссии.

193

Письмо Франца Иосифа к Елизавете. Шенбрунн, 6 августа 1866 года. АЭЗВ.

194

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Шенбрунн, 7 августа 1866 года. АЭЗВ.

195

См. соч. Франца Рипки «Геделле», Вена, 1898 года.

196

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Шенбрунн, 8 августа 1866 года. АЭЗВ.

197

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Шенбрунн, 10 августа 1866 года. АЭЗВ.

198

См. Белькреди, фрагменты, VI. год выпуска, стр. 113.

199

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Шенбрунн, 21 августа 1866 года. АЭЗВ.

200

То же, Шенбрунн, 25 августа 1866 года. АЭЗВ.

201

То же, Шенбрунн, 25 августа 1866 года. АЭЗВ.

202

То же, Шенбрунн, 25 августа 1866 года. АЭЗВ.

203

То же, Шенбрунн, 26 августа 1866 года. АЭЗВ.

204

См. выше соч. Вертгеймера, стр. 243.

205

Письмо Елизаветы к кронпринцу Рудольфу, Цюрих, 27 января 1867 года. Вена, госархив.

206

Письмо Елизаветы к герцогине Людовике, Цюрих, 1 февраля 1867 года. АЭЗВ.

207

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, 31 января 1867 года. АЭЗВ.

208

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, 17 марта 1867 года. АЭЗВ.

209

То же, Вена, 18 марта 1867 года, АЭЗВ.

210

См. соч. Макса Фалька «Воспоминания о Франце Иосифе и его времени», стр. 48.

211

См. например, письма от 4 августа и 2 ноября 1876 года в музее Елизаветы в Будапеште.

212

«Распад Австрии. Сочинение австрийца немецкой национальности», Лейпциг, 1867 год.

213

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Вена, 21 марта 1867 года. АЭЗВ.

214

См. выше соч. Марки, стр. 53.

215

Письмо кронпринца Рудольфа к императору Францу Иосифу, Шенбрунн, 9 мая 1867 года, Вена, госархив.

216

См. соч. Коломана Тальи, 1898 год, стр. 763.

217

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Офен, 27 мая 1867 года. АЭЗВ.

218

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Офен, 29 мая 1867 года. АЭЗВ.

219

Письмо Елизаветы к герцогине Людовике, Офен, 5 июня 1867 года. АЭЗВ.

220

«Мадьяр уйшаг» от 9 июня 1867 года.

221

Письмо Елизаветы к эрцгерцогу Людвигу Виктору, Ишль, б июля 1867 года. АЭЗВ.

222

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Ишль, 21 июня 1867 года. АЭЗВ.

223

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Ишль, 14 августа 1867 года. АЭЗВ.

224

Письмо ландграфини фон Фюрстенберг к своей сестре Габи, Ишль, 23 августа 1867 года. Архив Рехберга.

225

«Да поможет Вам Бог!» Письмо Елизаветы к своей дочери Гизеле, Шаффхаузен, 7 сентября 1867 года. Архив принца Конрада Баварского, Мюнхен-Харлахинг.

226

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, Цюрих, 28 августа 1867 года. Архив Фаркаш.

227

Письмо Елизаветы к кронпринцу Рудольфу, Цюрих, 1 сентября 1867 года. Вена, госархив.

228

Личное сообщение герцогини Генриетты де Вандом, бельгийской принцессы, автору.

229

По рассказам графа Траутманнсдорфа Бейсту, 10 октября 1867 года. Вена, госархив.

230

Письмо Елизаветы к герцогине Людовике, Шенбрунн, 19 октября 1867 года. АЭЗВ.

231

То же, Шенбрунн, 6 декабря 1867 года. АЭЗВ.

232

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Париж, 24 октября 1867 года. АЭЗВ.

233

То же, Париж, 28 октября 1867 года. АЭЗВ.

234

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Париж, 30 октября 1367 года. АЭЗВ.

235

То же, Париж, 31 октября 1867 года. АЭЗВ.

236

Письмо Елизаветы к герцогине Людовике, Шенбрунн, 31 октября 1867 года. АЭЗВ.

237

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Офен, 27 ноября 1867 года. АЭЗВ.

238

Об этом с возмущением сообщает ландграфиня Фюрстенбсрг в письме к своей сестре Габи, 5 февраля 1868 года. Архив Рехберга.

239

Письмо ландграфини Фюрстенберг к своей сестре Габи, 12 февраля 1868 года. Архив Рехберга.

240

Письмо Елизаветы к герцогине Людовике, Офен, 29 марта 1868 года. АЭЗВ.

241

Письмо Франца Иосифа к кронпринцу Рудольфу, Офен, 28 апреля 1868 года. Вена, госархив.

242

Запись в протоколе секретариата императрицы, 10 мая 1868 года.

243

В 20 км южнее Мюнхена. — Ред.

244

Письмо графа Траутманнсдорфа к Бейсту, Мюнхен, 11 февраля 1868 года. Вена, госархив.

245

См. соч. Георга Якоба Вольфа «Король Людвиг II и его время», стр. 118.

246

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, Штарнберг, 11 августа 1868 года.

247

Письма Елизаветы к Иде Ференци из Мюнхена и Тутцинга от 21, 24 и 28 августа 1868 года. Архив Фаркаш.

248

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Посси, 6 сентября 1868 года. АЭЗВ.

249

Письмо Елизаветы к своей матери, Геделле, 5 октября 1868 года. АЭЗВ.

250

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Геделле, 2 ноября 1868 года. АЭЗВ.

251

См. соч. А. Роланда «Император Франц Иосиф и его время», Вена, 1879 год, стр. 48.

252

Письмо графа Брея к Людвигу И, Вена, 15 декабря 1868 года. Баварский тайный госархив.

253

См. выше соч. Марки, стр. 66.

254

Письмо Елизаветы к герцогине Людовике, Вена, 15 (?) января 1869 года. АЭЗВ.

255

Письма Елизаветы к Францу Иосифу от 22, 24 и 26 марта 1869 года. АЭЗВ.

256

Письмо императрицы к Деаку, Будапешт, 14 апреля 1869 года. Парламентский музей Будапешта.

257

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Офен, 14 апреля 1869 года. АЭЗВ.

258

То же, 30 апреля 1869 года. АЭЗВ.

259

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, Гаратсхаузсн, 8 июня 1869 года. Архив Фаркаш.

260

То же, 15 июля (?) 1869 года. Архив Фаркаш.

261

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, 19 июля 1869 года. Архив Фаркаш.

262

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, Гаратсхаузен, 26 июля 1869 года. Архив Фаркаш.

263

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Гаратсхаузен, 26 июля 1869 года. АЭЗВ.

264

То же, Гаратсхаузен, 5 августа 1869 года. АЭЗВ.

265

То же, Гаратсхаузен, 10 августа 1869 года. АЭЗВ.

266

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, Гаратсхаузен, 31 июля 1869 года. Архив Фаркаш.

267

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Геделле, 26 октября 1869 года. АЭЗВ.

268

Письмо эрцгерцогини Софии к кронпринцу Рудольфу, Ишль, 2 ноября 1869 года. Вена, госархив.

269

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 26 и 30 октября 1869 года. АЭЗВ.

270

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Офен, 1 ноября 1869 года. АЭЗВ.

271

Письмо Елизаветы к Андраши, без даты. Архив Фаркаш.

272

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Геделле, 7 и 16 ноября 1869 года. АЭЗВ.

273

Письмо Франца Иосифа к Елизавете с борта корабля, 20 ноября 1869 года. АЭЗВ.

274

Замок у Триеста. — Ред.

275

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Рим, 8 декабря 1869 года. АЭЗВ.

276

То же, Рим, 11 декабря 1869 года.

277

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Рим, 16 декабря 1869 года.

278

Письмо Елизаветы к герцогине Людовике, Офен, 2 февраля 1870 года. АЭЗВ.

279

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Ишль, 16 и 20 июля 1870 года. АЭЗВ.

280

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Нойберг, 4 августа 1870 года. АЭЗВ.

281

То же, Нойберг, 8 августа 1870 года. АЭЗВ.

282

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Нойберг, 10 августа 1870 года. АЭЗВ.

283

Письмо эрцгерцогини Софии к кронпринцу Рудольфу, Ишль, 13 августа 1870 года. Вена, госархив.

284

Письмо Франца Иосифа к эрцгерцогине Софии, 25 августа 1870 года. См. выше соч. Шнюрера, стр. 378.

285

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Нойберг, 6 сентября 1870 года. АЭЗВ.

286

Письмо эрцгерцогини Софии к кронпринцу Рудольфу, Ишль, б сентября 1870 года. Вена, госархив.

287

Город в южном Тироле (ныне — на севере Италии). Габсбургам графство Тироль, названное по одноименному замку близ Мерана, досталось в XIV в. от внучки герцога Каринтийского Мсйнхарда II Маргариты Маульташ («Безобразная герцогиня» по известному роману Л. Фейхтвангера). — Ред.

288

Письмо принцессы Гизелы к кронпринцу Рудольфу, Меран, 17 октября 1870 года. Вена, госархив.

289

То же, Меран, 27 октября 1870 года. Вена, госархив.

290

Записи в дневнике графини Марии Фестетикс от 16, 17 и 19 марта 1871 года. Архив

291

Запись в дневнике графини Марии Фестетикс, 30 января 1871 года. ФФА.

292

Запись в дневнике графини Марии Фестетикс, 4 июля 1871 года. ФФА.

293

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, 20 сентября 1871 года. АЭЗВ.

294

То же, Меран, 29 ноября 1871 года. АЭЗВ.

295

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Мераи, 14 ноября 1871 года. АЭЗВ.

296

Донесение барона фон Вертера к Бисмарку, Вена, 14 августа 1867 года. Прусский тайный госархив.

297

Запись в дневнике графини Фестетикс. 21 декабря 1871 года. ФФА.

298

Запись в дневнике графини Фестетикс, 21 января 1872 года. ФФА.

299

То же, 23 января 1872 года. ФФА.

300

Запись в дневнике графини Фестетикс, 23 февраля 1872 года. ФФА.

301

Запись в дневнике графини Фестетикс, Меран, 17 марта 1872. ФФА.

302

Письмо императора Франца Иосифа к эрцгерцогине Софии, Офен, 7 апреля 1872 года. См. выше соч. Шнюрера, стр. 38.

303

Запись в дневнике графини Фестетикс, Ишль, 29 июня 1872 года. ФФА.

304

Сочинения кронпринца Рудольфа, переданные его воспитателю господину де Латуру в декабре 1872 года по случаю Рождества. Вена, госархив. См. также соч. барона Оскара фон Митиса «Жизнь кронпринца Рудольфа», Лейпциг, 1928 год, стр. 23.

305

Запись в дневнике графини Фестетикс, 19 августа 1872 года. ФФА.

306

Запись в дневнике графини Фестетикс, 21 сентября 1872 года. ФФА.

307

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Геделле, 22 ноября 1872 года. АЭЗВ.

308

Старший конюх охотничьей конюшни императрицы Елизаветы, которому в то время было двадцать два года и который занимался выездкой охотничьих лошадей своей госпожи и организовывал ее выезды на охоту. Под его попечительством в описываемое время находились двадцать шесть лошадей, один пони и один осел. Мистер Холмс был большим знатоком лошадей и отважным наездником.

309

Запись в дневнике графини Фестетикс, 23 ноября 1872 года. ФФА.

310

Письмо графа Андраши к Иде фон Ференци, Будапешт, 5 декабря 1872 года. Архив Фаркаш.

311

Запись в дневнике графини Фестетикс, 15 декабря 1872 года. ФФА.

312

Записи и дневнике графини Фестетикс от 5 июня, 14 августа, 1 июля и 15 декабря 1872 года, а также 18 февраля 1873 года. ФФА.

313

Запись в дневнике графини Фестетикс, 15 октября 1872 года ФФА.

314

Запись в дневнике графини Фестетикс, 4 май 1873 года. ФФА.

315

Там же, 3 ноября 1873 года. ФФА.

316

Запись в дневнике графини Фестетикс, 5 июня 1873 года. ФФА.

317

То же, 4 июня 1873 года. ФФА.

318

Запись в дневнике графини Фестетикс, 5 июня 1873 года (комиссовать — военный термин, означающий «признать негодным к прохождению службы по состоянию здоровья»). ФФА.

319

Боже мой, какая красавица! — Ред.

320

Запись в дневнике графини Фестетикс от 9 и 12 августа 1873 года. ФФА.

321

Спасибо, достаточно (франц.) — Примеч. перев.

322

Запись в дневнике графини Фестетикс, 3 декабря 1873 года. ФФА.

323

Запись в дневнике Марии Фестетикс, 13 января 1874 года. ФФА.

324

Запись в дневнике графини Фестетикс, 15 января 1874. ФФА.

325

Запись в дневнике графики Фестетикс, 18 января 1874 года. ФФА.

326

Описание этого забавного эпизода основывается на записях эрц-герцогини Валерии, сделанных после разговора с императрицей и Идой Ференци, а также на свидетельствах одного из главных участников события, а именно скончавшегося 12 мая 1934 года господина Фридриха Лист Пахера фон Тейнбург, который был настолько любезен, что не только побеседовал со мной, но и передал мне свою переписку с императрицей и с одной из ее придворных дам.

327

Оригинал письма хранится в архиве господина Фритца Пахера в Вене.

328

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, 9 марта 1874 года. АЭЗВ.

329

Запись в дневнике графини Фестетикс, 25 марта 1874 года. ФФА.

330

Оригинал письма, написанного измененным почерком, хранится в архиве господина Фритца Пахера в Вене.

331

Оригинал письма (Лондон, апрель 1874 года), написанного измененным почерком, хранится в архиве господина Фритца Пахера. Несколько заключительных фраз письма вырезаны, зато последние четыре слова дописаны карандашом и другим почерком.

332

Письмо Елизаветы к принцессе Гизеле, без даты. Архив принца Конрада Баварского, Харлахинг.

333

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, 2 августа 1874 года. АЭЗВ.

334

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, 10 августа 1874 года. АЭЗВ.

335

Письмо Елизаветы к своей матери, 15 августа 1874 года. ФЭЗВ.

336

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Лондон, 22 августа 1874 года. АЭЗВ.

337

Запись в дневнике графини Фестетикс, 27 августа 1874 года. ФФА.

338

То же, 26 августа 1874 года. ФФА.

339

Письмо Елизаветы к своей матери, 15 августа 1874 года. АЭЗВ.

340

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Вентнор, 28 августа 1874 года. АЭЗВ.

341

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Вснтнор, 3 сентября 1874 года. АЭЗВ.

342

То же, Вентнор, 13 сентября 1874 года. АЭЗВ.

343

Запись в дневнике графини Фестетикс, 10 января 1875 года. ФФА.

344

Запись в дневнике графини Фестетикс, 23 декабря 1874 года. ФФА.

345

Собственноручная запись Елизаветы в календаре, март 1875 года. Архив Фаркаш.

346

Собственноручная запись императрицы в календаре, 1875 год.

347

Письмо Елизаветы к своей матери, Офен, 27 января 1875 года. АЭЗВ.

348

Письмо Елизаветы к Фраицу Иосифу, Вена, 23 апреля 1875 года. АЭЗВ.

349

Письмо Елизаветы к своей матери, Ишль, 27 июня 1875 года. АЭЗВ.

350

Запись в дневнике Марии Фестетикс, 5 августа 1875 года. ФФА.

351

Письмо Елизаветы к своей матери, Састо, 27 августа 1875 года. АЭЗВ.

352

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Састо, 2 сентября 1875 года. АЭЗВ.

353

Запись в дневнике графини Фестетикс на основании личного рассказа императрицы Елизаветы, 29 сентября 1875 года. ФФА

354

Запись в дневнике графини Фестетикс, 21 сентября 1875 года. ФФА.

355

Некая графиня Занарди Ланди в полной противоречий и неточностей книге «Секрет императрицы», Лондон, 1914, утверждает, что она является дочерью австрийской императрицы. По ее словам, Елизавета во время своего пребывания в Састо родила ребенка, появление которого на свет, якобы, попытались скрыть выдумкой о падении императрицы с лошади. Между тем автор этой книги, насчитывающей целых 365 страниц, не удосужилась выяснить даже точное время пребывания Елизаветы в Састо и пишет, что она родилась в 1882 году, тогда как Елизавета была во Франции в 1875 году. Справедливости ради необходимо подчеркнуть, что книга, призванная засвидетельствовать высокое происхождение ее автора, появилась в условиях военной истерии 1914 года. И тем не менее следует вновь категорически подчеркнуть, что версия о рождении у Елизаветы «тайного» ребенка является совершенно безосновательной. Имеется много свидетелей падения императрицы с лошади, тогда как в вышеупомянутой книге нет практически ни одного достоверного факта, способного доказать правоту ее автора.

356

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Састо, 16 сентября 1875 года. АЭЗВ.

357

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Састо, 22 сентября 1875 года, АЭЗВ.

358

Запись в дневнике графини Фестетикс, 29 сентября 1875 года. ФФА.

359

Письмо короля Людвига II к кронпринцу Рудольфу, 28 ноября 1875 года. Вена» госархив.

360

Брат Елизаветы.

361

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, 5 марта 1876 года. АЭЗВ.

362

Запись в дневнике графини Фестетикс, 14 марта 1876 года. ФФА.

363

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, 26 марта 1876 года. АЭЗВ.

364

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, 20 марта 1876 года. Архив Фаркаш.

365

См. финансовый отчет Карла Линтера, хранящийся у господина придворного советника Виктора Линтера, Вена.

366

Письмо барона фон Нопча к Иде Ференци, 23 марта 1876 года. Архив Фаркаш.

367

Письмо Елизаветы к своей матери, Вена, 30 апреля 1876 года. АЭЗВ.

368

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Вена, 29 мая 1876 года. АЭЗВ.

369

Запись в дневнике графини Фестетикс, 28 сентября 1876 года. ФФА.

370

Запись в дневнике графини Фестетикс, 28 сентября 1876 года. ФФА.

371

Письмо Елизаветы к своей матери, Геделле, 30 декабря 1876 года. АЭЗВ.

372

Письмо короля Людвига II к кронпринцу Рудольфу, Мюнхен, 12 апреля 1877 года. Вена, госархив.

373

«Каждым своим дюймом она императрица». — Ред.

374

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Геделле, 8 октября 1878 года. АЭЗВ.

375

См. материалы секретариата императрицы, 14 апреля и 24 декабря 1378 года. Вена, госархив.

376

Запись в дневнике графини Фестетикс, 11 декабря 1878 года. ФФА.

377

Письмо Елизаветы к своей матери, 15 января 1879 года. АЭЗВ.

378

Запись в дневнике графили Фестетикс, 27 февраля 1879 года. ФФА.

379

Письмо Рудольфа Лихтенштейна к Францу Иосифу, Саммерхилл, 19 марта 1879 года. АЭЗВ.

380

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Саммерхилл, 16 марта 1879 года. АЭЗВ.

381

«Двадцать пять лет супружества (menage) — двадцать пять лет манежа (mannge)» (фр.) — Ред.

382

Запись в дневнике графини Фестетикс, Геделле, 5 ноября 1879 года. ФФА.

383

Капитан Мидлтон погиб 9 апреля 1892 года на ипподроме во время очередных скачек. Его лошадь споткнулась после преодоления одного из препятствий, удержалась на ногах, но при этом с такой силой ударила головой по подбородку всадника, что тот получил смертельный перелом костей черепа. Так закончился земной путь этого отважного наездника, настоящего рыцаря без страха и упрека.

384

Письмо Елизаветы к своей матери, Саммерхилл, 29 февраля 1880 года. АЭЗВ.

385

Письмо Елизаветы к Иде Ференци, без даты. Архив Фаркаш.

386

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, Геделле, 2 октября 1881 года. АЭЗВ.

387

Запись в дневнике графини Фестетикс, 1 апреля 1882 года. ФФА.

388

Описание данных событий основывается на записях в дневнике графини Фестетикс от 18 и 19 сентября 1882 года, ФФА, и в дневнике эрцгерцогини Валерии, 20 сентября 1882 года.

389

Письмо Шаролты фон Мандат к Иде Ференци, Фельдафинг, 9 июня 1883 года. Архив Фаркаш.

390

Запись в дневнике эрцгерцогини Валерии, 3 августа 1884 года.

391

Записная книжка императрицы Елизаветы, Зандфорт, воскресенье 8 марта 1885 года.

392

Записная книжка императрицы Елизаветы, Зандфорт, 11 марта 1885 года.

393

Замок Габсбург (от Habichtsburg — Гнездо Ястреба) построен в нач. XI в. От него династия получила имя. — Ред.

394

Давным-давно (англ.) — Примем, перев.

395

Дневник путешествий ландграфини фон Фюрстенберг, 7 октября 1885 года. Архив Рехберг.

396

Письмо кронпринца Рудольфа к графу де Латур, Вена, 24 сентября 1885 года. Госархив.

397

Август фон Альмштайи, «Мимолетное путешествие на Восток», Вена 1887 год, стр. 84.

398

Запись в дневнике ландграфини Фюрстенберг, 16 октября 1885 года. Архив Рехберг.

399

Порт-Саид, 23 октября 1885 года. АЭЗВ.

400

Запись в дневнике от 6 мая 1886 года. Дневник эрцгерцогини Валерии, замок Cюpгенштайн. (Здесь и далее обозначается — ДЭВС).

401

Письмо барона фон Нопча графу Андраши, Фельдафинг, 10 июня 1886 года. Архив Андраши.

402

Лайнц — юго-западный окраинный район Вены, за которым расположен зоопарк. — Ред.

403

Доктор Вильгельм Беетц, «Вилла «Гермес» в Лайнце. Вена, 1929 год.

404

Милое уединение. — Ред.

405

Один из замков, построенных Людвигом II. Сказочный стиль замка навеян тематикой вагнеровских опер. — Ред.

406

Письмо графини Марии Фестетикс к Иде Ференци, Сойтер, 21 июня 1886 года. Архив Фаркаш.

407

Дневник, 11 июля 1886 года. ДЭВС.

408

Дневник, 4 октября 1886 года. ДЭВС.

409

Письмо Елизаветы к эрцгерцогине Валерии, Геделле, 11 сентября 1886 года. АЭЗВ.

410

Фридрих Экштайн, Агасфер и императрица, фельетон в «Новом венском листке», 13 апреля 1933.

411

Личные впечатления советника правительства господина Вайса, который в то время стоял во главе местного дома умалишенных.

412

Запись в дневнике, 24 декабря 1886 года. ДЭВС.

413

Письмо Елизаветы к своей матери, Мехадия (Геркулесбад), 7 апреля 1887 года. Копия. АЭЗВ.

414

Смотри Л. К. Нолстон, в указанном месте 61–66. После новости (уведомления) Жозефины фон Сцехи-Лоренц в «Пештер Ллойд».

415

Кармен Сильва, «Императрица Елизавета в Синае». Фельетон в «Новой свободной прессе» от 25 декабря 1906.

416

Дневник, от 26 августа 1889 года. ДЭВС.

417

Письмо императрицы Елизаветы к эрцгерцогине Валерии. Мехадия, 2 мая 1887 года. АЭЗВ.

418

Кармен Сильва. «Императрица Елизавета в Синае», в указанном месте.

419

Дневник от 31 января 1890 года. ДЭВС.

420

Письмо Елизаветы к Валерии, Офен, 4 марта 1887 года. АЭЗВ.

421

Письмо, прибывшее 3 июля 1887 года. В литературном наследии Фритца Пахер фон Тайнбург.

422

Давным-давно (англ.) — Примеч. перев.

423

Дневник, 23 августа 1887 года. ДЭВС.

424

Дневник барона Александра Варсберга. Из личного архива его внучатого племянника барона Александра Варсберга.

425

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 29 октября 1887 года. АЭЗВ.

426

То же, Геделле, 1 ноября 1887 года. АЭЗВ.

427

Письма Франца Иосифа к Елизавете, Геделле, 1, 3, 9 ноября 1887 года. АЭЗВ.

428

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Геделле, 14 ноября 1887 года, четыре часа утра. АЭЗВ.

429

Дневник, 9 декабря 1887 года. ДЭВС.

430

Дневник, 19 декабря 1887 года. ДЭВС.

431

Барон Александр фон Варсберг в дневнике и к графине… Вена, от 20 и 29 декабря 1887 года. Архив Варсберга.

432

Какие необыкновенные те люди! (англ.). — Ред.

433

Письмо графа Андраши к Иде Ференци, 19 мая 1888 года. Архив Фаркаш.

434

Письмо графа Ойлснбургского к канцлеру Бисмарку, Мюнхен, 2 мая 1888 года. Архив министерства иностранных дел, Берлин.

435

Искренне (англ.) — Ред.

436

Письмо Шаролты фон Майлат к Иде фон Фсрснци, Ишль, 18 августа 1888 года. Архив Фаркаш.

437

Письмо графа Кевенхюллера графу Калноки, Корфу, 19 октября 1888 года. Вена, госархив.

438

Письмо барона фон Койзека к графу Калноки, Афины, 14 ноября 1888 года, Вена, госархив.

439

Однажды Франц Иосиф пропел несколько веселых часов с женой и дочерью, сравнивая свою роль в правлении империей с ролью индюка (по-венгерски рока) на птичьем дворе. Императрице очень понравилось, что Францу Иосифу полюбилось это имя, и с тех пор она использовала этот псевдоним в доверительных письмах к дочери.

440

Письмо Елизаветы к Валерии, вилла «Браила» на Корфу, 16 ноября 1888 года. АЭЗВ.

441

То же., вилла «Браила» на Корфу, 27 ноября 1888. АЭЗВ.

442

Дневник от 1 и 2 декабря 1888 года. Архив Варсберга.

443

Запись в дневнике от 16 декабря 1888 года. ДЭВС.

444

Это письмо Гейне опубликовал Hugo Wittmann: подарок кронпринца его матери. «Новая свободная пресса» 25 декабря 1908.

445

Кто хочет побольше узнать о последних годах жизни кронпринца, читайте серьезную книгу барона Оскара фон Митиса «Жизнь кронпринца Рудольфа» и прежде всего опубликованный доклад графа Иосифа Гойоса, стр. 385.

446

Смотри Митиса, в указанном месте. Стр. 396 и 429.

447

Эта дама в мае 1913, после того, как ее сын Георг Лариш, прочитав книгу о роли своей матери в драме смерти кронпринца Рудольфа, застрелился, опубликовала книгу на английском языке под названием «Countess Marie Larisch, nee Baronesse Marie von Wallersee, My Past, London 1913». Этот украшенный романтикой, свободно изложенный очерк, в котором правда и поэзия так смешаны с прорывающейся неприязнью, что, хотя автор была племянницей императрицы и долгое время проводила вблизи нее, его нельзя расценивать как достоверный источник. Книга, задумывавшаяся как оправдательное письмо, достигла совершенно противоположного действия. В 1896 году Мария по суду развелась с графом Лариш, в 1897 году вышла замуж за баварского певца камерного хора Отто Брукса, а позже за американского фермера, с которым тоже развелась.

448

Охотничий замок-дворец южнее Вены. — Ред.

449

Описание составлено на основе сказанного двумя людьми, все видевшими и слышавшими, эрцгерцогини Марии Валерии и Иды фон Ференци. Госпожа фон Ференци сама все диктовала эрцгерцогине. АЭЗВ. Кроме того, эрцгерцогиня зафиксировала в своем дневнике все события, начиная с 7 февраля 1889 года.

450

Городок к югу от Вены, вблизи Майерлинга. — Ред.

451

Письмо императору Вильгельму от родственников, Вена, 7 февраля 1889 года. Архив министерства иностранных дел, Берлин, военный доклад № 11.

452

Письмо барона фон Нопча к Иде Ференци, Висбаден, 11 мая 1889 года. Архив Фаркаш.

453

Письмо барона Нопча к графу Андраши, Гаштайн, 24 июля 1889 года. Архив Андраши.

454

Письмо графа Андраши к барону Нопча, Хецбад, 6 августа 1889 года, частично издано в Вертхаймер, Андраши, в указанном месте стр. 338.

455

Покровительница странников. — Ред.

456

Запись в дневнике от 25 октября 1889 года. ДЭВС.

457

Запись профессора Руссо Руссопулоса на листке для памяти, изданная в «Франц Иосиф I и его время» И. Шнитцером, Вена и Мюнхен 1898, стр. 59, и Л. К. Нолстоном. Память об императрице и королеве Елизавете, Будапешт 1899 год, стр. 77.

458

Особо секретный циркуляр Австро-Венгерскому послу. Послания от 1 и 9 октября 1889 года. Вена. Госархив.

459

Записи в дневнике от 4, 5 и 8 декабря 1889 года. ДЭВС.

460

Запись в дневнике от 18 февраля 1890 года. ДЭВС.

461

Запись в дневнике от 22 апреля 1890 года. ДЭВС.

462

Принц Генрих VII Ройс императору Вильгельму, 12 мая 1890 года. Архив министерства иностранных дел, Берлин.

463

Персональное сообщение бывшего адъютанта кронпринца, генерала кавалерии барона Артура фон Гизла.

464

«Звезда моря».

465

Письмо Марии Фестетикс к Иде Ференци, Париж, 27 августа 1890 года (по штемпелю на конверте). Архив Фаркаш.

466

Письмо Марии Фестетикс к Иде Ференци, Арахон, 1 сентября 1890 года. Архив Фаркаш.

467

Донесение немецкого посланника в Лиссабоне рейхсканцлеру Каприви, Цинтра, 18 сентября 1890 года. Архив министерства иностранных дел, Берлин.

468

Письмо графини Фестетикс к Иде Ференци, Гибралтар, 16 сентября 1890 года. Архив Фаркаш.

469

Письмо барона фон Нопча к Иде Ференци, Оран, 23 сентября 1890 года. Архив Фаркаш.

470

Письмо Марии Фестетикс к Иде Ференци, Тунис, Африка, 25 сентября 1890 года. Архив Фаркаш.

471

Принцу Генриху VII Ройсу в Берлин. Вена, 12 декабря 1890 года. Архив министерства иностранных дел, Берлин.

472

Из двух писем Елизаветы к Валерии, одно — не датировано, другое от 17 декабря 1890 года. АЭЗВ.

473

Город в Верхней Австрии. — Ред.

474

Письмо Елизаветы к эрцгерцогине Валерии, Вена, 9 декабря 1890 года. АЭЗВ.

475

Письмо Елизаветы к Валерии, Гастури на Корфу, 22 апреля 1891 года. АЭЗВ.

476

Константин Мария Христоманос в своей книге «Страницы дневника», впервые изданной в Вене в 1899 году, рассказывает о 1891 и 1892 годах, проведенных с императрицей. Второе издание, повествующее о четырех месяцах жизни императрицы 1893 и 1894 годов, так и не вышло в свет. «Страницы дневника» свидетельствуют о искреннем восхищении молодого грека Елизаветой, но все данные изложены столь высокопарно, так переполнены сентиментальным словоизлиянием, что трудно уловить подлинный смысл слов императрицы и настоящую сущность ее дел. Ида Ференци называет Христоманоса (смотри заметку надворного советника Юлиана Вайса «Подруга императрицы» в «Новой свободной прессе от 5 июля 1928 года) фантастическим болтуном. Это иногда встречается, но нельзя недооценить его способности к восхищению и к глубокому впечатлению. Для простого, юного, несправедливо обиженного природой человека было неслыханной радостью попасть в доверие к императрице и быть причисленным к ее свите. Масштабность происшедшего уничтожила способность грека здраво оценить собственную личность.

477

Дневник графини Янки Микес-Сцесцен. Гионгиоженкерешт, запись в дневнике от 16 июля 1891 года.

478

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Ишль, 14 июля 1891 года, три часа тридцать минут пополудни. АЭЗВ.

479

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Ишль, 19 июля 1891 года, АЭЗВ.

480

Приказание Франца Иосифа генеральному директору высшего фонда, 24 февраля 1890 года. Вена, госархив.

481

Письмо барона Нопча к Иде Ференци, Корфу, 26 ноября 1891 года. Архив Фаркаш.

482

Христоманос, страницы дневника, в указанном месте, стр. 71 и 72.

483

Персональное сообщение Марии фон Глазер автору.

484

Христоманос, страницы дневника, стр. 228, 253 и 254.

485

Христоманос, страницы дневника, стр. 267.

486

Мнение Марии фон Глазер, лично знакомой с Христоманосом.

487

Дневник графини Микес, запись от 14 апреля 1892 года. Архив Сцесцен.

488

Письмо барона Нопча к Иде Ференци, Калтбад-Риги, 1 сентября 1892 года. Архив Фаркаш.

489

Принц Генрих VII Ройс к Каприви, 15 ноября 1892 года. Том VII, стр. 410.

490

Письмо барона Нопча к Иде Ференци, на борт «Мирамар», 3 декабря 1892 года. Архив Фаркаш.

491

Письмо Марии Фестетикс к Иде Ференци, Мессина, 4 декабря 1892 года. Архив Фаркаш.

492

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, декабрь 1892 года. АЭЗВ.

493

Письмо Марии Фестетикс к Иде Ференци, Севилла, 18 января 1893 года. Архив Фаркаш.

494

Письмо Елизаветы к Валерии, Гибралтар, 23 января 1893 года. АЭЗВ.

495

Письмо барона Нопча к Иде Ференци, 21 января 1893 года. Архив Фаркаш.

496

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 18 февраля 1893 года. АЭЗВ.

497

Дневник, 27 марта 1893 года. ДЭВС.

498

«Мадьяр хирлап» от 11 мая 1893 года.

499

Письмо Марии Фестетикс к Иде Ференци, 14 марта 1893 года. Архив Фаркаш.

500

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 6 апреля 1893 года. АЭЗВ.

501

Дневник графини Микес-Сцесцен, Гионгиоженкерешт, 14 июля 1893 года.

502

Дневник, 22 июля 1893 года, ДЭВС.

503

Принц Генрих VII Ройс на Каприви, 12 ноября 1893 года. Архив министерства иностранных дел, Берлин.

504

Письмо Елизаветы к Валерии, Вена, 29 ноября 1893 года. Хутшен — в венском выражении — качели.

505

Запись в. дневнике графини Микес от 11 декабря 1893 года. Архив Сцесцен.

506

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 5 декабря 1893 года. АЭЗВ.

507

Письмо Елизаветы к Валерии, Алжир, 13 декабря 1893 года. АЭЗВ.

508

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 20, 23 и 29 декабря 1893 года. АЭЗВ.

509

В конце марта Христоманос был освобожден от своей службы у императрицы и назначен лекторам греческого языка в Венский университет. Позднее он неоднократно занимался писательской деятельностью, в 1898 году издал «Песню Орфея», а в 1899 году, после смерти императрицы, в свет вышла первая часть «Страниц дневника». Успех книги, объясняемый лишь любопытством публики, лишил его сознания собственной значимости. Когда юная, красивая дама Мария фон Глазер, прониклась уважением к Христоманосу, так же, как и многие другие люди, высказав ему свои мысли о книге, он подумал: «На свете много, очень много людей, глубокоуважаемых девушек, по мнению которых я написал величайшую книгу столетия. Но это вовсе не означает, что это мнение является верным и что оно должно быть разделено мной». (Доктор Константин Христоманос к Марии фон Глазер, Париж, 5 февраля 1899 года. Из собственности Марии фон Глазер.) Сам Христоманос говорит, что императрица, может быть, вовсе и не такова, как он ее описал, но он воспринял се именно так. (Письмо к госпоже фон Глазер, 18 мая 1896 года.) В этом он, несомненно, прав. Все-таки Христоманос уважал императрицу, но в какой-то лишь ему свойственной манере, и после ее смерти пролил настоящие горькие слезы, сравниваемые им самим с серыми жемчужинами, которые он хотел бы, если бы мог, засушить с фиалками. Вернувшись на родину, он пытался писать экстравагантные, романтично-лирические пьесы и умер в 1911 году.

510

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 12 апреля 1894 года. АЭЗВ.

511

Смотрите книгу графини Ирмы Сцтараи «Из последних лет императрицы Елизаветы», изданную в 1894 году в Вене. Тот, кто хочет обстоятельно ознакомиться с промежутком времени с 1894 по 1898 годы, возьмите в руки эту книгу.

512

Графиня Ирма Сцтараи, в указанном месте — стр. 25

513

Старшая дочь эрцгерцогини Гизелы, жены Леопольда Баварского, Елизавета, вышедшая замуж 2 декабря 1893 года, после свадьбы своей сестры Августы с эрцгерцогом Иосифом Австрийским, за барона, а теперь графа Отто фон Зеефрид в Буттенхаймс, 4 января 1895 года, родила дочку.

514

Письмо Елизаветы к Валерии, Алжир, отель «Сплендиде», от 10 января 1895 года. АЭЗВ.

515

Художник получил за «Торжествующего Ахилла» 15 000 гульденов, а за портрет госпожи Шратт и раму к нему — 4502 гульдена.

516

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Офен, 12 января 1895 года.

517

Письмо Елизаветы к Валерии, 3 февраля 1895 года. АЭЗВ.

518

Письмо Елизаветы к Валерии, «Ахиллсон», 8 апреля 1895 года. АЭЗВ.

519

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 14 декабря 1895 года. АЭЗВ.

520

Письмо Елизаветы к Валерии, Кап Мартин, 9 марта 1896 года. АЭЗВ.

521

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 27 марта 1896 года. АЭЗВ.

522

Письмо Елизаветы к Валерии, 3 апреля 1896 года. АЭЗВ.

523

Появившаяся в «Пешти хирлап» от 10 июня 1896 года анонимная заметка.

524

Мать скорбящая. — Ред.

525

Добавление к завещанию Ее Величества, Вена, 18 февраля 1897 года. Госархив.

526

Письмо госпожи камердинер фон Хенике к Иде Ференци, Биарритц, 22 декабря 1896 года. Архив Фаркаш.

527

Письмо барона Нопча к Иде Ференци, не датировано, 1896 год.

528

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 15 и 17 декабря 1896 года. АЭЗВ.

529

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, 11 января 1897 года. АЭЗВ.

530

Письмо Елизаветы к Францу Иосифу, письмо начато 17 января 1897 года в Биарритце, закончено 19 января в Кап Мартин. АЭЗВ. Обозначенные номера домов — это квартиры госпожи Шратт.

531

Письмо князя Ойлснбурга к рейхсканцлеру князю Хознлоэ, 26 марта 1897 года. Архив министерства иностранных дел, Берлин.

532

Анна Клауд-Саар, «Императрица Елизавета в Кап Мартин», Цюрих 1902 год.

533

Виктор Айзенменгер, «Эрцгерцог Франц Фердинанд», Вена, стр. 77.

534

Письмо князя Ойленбурга к князю Хоэнлоэ, Вена, 17 августа 1897 года. Архив министерства иностранных дел, Берлин.

535

Город на юге Франции, место паломничества католиков. — Ред.

536

Графиня Ирма Сцтараи, в указанном месте, стр. 179.

537

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Вена, 17 декабря 1897 года. АЗЗВ.

538

Сцтараи, в указанном месте, стр 182.

539

Письмо Елизаветы к Валерии, Сан-Ремо, 17 января 1898 года. АЭЗВ.

540

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Офен, 25 февраля 1898 года. АЭЗВ.

541

Письмо Елизаветы к Валерии, Киссинген, 20 апреля 1898 года. АЭЗВ.

542

Письмо Елизаветы к принцессе Гизеле, Киссинген, 18 апреля 1898 года. Архив принца Конрада Баварского.

543

Запись в дневнике, от 17 июня 1898 года. ДЭВС.

544

Письмо Елизаветы к Валерии, Бад-Брюккенау, 23 марта 1898 года. АЭЗВ.

545

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Ишль, 17 июля 1898 года. АЭЗВ.

546

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Ишль, 21 июля 1898 года. АЭЗВ.

547

Письмо Елизаветы к Валерин, Наухайм, 25 июля 1898 года. АЭЗВ.

548

То же, Наухайм, 8 августа 1898 года. АЭЗВ.

549

Eugcn Wolbe, императрица Елизавета в вахтенной комнате замка Хомбурга, «Taunusbotc» от 23 декабря 1933 года.

550

Письменное выступление в качестве свидетеля принца Рамиро де Фера д’Арагона, лист 25, архив генерал-прокурора Женевы (далее обозначенный сокращением АГЖ), от 16 и 29 сентября 1898 года.

551

Смотрите часть 77 свидетельских показаний. АГЖ.

552

Свидетельское показание Яккуэса Сарториса в Лозанне. АГЖ.

553

По документу полиции «Rеnseignеments rеcus», 23 сентября 1898 года.

554

Точно не установлено, что это, действительно, был заговор, как это подробно высказал в своей обвинительной речи генерал-прокурор Г. Навацца. Он сказал (Procеs Luchеni, Rеquisitoirc de M le Procurcur general G. Navazza a l’Audicnce de la Cour d’assises de Geneve du 10 novembre 1898), что не имеется достаточных доказательств, чтобы, обвинив кого-нибудь в соучастии с Люкени, посадить на скамью подсудимых. Так и осталось невыясненным, было ли это заказное убийство и где находился Люкени между 5 и 8 сентября 1898 года. Его собственные показания были частично лживы и опровергались много раз.

555

О последних днях и часах императрицы говорят следущие источники: книга графини Сцтараи, стр. 215 и последующие; ее доклад эрцгерцогине Валерии, показания Люкени и других, свидетельствовавших в суде; документы судебного разбирательства; речь Франца Иосифа в суде, посвященная последним поездкам императрицы. (АЭЗВ и АГЖ.), доклад графа Монтгеласа королю Баварии, Женева, 12 сентября 1898 года. (Баварский тайный госархив).

556

Письмо генерала кавалерии Эдуарда Паар к генерал-лейтенанту фон Берцевикци, 4 сентября 1898 года. Из собственности подполковника Андора фон Берцевикци, Хамборек.

557

Письмо Франца Иосифа к Елизавете, Шенбрунн, 9 сентября 1898 года. АЭЗВ.

558

Меню из Прегни, 9 сентября 1898 г. АЭЗВ.

559

Графиня Сцтараи, в указанном месте, стр. 231 и 232.

560

Письмо Люкени к Долорес де Фера принцессе д’Арагон. Сообщение королевской итальянской миссии в Швейцарии, Берн, 29 сентября 1898 года. АГЖ.

561

Письмо официального характера от дирекции отеля «Beau Rivage» к судебному следователю, от 5 октября 1898 года, часть 112, АГЖ.

562

Information Gebel, Inspectcur de la compagnic de navigation. Piece 82. ЛГЖ.

563

Франц Иосиф к Елизавете, последнее письмо, так и не попавшее в ее руки, 19 сентября 1898 года. АЭЗВ.

564

Показания Антонио Роуге, 13 сентября 1898 года. Акт № 24 следствия.

565

Свидетельские показания жандарма Лакроикс, часть № IX. АГЖ.

566

Следственный акт № 14. АГЖ.

567

Первый допрос Люкени в комиссариате полиции. АГЖ.

568

Показания жандарма Лакроикса. АГЖ.

569

Допрос 15 сентября 1989 года. Акт № 38. АГЖ.

570

Допрос 15 сентября 1898 года. Акт № 40. АГЖ.

571

Личное прошение господина генерал-прокурора Женевы об отставке.

572

Письмо Луиджи Люкени к главному редактору газеты «Дон Марцио» Иосифу Турко, Женева, 11 сентября 1898 года. Часть № 84 — оригинал следственного действия.

573

Письмо Люкени к президенту Швейцарской конфедерации, Женева, 14 сентября 1898 года.

574

Письмо Люкени к принцессе де Фера д’Арагон, 14 сентября 1898 года. Тюрьма Сан-Антонио, Женева. АГЖ.

575

Письмо Люкени к принцессе де Фера д’Арагон, 17 сентября 1898 года. АГЖ.

576

«Один за всех» к Люкени, Женева, 14 сентября 1898 года, документ № 91. АГЖ.

577

«Письмо ненависти» от девушек и женщин Вены, от 13 сентября 1898 года. АГЖ.

578

Доклад врачей-профессоров: Августа Ревердина и И. А. Мегеванда, акт № 23 и № 23-6, от 11 и 12 сентября 1898 года, АГЖ; так же как заключение придворного советника, доктора Риттера фон Вилка о истории болезни императрицы, Вена, госархив.

579

Письмо графини Марии Фестетикс к Иде Ференци, Сойтер, 22 октября 1898 года. Архив Фаркаш.

580

Оберстландмаршал Богемии, князь Георг Лобковитц обращение к оберстгофмейстерству, 4 октября 1898 года, Вена, госархив.

581

Венгерский премьер-министр, барон Банффи к обергофмейстерству, 30 октября 1898 года, госархив.

582

Отчет директора церемоний Хофрата фон Лоэбенштейна о ходе погребения, Вена, декабрь 1898 года.

583

Письмо барона фон Ротенан к князю Хоэнлоэ, описание слушания дела, Берн, 12 ноября 1898 год. Архив министерства иностранных дел, Берлин.

584

После вынесения приговора Люкени еще раз пишет старому знакомому, командиру эскадрона, господину д'Арагону, благодарит за хороший отзыв о нем, предоставленный суду, и обещает быть лучшим заключенным, так же, как когда-то был лучшим солдатом. ««Если я был способен стать убийцей, то я, живой мертвец, буду способен и на это». (Письмо Люкени господину Рамиро де Фера д’Арагону, Женева, 12 ноября 1898 года. АГЖ.) И действительно: два года Люкени является образцом послушания. Его возмущает только то, что он отгорожен от остальных заключенных. Являясь политическим преступником, он лишен общения с ними. Люкени очень ценит лояльное отношение к себе, нс терпит жестокости и грубости, и когда замечает последнее, то у него возникает мысль о сведении счетов с жизнью. Однажды, в феврале 1900 года, он получает банку сардин и ключ к ней; никто не подумал о том, что из этого нехитрого предмета можно изготовить оружие, с помощью которого он и хочет совершить самоубийство. 20 февраля 1900 года, когда директор тюрьмы, господин Перрин, находился у него в камере, у Люкени начинается припадок бешенства. Он поднимает оружие на директора, которое едва успевают выхватить из его рук вовремя подоспевшие надзиратели. Десять дней в одиночной камере были ему наказанием. После этого он ведет себя безупречно, но становится все более раздражительным и нетерпимым. Один из надзирателей тюрьмы грешит спиртным, что выдаст винный запах. Однажды, 16 октября 1910 года, когда он подходит к камере, Люкени говорит ему: «Вы алкоголик. От вас пахнет вином». Возникает ссора. Тюремщик докладывает об этом своему начальнику, господину Фернету. Тот находит, что Люкени, собственно говоря, не совсем прав, и наказывает обоих. Люкени переводят в одиночную камеру и лишают права работы. Это так ужасно для него, тем более, что он нс чувствует себя виновным. Он громко кричит: «Я сказал правду!» и выбрасывает из окна камеры все свои немногочисленные вещи. За это его переводят в одиночную камеру без окон и света. Совершающие ежедневный шестичасовой обход надзиратели не слышит его криков. Вечером господин Фернет отправляется в камеру Люкени, чтобы взглянуть на него, и находит его мертвым, повесившимся на кожаном поясе. (Личный рассказ господина Фернета автору. АГЖ.).

Content

Эгон Цезарь Конте Корти
ЕЛИЗАВЕТА I АВСТРИЙСКАЯ
По материалам письменного наследия
императрицы, дневников ее дочери и прочих
неопубликованных дневников и документов

ОТ АВТОРА

Глава I НА РОДИНЕ 1837–1853

Глава II ПОМОЛВКА С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА 1853–1854

Глава III СВАДЬБА, ТОСКА ПО ДОМУ И ЗОЛОТЫЕ ОКОВЫ 1854–1856

Глава IV ПОЛИТИКА ОЧАРОВАНИЯ 1856–1859

Глава V ИТАЛЬЯНСКАЯ ВОЙНА И КРИЗИС НА МАДЕЙРЕ 1859–1862

Глава VI ДОМАШНИЕ НЕУРЯДИЦЫ И ПЕРЕМЕНЧИВЫЕ НАСТРОЕНИЯ 1863–1865

Глава VII КЕНИГГРЕЦ, ЕЛИЗАВЕТА И ВЕНГРИЯ 1866–1867

Глава VIII НОВЫЕ ЖИЗНЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА 1867–1871

Глава IX БЛИЖАЙШЕЕ ОКРУЖЕНИЕ ИМПЕРАТРИЦЫ 1872–1875

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Глава X НАЕЗДНИЦА-ЧУЖЕСТРАНКА 1875–1882

Глава XI ПЕШИЕ ПРОГУЛКИ И ОПАСНОСТИ 1882–1886

Глава XII СМЕРТЬ ЛЮДВИГА II ГЕЙНЕ И МИР ГОМЕРА 1886–1887

Глава XIII СМЕРТЬ КРОНПРИНЦА 1888–1890

Глава XIV ОДИССЕЯ ИМПЕРАТРИЦЫ 1890–1897

Глава XV ЕЛИЗАВЕТА И ЛЮКЕНИ 1898

Примечания