Кир Булычев, Ричард Викторов

Через тернии к звездам

От автора

Мне повезло — я встречался в кино с милыми моему сердцу людьми, одних я почитаю, как Георгия Данелию и Романа Качанова, других считал друзьями, и они отвечают мне взаимностью — это Павел Арсенов и Александр Майоров. Но Ричард Викторов был мне близок как художник и дорог как надежный друг. Так что посвящение, которым я открываю этот том, надеюсь, не заденет чувства других людей.

В середине 80-х годов, вскоре после смерти Ричарда, в издательстве "Искусство" решили издать книгу воспоминаний соратников Викторова, посвященную его памяти. Стараниями жены Ричарда, актрисы Надежды Семенцовой, сборник был составлен, но затем, как у нас нередко бывает, интерес издательства к книге постепенно угас, и она, отлежав несколько лет на подходе к типографии, была возвращена составителям.

В том сборнике была и моя статья.

Я попросил ее у Надежды Мефодьевны и, сократив, воспроизвожу ее здесь. Хоть прошло более десяти лет, мое понимание Ричарда не изменилось, не утрачен и интерес к нему как к создателю отечественного детского фантастического фильма. Недаром и сегодня с экранов телевизора его ленты "Москва-Кассиопея", "Отроки во Вселенной" и "Через тернии к звездам" не исчезли и пользуются популярностью.

Так что прошу Вашего внимания.

… Фильмы Викторова — факт истории и искусства. О причинах и закономерностях путей к ним мне и хочется поговорить.

Мне кажется, что в становлении Викторова сыграла важную роль война.

Случилось так, что в дни, когда немцы вошли в Крым, Ричард находился в детском санатории — он болел костным туберкулезом. Мальчику было двенадцать лет. Возле Феодосии и Керчи наша армия была разгромлена и беспорядочно отступала. Детей из санатория, которые могли ходить, красноармейцы забрали с собой, и в последних боях в Крыму Ричарду пришлось самому стрелять, он был тяжко ранен и на одном из последних катеров вывезен на Большую землю.

Лечиться Ричарда отправили в Теберду, на Северный Кавказ, но и туда пришла война. Ричарду удалось бежать в горы, тех же, кто не мог убежать, фашисты убили. На Кавказе его отыскала мать, которая не поверила в смерть сына.

Эти невероятные испытания, голодные годы, невозможность быть таким же ловким, прыгучим, как твои сверстники, никак (что может, полагаю, подтвердить каждый, знавший Викторова близко) не сломили и не ожесточили его. Раны, хромоту, боль, все более угнетающие болезни он приучил себя скрывать, чтобы не обременять окружающих. В этом, кстати, выражалась и глубокая врожденная интеллигентность Ричарда, воспитанная его матерью и отточенная самим Ричардом. Она проявлялась для него не только в уровне образования, но в образе его жизни — сознательном, постоянном действии.

Честно говоря, первое время я подозревал, что Ричард всегда немного притворяется. Человек наших дней не может быть таким деликатным, предупредительным, вежливым. А уж тем более режиссер в силу специфики своей профессии — всегдашний воитель. Ведь процесс создания фильма — это бесконечное противоборство с чиновниками, со студией, с редактурой, с производственниками, с киногруппой; у всех свои интересы, и с режиссерскими стремлениями сделать фильм, если они и совпадают, то лишь на словах.

Но Ричард не притворялся. Он просто был таким, каким был. Даже когда ему не хотелось быть таким, сил не было. Это была часть его перманентной борьбы с собой — с телом, которое отказывалось выдерживать нагрузки, которые Ричард полагал обязательными, с духом, который тоже порой уставал, с обстоятельствами, что бывали непреодолимы.

В истории известен Мартин Лютер. Неистовый вождь реформации. Ради торжества идеи готовый послать на костер всех своих противников. Непримиримость и ярость Лютера вытеснили из истории некоторых его современников, создателей той же реформации, своеобразных борцов за свободу человеческой личности против безраздельной власти Рима. Когда совет Священной Римской империи в Вормсе объявил Лютера вне закона, а Папа отлучил его от церкви, Лютер с помощью своих покровителей убежал от суда и долго скрывался в одном из саксонских замков, осыпая шестнадцатый век многочисленными гневными сочинениями. Он и после этого, когда гроза миновала, продолжал потрясать идеологическим мечом, но редко покидал свой богатый дом, жену и многочисленных детей. И умер в почтенном возрасте в достатке, в славе, ни разу не услышав шума настоящей битвы.

А рядом с ним был куда менее известный вождь реформации Гульдрик Цвингли. Тот жил в Швейцарии. И остался в истории как человек, никогда не повышающий голос, обращавшийся к доводам разума и проповедовавший любовь к ближнему и свободу мысли. Лютер спорил с ним, осыпал проклятиями, но переспорить не смог. А когда началась война с католическими кантонами, Цвингли, мыслитель, пожилой человек, взял, как и рядовые его единомышленники, оружие и погиб в бою.

Разумеется, исторические аналогии более чем условны. Я говорю лишь о типе характера. Ричард был своего рода пророком, который никогда не требовал смерти врагов. Но когда надо было — ради картины, ради человека, попавшего в беду, ради обиженного, ради справедливости идти в бой, он никогда не отсиживался в окопах. Мне приходилось видеть Ричарда в таком бою. Это был танк. Вежливый, воспитанный, сдержанный — только глаза становились совсем светлыми от внутренней ярости. И противники, бросая щиты и копья, в конце концов бежали с поля боя. Правда, не всегда. Ричарду тоже приходилось терпеть поражения, и самые горькие из них — творческие, когда тебе, режиссеру, не дают снимать то, что ты хочешь, к чему ты готовишь себя годами. Но и в поражениях Викторов внешне оставался точно таким же, как прежде. Сила духа его была столь высока, что он мог подняться над личными обидами. И завтра, если не свалит болезнь, снова в бой…

Только через несколько лет после того, как мы познакомились, я увидел у него небольшую фотографию. Пожелтевший квадратик картона. Пожилой человек в морской форме. Адмирал Казнаков — прадед Ричарда, крупный военный специалист, теоретик, комендант Кронштадта. Мы были уже достаточно близки с Ричардом, чтобы он открыл для меня свой жгучий интерес к собственному прошлому, к той линии русских интеллигентов, продолжением которой он себя ощущал и принадлежностью к которой гордился, но не позволял своей гордости выглянуть наружу. Он попросил тогда меня как историка отыскать какие-нибудь материалы о прадеде, да и сам собирался в ленинградский Военно-морской архив, чтобы увидеть документы или письма, написанные рукой адмирала. Но не успел, некогда было…

Даже если ты хорошо знаком с человеком несколько лет, если ты с ним вмести работал, ты узнаешь о нем лишь то, что он согласен тебе показать, или то, что не смог скрыть. А Ричард никого, кроме матери и жены, глубоко к себе в душу не пускал. Он был убежден, что любое панибратство — неуважение как к себе, так и к собеседнику. Поэтому я могу сказать, что хорошо знал Ричарда, и в то же время должен признаться, что не знал его толком. И, к сожалению, не старался должным образом понять или оценить его: казалось, в том не было и надобности. Ричард еще будет жить много лет, мы еще поговорим, мы еще многое сделаем — успеется.

Не успелось. И теперь, когда Ричарда нет, я стараюсь понять здесь, сейчас, на этих страницах, мотивы его действий, причины его успехов. Что невозможно без проникновения в его внутренний мир.

Я знаю, что Ричард, с того момента как осознал себя, а осознал он себя раньше, чем многие его сверстники, потому что ему было тяжелее жить, чем другим, потому что он был умнее многих, потому что он был талантлив по-человечески, не подозревая еще, к чему он приложит этот талант, хотел быть учителем. Труд педагога для него был всегда высшим выражением человеческого долга.

Но, разумеется, Викторов понимал педагогику широко. Я допускаю, что, сложись его жизнь иначе, он мог бы работать и в школе и был бы хорошим учителем. Но это могло бы случиться лишь при самом неладном стечении обстоятельств. Класс был бы Ричарду тесен. Учительство в его понимании было понятием вселенским, близким к "должности" проповедника. Мне приходилось видеть Ричарда в ситуации, когда он терялся перед масштабами и уверенностью в себе несправедливости и хамства. И тут же отправлялся наводить справедливость. Учитель в его понимании этого слова — хороший добрый человек, который хочет, чтобы люди вокруг стали тоже хорошими и добрыми, Я не знаю, что говорил и как рассуждал Ричард, когда он поступал на философско-филологический факультет Львовского университета, но подозреваю, что ему в том возрасте сочетание двух высоких слов в наименовании факультета казалось воплощением перспектив избранной стези.

Важная деталь: еще до университета он оканчивает музыкальное училище. Он не стал музыкантом и не намеревался им стать, но музыка была для него неотъемлемой частью мира и частью его миссии. Я помню, как важно ему было решить музыкальный строй и интонацию любого фильма. Без музыки фильма быть не могло. Он даже монтировал, не отрываясь от музыкального ощущения картины.

И вот, окончив университет, Ричард поступает во ВГИК. Поступает не только как дипломированный педагог, но и как учитель, осознавший уже окончательно и бесповоротно, что кинематография — самое реальное и могущественное средство педагогики — возможность донести свое слово до миллионов людей.

Ричард всегда оставался учителем. В манере общения с людьми, в поведении, в отношении к тому, что несет мир. Мне как-то пришлось работать с крупным нашим режиссером. Мы бились над сценой, и мне казалось, что она не нужна в фильме. И я вспомнил, как для Ричарда был важен не столько процесс создания фильма, сколько его конечный воспитательный результат. Бывало работаем, все вроде сделали. И вдруг Ричард замирает, смотрит на меня внимательно и даже вроде с некоторым осуждением и спрашивает: "А что мы этим хотим сказать?". И пока не сформулирует для себя глубинный смысл работы, не успокоится. Поэтому, наученный опытом работы с Викторовым, я спросил тогда режиссера: "А что мы этим хотим сказать?". И тот, ни минуты не сомневаясь, ответил: "Что мы хотим сказать — за нас разъяснит критика. А мы должны сделать кино". Для того режиссера важнее всего было эстетическое воздействие фильма. Для Ричарда такой подход к фильму был немыслим. Даже еретичен. Он пришел в кино, чтобы учить, и не намерен был рассчитывать на помощь критиков.

Люди, на мой взгляд, делятся на дневниковых и антидневниковых. Одни от внутренней тяги к писанию, от сознания собственной исключительности исписывают за жизнь много тетрадей — клад для биографов. Правда, таких осталось немного. Другие, может, и рады бы писать дневники, им даже хочется зафиксировать то, что обязательно вываливается из памяти. Но времени не хватает. Викторов относился ко второй категории. Дневников, как положено классику, он не оставил. Нашлись лишь короткие записи, скорее деловые напоминания самому себе, что надо сделать, несколько страниц заметок о поездке в Триест и фразы в записных книжках, которым он доверял взрывы негодования, связанные с очередным раундом борьбы с бюрократией. Среди них встречаются упоминания типа: "Надо позвонить Ане. Она плохо готовится к политэкономии" или "Звонил домой. Коля перешел во второй класс".

Эти звонки я помню. Прошел невероятно трудный съемочный день. Ричард еле живой. Жара градусов тридцать. Это могло быть в Крыму, под Кривым Рогом, в Средней Азии. Тут бы рухнуть на койку или, если есть возможность, пойти купаться. Но Ричард первым делом дозванивался домой. У Кольки контрольная! Аня не хочет учить философию! Есть телефон в гостинице — хорошо. Нет Ричард соберет себя в кулак и поплетется на почту. Но в Москву обязательно пробьется. И будет долго говорить со своими детьми — они должны всегда чувствовать его присутствие.

Ричард не только следил за их успехами и переживал неудачи. Он учил их всегда, впрочем, ненавязчиво, стараясь вжиться в их интересы и понять их желания. Это был как бы первый слой его учительства. Та маленькая лаборатория педагога, который несет светоч человечеству, светоч абстрактный, если не обратить его к конкретным воспитанникам. Мне порой казалось, что Ричард перегибает палку. Он обязательно должен был знать, что сейчас происходит с его детьми, видеть, как они растут, умнеют, как трудятся. Куда бы ни уносила его судьба, как плохо бы ему ни было, каждый день или почти каждый день дома на Маломосковской раздавался звонок из какой-нибудь очередной дали, и начинался разговор о школьных либо институтских делах. Долго, чуть ли не до последней болезни Ричарда, в доме даже не было телевизора, потому что Ричард полагал, что телевизор — великий отвлекатель от Дела. Мне в этом виделся элемент тирании, но, пожалуй, я был не прав: дом был дружным, участие Ричарда во всех делах было естественной частью его существования. И никто не ощущал излишней опеки.

Это качество Ричарда проявлялось и в следующем слое общения с людьми. В группе.

Любой, кто работал в кино, знает странный, но почти незыблемый закон: какой режиссер, такая и группа. Казалось бы, группа собирается почти случайно, как команда корабля перед дальним рейсом. Кто свободен в данный момент, тот и попадает в ту или иную группу. Но это не совсем так. Если ты оператор, художник, то можешь до какой-то степени распределять свое будущее и договариваешься с режиссером заранее. Технические работники — ассистенты, администраторы, монтажеры, реквизиторы, гримеры — тоже стараются угадать (спланировать) свою работу так, чтобы освободиться к моменту формирования более привлекательной для себя группы. Но это далеко не всегда удается сделать, и за пределами предусмотрительности начинают действовать силы почти мистические. Как-то мы с Ричардом вышли из гостиницы в Ялте, и от группы оживленных джинсовых мальчиков разного возраста к нам бросился один из них. Это был режиссер, остальные — киногруппа. Бурно и оживленно режиссер поздоровался, и все они, словно игроки одной футбольной команды, умчались к морю. Вечером того же дня часть этой группы попала в какую-то историю, угодила в драку…

Такой группы у Ричарда быть не могло. Во-первых, принцип подгадывания к Викторову всегда работал весьма очевидно. Из картины в картину переходили вслед за ним не только оператор и звукооператор, но и гримеры, монтажеры, художники, декораторы и ассистенты. Никакой материальной выгоды в этой верности Викторову не было. Он был даже требовательнее многих других, дотошнее и придирчивей. Это всегда была семейная, солидная группа, причем ее семейственность выражалась не в официальном статусе членов, а в том, что Ричард, задавая тон и не требуя от остальных открытого подражания, был настолько очевидным и постоянным примером, что, поработав с ним единожды, люди, даже теряя в зарплате, уходя в простой, старались дождаться именно его картины. Жизнь Ричарда в группе — продолжение его педагогической миссии, следующий воспитательный слой. Любой в группе мог рассчитывать на заботу Ричарда, на его полную осведомленность о твоем положении, твоих трудностях и проблемах. А если уж удавалось заполучить на воспитание конкретного ученика, то Ричард, хоть и получал дополнительные заботы, был искренне рад.

Я приехал в Ялту на несколько дней, Ричард снимал там "Через тернии к звездам". Чтобы следить за тем, как питается, хорошо ли спит, здоров ли молодой актер Дима Ледогоров, Ричард поселил его в своей квартире. Вечером после съемки кое-кто из членов группы (Дима Ледогоров в их числе) пришли ко мне в гостиницу, мы засиделись, не заметили, как нагрянула ночь, такси не было… в общем, мы добрались до студийного дома далеко за полночь.

На балконе третьего этажа стоял, облокотившись на перила, Ричард. Он не спал. Увидев нас, он повернулся и ушел в комнату. Он ничего не сказал нам ни тогда, ни на следующий день. Но мы-то знали, как у него паршиво с сердцем, как трудно идет работа, и мы знали, что любая дополнительная ответственность воспринимается им только очень серьезно. Такой уж у него был принцип.

И еще хочется сказать о важной детали. По отношению к группе. Шестьдесят человек. Есть и работяги, и лентяи, люди организованные и распущенные. Но хоть перевороши все записи и заметки Ричарда, ты можешь отыскать в них сетования на руководство студии или Госкино, упоминания о трудностях работы с художниками и невозможности построить тот или иной объект. Но никогда ни единого слова упрека или раздражения в адрес тех людей, с кем работал, кто от него зависел.

Я столь долго пишу о человеческом, художническом и учительском таланте, о призвании Ричарда Викторова не потому, что эти мои рассуждения направлены на создание его портрета. Все это — попытка понять суть и эволюцию викторовского творчества. Семья, группа. Каков следующий виток приложения сил? Это все те люди, юные и взрослые, растущие вместе с его детьми, обогнавшие их или догоняющие, которых объединяет название "зрители". Есть режиссеры самовыражающиеся, порой очень талантливо. Викторов никогда не ставил этой задачи — он выполнял миссию. Это не означает, что проблемы искусства его не волновали. Весьма волновали. Но все же главное было: что сказать. Лишь затем: как сказать.

В поисках наиболее эффективного способа донести до людей свое слово, свое понимание мира и доброты Ричард шел в кино несколькими путями. Хотя все это колеи одного и того же пути.

Первое, что его интересовало, — проблема формирования человека. Тот порог, за которым наступает зрелость. Те проблемы, от которых принято было в те годы отворачиваться или делать вид, что их не существует. Три фильма о подростках, три попытки передать собственный жизненный опыт. Попытки честные как по исполнению, по искренности воплощения, так и по той простой причине, что здесь Ричард чувствовал себя вправе разговаривать с младшими братьями и сестрами — он сам был молод. И характерно, что в этих фильмах, пожалуй, более всего ощущаешь именно педагога, пришедшего в старшие классы, вставшего спиной к доске и настойчиво вглядывающегося в лица юношей и девушек.

Мне жаль, что не случилось у нас с Ричардом разговора, как он сделал шаг к "Третьей ракете", первому своему фильму о войне. Но шаг этот свидетельство поисков, поисков не только в искусстве, но и поисков более широкой аудитории. Не исключено, что, сказав то, что смог на этапе "школьных" фильмов, Ричард, повзрослев, окрепнув как художник, обратился к собственному детству. Не принадлежа по возрасту к военному поколению режиссеров, по судьбе он к войне принадлежал.

"Третья ракета" и потом, через несколько лет, снятый по повести того же автора, Василя Быкова, "Обелиск" связаны с Белоруссией, где Ричард начинал работать, и с войной, в которой он начинал жить. "Третьей ракете" не повезло. Она выпадала из числа гладких фильмов о том, как мы легко победили Гитлера. Ричард рассказывал, как ему было горько, что фильм остался без финальных кадров. Их велели вырезать, потому что герой в них лежит на земле, а советскому воину, как известно, положено стоять.

Третий фильм Ричарда остался мечтой. Это был фильм исторический. От старания понять своего современника, к осмыслению моральных уроков войны, Ричард шел к пониманию движущих сил истории и уроков, которые она нам дала. Он всегда любил историю, много читал, много знал, и осознание ее было у Викторова эпическим. Он хотел сделать фильм об Иване Третьем, которого считал ключевой фигурой русской истории, того периода, когда после долгого рабства Россия превращалась в великую державу. Почему он так и не сделал своего исторического фильма? С одной стороны, его стремления, насколько я знаю, никто реально не поддерживал. Сама идея сделать фильм о великом князе казалась тогда сомнительной и неактуальной. Но, как я понимаю, и сам Ричард не был здесь до конца настойчив. Пожалуй, он внутренне не был убежден, что готов к созданию эпоса. Он говорил об этом фильме со многими, в том числе со мной…

И вдруг "Москва-Кассиопея"!

Не думал тогда Ричард о фантастике, тем более о фантастике детской. Читать — читал, для себя, в своей страсти все узнать, собрать вокруг себя новых людей и впитать новые идеи, очень интересовался космонавтикой. Но самому делать… нет.

Все случилось вроде бы совершенно случайно.

На студии имени Горького лежал сценарий А.Зака и И.Кузнецова — детская фантастика, "Москва-Кассиопея", о подростках, которые одни, без взрослых, отправляются в космический полет.

Сценарий победил на конкурсе, был принят студией, и в ее интересах было заполнить пустую клеточку в планах: "детская фантастика". И вот в 1971 году Викторова вызвал к себе директор студии и предложил этот сценарий. И обещал любую поддержку студии.

Так начался четвертый путь Викторова, четвертая ветвь его творчества, мне по роду занятий более других известная.

Казалось бы, что может быть дальше одно от другого? История и фантастика? Одна смотрит в прошлое, другая обращена в будущее… А что, если не ограничивать фантастику затрепанными стереотипами? Допустим, что она куда шире, чем принято считать.

Настоящая фантастика интересна читателю лишь тогда, когда она рассказывает о наших с вами проблемах, когда она актуальна. Это в первую очередь характерно для фантастики отечественной, у истоков которой стоят Гоголь, Алексей Толстой, Михаил Булгаков, которые обращались к чувствам и мыслям своих современников. Это совсем не отрицает общей направленности научно-фантастической литературы наших дней в будущее. Фантастика старается дать ответы на вопросы: Как мы живем? Зачем живем? Что с нами происходит? И на вытекающий из этого кардинальный вопрос: Что с нами будет?

В отличие от сказки, условные персонажи которой действуют в условиях сказочной обстановки, хорошая фантастика, делая фантастическое допущение, создавая фантастический антураж, населяет фильм реальными героями, узнаваемыми и близкими читателю.

Теперь обратимся к исторической литературе. Могу с уверенностью сказать, что любой знаменитый или хотя бы популярный исторический роман или фильм имеет дело с тем же художественным принципом, что и фантастика: воссоздание образа, интересного для читателя, живого, современного героя в фантастическом антураже. Историки могут сколь угодно и вполне справедливо критиковать Алексея Толстого за роман "Петр Первый", где исторический фон язык, психология персонажей, детали быта и т. д. — воссоздан весьма условно, ради решения художественной задачи — лепки человеческого характера. Именно людьми, их поступками силен этот роман. "Андрей Рублев" Андрея Тарковского уязвим с точки зрения строгой исторической правды. Интересовало Тарковского иное: наши проблемы, суть человеческих отношений. И обратите внимание, как естественно Тарковский на одном и том же этапе своей творческой судьбы создает "Андрея Рублева" и "Солярис".

Историческое произведение и произведение фантастическое дают возможность художнику, отстраняясь от воссоздания реалистического быта, обратиться к философским проблемам бытия. Именно поэтому, я полагаю, что для Викторова, внутренне готовящегося к созданию исторического фильма, неожиданное предложение обратиться к фантастике вызвало вначале сопротивление, затем сопротивление сменилось интересом, а затем и убеждением, что открывшиеся перспективы стоят того, чтобы посвятить этой работе все свои силы.

Вполне возможно, будь сценарий Зака и Кузнецова предложен иному режиссеру, уже зарекомендовавшему себя реалистическим художником, он мог бы отнестись к картине как к проходному эпизоду. Но принцип Викторова работать всегда серьезно, и постоянный поиск слова, которое воспитывает, заставили его задуматься над возможностями сферы, практически неизвестной для нашего детского кинематографа, затем увлечься фантастикой как могучим средством воздействия на подростка.

Конечно, нельзя сбрасывать со счетов и то, что сам сценарий таил в себе широкие возможности для осуществления идей Викторова, которые он уже затрагивал в своих "школьных" и военных фильмах. Уверен, что, если бы Викторову в тот раз попался иной, более "стандартный" сценарий, он бы от него отказался.

Получилось так, что, с одной стороны, сам Викторов готов был к следующему шагу в своем творчестве, с другой — сценарий давал ему возможность этот шаг сделать.

Зак и Кузнецов, опытные, много сделавшие в кино сценаристы, ранее более известные своими приключенческими сценариями, придумали такую историю.

В будущем, относительно недалеком, человечество достигло возможности построить космический корабль, который может долететь до иной звездной системы. Правда, путешествие будет продолжаться много лет. Именно

это удерживает от полета. Но тут к Земле приходит сигнал бедствия с далекой планеты. И тогда принимается решение: послать в космос подростков. Они достигнут терпящей бедствие планеты, став уже взрослыми людьми, и смогут вернуться на Землю еще не стариками.

Подбирается экипаж из талантливых юных добровольцев. В экипаже как мальчики, так и девочки. После трудного путешествия они достигают цели, и обнаруживается, что по прихоти физических законов путешествие заняло куда меньше времени, чем рассчитывали. И потому они, достигнув цели через несколько месяцев, возвращаются, освободив планету от власти роботов, почти не повзрослев.

Это краткое изложение сюжета страдает тем, что в него можно вложить многое, а можно ничего не вложить и ограничиться приключением как таковым. Сценарий, тем более специально написанный для кинематографа, а не экранизация уже имеющегося произведения, мертв, пока не стал событием на экране. Как бы он ни был хорошо написан, лишь пройдя сквозь воображение режиссера, лишь воплотившись на экране, он становится или не становится событием.

Викторов сразу понял, что ничего подобного в нашем кинематографе еще не было. Драматурги сделали своеобразное открытие: сценарий космической одиссеи о подростках и для подростков. Подозреваю, что в те дни, когда Ричарду надо было решить, продолжать ли работу в прежних жанрах или ринуться в неизведанное море фантастики, на его решение повлиял Викторов-педагог. Он понял, какие воспитательные возможности открываются в этой новой области. И как только понял и принял решение, начал действовать.

Ричард отнесся к предстоящей работе увлеченно и серьезно. Иначе он не мог. И тут же обнаружилось, а это он предугадал заранее, что студия, намереваясь "поставить галочку", совершенно не представляла, на что она идет.

Опыта детских фантастических фильмов фактически не было, и производственникам, руководителям студии, да и Госкино казалось, что будущий фильм ничем не должен отличаться от сказок, в которых пионер Ваня борется со злым царем. То есть на него достаточно выделить столько же средств, как и на "Красную Шапочку". За отсутствием опыта и желания его приобрести можно было игнорировать мировой опыт, давно уже доказавший, что фантастика — дорогой в производстве, но окупающийся в прокате вид кинопродукции.

В отличие от прочих Ричард осознал принципиальное различие между своим будущим фильмом и всеми сказочными историями, что ставились на студии раньше. В считанные дни Ричард просмотрел наши и зарубежные фантастические фильмы и раздобыл всю возможную литературу. И тогда в его доме прозвучало слово "миллион". Если не получить миллион на постановку, то не привлечешь хороших комбинаторов, не сделаешь достойных декораций. Получится "мир из фанеры".

Вежливая убежденность Ричарда в том, что иного пути для того, чтобы сделать хороший фильм, у него нет, ввергла в растерянность студию и Госкино. Кроме этого, Викторов намерен был привлечь к работе лучших специалистов студии, в первую очередь художника К.Загорского, которого отличает то, что по любому вопросу у него есть свое, чаще всего нестандартное и неприемлемое для здравого смысла мнение и удивительная способность воплощать в материале свои смелые замыслы. То есть Ричард сознательно шел на то, что рядом с ним будет работать соратник-оппонент, человек неудобный и плохо управляемый, зато талантливый.

В редких и отрывистых его записях того времени отражена память о бесконечных совещаниях и разговорах, ужас которых в том, что тебе прямо никто не отказывает, все сочувствуют, все тебе что-то объясняют и выкладывают сотни объективных причин. Война за миллион постепенно разгоралась. Подозреваю, что вскоре студия уже раскаивалась, что предложила сценарий именно Ричарду. А ему приходилось ходить по высоким кабинетам, отсиживать совещания с производственниками и изобретать хитроумные уловки, чтобы картину запустили. Но Ричард знал, чего хочет, и был уверен, что добьется своего.

Размышляя о будущих фильмах, Ричард знакомился с тем, что было сделано коллегами. И пришел к выводу: нужен юмор! Ричард записывает о "Солярисе": "Все сделано добротно и без капли юмора". О "Туманности Андромеды": "Да, ложный пафос приводит к удивительным неудачам! И, конечно, полное отсутствие юмора!".

Фильмы, снятые Викторовым раньше, никак не назовешь юмористическими. Молодой воспитатель в них серьезен. Но по мере подготовки к новому фильму Ричард все более убеждается в том, что юмор должен стать естественной составляющей его эпопеи. Для такого вывода надо было изменить себя — шел интенсивный процесс вторжения интуиции, чувства в привычную рациональность. В разгаре работы над режиссерским сценарием Ричард писал: "Утверждаемся в решении фильма как фантастической комедии. Это очень важно для меня".

Фильм еще только обсуждается. Но Ричард кругами по воде все расширяет сферу деятельности. Он находит космонавта Берегового, встречается с ним, приглашает на студию, не только уговаривает стать консультантом фильма, но и превращает в своего союзника и соратника. Встречается с композитором В. Чернышевым, чтобы музыка к фильму создавалась не после того как он будет снят, а параллельно со съемками и даже раньше их. Наконец., обсуждаются проблемы цветного и графического решения фильма с Загорским и оператором: "Земля должна быть сочная, полнокровная, красивая в жизни человеческой. Космос и звездолет — графически скупой в свете и остальных решениях. Варианна (планета, куда направляется звездолет) — голубовато-изумрудная, нежная, не забыть Чурлениса".

Три месяца, как закончен режиссерский сценарий, но смету утвердить не удается. "Сделай обыкновенно, — уговаривали Ричарда. — Зачем эти масштабы и старания?" В записной книжке появляются горькие строчки: "Большой худсовет. Выступал Романов. Доклад его вызвал у меня уныние, ибо все направлено на "серединку на половинку". Хвалилось все серое и достаточно посредственное в отношении искусства и героя, как его понимали наши великие предки. Получается, предков надо забывать! А то, чему учили в отношении прекрасного, то и это надо забывать". А делать надо примитив, если хочешь хорошо кушать. А если не хочешь хорошо кушать, то старайся выкручиваться и не роптать".

Шел 1972 год. Яркие нестандартные решения не были нужны. Разумеется, Ричард хотел хорошо "кушать". Жил он очень скромно, мечтал о машине, но только мечтал. Но даже в самые неблагоприятные времена не поступался ничем ради желания жить спокойно. Отлично помню, как, начиная очередную картину, Ричард разговаривал со своими помощниками и предупреждал заранее: "В смету не уложимся, в сроки не уложимся, премии не будет. Все, что вы потеряете, я заплачу из своего гонорара". Так что с машиной, о которой мечталось, приходилось подождать…

А время шло, в Госкино все не могли прочесть сценарий и дать заключение. Прошло десять месяцев с того дня, как Ричарду торжественно обещали золотые производственные горы, но дальше распухания бумаг и резолюций дело не двигалось.

Получилась странная, но предсказуемая ситуация. Когда Викторову предложили сценарий, то не предполагали, что он и в самом деле будет упорно добиваться обещанного. А он не отступал. Бои достигли особого накала во второй половине марта 1972 года. Почти каждый день Викторову говорили: все решено, фильм запускается завтра. А завтра что-то случилось, и запуск стопорился. И каждую проволочку объясняли викторовским упрямством. Ну почему тебе не быть как все? Откажись от своего миллиона, откажись от своих объектов и масштабов. И все будет хорошо.

Ричард не сдавался. Тогда помимо его желания сценарий был передан студийному редактору, чтобы тот без участия режиссера и сценаристов упростил его и сократил до требуемого объема.

24 марта 1972 года Викторов записывает: "Вот уж жуткий день! Посмотрим! Здесь уж по-настоящему "кто кого"! А время бежит! И жизнь убегает! Так-то".

Первый инфаркт Ричард перенес в 1966 году, второй — тремя годами позже. И он отлично понимал, какое у него изношенное сердце.

Даже друзья уговаривали его: согласись, потом наверстаешь. Но Ричард отлично понимал, что потом, когда картина будет сделана не так, как хотел, ничего не наверстать. От режиссера остаются только его фильмы. Как они делаются — зрителю не важно.

Только летом начались пробы. Надо было перебрать сотни подростков, прежде чем подберешь экипаж звездолета. Пожалуй, если бы Ричарду и в самом деле пришлось отправлять в межзвездный полет космический корабль, усилия потребовались бы не большие. Лето прошло в производственных боях и в периодических слухах о том, что картину завтра закроют. Даже в конце августа еще не было пленки, 21 августа начался съемочный период, но, как пишет Ричард, "мы не разбивали тарелки и не кричали "мотор!". Ибо на студии ни цветной, ни бракованной пленки".

Пленка появилась еще через неделю…

А потом была бесконечная работа, трудные экспедиции, в которых Ричард получил в свое педагогическое распоряжение группу подростков, которые не только снимались, но весь год съемок были учениками Викторова. Сегодня они вспоминают те месяцы не только как самые трудные и интересные, но и как определившие во многом их будущую жизнь. Хотя лишь немногие из них стали профессиональными актерами — все прошли школу Викторова.

Была дружба с И.Смоктуновским, на участие которого в фильме Ричард даже и не надеялся и который согласился работать в совершенно необычном для себя жанре космического волшебника, очарованный Ричардом, его страстью к работе и убежденностью в нужности предпринятого начинания.

Фильм получился.

В нем были сцены драматические и смешные, много выдумки и приключений. И главное: светлое, радостное настроение и прямое обращение к зрительному залу участвовать в озорных перипетиях и в захватывающем значительном деле.

Фильм стал событием. Пожалуй, не только в нашем, но и мировом кинематографе. Свидетельством тому отзывы иностранной печати после его победы на фестивале в Триесте. Ричард и другие создатели фильма были удостоены Государственной премии РСФСР. И все те, кто так скучно и упрямо срезал деньги, тормозил и отговаривал Ричарда, как и положено, теперь поздравляли его и вспоминали о том, как рука об руку с ним они преодолевали трудности.

Ричард не спорил. Он был рад успеху, он встречался в переполненных залах с шумными, радостными детскими аудиториями. Пожалуй, никогда раньше Ричард не вкушал в такой мере зрительского успеха.

… Он позвонил мне, представился, пригласил на просмотр, встретил меня в холле кинотеатра, вырвался из кольца юных поклонников, подошел, хромая, и был он весел, лучезарен, как хозяйка, предвкушающая собственную радость от того, что может накормить гостя удавшимся пирогом.

Когда мы потом разговаривали, оказалось, что Ричард полон замыслов, планов, казалось бы, противоречивых и даже взаимоисключающих. Это только казалось — я тогда еще совсем не знал Викторова.

Но главное в разговорах была Фантастика. Я попал в невод Ричарда, как попадали и другие — ученые, писатели, изобретатели и просто интересные для него люди. Он в те месяцы искал возможности сделать новый шаг в фантастике.

Проблема, стоявшая перед Ричардом, была достаточно серьезна. Режиссер сделал фильм, о котором говорят, которому дети внимают, затаив дыхание, и покорно стоят в очередях за билетами, чтобы посмотреть его третий, пятый раз. А что делать дальше? Известно немало случаев, когда режиссер (как и литератор), зная о том, что тема обречена на успех, начинает ковать продолжения. И бесконечно идут фильмы о резидентах, приключениях зайчика и волка или книжки про девочку из XXI века. Дурного в том нет, все довольны и создатель, и зрители, и Госкино. Но Ричарду надо было идти дальше. Он был совершенно не способен повторяться. Более других людей осознавая скоротечность жизни и ограниченность своих физических сил, Викторов спешил подняться еще на ступеньку, пока позволяло сердце.

При том он оставался в русле своей сверхзадачи: оставаться учителем, проповедником, моралистом.

Разговаривая тогда со мной о фантастике, он никак не ограничивал себя ею — он воспринимал ее как могучее орудие воздействия на зрителя, как замечательную возможность для художника донести актуальную тему, но фантастом себя не считал и даже не был уверен в том, что к фантастике вернется.

Результатом раздумий того времени стало возвращение к войне.

Викторов выбрал повесть Василя Быкова "Обелиск", историю о сельском учителе, который жертвует собой, стараясь спасти своих учеников, и гибнет вместе с ними. Историю трагическую, суровую, для Быкова она была как бы подступом к "Сотникову". В этой работе Ричарда мне видится попытка объединить свои главные темы прошлых лет: не только война и человек на войне интересуют Викторова. Он хочет увидеть и понять своих героев, подростков, которых только что отправлял в космическое путешествие, которые только что, но в другом времени, освобождали далекую планету, соотнеся их с собственным детством. Никто и никогда, по-моему, не сопоставлял два фильма, сделанные один за другим, не искал в них единства авторской позиции. А ведь, если вдуматься, никакого изменения в позиции и интересах Викторова не было — та же музыкальная тема проигрывается в иной аранжировке.

"Обелиск" сделан. Прошел на экранах. И не пользовался тем же успехом, что и фантастическая лента. Впрочем, Викторов отдавал себе отчет в том, что в "Обелиске" не поднялся до той трагедии, что заложена в повести Быкова. Пожалуй, он и не хотел трагедии, а решал моральную проблему ответственности взрослого человека перед детьми и самим собой. И сдержанность привела к некоторому дефициту эмоций. Ричард не был трагичен, он и в жизни и в искусстве искал выход из трагедии не в банальном понимании счастливого конца, а в глубоком и искреннем желании восстановить справедливость и воздать всем по заслугам. В сущности, Ричарду хотелось быть сказочником добро должно победить, причем победить на экране, сейчас же, как урок силам зла и надежда тому, кто борется за справедливость.

В этом я вижу одну из причин того, что после "Обелиска" Викторов снова стал искать фантастику. Но он уже миновал "отроческий" возраст. Значит, надо было найти нечто совсем новое. Он перерыл свою библиотеку и библиотеки знакомых, выспрашивал окружающих о новых книгах и авторах. И, насколько я понимаю, не нашел в них того, что отвечало бы его возросшим требованиям.

Когда Ричард предложил мне работать с ним вместе, он не хотел основываться на какой-либо опубликованной повести. Как я понимаю, с возрастом Ричард все более исчерпывающе понимал для себя, чего хочет от следующего фильма. И все труднее было отыскать уже написанное, чтобы оно совпало с тем, что зрело внутри него. Из своих последних четырех фильмов он лишь один сделал по существующей повести и потому лишь, что глубоко почитал Быкова и, как ему показалось, нашел в "Обелиске" свою тему. Поэтому мы писали оригинальный сценарий.

Ричард намеревался на этот раз обращаться не только и не столько к детям, он хотел найти способ выражения, понятный и подростку, и даже ребенку и в то же время интересный взрослому. Поэтому он поставил перед собой две проблемы, которые можно было остро решить именно на фантастическом материале.,

Первая проблема, по мысли Викторова требовавшая решения в новом фильме, была проблема сохранения Земли, которую мы столь безумно губим. Вторая искусственный разум и соотношение его с человеком. Раскрыть их можно было на человеческих характерах и в человеческих отношениях. Задача была трудной, сочетать две столь значительные темы в одном фильме нелегко, и работа над сценарием шла долго, не всегда гладко, но, как понимаю, интересно для нас обоих.

Наученный горьким опытом борьбы за "Кассиопею", Викторов исподволь принялся готовиться к съемкам. Снова боролся за смету, привлек к совместной работе над сценарием художника Загорского, единственного, на его взгляд, человека, который мог бы вытянуть столь грандиозное для студии Горького предприятие, готовил комбинаторов… Все он делал очень серьезно. Когда фильм вышел, в некоторых читательских письмах были упреки: на дальней планете ходят в современных советских противогазах и т. д. Разумеется, в таких письмах демонстрировалось непонимание условности фантастики, но читать их Ричарду было неприятно — ни один зритель не мог и представить себе, сколько сил и времени было положено на то, чтобы в пределах скудной сметы, в пределах временных рамок, в пределах производственных возможностей студии создать сразу два фантастических мира — мир будущего Земли и мир погибающей планеты Десса. Ничего не было, кроме настойчивости Ричарда и талантливого упрямства Загорского.

Я просмотрел записи Викторова за 1977-й и 1978 годы — ничего там нет о невероятной сложности фильма, о том, что снять его было невозможно, и все-таки он был снят.

С большим трудом нашли героиню — манекенщицу Лену Метелкину, необыкновенную Нийю — искусственную девушку, несчастную и слабую. Загорский построил подземелье Дессы, планеты, которую погубили жители, где не осталось ни лесов, ни воздуха, ни воды и которую спасают наши герои вопреки сопротивлению тех сил, что замечательно научились извлекать богатство и власть из народных мучений. Были найдены и сняты в тяжелейших экспедициях пейзажи погубленной планеты — в Кривом Роге, возле Баку, в Средней Азии — у нас не много мест, которые уже сегодня страшнее любой Дессы. Когда фильм снимался, у Ричарда возникла мысль: вместо слово "конец" написать: "Все кадры мертвой планеты Десса сняты на Земле сегодня".

Жаль, что в Госкино испугались и картина завершается как принято.

Ричарда всегда мучила необходимость каждую новую картину начинать с нуля, словно ты уже не снял несколько хороших фильмов, словно до тебя не работали другие. В мире нашего кино ничего не сохраняется. Как расстраивался Ричард от того, что декорации — дом будущего, построенный великолепно, тщательно (Загорский сутками не уходил с площадки, чтобы добиться полной реальности дома) — будут разобраны после окончания съемок! В смете было семьдесят тысяч на то, чтобы его построить, и не было семи, чтобы сделать ему самый примитивный фундамент. Это замечательное здание стояло стенами просто на земле, а ведь в нем, если дом сохранить, мог потом разместиться клуб или даже небольшой дом творчества. В то время Ричард в статьях, речах и интервью начинает упорно выступать за создание нашей школы фантастического фильма, создания преемственности, за сохранение декораций, опыта, кадров, за то, чтобы специально учить и готовить специалистов. Все соглашались, никто не спорил — Ричард как бы стучался в мягкую податливую стенку. Даже звука не было слышно.

Фильм "Через тернии к звездам" вызвал обширную прессу, был отмечен Государственной премией, долгое время не сходил с экранов. Все поздравляли, все было отлично. Только устал Ричард от этого страшно, хоть признаться в том не хотел и спешил работать. Ему столько еще надо было сказать. Но не в продолжение сказанного, а иначе, на более высоком уровне. А как это сделать?

Успех фантастических фильмов Викторова сыграл и некоторую отрицательную роль в его жизни. К концу 1970-х годов для большинства зрителей, критиков и руководителей кино он ассоциировался со словом "фантаст". Почему-то никто не хотел видеть, что для Викторова фантастика никак не самоцель. Если ему казалось, что слово, созревшее в нем, он может донести посредством фантастических образов, он шел на это. Но после "Терний" мне и другим, близко знавшим Ричарда, стало очевидно, что он к фантастике охладел. Он был внутренне готов к работе над исторической эпопеей. Поднимаясь по спирали, талант Викторова созревал, и общее направление этого развития — стремление к решению эпических, больших проблем — было очевидно. "Через тернии к звездам" решили более серьезные общечеловеческие проблемы, чем "Отроки во вселенной", а дальше надо было сказать свое слово о судьбе всей нашей страны, всего народа, и для этого надо было сделать еще шаг.

Но объективно обстоятельства были против этого. От Ричарда все требовали нового фантастического фильма, разговоры об исторической эпопее сворачивались обещаниями на будущее. А время шло. И сердце билось с перебоями. Что делать? Снова ждать? Год, два? А ждать Ричард не мог.

Он решил, пока суд да дело, пока идет неспешная подспудная борьба, в которой ему доказывают, что исторические фильмы снимают многие, а фантастику, кроме Ричарда, почти никто, приняться за комедию.

Для многих это был неожиданный шаг в сторону. Но опять же, если вдуматься, логичный. Еще работая над "Кассиопеей", Ричард старался внести в нее комедийный элемент, будучи уверен, что нельзя только серьезно говорить о серьезных вещах. В "Терниях" Ричард сознательно ввел комедийные линии роботов и Пруля. Он был убежден, что комедийные моменты и сцены даже в самом серьезном фильме не только дают зрителю вздохнуть, расслабиться, но и сами по себе помогают усвоить основную мысль режиссера.

И все же для Ричарда попытка сделать фантастическую комедию была не главным делом. И тем удивительнее, с какой невероятной отдачей последних сил он принялся за это.

Трудности здесь возникли такие же, как при наборе материала для "Терний". Ведь жанр комедии для Ричарда был средством донести несмешные мысли. И тут оказалось, что существующий литературный материал этого Ричарду не дает. Он потратил два или три месяца, пытаясь переделать для себя, на уровне своих критериев мою повесть "Марсианское зелье". Потом, когда сценарий был написан, разочаровался, потому что понял, что масштаб повести ему недостаточен.

Тогда, в начале 1980-х годов, много говорили о комете Галлея, что летела на очередное свидание с Землей. Общий интерес к комете, слухи, что распространялись вокруг нее, опасения, которые рождались в мозгу обывателя, никак не убежденного научными авторитетами в безвредности космического тела, натолкнули Ричарда на мысль написать сценарий, который бы использовал фантастическое допущение: комета летит к Земле, она должна столкнуться с ней, и даже известно место, где это случится. В остальном фантастичность идеи и сценария заключалась в гиперболизации поведения людей, которые, впрочем, должны были вести себя по тем же правилам, как мы с вами, перед лицом космической опасности. То есть Ричард пошел на парадоксальное решение: использовать имеющую хождение в фантастике идею о суперугрозе как основу для комедии нравов.

Он избрал приморский городок, жутко перенаселенный в разгар сезона, как объект такого космического исследования. Он решил построить сюжет хронологически: комета приближается, городок живет своей жизнью, комета ближе, городок беспокоится, комета видна, начинается паника, всеобщий исход и гротескный финал.

Мы с Ричардом постепенно наполняли сюжет людьми и человеческими отношениями, на первый план все более выходила драматическая и не вмещающаяся в рамки такой комедии история маленького человека, живущего в мире иллюзий и его жены, история женской преданности человека талантливого, цельного, человеку, не стоящему высокого чувства.

"Комета" снималась в Крыму, таких тяжелых экспедиций, как в "Терниях", не было. Но все равно шла она трудно. И трудно было построить на берегу корабль и заставить потом плавать его половинки, и трудны были массовые сцены, и трудно было все время спорить с редакторами и руководством студии, которое очень опасалось все более обнаруживавшейся сатирической линии. Чернобыля тогда еще не было, но ситуацию Ричард предугадал в деталях до пугающей точности. И понятно: в комедии он продолжал мыслить как гражданин и хотел, чтобы вместе с ним зрители всерьез задумались: кто мы, как мы живем, готовы ли мы оказаться лицом к лицу со смертельной угрозой? И как мы будем себя вести?

К последнему дню съемок, в павильоне, Ричард страшно устал, он с трудом заставлял себя работать. Только что умерла мать, которую он обожал. Помню, тогда решено было сделать "фильм о фильме", о том, как снималась "Комета", и нужен был кадр: авторы фильма разговаривают, гуляя среди декораций. Мы медленно шли с Ричардом среди свисавших с потолка серебряных лент фольги, на фоне синей стены — звездного неба, в мелких дырочках — звездах. Из-за деревянной перегородки доносилась веселая музыка: ансамбль "Последний шанс" репетировал сцену в трюме корабля. Ричард вдруг заговорил о том, как он будет снимать "Дмитрия Донского"…

Это был последний кадр, в котором есть сам Ричард.

После того как материал был отснят, он слег и уже практически не вставал.

Он прожил менее года, в полном сознании, держась надеждой на то, что смонтирует и закончит "Комету". А время шло, у студии были свои планы, до конца года надо было фильм сдать. И летом Ричард переломил себя согласился, чтобы монтировал и озвучивал фильм другой режиссер. Режиссера предложили сверху, опытного комедиографа, который сделал в шестидесятых годах несколько популярных комедий, но который был устроен принципиально иначе, чем Ричард. К тому же материал фильма, слепленный условно и не дававший возможности толком понять, каким же будет фильм в конце концов, так как Викторов чуть ли не половину работы делал обычно в монтажной, в Госкино не понравился — там к нему почему-то отнеслись как к готовому фильму. Было много мелких замечаний, за которыми скрывались часто невысказанные крупные. Помню, среди замечаний было, например, такое: "В фильме один из героев, оказавшихся на корабле в открытом море, говорит: "Буду спать, все равно чая нет". Снять эту реплику, которая намекает на нехватку в торговой сети некоторых продовольственных товаров".

Очевидно, фильм встревожил Госкино не деталями, а именно его общей концепцией: бессилием нашего общества перед ложной угрозой и исходящей из того лживостью самого общества.

Режиссер, который завершал фильм Викторова, согласился на все начальственные пожелания. Никчемного, мятущегося героя превратили в отважного капитана на пенсии, сцены паники и бегства сократили, ввели говорящую собаку, которая должна была комментировать события… Фильм вышел уже после смерти Ричарда, и, наверное, хорошо, что он его не увидел. И в то же время в нем остались Ричардовские куски, сцены, находки… к сожалению, зачастую перетолкованные. И все же фильм, хоть и был отпечатан в малом числе копий и мало кто его увидел, несет в себе предупреждение, он и сегодня актуален.

Так Ричард и не снял своей исторической эпопеи.

Зато успел сказать больше, чем многие другие режиссеры, которые провели в искусстве намного лет больше Ричарда и сделали втрое больше фильмов.

Фильмы стареют. Особенно это касается фильмов фантастических. Фантастика недолговечна, ибо ее антураж остается в своем времени и уже через двадцать лет кажется не только не необычным, но наивным и примитивным, идеи устаревают, образы становятся скучными.

А мне недавно на детском сеансе удалось вновь увидеть "Отроков во вселенной".

Зал, который заполнило третье или четвертое поколение зрителей, замирал, взрывался смехом, негодовал и переживал точно так же, как тогда, в день первой премьеры.

Через тернии к звездам

литературный сценарий двухсерийного фильма

Первая серия. Дочь космоса

Звездное небо, куда более яркое, чем то, к какому привыкли земляне, несется навстречу. Звезды, зарождаясь точкой, приближаются, разбегаясь, затем тускнеют и сходят на нет на периферии зрения. Но одна из звезд стремительно растет, оставаясь в центре неба, затмевает своим светом остальные… Вдруг становится ясно, что это не звезда, а металлическое тело, отражающее свет звезд.

Через некоторое время уже можно разобрать очертания космического корабля. Он, по-видимому, потерпел крушение, и в нем есть некоторое сходство с разбитым автомобилем. Причудливая покореженность создает на расстоянии ложное впечатление тонкости металла, как представляется бумажным или фольговым смятый радиатор автомобиля.

Вот уже можно разглядеть отверстие в корабле и сквозь рваные дыры внутренние перегородки.

Мы медленно подлетаем к кораблю, и края отверстия расходятся, пока мы не вступаем во внутренний коридор, обрывающийся в пространство.

Встреча в космосе

Два корабля в пространстве. Один из них, мертвый, изуродованный, медленно и бесцельно поворачивается вокруг оси. Второй, живой, ощупывает его лучами прожекторов.

Из командного отсека звездолета "Пушкин" видно, как идет сближение с объектом в космосе. В репликах, интонациях чувствуется напряжение, вызванное необычностью ситуации.

— Второй двигатель, самый малый! — говорит капитан.

— Самый малый, — слышен ответ.

— Третий ангар, доложите готовность, — говорит штурман.

— Третий ангар слушает. Дай нам еще три минуты.

— Скажи Лебедеву, — бросает капитан штурману, не оборачиваясь.

Второй штурман смотрит на экран. Там, вырастая, плывет мертвый корабль.

— "Летучий голландец", — говорит он, касаясь кнопок на пульте. Сергей, вы готовы? Катер в третьем ангаре.

— Сейчас выхожу.

— В атласе Сомова его нет, — говорит первый штурман, который смотрит на небольшой экран, где мелькают изображения космических кораблей.

На третьем экране виден ангар. Из боковой двери выходят, направляясь к катеру, три человека в скафандрах высокой защиты.

… Потом космонавты появляются в коридоре брошенного корабля, пустом и безжизненном. Здесь нет искусственной гравитации, и они медленно и осторожно плывут вперед. Вот они разделились, и мы остаемся с Лебедевым.

Коридоры расходятся, переплетаются… Кажется, что-то мелькнуло впереди — тень или игра света. Аварийное освещение корабля еще действует, и над головой Лебедева поочередно зажигаются тусклые светильники и гаснут, стоит ему проплыть дальше. Лебедев как бы теснит, гонит перед собой мрак. И там, где промелькнула тень, тоже мерцает передвигающееся пятно света.

Лебедев попадает в большое помещение лаборатории, медленно плывет между лабораторных столов, мимо высоких сосудов в переплетении стеклянных и металлических труб. Он останавливается перед сосудом, в котором в массе льда виден человеческий зародыш. В следующем сосуде — такой же. Рядом прозрачные саркофаги, тоже наполненные льдом. Сквозь лед угадываются тела вмерзших детей. Лица их одинаковы, словно у близнецов… Дальше — низкие кресла, столы, шкафы с приборами и ящики — аскетизм чуждого быта. Отсек чуть освещен аварийным светом, и можно угадать, что вокруг — люди. Мертвые. Свет шлемового фонаря выхватывает из полумрака протянутую руку… профиль…

Луч скользит по дальней стене отсека. Мелькает тень. Лебедев оборачивается, но не замечает, что там, в стене, еще одна дверь, едва приоткрытая.

За спиной Лебедева, в дверях отсека, — живое существо. В скафандре и шлеме. С первого взгляда можно различить лишь большие глаза, внимательно и отрешенно устремленные на Лебедева. Существо отступает в темноту и исчезает.

Лебедев замечает странную тень. Он вылетает в коридор.

Там, словно из последних сил, медленно удаляется фигурка в скафандре. Навстречу ей — луч света. Это фонарь второго космонавта. Неизвестное существо замирает, отступает к стене. Лучи фонарей сближаются, все ярче высвечивая распластанную у стены фигурку.

Человек из пробирки

Конференц-зал карантинной околоземной станции полон. Сидят в креслах, на полу, стоят у стен, возле иллюминаторов, за которыми видна Земля, какой она кажется с высоты в 40 тысяч километров. Здесь и ученые, и корреспонденты, и сотрудники карантина. Телевизионный экран висит над Сергеем Лебедевым и капитаном "Пушкина".

Несколько в стороне, напряженно глядя в зал, — Нийя. Она одета, как люди, и все-таки выглядит чем-то инородным на этой пресс-конференции, атмосфера которой весьма неофициальна.

— Вы убеждены, что это клоны? — спрашивает сухой, подтянутый негр.

— Никакого сомнения, — говорит Лебедев.

Он нажимает кнопку, и за его спиной возникает лаборатория погибшего корабля — колбы с одинаковыми зародышами.

— Мы можем даже проследить развитие клонов. Клон первый — шесть пятнадцатинедельных зародышей… А вот клон второй — семь мальчиков трехлетнего возраста. Просим извинить за качество изображения.

— У нас не было времени, я выбивался из графика, — поясняет капитан.

— Наконец, пять девушек шестнадцати-семнадцати лет… Отыскав глазами Лебедева, Нийя смотрит на него, словно спрашивает: что им от меня надо? Лебедев улыбается. Девушка снова смотрит в зал. Лицо ее недвижно.

— Наличие нескольких этапов клонирования позволяет нам без всякого сомнения утверждать, что все эти особи выведены ин витро, — говорит Лебедев.

— Значит, это — люди из пробирки? — спрашивает японец.

— Можно сказать так.

— А почему их выводили на корабле? Это связано с невесомостью?

— Сомневаюсь.

— Но почему они были на корабле? — не сдается японец.

— Только она сможет нам ответить, — говорит Сергей. — С результатами наших исследований можете ознакомиться сейчас.

Присутствующие тянутся к стопкам брошюр, разбирают их, передают друг другу. Девушка оборачивается к иллюминатору и видит Землю. Планета медленно вращается, синие ее океаны расчерчены спиралями циклонов. И кажется, что Нийя взглядом приближает ее — Земля растет, пока не заполняет весь экран…

Гостиная двухэтажного старого дома. Перед экраном телевизора в кресле сидит бабушка Мария Павловна — мать Сергея Лебедева. За ее спиной — Степан, сын Сергея. На телевизионном экране — лицо девушки, которая, кажется, смотрит прямо на них.

— Я вернусь к обеду, — говорит дед, проходя по гостиной к дверям.

— Ты не будешь смотреть? — спрашивает бабушка, не отрываясь от экрана.

— Ни минуты свободной, — говорит дед от двери. — К тому же, с биологической точки зрения, ничего особенного. Загорский клонировал уже в двадцать втором году. С моей точки зрения, бесчеловечный эксперимент.

— Дед, ты консерватор, — говорит Степан. — Она же оттуда!

— Там тоже не без урода! — доносится голос деда из сада. С экрана слышен голос Сергея Лебедева:

— Так что анатомически, функционально различие с "хомо сапиенс" ограничивается деталями. Иное дело — тщательное исследование функций мозга и поведенческих реакций существа. Только тогда мы сможем ответить на вопросы, зачем, где и когда был проведен этот эксперимент…

Снова конференц-зал околоземной станции.

— Контакта нет? — спрашивают из зала.

— Это было бы слишком категорично, — отвечает Лебедев. — В сущности, мы имеем дело с близким нам разумным существом. Если мы создадим оптимальные условия, можно надеяться, что контакт не только реален, но и достижим в самое ближайшее время. Я в этом не сомневаюсь.

Один из корреспондентов, стараясь выбрать точку для съемки, крутится возле Нийи, и ей эти суетливые движения неприятны.

— Не суетитесь, молодой человек, — замечает Лебедев. — Учтите, она еще не видела корреспондентов.

В зале оживление.

Лебедев встречается взглядом с девушкой. Как будто между ними уже есть какая-то связь, какие-то начала понимания.

Поднимается Надежда Иванова, сухая, подтянутая женщина лет сорока.

— Мы имеем дело с порождением чуждого нам разума, — говорит Надежда. Сам принцип выведения человеческих существ ин витро несет в себе некую скрытую цель. Наша задача сейчас — добраться до целевой установки этого эксперимента. Прежде чем определим цель, относиться к этому существу, как…

— Как к девочке, — подсказывает голос из зала.

— Относиться к ней как к полноценному человеческому существу легкомысленно. Пока не известно ее предназначение, она остается источником опасности.

— Так что же вы предлагаете? — спрашивает Роман Долинин, пожилой толстяк, председатель Комиссии.

— Мы изолируем это существо в институте космической генетики и всесторонне исследуем его. После того, как все поймем, можно говорить о контактах.

… В гостиной старого дома Степан, глядя на экран, пожимает плечами:

— Мне она не кажется чудовищем.

— Надежда в чем-то права, — говорит бабушка. — Космос не продолжение Земли, а часто — отрицание ее.

На экране девушка из космоса вдруг морщит нос и чихает. Очень по-человечески.

… И снова околоземная станция.

— Всегда остаются сомнения, — говорит Лебедев. — Но я не согласен с Ивановой. Раз мы имеем дело с мыслящим существом, то ни в коем случае нельзя забывать о том, что контакт — понятие двустороннее.

— Ты забываешь о нашей ответственности перед человечеством, — говорит Надежда, начиная нервничать.

— Нет. Но не забываю и об ответственности перед ней. Она не объект опытов. В первую очередь, она субъект. Такой же, как мы все.

В этот момент корреспондент, что крутился рядом, щелкает камерой прямо перед лицом Нийи… Дальнейшее непонятно: корреспондент сидит на полу, камера отлетела в сторону… Шум в зале.

— Я же говорил, — морщится Лебедев. — Вы ее испугали.

Сергей подходит к девушке, кладет ей руку на плечо. Девушка не отстраняется. Она как будто понимает, что Лебедев — ее союзник.

— Еще неизвестно, кто кого испугал, — говорит, поднимаясь, фотограф.

— В следующий раз может кончиться хуже, — слышен голос из зала.

— Это зависит от нас, — говорит Сергей. Он смотрит на девушку. Глаза ее насторожены. Она понимает, что решается ее судьба. — Девочка будет жить у меня дома!

Сквозь шум в зале прорывается спокойный голос Надежды:

— Разумеется, ты можешь взять ее. — Зал затихает. — А если она создана для того, чтобы убивать?

— Любой контакт предусматривает долю риска, — отвечает Сергей. — Но мы уже достаточно знаем, чтобы на этот риск пойти. Пускай она останется среди людей. Пусть не только мы поймем ее, но и она поймет нас… У человека должен быть дом.

— Докажи, что это человек! — не сдается Надежда.

— Пускай она станет человеком, — говорит Сергей. — Я прошу Комиссию по контактам рассмотреть мое предложение. Я достаточно компетентен, чтобы осуществить контакт, и беру на себя ответственность за последствия.

— Ты ничего не можешь гарантировать, — говорит Надежда. — К тому же., Как ты намерен осуществлять биоконтроль?

— Не смогла бы ты взять это на себя? — спрашивает Роман.

— Безусловно.

— Все свободны, — говорит Роман. — Прошу остаться членов Комиссии по контактам.

Это твой дом

Прорвавшись сквозь облака, флаер летит над горами, лесом, городом, над холмистой равниной, над поселком на берегу моря. Вдали видна стрела автострады и странные сооружения на воде — морской биозавод.

Флаер неспешно спускается над садами, словно Лебедев, который ведет машину, оттягивает свидание с домом, наслаждаясь пышной зеленью родного мира.

Совсем иначе видит этот мир девушка. Она принадлежит Космосу, принадлежит миру, лишенному зелени и бедному жизнью. Для нее этот пейзаж чужд и даже невероятен, как чужда земному ребенку красная пустота марсианских пустынь. И в глазах девушки зеленая масса листвы как бы оживает, разрастается — неведомое агрессивно и враждебно. Красные маковые поляны кажутся кровавыми, лилии в пруду распахивают белые рты, птицы представляются жалящими тварями. И никто не может понять и разделить ее страха.

Тем временем флаер опускается над одним из домов поселка. Это дом, формы которого принадлежат будущему, но в то же время он не нов, эклектичен, словно строился не сразу, а рос, как живой организм, соответственно вкусу и потребностям жильцов, людей разных и необычных.

На пороге дома стоит Мария Павловна, мать Сергея, В доме ее называют бабушкой, хоть она далеко еще не стара, элегантна, подвижна и деятельна. Здесь же сын Сергея Степан и робот Гришка, который ненадолго оторвался от кухонных забот и потому в рабочем наряде — передничке на металлическом животе, с поварешкой в руке, которую приложил ко лбу, чтобы лучше разглядеть снижающийся флаер.

Сергей на секунду задерживается в люке флаера, затем легко спрыгивает на площадку, делает шаг к сыну, обнимает его. Степан прижимается к отцу. Они замирают, обнявшись. Сергей целует сына в макушку, Степан отстраняется, но рука отца еще ласкает его волосы…

— Знаешь, — говорит Сергей, смущаясь собственных слов. — Твои волосы… Они пахнут, как у твоей матери, как у Тани. — И он идет к Марии Павловне.

Та поднимается на цыпочки, чмокает сына в щеку и смотрит через его плечо.

— Погоди, — говорит она. — Ты совсем забыл.

— Я ничего не забыл, — говорит Сергей. — А ты, мам, совершенно не изменилась. Презираешь нежности?

Но все они уже смотрят на люк флаера. В люке стоит девушка из пробирки и словно изучает странное, на ее взгляд, поведение землян.

— Иди сюда, — приглашает ее Сергей. — Это твой дом. А это твои родственники.

Девушка соскакивает на площадку. Останавливается.

— Ничего, — говорит бабушка. — Она еще не привыкла. А мы смотрим на нее, как на бегемота. Совершенно неприлично.

Она решительно идет к девушке, протягивая руку. Этот жест кажется той угрожающим — рука как нечто самостоятельное. Не связанное ни с телом, ни с лицом женщины, тянется к ней, увеличиваясь, словно намерена схватить…

— Мама! — кричит Сергей. — Погоди.

Девушка переводит на него взгляд. Знакомые глаза не страшны. Они единственное надежное и привычное здесь. Девушка сама делает шаг к Лебедеву.

— Она не кусается? — серьезно спрашивает Степан.

— Степа, как тебе не стыдно?! — возмущается бабушка.

— Она же испугалась, разве не видишь? — говорит Сергей. — Ну, иди же, тебя никто не обидит.

Девушка делает несколько шагов и замирает там, где кончается бетон и начинается трава, живая, опасная и незнакомая. Сергей садится на корточки, проводит по траве ладонью. Из травы выскакивает кузнечик. Девушка чуть вздрагивает и провожает его взглядом.

— Иди, — обращается к ней Сергей. — Иди спокойно и ничего не бойся.

Он сам идет к дому. Девушке нелегко дается первый шаг. Но она его делает, и быстро, не глядя под ноги, проходит к лестнице.

— Добро пожаловать в наш дом, — говорит робот Гришка.

Девушка не обращает на него внимания. Пройдя в дом, бросает взгляд на Сергея. Но тот не хочет помогать. Тогда девушка оборачивается к креслу в углу. Движения ее легки и неуловимы, и даже непонятно, как она вдруг оказалась в кресле. Подобрав ноги, сжалась комочком и замерла.

Сергей доволен тем, как прошли первые минуты в доме, и делает вид, что ему и дела нет до гостьи. Он обращается к матери:

— А где отец?

— Третьи сутки на биостанции. Какая-то эпидемия у кашалотов. Ты же знаешь, он сумасшедший. Из-за какого-то китенка готов забыть о доме. У меня насморк — это насморк, а у кита — катастрофа,

— Мама, не ворчи, — говорит Сергей. — Другого мужа тебе не нужно.

— Мог бы ради приезда сына…

— Я не обижаюсь, — говорит Сергей.

— А я обижена, — говорит Мария Павловна. — И не только на него.

— На меня тоже? — Сергей улыбается. — Как хорошо вернуться домой.

Он чуть поглаживает вазу с цветами на столе. Старую вазу с выщербленным краем.

— Степка, я тебе камень привез. Бранзулит. Он достает из кармана камень.

— Спасибо, — говорит Степан. Он держит камень на раскрытой ладони, и в камне текут, переливаются узоры.

— Вот именно, — поджимает губы Мария Павловна. — Камень.

— Мне больше ничего не надо, — говорит Степан. Мария Павловна, замечая, что глаза сына снова устремлены на девушку, замершую в кресле, не выдерживает:

— Ты весь в отца. Такой же эгоист. Тебя не было больше года, ты вернулся… Но я не верю, что ты вернулся. Твои мысли сейчас заняты этим существом. Оно тебе важнее, чем я. Да что я — оно тебе важнее, чем Степан.

— Ты не права, мама, — не соглашается Сергей. — Я вернулся домой, я очень стосковался по дому, по тебе, по Степану — по всем… Но у меня есть работа. Моя работа, понимаешь?

— Татьяна жалуется, что ты ей полгода не писал.

— Писал. Мама, эту ракушку отец с Явы привез?

— Ничего подобного. Ее привезла я… Ты меня перебил. О чем я говорила?

— О моей работе.

— Нет, о Степане. Ты совершенно забыл, что у тебя есть сын. Ты встречаешься с ним раз в год, привозишь ему дурацкие камни! А у него переломный возраст, он грубит преподавателям.

— Переломный возраст у меня позади, ты просто не заметила этого, бабушка, — говорит Степан. — Тебе кажется, что мне все еще десять лет.

Сергей направляется к лестнице на второй этаж. Жестом останавливает девушку, вставшую было с кресла. Затем открывает дверь в комнату Татьяны, своей жены.

— Она поживет здесь, у Тани.

— Ну вот. — Бабушка разводит руками. — Ты хоть понял, о чем я говорила?

— Да, мама, — говорит Сергей. — Вечером приедет техник и поставит на окно защитное поле.

— Сережа, ты превращаешь наш дом в полигон! Я слышала, что говорила Надежда. По-моему, она совершенно права. Ты сам боишься этого монстра.

— Нет. — Сергей возвращается на лестничную площадку. — Просто я должен предусмотреть некоторые элементарные вещи.

— Потому что боишься?

— Потому что она может испугаться. Ты забываешь, мама, что она страшно одинока здесь… Совсем одна. И если мы не станем для нее близкими, она может погибнуть.

— У тебя в голове все перевернуто с ног на голову, — возмущается Мария Павловна. — Почему она должна погибнуть в институте у Надежды? Там за ней будет уход… В результате ты ускачешь в очередную экспедицию, и мне придется снова расхлебывать, как было, когда ты привез этого хищника… Ну, как его, который чихал?..

— Лигоцефала.

— Вот именно. У Степана все руки были в шрамах.

— Мама, ты врач. Больше того, ты акушер. Ты всю жизнь имеешь дело с детьми…

— С человеческими!

Шум опускающегося флаера перекрывает ее слова.

— Вот и Надежда, — говорит Сергей, спускаясь по лестнице.

— Нет, — ворчит Мария Павловна, спеша за ним. — Не такой я ждала встречи.

Из флаера выскакивает Надежда.

— Здравствуй, Сергей, здравствуйте, Мария Павловна, — говорит она, целуя бабушку. — Представляю, как вы счастливы.

— И не говори, — машет рукой та.

Из флаера появляются молодые люди — лаборанты Надежды, вытаскивают оборудование. На поляне быстро растет груда аппаратуры.

Лаборанты устремляются к дому, отстраняя по дороге Степана.

— Зачем это? — встревожилась Мария Павловна.

— Биоконтроль, — отвечает Надежда. — Мы договорились с Комиссией по контактам. Сергей согласен.

Они входят в гостиную, и Надежда тут же замечает в кресле девушку.

— Вот она где! Я бы ее не оставляла без присмотра.

— Она будет жить наверху, в комнате Татьяны, — сухо поясняет Сергей.

Надежда поднимается по лестнице. За ней бежит лаборант с аппаратурой.

— Сергей, — говорит Мария Павловна. — Я протестую.

— Я был вынужден согласиться. Это нужно для дела, для науки.

— Наука со взломом, — говорит Мария Павловна, с трудом сдерживая себя.

— Подвал в доме есть? — спрашивает Надежда с лестничной площадки.

— Мы не держим детей в подвале, — говорит Мария Павловна. — И попрошу тебя мою комнату оставить в покое.

— Простите, Мария Павловна, это невозможно. Меня интересует не только это существо, но и его взаимоотношения с вами.

— Гришка! — не успокаивается Мария Павловна. — Сюда! Я не намерена жить в этой лаборатории!

— Мама! — пытается успокоить ее Сергей. А Степан радуется:

— Правильно, бабушка! Я на твоей стороне. Какие вещи берем с собой?

Мария Павловна поднимается по лестнице и лицом к лицу сталкивается со спускающейся вниз Надеждой.

— Я очень рада, Надежда, что девочка не попала тебе в руки. У тебя нет детей, и тебе, может быть, не понять этой моей радости.

Лицо Надежды бледнеет.

— И это говорите мне вы?! Вы меня упрекаете, что у меня нет детей?… Она старается заглушить душевную боль и продолжает с бравадой: — Моя жизненная функция не связана с материнством. — И кивая на груду аппаратуры: — Вы против этого? Мы уберем… Будем использовать систему биополей. До свидания.

Надежда выходит из дома и направляется к флаеру.

Сергей молча смотрит ей вслед. Так и не найдя нужных слов для Надежды, он оборачивается к матери и разводит руками в недоумении:

— Мама, в саду сыро…

Но Мария Павловна не отвечает. Она усаживается в кресло посреди лужайки и раскрывает книгу.

Степан включает торшер, а робот Гришка натягивает полог над кроватью.

И тут на лужайке появляется Петр Петрович Лебедев, отец Сергея. Он спешит к сыну, необычная обстановка на лужайке как будто ничем не удивляет его.

— Как у вас? Все в порядке? — спрашивает он, словно бабушке и положено сидеть в саду под торшером.

Сергей спускается вниз. Старший Лебедев — человек сухой, не позволяющий чувствам подниматься на поверхность.

— Прости, что я тебя не встретил, — говорит он вместо приветствия.

— Я знаю, у тебя аврал, — кивает Сергей.

— Третьи сутки не вылезаю из-под воды. Скоро жабры отращу. Ты похудел.

— Ты тоже.

— Я слышал, что девочка будет жить у нас?

— Да.

— Тебе лучше знать… А как мать?

— Ты же видишь.

— Маша! — Только сейчас до отца дошло, что кровать стоит не на месте. Ты простудишься!

— Нет, — говорит Мария Павловна, не отрываясь от книги. — У меня плед.

На пороге появляется Гришка:

— Ужин подан!

— Ну, пойдем, — говорит дед, обнимая Сергея за плечи. — Покажешь мне своего найденыша. В свое время я отчаянно спорил с Загорским, помнишь такого адепта клонирования?

Они уходят в дом. Мария Павловна откладывает книгу, смотрит им вслед. Гришка ждет.

— Ты чего? — спрашивает Мария Павловна.

— Вам что, отдельное приглашение? — спрашивает робот.

— Не хочется, — говорит бабушка. — Ужинайте без меня… Гришка, а как тебе это… существо?

— Очаровательный ребенок, — говорит Гришка. — Совсем как человек. Как вы думаете, ей понравится, как я готовлю?

— Не знаю, не знаю…

***

Ночь в доме. Ночь над поселком. Ночь над Землей. От лунного света все кажется тревожным, таинственным. Бьют старинные часы. Три часа.

В саду, у непогашенного торшера, спит бабушка.

Гришка стоит безжизненно в кухне. В откинутой руке спящего Степана светится бранзулит.

Лежит на спине, с открытыми глазами, девушка.

Спит Сергей. Но вот он открывает глаза, прислушивается к какому-то шороху. Скрипнула половица. Сергей приподнимается, явственно слышит осторожные шаги. Он вскакивает, распахивает дверь. Темная тень движется к лестнице. Сергей бросается вперед, и тут раскрывается еще одна дверь, вспыхивает свет, и выясняется, что Сергей поймал собственного отца.

Степан улыбается в дверях своей комнаты.

Внизу стоит Гришка, задрав голову.

— Ты куда? — спрашивает Сергей шепотом у отца.

— Мне пора. На биостанцию, — говорит дед. — А ты что не спишь?

— Я сплю, — говорит Сергей и на цыпочках подходит к двери в комнату девушки. Приоткрывает дверь. Девушка лежит, но глаза ее открыты.

— Как она? — спрашивает Степан.

— Все в порядке, — говорит Сергей. — Спит. Гришка протягивает деду поднос с бутербродами и стаканом чая:

— Перекусите на дорогу. А то весь день не емши. Отец на ходу хватает с подноса стакан и бутерброд.

— Гришка, — просит Сергей, — сообрази мне чего-нибудь перекусить. Что-то я страшно проголодался.

— И мне, — говорит Степан.

Они сидят в кухне и жуют, когда в дверях, кутаясь в халат, появляется бабушка.

— Я всегда подозревала, что у нас сумасшедший дом, — говорит она. — Но сейчас в этом убедилась.

— Чай? Кофе? — спрашивает Гришка.

— Коньяк.

Наверху, в темной комнате, под светом луны, лежит неземная девушка. Глаза ее открыты.

В окно смотрят яркие звезды. Девушке кажется, что они летят к ней. И где-то далеко-далеко звучит странный сигнал или мелодия. А может быть, это бормотание звезд? Но этот звук заставляет ее насторожиться и вглядеться еще внимательнее в бездонный Космос.

… В своей лаборатории, тесно уставленной внесенными сюда телеэкранами, сидит Надежда. Перед ней, на столике, кофе.

Работая, Надежда все время поглядывает на экраны, следя за инопланетянкой в доме Лебедевых.

День за днем

Нийя сидит в мнемокресле в кабинете Сергея. Лицо ее внимательно и спокойно. Губы чуть заметно шевелятся, она как бы силится проникнуть в тайну букв, узором выстроившихся на экране перед креслом.

— Говори! — приказывает Сергей.

Девушка молчит, лицо становится напряженным.

— Говори! Кто ты? Твое имя?

И она начинает внятно и осмысленно:

— Я — Нийя… Мое имя Нийя… Ты — Сергей. Он — Степан… Мы — люди.

— Прекрасно! — восклицает Сергей. — Теперь отдыхать! На воздух!

… Степан и Нийя на спортивной площадке. Он со вкусом "крутит солнце" на турнике. Соскакивает на землю и торжествующе смотрит на девушку, ожидая знаков восхищения. А та вдруг легко подпрыгивает и совершенно невероятным комом катится по траве. Степан ошарашенно открывает рот.

А Нийя уже остановилась у большого куста роз. Изучающе рассматривает лепестки. И тут издалека слышны раскаты грома. Со стороны леса грозно надвигается сизая грозовая туча. Нийя в испуге пятится к дому, не в силах оторвать взгляда от мрачном тучи. И ей чудится…

Туча темнеет, становится зловещей, от нее тянутся к земле толстые струи черной воды, хлещут по деревьям, срывают с них листву, прижимают траву, черная вода бурлит под деревьями, и трава как бы тает в ней. Видно, как растворяется, упав в воду, птица… Черные струи обрушиваются на Степана, в клочья рвут одежду…

Нийя в ужасе бежит к дому, толкает двери. Звенят осколки разбитого стекла.

Сергей выскакивает на лестничную площадку. Внизу появляется все еще ошарашенный Степан и бабушка.

— Она в саду? — спрашивает Сергей.

— Нет, — говорит сын. — Нет… Она вбежала, в дом… Гришка! Ты ее не видел?

— Если бы видел, я бы этого не допустил, — скорбно ответствует Гришка из дверей кухни.

Сергей, задумавшись, стоит на лестничной площадке, потом говорит в наручный радиомикрофон:

— Надежда, где она?

— Она в подвале, — раздается сверху голос Надежды. — Я вас предупреждала!

— И ты здесь! — говорит бабушка раздраженно. — Пророк!

— Без меня вы бы проискали ее до обеда, — пожимает плечами Надежда.

— Ты могла бы сказать раньше, — говорит Сергей.

— Зачем? Это нарушило бы чистоту эксперимента. Степан сбегает в подвал. Загорается лампа под потолком. Девушка стоит у стены.

— Доброе утро. Ты зачем стекла бьешь? — Степан осторожно протягивает к ней руку. — Выходи на суд.

Девушка вжимается в стену, и рука Степана встречает пустоту. Как бы перелившись по стене, Нийя отодвигается в сторону.

— Слушай, — удивлен Степан, — ты человек или кто? В дверях подвала появляется бабушка.

— Ребята, завтракать пора.

— Она не идет, — говорит Степан. — Сама ее лови.

— Зачем ее ловить? Она не бабочка. Идем? — И бабушка протягивает руку Нийе.

Та легко проскальзывает между ними и поднимается к двери.

— Вот видишь! — удовлетворенно говорит бабушка Степану.

Снова кабинет Лебедева. Нийя в том же кресле перед экраном. Рядом Сергей.

А на экране — странная, унылая долина, утонувшая в смрадном тумане. Синие гейзеры бьют из трещин в скалах.

— Нет… — бесцветным голосом говорит Нийя. — Это не мой дом.

Сергей переключает тумблер. На экране возникают остроконечные вершины гор, рваные тучи, какие-то жилища ромбической формы.

— Нет…

Снова щелчок тумблера, снова смена изображения на экране.

— Нет, — говорит Нийя, — я не могу. Не могу вспомнить. Не могу рассказать…

Лебедев выключает экран.

— Ну, какие новости? — спрашивает Степан, входя в гостиную. — Чему сегодня научились?

Нийя листает альбом с семейными снимками. Бабушка пишет за столом.

— Как дела в училище, космонавт? — спрашивает бабушка.

— Отлично! Не считая мелких неприятностей в барокамере.

Степан прижимает к груди большой арбуз. Через плечо сумка, в которой виден шлем скафандра.

— Тебе звонила какая-то Селена, — сообщает бабушка. — Прилетела на практику, мечтает повидаться. Кто она? Что за странное имя?

— Так, увлечение молодости, — смущается вдруг Степан. — У нее родители на Луне работают, вот и назвали…

— Жаль, что твоя молодость миновала, — сочувственно вздыхает бабушка.

— Вы лучше посмотрите, какой я арбуз принес.

— Арбуз? — Нийя поднимается, идет к Степану. — А что такое увлечение?

— Не твоего ума дело. Держи!

Неожиданно Степан бросает ей арбуз. Нийе этот большой полосатый шар кажется страшным и угрожающим. Она вытягивает вперед руки, как бы защищаясь, и арбуз вдруг повисает в воздухе, а потом падает на пол, разбиваясь вдребезги — красные комья летят по комнате. Бабушка еле успевает подобрать ноги.

— Ну что ты? — расстроен Степан. — Первый арбуз в этом году!

— Зачем ты ее испугал? — говорит бабушка. Выкатывается из кухни Гришка с совком, начинает молча собирать остатки арбуза с пола.

— Ладно, арбуз не жалко, — говорит великодушно Степан. — Тебя же можно в цирке показывать. Ты повторить можешь?

— Не знаю.

Степан достает из кармана бранзулит.

— Только на пол не роняй, останови!

Бранзулит пролетает рядом с отстранившейся Нийей, падает на пол и раскалывается надвое.

— Ты чего же не остановила! — Тут уж Степан рассердился всерьез.

— Зачем? — спрашивает Нийя.

— Затем, что я тебя просил. Про-сил!

— Боюсь, что она по заказу такие трюки делать не может, — говорит бабушка. — Это защитная реакция организма.

Бьют старинные часы.

— Господи, — спохватывается бабушка. — Нийя, тебе же к Надежде пора! Собирайся.

— Я не пойду к ней. — Нийя показывает на свою голову. — Она смотрит в меня…

— Она хочет тебя понять… — не очень уверенно говорит бабушка.

Нийя молча поворачивается и уходит из дома. Гришка за ней, подхватив ее свитер.

— Я сейчас. — Степан поднимает сумку и спешит к себе в комнату.

Из сада доносится скрежет. Бабушка вскакивает, Степан останавливается на лестнице.

— Ну, что еще?! — говорит Степан в сердцах. В дверях появляется Гришка:

— Поздравляю, она отломила стабилизатор у флаера.

— Бедная девочка, — вздыхает бабушка. — Я бы на ее месте сделала то же самое.

Центр подчинения

Берег океана. Темная водная гладь уходит далеко, в бесконечность. Степан со счастливой улыбкой восклицает:

— Он бесконечен, как Космос!

Однако Нийя не разделяет его восхищения.

— У меня к нему… отвращение. В воде быть нельзя. Поблизости пролетает чайка. Вот она коснулась волны, взмыла вверх, держа в клюве пойманную на лету рыбу.

— Вот доказательство обратного! — смеется Степан и, ухватив девушку за локоть, увлекает ее по тропинке вниз, к самой кромке прибоя.

Она не сопротивляется, но возле кустов что-то необычное вдруг привлекает ее внимание, Там, в глубине, лежит невесть как попавшая сюда олениха, а под ее пушистым брюхом — крохотный олененок. Мать старательно вылизывает детеныша.

— Кто это?

— Олениха. Мать, — отвечает Степан.

— Мать? — не понимает Нийя. — А зачем? Степан обескураженно поднимает плечи.

— Это ты у бабушки спроси. Она про это все знает… Пошли!

И вот океан у их ног. Степан стягивает с себя рубашку, брюки. Оставшись в плавках, делает шаг к воде.

— Нет! — кричит Нийя. — Не ходи туда1!

— Да что ты! — смеется Степан. — Это вода. Понимаешь? Вода. Что в ней страшного? Не бойся!

Нийя покорно идет к воде. И та кажется ей мутной и грязной. С поверхности поднимается легкий дымок, словно от кислоты, и кажется, вода готова поглотить и сожрать, как тот дождь, что привиделся Нийе в саду. Однако девушка старается пересилить себя, пытается босой ногой коснуться волны. А волна неожиданно начинает отбегать от ступней девушки… Еще один короткий шаг, и вода, сворачиваясь в тугой вал, снова отступает.

Степан в полном изумлении и даже не замечает, что Нийи рядом нет, она в нескольких шагах выше. И вода, вернувшись, обрушивается на след, оставленный Нийей в песке.

— Я тебя иногда просто боюсь, — серьезно говорит Степан.

Он в досаде машет рукой и, разбежавшись, врывается в воду, исчезает. На лице Нийи страх. Вот Степан вынырнул. Снова нырнул.

И Нийя начинает медленно, нерешительно спускаться к воде. Закрывает глаза. Волна легко касается ее ступни, Нийя замирает. Еще через мгновение ставит в воду и вторую ногу и делает шаг вперед. И тут за ее спиной слышится возглас;

— Привет!

На тропинке стоит девушка примерно того же возраста, одетая ярко и легко, с короткими буйными волосами, курносая, круглолицая, всегда готовая улыбнуться, всегда готовая всем понравиться.

— Ты Степана не видела?

Нийя быстро выходит из воды, внимательно разглядывая девушку.

— Он там.

— Я — Селена, — говорит девушка. — А ты, бесспорно, найденыш.

— Меня зовут Нийя.

— Правильно, мне говорили… Степан! Сте-о-о-пка!… Вылезай!

Степан не слышит.

— Что ты так смотришь? — спрашивает Селена. — Нравлюсь? Ты у Лебедевых живешь, да? А я на практику сюда приехала. К Марии Павловне в институт. Ты чего не купаешься? Плавать не умеешь?

Нийя не отвечает.

— Может, ты еще говорить не умеешь?

— Умею.

— Пошли в воду!

— Нет.

— Ну и зря. Все в жизни надо, бесспорно, испытать. Я по натуре испытатель. На Луне была, в батискафе спускалась… У тебя кто-нибудь был?

— Где был?

Селена уже в купальнике.

— Степка, погоди. Я к тебе иду! — кричит она, забыв о Нийе.

Нийя все с тем же интересом рассматривает Селену. Наверно, это первое существо ее пола и возраста, с которым она так близко столкнулась. Селене не очень приятно такое внимание, она чувствует себя не в своей тарелке и потому излишне суетлива.

— Скажи, что такое увлечение? — спрашивает Нийя.

— А почему ты спрашиваешь?

— Степан сказал, что ты — его увлечение молодости.

— Чепуха, — говорит Селена. — Я даже внимания на него не обращала… А это он тебе сказал?

— Он при мне так сказал.

— Бесспорный глупец!… Ну, ты идешь купаться или будешь здесь загорать?

Сергей работает у себя в кабинете. Загорается экран, звучит зуммер.

— Ты не занят, Сережа? — спрашивает с экрана Надежда.

— У тебя ко мне дело?

— Я обнаружила кое-что новое и не могу не поделиться.

— Это новое, конечно, укладывается в твою концепцию?

— Сережа, она живет у тебя второй месяц. И что ты можешь сообщить миру?

— Я удовлетворен ходом событий, — говорит Сергей, — и считаю, что был прав.

— Вы, контактеры, всегда склонны к оптимизму. Ты упорно игнорируешь тот факт, что это — существо, выведенное в пробирке. В чужой. Черт знает, зачем ее сделали.

— А это не так важно — зачем. В основе ее живые клетки — отца и матери. Для меня она — человек.

— И все-таки за ней стоит цель, и теперь я убедилась — опасная. Погляди.

На экране высвечивается стена лаборатории, откуда говорит Надежда. На стене схема мозга Нийи.

— Погляди сюда. — Надежда указкой упирается в один из узлов мозга. Знаешь, что здесь? Здесь центр управления.

— Поясни. — Сергей несколько обеспокоен.

— Тот, кто создавал Нийю, хотел, чтобы она была послушным автоматом. При воздействии на этот центр Нийя теряет контроль над собой.

— Ты в этом уверена?

— Даже я могу сейчас управлять ею. Достаточно мне подобрать параметры излучения.

На экране появляется берег океана, Нийя и Селена…. Селена входит в воду. Окунается, стараясь не замочить волос, приседает, взвизгивает.

— Ой, как хорошо! — Она плывет у берега на мелком месте, поднимая фонтаны брызг. — Жизнь, бесспорно, должна быть наслаждением! Я всегда стараюсь делать то, что мне нравится. Я люблю музыку, воду, ветер, красивых людей. Особенно обожаю детей! Ты любишь детей? Или ты этого тоже не знаешь?

— Я знаю, — говорит Нийя.

— Откуда тебе знать? Ты же из пробирки.

— У меня были сестры и братья, — говорит Нийя.

— В пробирках?

И Нийя видит лабораторию. Окон в ней нет. Приборы, сосуд, схожий с автоклавом. Через стеклянную стенку видно детское тело. Старый человек в халате — это создатель Нийи ученый Глан — открывает сосуд и осторожно извлекает оттуда новорожденного. Рядом Нийя и ее близнец. Нийя держит кусок материи, принимает младенца. Глан шлепает его. Младенец плачет.

— Ты меня не слышишь? — кричит Селена.

— Слышу.

— Я к тебе отношусь, бесспорно, скептически, — говорит Селена, выходя из воды. — Ты все-таки неполноценная.

Нийя вдруг начинает раздеваться.

— Ты что, хочешь все-таки искупаться?

— Да, я буду купаться.

— Стой, не так решительно! — заливается хохотом Селена.

Нийя уже разделась. Обнаженная, она стоит на берегу океана.

— Так не принято, — смеется Селена. — Так не делают.

— Я так сделала, — упорствует Нийя.

— Стой! — Селена поражена. — У тебя же пупка нет! Я же говорила!

В этот момент к берегу подплывает Степан. Он на мгновение замирает, видя обнаженную Нийю, но тут же спохватывается:

— Здравствуй, Селена. С приездом…

— Я иду в воду, — сообщает Нийя. — А эта, — она показывает на Селену, говорит, что так нельзя.

Степан старается принять равнодушный вид.

— Ничего в этом особенного нет… Просто так действительно не принято.

… А Надежда тем временем набирает программу на пульте. Включает рычаг, и на дисплее высвечивается центр управления в мозгу Нийи.

— Надежда, — говорит Сергей. — Не трогай Нийю.

— Подожди, Сережа, я попробую сейчас ее одеть.

— Надя, осторожней!

— Подожди, подожди… — Надежда нажимает клавишу и говорит: — Нийя, немедленно оденься!

На дисплее начинает мерцать точка в центре управления мозгом.

— Нийя, оденься!

Нийя на берегу океана вдруг замирает, глаза ее еще больше расширяются, она издает какой-то странный стон

— Нийя, оденься…

Степан и Селена удивленно следят за тем, как девушка, словно манекен, направляется к своей одежде, как четко и размеренно одевается. В эти мгновения в автоматических движениях Нийи есть что-то от робота.

— Надя, — тихо и настойчиво говорит Лебедев, — никогда… не смей больше никогда этого делать.

— Я работаю, Сережа. Я не получаю от этого удовольствия, — с грустной усмешкой отвечает Надежда. — Теперь ты сам видишь: ее сделали, чтобы она подчинялась. Вот только чему?!

На берегу океана Нийя уже пришла в себя.

— Что с тобой было? — спрашивает Степан.

— Не знаю… — растерянно говорит Нийя. — Мне приказали.

— Странная она какая-то. — Селена подходит ближе. — Ты без меня скучал?

— Нет. — Степан продолжает встревоженно смотреть на Нийю.

— Ты в нее, бесспорно, влюблен.

— Чепуха! Она живет у нас, и я за нее отвечаю. Пошли, Нийя?

Нийя кивает. Они начинают подниматься по тропинке, выходят на плато. Селена не может сдержать обиды на Степана:

— Оказывается, ты отличная нянька, хотя ребенок, бесспорно, уже в возрасте.

— Отстань от нее, Селена, — говорит Степан.

— Я к ней и не пристаю. Но держать ее в доме — бесспорная патология. Я бы ее к детям близко не подпускала. А если она их ест?

— Селена!

Но Нийя вдруг остановилась, и видно, что она в самом деле может быть страшной. Они стоят на краю обрыва, под которым ровно шумит океан. Нийя делает шаг к Селене, и та сразу робеет.

— Что я тебе сделала? — тихо говорит Нийя. — Погоди, Степан… Я тебя обидела?

— Не обращай внимания, — говорит Степан. — Она просто мещанка.

— Я не знаю, что такое мещанка, — говорит Нийя. — Я хочу, чтобы ее больше не было.

Селена молча отступает к обрыву. Нийя протягивает руку, и Селена в ужасе начинает клониться от нее…

… В лаборатории Надежда торопливо набирает новую программу, включает систему излучения…

… И Нийя замирает. Она сжимает ладонями голову, с губ хрипло срывается:

— Опять?! Но нельзя же так!

— Ты не имеешь права поднимать руку на людей! — жестко говорит Надежда. — Никогда не смей делать этого.

— Я не могу! — кричит Нийя и бросается к обрыву.

— Выключи! — яростно кричит Сергей.

Но поздно — Нийя, так и не оторвав ладоней от головы, бросается с обрыва вниз, в далекую бурную воду.

Через мгновение вслед за ней летит Степан.

Медленно поворачиваясь, безжизненно опускается в глубину тело Нийи. Синева воды все гуще…

Нийя возвращается к жизни, будто просыпается. Первые движения рук и ног еще неуверенны, хаотичны, но вот она уже поднимается вверх, легко, словно всю жизнь провела в воде. Степан плывет рядом. Но Нийя обгоняет его и первой вырывается на поверхность океана.

На берегу Селена, вся в слезах, причитает:

— Что же теперь будет… Что же теперь будет?

Нийя и Степан опускаются на песок, никак не могут отдышаться. Нийя склоняет голову на плечо Степана, устало прикрывает глаза. Постепенно нарастая, в ушах ее звучит тот самый сигнал, который она слышала еще в первую ночь в доме Лебедевых.

Это зов Глана. Глуховатый голос ученого произносит:

— В мозгу каждой из вас есть центр послушания. Я могу всегда удержать вас от ошибок, предупредить об опасности… Это великое благо для вас. Но как любое благо, оно может быть использовано во зло. Этого я боюсь. Поэтому мы всегда будем держать связь, вы будете знать, где я, а я — где вы…

А если я робот?

— Теперь меня увезут, — грустно говорит Нийя бабушке. — Вот сейчас они обсуждают, как будто меня нет.

Нийя сидит в гостиной, съежившись в глубоком кресле. Степан на корточках перед Гришкой. У того на виске распахнута панель, видны интегральные схемы.

— Глупости! — возмущается бабушка. — Ничего не изменилось.

— Изменилось! — тихо говорит Нийя.

— Что же?

Гришка суетливо сучит "руками".

— Не вертись, — недовольно ворчит Степан. — Ты мне мешаешь.

— Теперь я для вас тоже робот, — говорит Нийя. — Мною можно управлять. Значит, я робот.

— Чепуха! — возмущена бабушка. — Кто будет тобой управлять?

— Надежда… Или другие…

— На Земле запрещены опыты с мозгом человека.

— Но не с мозгом робота, — уточняет Нийя.

— Подними руку, — командует Степан Гришке. — Так… Теперь раскрой и закрой пальцы…

— И меня, и его можно исправлять, улучшать…

— Ты во всем человек, — говорит бабушка. — Если ты захочешь, тебе сделают операцию и уберут этот центр.

— А если этот центр так связан с другими, что я без него не смогу жить? Отключусь, как сломанная машина?

— Все мы по-своему машины, — вмешивается Степан. — Мне отец тоже может приказать…

— Ты говоришь о другом, — возражает Нийя.

Наступает пауза. Все следят за тем, как Степан ремонтирует Гришку, словно это очень уж увлекательное зрелище.

— У тебя могло бы быть… — Нийя с трудом вспоминает нужное слово, увлечение роботом?

— Конкретно тобой? — спрашивает Степан. — У меня к тебе братские чувства.

— В кого ты такой фигляр, Степан? — спрашивает бабушка.

— Я не фигляр. А ты, Нийя, ничем не хуже других. У каждого свои недостатки. У одного глаза нет, у другого чувства юмора не хватает, а у тебя центр послушания развит. Знаешь, из тебя выйдет изумительная жена. Цены тебе не будет.

Кабинет председателя Комиссии по контактам Романа Долинина. Это тот толстяк, что председательствовал на пресс-конференции. Здесь же Лебедев и Надежда Иванова.

— Надежда рассказала мне об осложнениях. Надо посоветоваться, — говорит Долинин.

— Я подала заявление в Комиссию по контактам о немедленной передаче Нийи мне, — сухо говорит Надежда.

— Что изменилось? — спрашивает Сергей.

— Многое, и ты это отлично понимаешь. Долинин, вздохнув, включает несколько экранов.

— Все в сборе?

Люди на экранах — члены Комиссии по контактам — дают понять, что они готовы. А разговор Надежды и Сергея продолжается, словно они в комнате одни.

— Я не хотела ей зла, — говорит Надежда.

— Я больше тебе не верю.

— Эмоции, Сергей! Я защищала от Нийи другого человека. — Она оборачивается к Долинину: — Сегодня я нащупала в ней центр послушания. Завтра отыщу центр убийства… А что, если я опоздаю?

Члены Комиссии внимательно вслушиваются.

— И ради этого сомнительного поиска ты готова разрушить ее жизнь? негодует Сергей.

— Теперь ясно, что она не человек! Человеком нельзя управлять, как машиной!

— Сколько раз в ходе нашей истории людьми управляли без помощи специальных центров^ — качает головой Роман Долинин, — отнимая у них пищу, свободу, жизнь…

— Это прошлое, — не соглашается Надежда.

— Тем более сегодня никто не имеет права лезть руками в голову другому человеку! — говорит Сергей.

— Если я этого не сделаю, найдется другой. — Кто?

— Будет.

Неожиданно открывается дверь и входит Нийя.

— Как ты сюда попала? — удивлен Сергей.

— Вы говорили обо мне, и я пришла.

— Тебе здесь нечего делать, — говорит Надежда.

— Вы решаете мою судьбу.

— Решаешь не ты.

— Потому что вы думаете, что я не человек. Да, мне можно приказывать, но мне от этого больно, страшно. Роботу не страшно. А у меня это как болезнь. Помогите мне.

— Я хочу ей помочь. — Надежда отвечает не только Нийе, но всем членам Комиссии.

И вдруг в ней происходит едва уловимая перемена: Надежда привыкла общаться с Нийей на расстоянии, а вот сейчас перед ней стоит обыкновенная девушка, в косынке, легком платье, у нее тонкие руки и в глазах — боль и растерянность.

— Я хочу тебе помочь, — повторяет Надежда мягче. — И я не вижу иного выхода. У Лебедева нет возможностей контролировать Нийю и исследовать ее. В наших общих интересах до конца понять и застраховать себя и Нийю от реальных опасностей…

Все молчат — и люди в кабинете, и люди на экранах.

— Вы люди Земли, — тихо начинает Нийя. — Сергей говорил мне, что вы свободны. Почему ваша свобода не для меня? Я хуже вас? Я не чувствую? Я не думаю?

— Никто не лишал тебя свободы, — говорит Роман.

— Если я человек, я запрещаю вам меня трогать! Если я не человек…

— Но ты можешь бессознательно совершить преступление, — устало говорит Надежда.

— Где? Здесь, на Земле? Тогда и судите меня по своим законам.

Снова наступает пауза. Роман обводит взглядом телеприемники. С экранов один за другим согласно кивают члены Комиссии по контактам.

— Все ясно, — говорит Долинин.

Гаснут один за другим экраны. Надежда оборачивается к Сергею. Голос ее тих и невесел:

— Что ж, Сережа, сегодня ты оказался прав. Сегодня… Контакт есть.

Сергей не отвечает. Он смотрит на Нийю и вряд ли в это мгновенье торжествует победу.

Садик перед огромным зданием Академии Наук. Бабушка на скамейке читает, Степан ходит по дорожке. Вечереет.

— Ну как? — бросается к Нийе Степан.

— Все хорошо.

— Ну вот, а ты говорила! — Бабушка кладет руку на плечо Нийе.

— Бабушка, — говорит Нийя, — я хочу увидеть, как рождаются люди.

— В любой момент, — говорит бабушка.

***

Операционная в институте. Бабушка и ее ассистенты принимают роды.

Нийя чуть позади. Она в белом халате и шапочке.

Отрывистые реплики врачей. Звякнули щипцы. Раздался писк младенца.

Нийя поворачивается и бежит из операционной. Навстречу по коридору сестры везут новорожденных.

У дверей одной из палат Нийя замирает. Женщина кормит ребенка. И Нийя непроизвольно касается ладонью своей груди.

Ночь в Чичен-ице

Робот Гришка на веранде одной рукой готовит стол к завтраку, а в другой держит "газету" — плоскую коробочку с экраном, на котором мелькают изображения.

Слышен крик Степана:

— Гришка, ты скоро? Я опаздываю на экзамен!

— Две минуты! — отмечает Гришка и уменьшает звук. На экранчике беззвучно шевелит губами красавица.

Бабушка ставит цветы в вазу. Сверху сбегает дед.

— Сегодня обедать не приеду, — говорит он. — Собираем коллегу Пруля домой. Не дождусь того сладкого момента, когда он улетит.

— Он большой ученый… там, у себя в океане? — спрашивает бабушка.

— По-своему… — Дед берет со стола кусок хлеба. — Точнее, он не ученый, а вельможа, хоть и прилетел к нам по программе планеты Океан.

Гришка разливает кофе, все еще глазея на экранчик, а там — человек в экзотической одежде сообщает:

— Мы прилетели сюда, воспользовавшись помощью галактического разведпатруля. Основная цель нашего визита от имени гибнущей нашей планеты обращение за опытом спасения планет к вам, землянам…

— Гришка! — говорит бабушка, видя, как у того переливается кофе из чашки. — Опять газетой засмотрелся.

— Кто-то должен смотреть газеты, если их придумали, — говорит Гришка виновато. — Робот тоже человек!

Входит Нийя. Подходит к столу, кресло само подъезжает к ней. Гришка сокрушенно качает головой:

— Это антинаучно. Нийя не отвечает.

— Можно подумать, что вас всех плетьми разгоняют по вселенной, вздыхает бабушка. — Татьяну я не видела уже полтора года. Сергей умчался на Плутон — видите ли, нашли следы странников… Степан сдаст экзамены и завтра улетит на практику к чертям на кулички… Дед вообще из воды не вылезает. А ты, хоть и будущий медик…

— Я останусь на Земле, — говорит Нийя.

— Знаю… знаю… — говорит бабушка.

— Она ненадежный союзник, — вмешивается Степан, который уже кончил есть и вскочил из-за стола. — Если сейчас позвонят и скажут: "Нийя, твоя планета нашлась…".

Раздается телефонный звонок. Гришка идет к видеофону.

— Вас, Мария Павловна… Позавтракать спокойно не дадут.

Мария Павловна подходит к видеофону.

— Да, — говорит она. — Повторите диагноз. Вы уверены?… Где встретят? Да, на флаере до джетвокзала… хорошо, через полчаса.

Это уже не та бабушка, что пять минут назад. Она вдруг стала моложе, строже.

— В Мексике, на Юкатане, в экспедиции патологические роды.

— Своих, что ли, акушеров там нету? — ворчит Гришка.

— Я пошла собираться. Нийя, хочешь со мной?

— По-моему, все в доме забыли, что я завтра улетаю на практику, вмешивается Степан.

— Мы вечером вернемся, — говорит Нийя.

— Конечно, вернемся, — подтверждает бабушка. — А ты, как сдашь экзамены, прилетай к нам.

— Надо еще сдать…

Мексика. На краю леса в Чичен-Ице стоят разноцветные купола-палатки археологической экспедиции. Неподалеку виден раскоп, дальше — пирамиды и древние храмы. Нийя выходит из палатки. Вечереет, и под закатным солнцем храмы кажутся особенно величественными и чужими… Над древними камнями разносится крик новорожденного младенца. За приоткрытым пологом палатки виден яркий свет. Мелькают силуэты людей, и среди них — силуэт бабушки, Марии Павловны, с ребенком на руках.

Нийя медленно идет к раскопу. Тихо, только щебечут вечерние птицы.

— Устали? — спрашивает, подходя, молодой археолог.

— Нет, — оборачивается к нему Нийя. — Я любовалась, как работает Мария Павловна.

— Она сделала чудо.

— Это ее работа… А вы что здесь ищете?

— Древний город майя. Тот, что был прежде, чем появились эти пирамиды.

— Зачем?

— Странный вопрос. Здесь жили наши предки. Они создали великую цивилизацию. Если бы их не было, не было бы и нас.

— Но они умерли. Ничего не осталось. Только камни.

— Камни тоже говорят. Мы должники перед теми, кто умер. Мы должны спасти память о них.

— Зачем спасать мертвых?

— Все связано воедино. История продолжается сегодня.

Разговаривая, они идут по раскопу, минуют статую жреца, держащего на руках тельце ребенка, подходят к стеле с надписями.

— Послушайте, — останавливается археолог. — Это стихи. Поэт жил тысячу лет назад, но его мучили те же мысли, что и нас с вами…

На земле мы не всегда, лишь на время.

Даже нефрит дробится,

Даже перья кетцаля рвутся.

На земле мы не всегда, лишь на время…

— "На земле мы не всегда, лишь на время…" — повторяет Нийя.

— Хуан! — доносится до них крик.

— Простите, — говорит археолог. — Я вас покину.

Нийя медленно направляется к храму. Опустился вечер, и первые звезды появились на небе. Черный бесконечный Космос нависает над планетой.

Звук шагов Нийи гулко раздается по храмовой площади. Молчаливы и страшны боги на барельефах. Нийя замирает — на ступенях храма сидит древний жрец майя в высоком, уборе из перьев. Чуть прищурившись, смотрит он на тропические звезды, на лес.

Нийя ускоряет шаги. То ли привиделся ей жрец, то ли в самом деле ночью в городе оживают тени прошлого.

Дорожка среди деревьев выводит ее к жертвенному колодцу Чичен-Ицы. Колодец велик, скорее похож на небольшой пруд, каменные берега обрываются вниз, к черной воде. Нийя видит свое отражение и звезды вокруг. И новое видение посещает ее…

Лицо Глана, ее отца. Рядом с ним — "сестры" и "братья" Нийи. "Вы последняя надежда Дессы, — говорит Глан. — Если вы не выполните своего предначертания, наш мир обречен на смерть. Чувство долга, чувство преданноети вашей цели, полное подчинение этому — вот ваш удел. Забудьте о радости, забудьте о себе, как забыл и я. Я приношу вас в жертву Дессе. Я люблю вас, но вынужден отказать вам в праве на обычное счастье…"

Нийя отшатывается от колодца. И тут же видит торжественную процессию из леса выходят жрецы, они ведут девушку в праздничном одеянии. Девушка идет покорно. Процессия останавливается на противоположном берегу колодца-пруда, и жрец начинает что-то торжественно говорить. Никто не обращает внимания на Нийю. Только девушка вдруг поднимает глаза и встречается с ней взглядом. Они похожи… Жрецы подхватывают девушку под локти и влекут к кромке колодца.

Нийя бросается бежать. Она бежит среди темных деревьев, выбегает снова к храму, наталкивается на стену каменных черепов, на нее глядят, гримасничая, лики статуй и барельефов…

Потом маленькая, чуть освещенная звездами фигурка мечется по гигантской площади…

Навстречу движутся две фигуры.

— Вот и она, — говорит давешний археолог.

— Нийя! — кричит Степан. — Я прилетел!

— Степка! — Нийя бежит к нему, прижимается, ища у него защиты.

— Кто тебя испугал? Привидение увидела? Нийя молчит.

— Ничего удивительного, — улыбается археолог Хуан. — Мне самому иногда кажется, что этот мир ночью оживает. Он был очень жесток. Всесильные жрецы приносили в жертву людей, чтобы задобрить кровожадных богов, чтобы вызывать дождь, чтобы победить в войне… Степан, вы видели жертвенный колодец?

— Это куда кидали девушек? — спрашивает Степан. — Я читал об этом.

— Хотите взглянуть?

— Не надо, — говорит Нийя.

— Чего ты боишься? Мы же с тобой. Они идут назад, к колодцу.

— Ты даже не спросила про экзамен, — упрекает Степан.

— Все в порядке?

— Разумеется. Завтра улетаю.

— Поздравляю тебя, космонавт.

Они выходят на площадку перед колодцем. Там уже никого нет.

— Здесь глубоко? — спрашивает Степан.

— Глубоко. Когда его исследовали, нашли много женских украшений.

— Хорошо, что теперь никто не топит девушек, — шутит Степан.

— Она шла сама, — говорит Нийя. — Она понимала, но шла.

— Ты о ком? — удивлен Степан.

— Там была девушка. Я видела.

Неподалеку проходят жрецы, оживленно болтая по-испански. Один из них держит под руку девушку. Девушка накинула поверх ритуальной одежды желтую курточку. Археолог окликает жреца, и тот машет в ответ рукой. Девушка улыбается.

— Это мои друзья, — говорит археолог. — Из Мехико. Они репетировали большую историческую феерию для туристов.

— А кто она? — спрашивает Нийя.

— Она? Актриса, разумеется. Вас познакомить?

— Нет, спасибо.

Нийя и Степан сидят на ступеньках пирамиды. Вдали, на фоне темных джунглей, высятся храмы.

— У той девушки было предначертание, — говорит Нийя. — Долг…

— Она просто актриса.

— Я говорю о настоящей девушке.

— Какой это долг — погибнуть ради прихоти жрецов?

— И жрецы, и девушка думали, что выполняют волю богов. Девушка была готова умереть ради того, чтобы спасти других…

— Но на самом деле ради того, чтобы жрецы сохранили свою власть. Нельзя умирать, Нийя. Жить надо, понимаешь?

— А если надо спасти других?

— Ну, если в самом деле спасти. А не для жрецов. Ладно, кончим об этом. Ты просто испугалась. Мне тоже что-то не по себе. Казалось бы, все в порядке, лечу в космос… И вдруг о тебе соскучился.

— Ты правду говоришь?

— Я всегда говорю правду. Так удобнее жить.

— А если я как та девушка? Если я не смогу преодолеть то, ради чего создана?

— Ты забыла, что ты будущий медик, гордость профессора Лебедевой… Слушай, помнишь, ты давно еще мой камень разбила, бранзулит?

Нийя кивает.

— Возьми половинку. Вдруг мы надолго расстанемся. Ну, лет на пятьдесят. А как мы тогда друг друга узнаем? Сложим половинки, и я спрошу: "Бабуся, вы не жили в свое время в доме Лебедевых?".

— И ты все пятьдесят лет будешь носить свою половинку?

— Клянусь.

Вдруг Нийя дотрагивается пальцами до щеки Степана. В этой ласке есть что-то чужое, но жест ее трогателен. Тут же Нийя вскакивает:

— Пора…

В палатке археологов на длинном столе стоят найденные археологами, вырванные ими у времени причудливые сосуды. В креслах отдыхают участники экспедиции, следят за телепередачей. Тут и Нийя, и Степан, и Хуан, и начальник экспедиции.

— Какой смысл сейчас лететь в Мехико! — говорит начальник. — Все равно будете до утра ждать первый лайнер в Европу. Тем более профессор Лебедева спит. Она устала.

— Как бы мне не опоздать, — сомневается Степан.

— К шести будете дома, — говорит начальник экспедиции.

На экране телевизора тем временем меняются кадры новостей: осьминог в круглом аквариуме… дети сажают деревья… Голос диктора: "Завтра, по завершении переговоров, миссия с Дессы покидает Землю. Сегодня миссия посетила крымские курорты и институт моря…".

На экране тот человек в экзотической одежде, которого видел в "газете" робот Гришка. И тут Нийя медленно, как сомнамбула, идет к экрану, не замечая ничего другого вокруг. А диктор с экрана продолжает: "Как мы уже сообщали, миссия с планеты Десса обратилась к землянам с просьбой поделиться практическим опытом спасения планет. Десса в результате целого ряда обстоятельств…". А Нийе вспоминается……. Тот же самый человек в экзотической одежде стоит рядом с Гланом. Они обнимаются на прощание, касаясь пальцами щек друг друга, — точно так же, как сделала Нийя там, на пирамиде, коснувшись щеки Степана.

— Кто они? — спрашивает тихо Нийя. — Почему он здесь?

— Какая-то миссия, — пожимает плечами кто-то.

— Миссия с Дессы, — уточняет другой археолог. На экране уже другое изображение.

— Как?… Почему?! — Нийя бежит к выходу.

— Что-то случилось, — поднимается следом Степан.

— Мало ли почему девушка бежит на улицу, — говорит Хуан снисходительно. Он убежден, что этот юноша влюблен в Нийю. — Ищите ее, вся ночь впереди!

… Степан настигает Нийю на краю раскопа, окликает ее. Не получив ответа, подходит ближе. Слышит, как она шепчет:

— На Земле мы не всегда, лишь на время…

— Что с тобой? — Степан кладет ей руку на плечо, но Нийя стряхивает ее нетерпеливым движением. — Ты хочешь остаться одна?

— Да, да, да!

Обиженный Степан резко поворачивается и уходит, оставляя Нийю одну под звездами.

Ночь. На горизонте слабая полоска зари. Пирамиды далеко внизу кренятся, уменьшаясь в размерах. Флаер, в котором летит Нийя, делает круг над мертвым городом и берет курс на Мехико.

Экипаж "Астры"

Громадный зал космопорта. Взгляд Нийи и тороплив, и порывист.

Вот они! Вдали, у стеклянной стены, выходящей на летное поле, стоит небольшая группа людей, и среди них двое посланников с Дессы: тот, в экзотической одежде, и другой, красивый, еще не старый, с капризным, подвижным ртом. Рядом — официальные представители Земли, высокий плотный мужчина — командир космического корабля "Астра" Олег Дрейер, экзобиолог Виктор Климов и Надежда Иванова. Нийя останавливается в раздумье.

В диспетчерской космодрома, за широким окном, видны космические корабли и вокруг них, как бусы, разноцветные служебные машины. Степан у видеофона.

— Ну, как у тебя, — спрашивает бабушка. — Влетело за опоздание?

— Жду, — тихо говорит Степан, чтобы не мешать диспетчеру. — О Нийе что-нибудь узнала?

— Нашлась! Она звонила, когда меня еще не было. Сказала Гришке, что задержится. Может, приедет на космодром?

— Курсант Лебедев, — поднимает голову диспетчер, сидящий за громадным пультом-подковой. — Подойдите.

— До свидания, бабушка… — Степан выключает экран.

— Ну что вам стоило на час раньше появиться!

— Виноват.

— Этим делу не поможешь. На рейсовых полный комплект. — Диспетчер подвигает к себе документы Лебедева, но в этот момент перед ним возникает сверкающий нашивками и планками штурман. — Что случилось, штурман Колотун?

— Боги Марса! Ты отлично знаешь, что случилось. У нас половина команды в отпуске.

— Вы всегда должны быть готовы к вызову. На Дессе плохо. Но если ты спешишь в отпуск… мы можем вызвать штурмана из резерва.

— А планета-океан? Там тоже плохо?

— Это по дороге. Крюк в двое суток. Не гнать же из-за одного пассажира второй корабль.

— Неужели не нашлось другой лоханки?

— Не нашлось. Ты летишь?

Штурман выразительно смотрит на диспетчера.

— Тогда бери подкрепление. Курсант. Надежда космонавтики. Пойдет с вами. Вот его документы.

Штурман поворачивается к Степану, на лице — мина разочарования.

— Ты тоже когда-то начинал, — машет рукой диспетчер и кричит в другой микрофон: — Нет мест! Ну хочешь, я тебя напрямую с мозгом свяжу, и он скажет, что нет мест.

Штурман обреченно вздыхает.

— Спасибо, — говорит Степан диспетчеру.

***

По залу космопорта движется странная группа. Большой робот толкает тележку, на которой стоит огромный аквариум, а в нем плавает существо, схожее с осьминогом. Существо явно беспокоится, сучит щупальцами. От дверей к аквариуму бежит дед Лебедев. Но раньше, чем он успевает добежать, сверху раздается окрик штурмана:

— Боги Марса! Бармалей, ты куда его влечешь? К грузовым воротам!

— Это не груз, а пассажир, — откликается робот. — Он отказался ехать через грузовой выход.

— Я почетный пассажир! — говорит осьминог. Единственный глаз его смотрит укоризненно и горько. — Если я отличаюсь от вас числом конечностей, значит, меня можно презирать, да?

— Я подтверждаю, — говорит дед Лебедев. — Коллега Пруль был в научной командировке на Земле… А ты что здесь делаешь? — замечает дед Степана. Разве ты не на практике?

— Меня перевели на другой корабль, — объясняет Степан. — Все в порядке, дед. Все в порядке.

— Ну и отлично! — Дед неловко целует внука и бежит за удаляющимся аквариумом.

Штурман расстроен появлением странного пассажира.

— Вещи твои где, курсант? — спрашивает Степана. — Бери их, и на "Астру". Запомнишь? "Астра". Звезда!… Одна нога здесь, другая там… коллега!

Ни Степан, ни дед не заметили Нийю. Но она их видела. Она сделала даже движение к Степану, хотела окликнуть его, но в этот момент делегаты с Дессы стали прощаться и двинулись к выходу на летное поле. Глава миссии с Дессы, словно чувствуя взгляд девушки, оборачивается.

— Вы что-то хотите сказать? — Он говорит через коробочку транслятора, висящую у него на груди. Голос транслятора механический, без модуляций, и слишком правильный.

— Нет, — говорит Нийя.

Они входят на летное поле. Нийя напряженно смотрит им вслед.

Космический корабль "Астра" далеко не нов и изрядно потрепан. У входа Бармалей сгружает контейнеры.

— Бармалей, — окликает его Степан.

— Разведробот универсальный тринадцать-два-а к вашим услугам, курсант.

— Вам не нравится, когда вас называют Бармалеем?

— А вам бы нравилось?

— Не знаю. Вы давно служите на этом корабле?

— Шестнадцать лет, курсант. С момента выхода в космос.

— Это разведкорабль?

— Их было три, — говорит робот печально. — Три однотипных корабля серии "Ц" — "Пушкин", "Архимед" и "Астра". Дальняя разведка! Все в прошлом!

— А теперь?

— "Астра" — ассенизатор, — сообщает робот. — Хотя ей это название, наверное, не нравится.

— Ассенизатор?

— Курсант! — кричит сверху штурман. — Поднимайся, тебя что-то смущает?

Степан молчит.

— Понимаю. Тебе по душе пижоны из дальней разведки?

— Я и думал, что вы разведчики.

— Нет, мы ангелы Космоса. Видишь, — штурман показывает на эмблему, буква "А" и крылья. Иди, иди…

У корабля появляются Виктор Климов и Надежда Иванова.

— Ну вот, — говорит Виктор. — Добро пожаловать на нашу "Астру".

— Могли бы дать новый корабль. — недовольна Иванова.

— Зачем? "Астра" надежна, вместительна и уже оправдала себя. Имеет отличную лабораторию, вполне достойную тебя. Знакомься — Бармалей, он не любит, когда его так называют. А это Надежда Иванова — знаменитый биолог. Летит с нами.

Надежда чуть морщится от высокопарного представления роботу.

— Очень приятно, — говорит Бармалей. — Робот универсальный, модель тринадцать-два-а.

В одной из кают звездолета "Астра" стоит аквариум с осьминогом. На столе, в углу, свалены мешки и пакеты с сувенирами.

— Курсант Лебедев, — говорит штурман, — будешь ухаживать за коллегой. Везем его домой.

— А что я должен делать?

— Кормить, убирать… Ночью встать, если что… В общем, коллега подскажет. — И штурман торопливо выходит.

— Подскажу, — подтверждает Пруль. — Прежде всего включите подогрев. Я замерзаю. Профессор Лебедев огорчится, если узнает, что по вашей вине я умер от простуды… Ох уж мне эта современная молодежь! Забывает, что забота обо мне облагораживает.

… Тем временем Нийя осторожно передвигается по грузовому отсеку корабля. Заслышав шаги, прижимается к стене. И тут едва успевает ускользнуть от контейнера, вдвигаемого Бармалеем. Однако робот уже толкает второй контейнер… Дальнейшее объяснить трудно — там, где только что стояла Нийя, громоздится тяжелый контейнер.

— Здесь кто-то есть? — настораживается Бармалей. — Опять тепловые датчики барахлят.

Он чуть отодвигает контейнер и не замечает, как Нийя проскальзывает в дверь.

Робот заглядывает в узкую щель и видит на задней стенке контейнера явственный отпечаток человеческого тела. Бармалей потрясен.

— Кажется, пора на профилактику… — бормочет он.

В лабораторном биоотсеке Надежда осматривает приборы. Входит Степан.

— Простите, здесь медотсек?

— Степан! — узнает его Надежда. — С ума сойти! Виктор, я этого юношу качала на руках.

— Виктор Климов, очень приятно. А зачем вам медотсек?

— Мне поручили заботиться об одном осьминоге…

— А, коллега Пруль! Знаю.

— Он простудился.

— Надежда, я посмотрю, в чем там дело.

— Как дома, как бабушка? — спрашивает Надежда. — Я давно у вас не была.

— Все в порядке, — говорит Степан. — Нийя тоже здорова.

— Ну, передашь им привет… когда вернемся обратно. Я рада, что мы летим вместе.

Степан и Виктор проходят по коридору. Нийя провожает их взглядом и проскальзывает в противоположную сторону.

… Виктор осматривает осьминога. Тот послушно перевернулся животом вверх и лишь тихо охает.

— Все в допустимых пределах, — говорит Виктор. — Оснований для беспокойства нет.

— Это у вас нет, — говорит Пруль, переворачиваясь. — Это вы допускаете пределы. Попрошу вас еще раз осмотреть меня после отлета.

— Я обязательно это сделаю. Степан, выйдите со мной.

— Что? — взвивается осьминог. — Вы от меня что-то скрываете? Не надо! Лучше самая тяжелая правда, чем неизвестность.

— Клянусь, ваше здоровье в норме, — обрывает Виктор сухо. Выйдя в коридор, говорит Степану: — Чем больше вы будете суетиться, тем больше он будет требовать.

— Он в самом деле здоров?

— Абсолютно. Но будьте с ним вежливы. Это наш гость, и ему одиноко., Вам приходилось иметь дело с инопланетянами?

— Приходилось… — улыбается Степан.

— Ну, счастливо. Скоро отлет.

— Подождите, — останавливает его Степан. — Скажите, почему одни говорят, что мы — ассенизаторы, а другие, что ангелы.

— В обеих версиях есть доля правды, — смеется Виктор. — Наше точное название "космоэкологическая экспедиция". Мы — "скорая помощь" Вселенной. Понятно?

— Нет.

— Наш корабль специально оборудован, чтобы помогать тем мирам, которым угрожает опасность. Иногда от стихийных бедствий… Но чаще по вине самих жителей. Мы чистим дымные атмосферы, грязные реки, отравленную почву, снижаем уровень радиации. Сейчас мы летим по вызову на планету Десса. Там создалось угрожающее положение, планета гибнет. Так что мы летим на спасение, как ангелы, а по прилете работаем, как ассенизаторы…

Рассказ Виктора прерывается гудением зуммера. Вспыхивает номер на табло.

— Ваш номер, Степан. Пруль вызывает.

… На краю аквариума сидит большой черный кот и тянется лапой к осьминогу. Правда, осьминог в несколько раз больше кота, и опасность ему не угрожает. Скорее всего кот просто развлекается. Но осьминог отчаянно жмет на все кнопки: мигают лампы, гудят зуммеры.

Штурман Колотун и Степан вбегают в каюту одновременно.

— Кыш, Василий! — кричит штурман. — Как ты сюда попал?

Кот мгновенно сигает в сторону.

— Я требую, — заявляет осьминог, — официальных извинений по поводу нападения на лицо моего рода.

— Он бы и не достал… — говорит штурман, стараясь не улыбаться. Впрочем, коллега, курсант Лебедев будет наказан… Ты почему дверь не закрыл?

— Послушайте, — возмущен Степан, — откуда мне знать, что на "Астре" водятся коты?

— Курсант, — штурман подмигивает Степану, — это не кот, а член экипажа по имени Василий… А ты стрелочник.

В каюте звучит резкий сигнал, и тут же слышится тихий голос капитана:

— Всем приготовиться к старту. Занять стартовые кресла. Даю отсчет времени. Сто — момент старта!

Штурман убегает. Под стук метронома Степан задраивает аквариум Пруля. А тот напоминает:

— Закрепите мои подарки!

Командный отсек "Астры", переднюю стену полукругом занимает экран, заполненный звездным небом. Штурман у пульта. Говорит с диспетчерской на Земле.

— Прошли внешние маяки. Все нормально. Дай пеленг на Ганимед… А как комета Спири? Мы ей хвост не подрежем? А то у нас метеоритная защита барахлит… Да нет, ничего серьезного…

Капитан наклоняется к микрофону внутренней связи, нажимает кнопку:

— Внимание пассажиров и членов экипажа. Космический корабль "Астра" вышел за пределы Солнечной системы. Перегрузки окончены. Разрешаю покинуть стартовые кресла.

— Здравствуйте, — раздается вдруг тихий голос Нийи.

Капитан и штурман оборачивается к девушке.

— Извините, но я тайком пробралась на ваш корабль.

— Об этом я сразу догадался, — приходит в себя капитан. — Хотя не представляю, как вам удалось это сделать и зачем.

— Мне нужно попасть на Дессу.

— Странное желание. Но почему вы сделали это тайком?

— Я узнала об этом перед самым отлетом.

— О чем — об этом?

— Я узнала, что я — с Дессы. Вам может все рассказать обо мне Надежда Иванова.

Капитан нажимает на пульте внутренней связи кнопку под фамилией "Иванова" и продолжает с любопытством оглядывать Нийю.

Входит Надежда:

— Я слушаю вас, Олег Константинович… Не может быть! Нийя!

— Здравствуйте, Надежда, — суховато говорит девушка.

— В жизни не бывает таких совпадений! Ты знаешь, что Степан здесь?

— Знаю.

— Наш новый курсант? — догадывается капитан. — Это он помог вам проникнуть на корабль?

— Нет, он ничего не знал.

— Почему ты здесь? — спрашивает Надежда.

— Я родилась на Дессе.

— Ты вспомнила?

— Нет. Я узнала об этом случайно. Увидела посланников.

— И что тебе они сказали?

— Ничего.

— Ты им не открылась?

— Нет… Наступила пауза.

Вдруг в голове Нийи начинает звучать далекая, знакомая мелодия "приказа"… Нийя смотрит на Надежду, но та здесь явно ни при чем…

— Я не одобряю твоего поступка, — продолжает Надежда. — Будь ты обыкновенным человеком…

— Будь я обыкновенным человеком, я бы не полетела на Дессу.

— Ты можешь стать игрушкой в руках злых сил!

— Почему? — встревоженно спрашивает капитан.

— Потому что я искусственный человек, — поясняет Нийя. — Но ни я, ни она не знаем, зачем я была создана… — Мелодия "приказа" не прекращается, заставляя ее нервно подергиваться. Пересилив на мгновение себя, она заканчивает: — Я постараюсь не стать угрозой для вас.

— Ты не можешь отвечать за свои слова! — упорствует Надежда.

— Может быть, вы правы… — Нийя вдруг поворачивается и уходит, словно забыв обо всем.

— Я очень встревожена, — говорит Надежда.

— Тогда расскажите мне обо всем подробно, — просит капитан.

… Нийя идет по коридору. Сквозь прозрачный потолок видны мириады звезд. Нийя замедляет шаг, заметив, что навстречу ей движется один из посланцев Дессы, тот, что постарше, — Ракан. Они внимательно смотрят друг на друга. Конечно же, этот человек когда-то провожал с космодрома Дессы ученого Глана с его искусственными людьми! Это последний житель Дессы, какого Нийя видела, покидая планету!

Ракан проходит мимо. В глазах Нийи тоска. Она останавливается возле светового табло с указателями кают, нажимает на кнопку "Лебедев". На схеме вспыхивает зеленая точка.

В каюте Степан кормит Пруля, бросая в аквариум кусочки пищи. Пруль ест и разглагольствует:

— Лунными ночами я люблю подниматься к поверхности океана, глядеть на звезды и размышлять о множестве обитаемых миров. Как мыслитель я обогнал время…

Тихий стук в дверь.

— Не открывать! — командует осьминог. — Там хищник!

— Коты не стучат, — серьезно отвечает Степан и открывает дверь.

Однако Пруль оказался прав — в образовавшуюся щель проскальзывает кот Василий.

— Я же предупреждал! — раздается крик осьминога. — Он меня съест!

Но Степан не слышит крика. Он поражен, видя перед собой Нийю.

— Почему? — тихо спрашивает он наконец. Нийя устало опускается в кресло.

— Десса — моя планета…

Степан ошеломлен.

— Что-то должно случиться… — с тоской произносит Нийя.

Освобождение

Звездное небо несется навстречу кораблю. В командном отсеке звездолета "Астра" обычная вахта. Штурман Колотун оборачивается к капитану Дрейеру:

— Впереди по курсу неизвестное космическое тело…

— Это корабль, — говорит Дрейер. — Передайте наши опознавательные, запросите ответ…

Штурман нажимает несколько кнопок на пульте управления.

Капитан Дрейер и штурман Колотун, глядя на экран, ждут. Но ответа нет.

— Может, это астероид? — говорит Колотун.

Капитан включает экран максимального приближения. Все звездное небо размывается, выделяя странные очертания тела.

— Корабль… — подтверждает сам штурман. — Что же они молчат?…

— Странно, — говорит Дрейер. — Колотун, поищите его в каталоге Сомова.

На боковом экране начинают мелькать различные формы космических летательных аппаратов. На экране замирает картинка странного звездолета, а под ней бегут данные.

— Нашел! — говорит Колотун. Текст под изображением: "Найден и осмотрен 2 апреля 2221 звездолетом "Пушкин". Погиб в результате взрыва. Порт приписки неизвестен. С борта снято одно искусственно выведенное живое существо. Данные обрабатываются".

— Год назад… — повторяет Дрейер и уже в микрофон внутренней связи: Внимание! Прошу в командный отсек профессора Иванову, Нийю и представителей планеты Десса!

… На центральном экране — изображение мертвого корабля.

В командный отсек входят Нийя и Степан.

— Это он! — произносит она, едва взглянув на экран

— Вам знаком этот корабль? — спрашивает Дрейер.

— Да.

Входит Надежда Иванова и следом за ней представители Дессы — Ракан и Торки. Дрейер обращается к дессианцам:

— Простите, что я оторвал вас от ваших занятий. Не знаком ли вам этот корабль?

Корабль занимает почти весь экран. Видны детали его конструкции, большая бесформенная дыра в боку.

Ракан, побледнев, нервно сжимает рукоять трости, пристально смотрит на корабль. Торки спокоен, но с большим интересом вглядывается в экран.

— Да, — наконец произносит Ракан. — Это "Гайя". Последний аппарат, ушедший с нашей планеты…

— Судьба догнала Глана, — задумчиво произносит Торки.

— Кто такой Глан? — спрашивает Дрейер.

— Глан — мой отец! — с вызовом говорит Нийя. Ракан вздрагивает и смотрит на Нийю.

— Я должна попасть на корабль! — звенит голос Нийи. В ее мозгу звучит сигнал "приказа", он все громче, все пронзительней.

— Это очень важно, — торопливо поддерживает Степан. — Если на корабле остались материалы…

— Нийя, — перебивает Дрейер, — я не смогу выполнить твою просьбу. Корабль мертв. В этом нет никакого смысла.

— В этом есть смысл! — с удивительной силой произносит Нийя.

Вот он — корабль с громадной бесформенной дырой. Нийя делает шаг к экрану, как будто может ступить отсюда на "Гайю". И вдруг на глазах у всех исчезает.

— Где она? — ошеломленно спрашивает капитан. Степан молча выбегает из командного отсека…. Потом он появляется в ангаре, где стоит разведкапсула. Влезает в скафандр, висящий возле капсулы. По внутренней связи слышен предостерегающий крик Дрейера:

— Степан, если она на корабле, она погибла. Пойми, там вакуум…

Но Степан уже влез в капсулу и захлопнул люк…. В командном отсеке штурман вопросительно смотрит на капитана.

— Выпусти капсулу, — говорит Дрейер и командует: — Тревога! Спасательный катер к запуску!

… Степан, в невесомости, плывет по коридору мертвого корабля. Коридор нам уже знаком. Там когда-то был Сергей Лебедев. Лампы светят совсем тускло.

Степан в биолаборатории. Луч шлемового фонаря выхватывает из темноты руку. Степан приближается. Рядом Нийя. Но тут же он видит другую Нийю, живую. Она, не замечая Степана, проводит рукой по гладкой стене, и потайная дверь, словно нехотя, отходит в сторону. Мелодичный сигнал становится громким и хриплым.

Небольшое помещение кабинета. За столом-пультом застыл пожилой человек из видений Ниш. Это — Глан. На мгновение Нийе почудилось, что он медленно поворачивает голову и улыбается.

— Здравствуй, отец! — говорит она. Тот поднимается с кресла…

Видение исчезает… За столом застыл пожилой человек. Он мертв. Обледеневшие руки тяжело лежат на ряде кнопок. Только вспыхивают на пульте точки, повторяя ритм знакомого звукового сигнала.

Нийя резким движением сбрасывает мертвые руки с пульта. Осыпаются ледышки. Человек медленно падает, и сигнал обрывается.

В безмолвии вакуума Нийя теряет сознание. Степан хватает ее за руку и тащит к выходу. Навстречу им плывут спасатели со скафандром для Нийи.

И снова ангар "Астры". Нийю выносят из спасательного катера. Навстречу быстро идут Надежда и Виктор. Девушку укладывают на носилки, снимают шлем.

Нийя открывает глаза. Обводит взглядом окружающих, находит Степана и говорит тихо, одними губами:

— Я свободна!

Вторая серия. Ангелы космоса

"Астра" меняет курс

— Ты проснулась, Нийя? — спрашивает Надежда. — Как ты себя чувствуешь?

— Устала, — отвечает Нийя.

— Неудивительно, — говорит Виктор Климов. — За те минуты в вакууме твой организм буквально сам себя сожрал.

Черный кот Василий протискивается в медотсек, неся в зубах жевательную резинку. Он прыгает на койку и кладет резинку рядом с Нийей.

— Вот и посетители пошли, — улыбается Виктор, следя за тем, как Надежда снимает с датчиков показания. Нийя вдруг пытается подняться.

— Я пойду к себе.

— Лучше тебе провести еще день здесь, — говорит Виктор.

— Будете разбирать по винтикам?

— Будем, — кивает Виктор.

— Нет, — говорит Надежда. — Не будем… Нийя, пока ты спала, здесь несколько раз был посол Ракан. Он хочет с тобой поговорить.

— Да… Нам надо поговорить, — глухо говорит Нийя.

***

Степан задумчиво входит в свою каюту. Здесь все еще стоит аквариум с осьминогом Прулем.

— Это безобразие! — негодует осьминог. — Вторая жвачка за три дня! Кто-то постоянно обкрадывает меня, пользуясь моей беззащитностью!

— Ну кому нужна ваша жевательная резинка!

— Не знаю, не знаю, — ворчит осьминог. — Может, кто-то хочет меня огорчить… Ты чего задумался?

— Нийя…

— Она умерла?

— Нет…

— Тогда не расстраивайся. Даже когда моего папу бурей выкинуло на скалу, я не расстраивался. И знаешь почему? Расстраиваться вредно.

Невесть откуда взявшийся кот Василий молнией метнулся в угол, где сложены сувениры Пруля, что-то схватил.

— Вот он! — кричит осьминог. — Это заговор!

Но Василий ловко выскакивает из комнаты с трофеем в зубах.

— Пруль, расстраиваться вредно, — говорит Степан.

В медотсеке возле Нийи — Ракан. Поодаль — Торки, Надежда и Виктор.

— Так что же случилось с кораблем? — спрашивает Ракан.

— В тот момент я была в скафандре. Метеоритом повредило внешнюю антенну. Я не успела выйти, был удар… Я не помню…

— А про жизнь на Дессе? Нийя не отвечает.

— На корабле был взрыв, — говорит Надежда. — Это удалось установить по прошлым образцам.

— А причина взрыва? — спрашивает Ракан. Виктор показывает на контейнер, стоящий на полке:

— Вчера мы взяли дополнительные образцы. Думаю, мы сможем точно установить причину. Она вам важна? У профессора Глана были враги?

— Да, — без колебаний ответил Ракан. — Поэтому он оказался на корабле.

Торки смотрит по сторонам, словно этот разговор его не очень интересует.

— Ваши политические проблемы смогут повлиять на нашу работу? спрашивает его Надежда.

— Многие полагают, — вежливо отвечает Торки, — что не надо менять нашу жизнь. Можно погубить и то, что осталось…

— У нас ничего не осталось! — взрывается Ракан.

— Мой отец хотел перемен? — спрашивает Нийя.

— Но твой отец не верил, что это под силу жителям Дессы. Поэтому он создал вас.

— Но на Дессе, — Торки обращается к Надежде, — были недовольные опытами Глана. Люди боялись-, что его… дети будут опасны. Институт был закрыт. Глан бежал…

— Он ждал сигнала, чтобы вернуться, — вмешивается Ракан. — Ждал, когда к власти придут его друзья.

— Они пришли. Но… — Торки разводит руками.

— Вы тоже против нашего прилета? — спрашивает Виктор.

— Нет, — говорит Торки. — Но я боюсь мести тех, кто потеряет из-за вас власть и богатство, страха тех, кто испугается лишиться пищи, пусть искусственной… Люди боятся нового.

Ракан поднимается, обращается к Нийе:

— Простите, мы вас утомили.

В этот момент вспыхивает экран внутренней связи, и появляется лицо капитана Дрейера.

— Внимание! — говорит он. — "Астра" меняет курс.

…В командном отсеке капитан объясняет Ракану:

— Планета Силеста в двенадцатом секторе находится на грани катастрофы. Наша "Астра" к ней ближе других кораблей.

— На сколько задерживается наш рейс?

— Это будет известно в ближайшие часы. Мы постоянно находимся на связи…

В этот момент Степан подвозит к открытым дверям отсека аквариум с Прулем. Осьминог взволнован, сучит щупальцами.

— "Астра" летит на нашу планету потому, что любое промедление губительно, — повышает тон Ракан.

— Ничего подобного! "Астра" летит, чтобы доставить меня. Требую отменить задержки, — вмешивается осьминог Пруль.

— Штурман, дайте мне последнюю космограмму. Вот слушайте: "В складах ядерных отходов возникла цепная реакция…". Ясно? Там целых сто лет ядерные отходы складывались в глубокие шахты. Ими пронизана вся планета.

— Но вы же не можете чистить их шахты! — в отчаянии говорит Ракан.

— Мы сделаем все, что в наших силах.

— Планета Силеста в пределах видимости, капитан, — докладывает штурман. — Связи нет. Молчат.

Все оборачиваются к экранам. Там стремительно растет яркая точка. Вот она превращается в шарик. А потом… Потом шарик вдруг начинает разваливаться. Корабль несется вперед, и куски погибающей на глазах планеты, продолжая дробиться, все увеличиваются в размерах.

— Аварийная готовность один! — кричит капитан по внутренней связи. Всем службам…

Корабль сотрясается. Степан подхватывает накренившийся аквариум. Капитан у пульта:

— Торможение! Противометеоритное силовое поле!..

Теперь куски планеты на экране совсем близко. Вот, медленно поворачиваясь, слева появляется громадная отвесная стена. В одной из расщелин этой стены видно разрушенные строения большого города.

В отсеке уже появились Надежда, Виктор, Нийя, Торки.

А на экране — желтое ржаное поле. На глазах оно жухнет, обретая мертвенно-голубой цвет. А сверху опускается, медленно вращаясь, громадный военный крейсер. На фоне черного космоса все это представляется фрагментом из ночного кошмара…

В репродукторе глухо звучит чей-то голос:

— "Астра"! Ответьте центральной!

— "Астра" слышит! — отвечает капитан Дрейер. — Здравствуй, Ямата! Мы не успели… Вряд ли кто-то остался жив.

— Я знаю, Олег, — доносится далекий голос. — Мы высылаем спасателей. Но… все может быть. Прошу тебя подежурить в секторе. Недолго.

— Ясно! Я жду!

— Непостижимо… Ужасно! — говорит Ракан, потрясенный увиденной катастрофой.

— К сожалению, — говорит Торки, — порядок в мире невозможен. Пытаешься заштопать одну дыру, рядом образуется новая. Завтра что-то лопнет и у вас дома…

— И вы предлагаете опустить руки к ждать? — Виктор Климов хочет понять дессианца.

— Может, разумней покориться естественному течению событий? продолжает Торки.

— Тогда мы перестанем быть людьми.

— Но вы терпите и поражения.

— Неизбежно. Наш мир, галактика, космос — арена борьбы. Без нее нет движения. Если бы мы не терпели поражений, мы не научились бы побеждать.

— А где предел? Где цель?

— Цель — торжество разума.

— Это красивые слова. За ними обычно корыстная цель переделать мир по собственному образу и подобию.

— Они не сами летят к нам, — вмешивается Ракан. — Мы их позвали. Те же, кого ты защищаешь, наживаются на муках и горе нашей Дессы.

— Я никого не защищаю, — мягко говорит Торки. Снова звучит далекий голос Яматы из центральной:

— "Астра"! Ответьте центральной!

— Я жду, Ямата! — откликается Дрейер.

— Олег! Мы выслали спасателей. Спасибо. Следуйте своим курсом.

— Понял. Прощайте, — говорит капитан.

Последний осколок планеты исчезает с экрана. Остается только черный космос.

— Степан, вези меня обратно, — приказывает осьминог. — Это зрелище и эта дискуссия меня расстроили.

— Курс прежний, — негромко говорит капитан штурману. — Планета Океан…

Планета океан

Оказывается, Космос не везде одинаков в своей черноте. Он может приобретать удивительные цвета и оттенки. Вот и сейчас в свою черноту Космос добавил фиолетово-зеленого, потом изумрудного, и вдруг перед нами появилась планета Океан. Она заняла всю центральную часть экрана, который, кажется, еще хранит контуры только что погибшего другого мира…

Каюта Степана. На полке у аквариума Пруля стоят бокальчики. Здесь Надежда, Климов, Нийя и робот Бармалей. В приоткрытую дверь видна морда кота Василия.

Пруль сучит щупальцами, всплывает на поверхность:

— Степан, пора меня провожать! Разливай напиток! Жвачки — только женщинам. Жвачек почти не осталось. Их украл кот Василий.

Степан разливает напиток по бокальчикам.

— Хватит! — останавливает его осьминог. — Это чисто символически. Закрой банку. Положи в мешок. Помолчим на дорогу.

Захватив щупальцами бокальчик, осьминог выливает содержимое в свой аквариум. Все молча выпивают напиток. Кот Василий облизывается.

— Отлично прошло мероприятие, — говорит осьминог. — У меня последняя просьба: пусть Нийя проводит меня до самого океана. Моему народу будет полезно увидеть, как меня ценят представители разных планет.

— Хорошо, — улыбается Нийя.

Бесконечное море с редкими островками. Оно несется под летящей капсулой, которая приближается к маленькой платформе — биостанции землян, прижавшейся к голой скале…

Капсула, врезавшись в воду, выскакивает у борта платформы.

— Биостанция! — кричит штурман в микрофон. — Мы приводнились. Почему не отвечаете? Принимайте почту и гостей… Боги Марса! Заснули, что ли?… Летели — отвечали, прилетели — замолчали. Станция!

— Станция слушает, — раздается быстрый сухой голос. — Принимаю вас автоматикой. Разгружайтесь через центральный тамбур. Он перед вами.

Дверь тамбура с шипением распахивается. Штурман Колотун, Степан и Нийя вкатывают туда тележку с аквариумом. Пруль обеспокоенно крутится:

— Где же встречающие? Там, в воде, не видно? Перед тележкой с Прулем ползет другая тележка — с пластиковыми мешками, где хранятся сувениры. Дверь тамбура закрывается.

— Идите направо, — командует тот же быстрый голос. В центральном отсеке биостанции, у пульта, сидит седой, не старый еще человек с вытянутой, в гипсе, ногой. Перед ним несколько телеэкранов.

— С прилетом! — приветствует он гостей. — Простите, что не встретили. Вот, третий день в инвалидах. Приборы привезли?

— Груз в капсуле, — сообщает Колотун.

— А почта здесь. — Степан сбрасывает на стол мешок.

— Почему не обеспечили встречу? — спрашивает Пруль.

— Здравствуйте, Пруль, — говорит человек со сломанной ногой. — Некому встречать, война идет.

— Война?! Я не объявлял войны. Прекратить немедленно!

— Карруши. Такой миграции не было лет пять…

На одном из экранов видно, как торопливо проплывают два осьминога, преследуемые какой-то темной массой.

— Чего же вы смотрели? — возмущен Пруль.

— Видите, первое гнездо разорено. Кого успели, мы спасли. Готовились к вашему прилету, вот дозорные и прозевали.

На другом экране возникает женское лицо в гидромаске.

— Прайс! — говорит женщина. — У меня два баллона осталось.

— Баллоны на складе, Юля. Успеешь доплыть?

— Куда там! Я у третьего гнезда. Они идут сплошняком.

— Вот незадача, — морщится Прайс.

— Я свяжусь с Тадеушем, — предлагает Юля. — Может, у него остались.

Прайс склоняется к микрофону:

— Тадеуш, у Юли два баллона осталось. Сможешь помочь?

— Погоди, вторая волна пошла, — доносится голос.

— Кто такие карруши? — спрашивает Нийя у Пруля.

— Не спрашивай! Это кошмар. Там гибнет мой народ! Какое счастье, что мы в безопасности!

— Карруши — довольно примитивные хищники, — говорит Прайс. — Похожи на одеяла. Когда начинается миграция, не дай бог оказаться на пути косяка. Они покрывают море и всасывают все, что попадается на пути… Колотун, посидите вместо меня? Будут вызывать, скажите: пошел на склад.

— Боги Марса! А для людей эти карруши опасны? — спрашивает штурман, усаживаясь за пульт.

— Придется обойтись без купания, — отвечает Прайс и ковыляет к двери.

Степан догоняет Прайса:

— Погодите! Я сам. Только скажите где.

— И я пойду с вами, — говорит Нийя.

— И не мечтай! — возмущается Пруль. — Неужели непонятно, что в такие моменты меня нельзя оставлять в одиночестве?

… Степан и Прайс на складе станции. Снимают со стеллажей баллоны.

— Что в них? — спрашивает Степан.

— Жидкость, которая превращается в упругую защитную пленку. На время может задержать косяк.

— Послушайте, — предлагает Степан. — Я сам вынесу баллоны в океан.

— Не надо. Там опасно.

— А вам не опасно с больной ногой?

— Я здесь второй год.

— Я вынесу и оставлю. А ваши сотрудники возьмут.

— Я помогу, — говорит Нийя, появившаяся в дверях. Степан натягивает скафандр, Нийя с Прайсом помогают ему.

— Только от люка не отходи, — предупреждает Прайс.

Нийя следит за передвижениями Степана через большой иллюминатор. Вот он выплыл, нагруженный баллонами, остановился, оглядываясь. Никто к нему не подплывает. Спрашивает в микрофон:

— Куда дальше идти? Здесь никого нет.

— Они за наклонной скалой, подожди немного.

— Хорошо.

Однако Степан не ждет. Осторожно оглядываясь, он начинает двигаться к нацеленной скале. А из-за скалы навстречу ему скользят темные "одеяла" карруши.

— Они прорвались! — слышится отчаянный крик Юли. — Скажите парню, чтобы отходил в кессон. Я их не удержала.

— Тадеуш, — командует Прайс. — Спеши к Юле, прикрой ее. Скорей! Степан, немедленно возвращайся!

Степан же, увидев каррушей, останавливается, Темные бесформенные существа обступают его со всех сторон, теснят. Степан пытается открыть баллон, чтобы выпустить защитную массу. Но не успевает. Карруши обвивают его, волокут, укутывая в клубок. Сорвана трубка подачи воздуха. Степан беспомощно барахтается в красно-бурой массе каррушей. Из прорванной трубки фантастическими пузырями уходит воздух. Степану нечем дышать. Сознание уходит. Степан опускается на дно, и карруши накрывают его.

Все это видит Нийя. И вдруг ее фигура, разложившись на множество фигур, как овеществленные радиоволны, вылетает через иллюминатор в океан… Через мгновения, снова собравшись воедино, Нийя врезается в красно-бурую массу. Неимоверно сильные руки рвут, полосуют ""одеяла"", подхватывают и уносят безжизненное тело Степана.

Карруши бросаются следом. Но Нийя, толкнув Степана в сторону темнеющего столба станции, поворачивается к ним, и чудовища останавливаются, будто натолкнувшись на невидимую стенку. Нийя втягивает Степана в кессонный люк.

Их встречает встревоженный Колотун в гидрокостюме. Степан прерывисто дышит, кашляет.

Штурман возмущен:

— Сумасшедший дом!… Говорили же тебе: от кессона ни шагу!

— Спасибо, — чуть слышно говорит Степан Нийе.

А та вдруг беспокойно прижимает руку к груди, нащупывая половину бранзулита на цепочке. Нийя успокаивается, улыбаясь уголками губ.

Платформа биостанции. Вершины покатых, голубых, чистых волн, захлестывая край платформы, растекаются пеной по ребристому металлу. На платформе, возле капсулы с "Астры", стоит аквариум.

Тадеуш спускает в воду один за другим пластиковые мешки с сувенирами. Матрешки обалдело глядят сквозь прозрачный пластик.

— Осторожнее! — вопит Пруль. — Это научные результаты моей поездки! Им цены нет!

Из воды поднимаются щупальца, принимая пакеты.

— Прощай, твоя грандиозность, — говорит штурман. — Мы неплохо полетали вместе.

— Да-да, — говорит Пруль. — Сколько пакетов спущено?

— Восемь.

— Правильно. Где модель ""Астры""? Отправляйте ее в воду…

Степан бросает маленькую ""Астру"" — она наклонно, словно управляемая, входит в воду. Пруль провожает ее взглядом и вдруг говорит серьезно:

— С того момента, как я ступил на вашу Землю, я начал тосковать по родине. Страшно подумать, что можно провести всю жизнь в банке… Прощайте, меня ждут! Клоните резиденцию!

Тадеуш с Эдиком наклоняют аквариум. Осьминог, такой неуклюжий и нелепый, вытягивается и легко влетает в воду.

— Прощайте! — кричит он, на секунду выпрыгнув на поверхность.

Громадный океан покачивает платформу. Степан и Нийя стоят, касаясь руками друг друга.

У края платформы всплывает, словно ей не хочется жить под водой, матрешка.

Платформа уменьшается, уходит вниз, пропадает в безбрежности океана. А его затягивают облака.

Вас хотели убить

Нийя медленно идет по коридору звездолета. Рядом шествует кот Василий. Нийя смотрит на звезды, углубившись в свои мысли. Слышны быстрые мягкие шаги. Нийю догоняет посланник Дессы Ракан. Поравнявшись с Нийей, он быстро говорит:

— Прости, что я оторвал тебя от твоих мыслей. В том, что я скажу, наверно, нет для тебя никакой тайны… Ты возвращаешься на Дессу, к себе домой. Но там тебя никто не ждет. На всей планете у тебя один друг…

— Кто?

— Я. Я был другом твоего отца.

— Я помню…

— Ты помнишь? Ты же сказала, что все забыла.

— Иногда я вспоминаю. Я помню, как вы провожали нас.

— Да. Я помог вам бежать… Это было почти невозможно.

Ракан оборачивается, как будто боится, что кто-то подслушает. Потом быстро продолжает:

— Ты должна быть осторожна. Даже всей моей власти в правительстве не хватит, чтобы спасти тебя, если узнают, что ты — дочь Глана.

Нийя слушает его, и перед ее глазами встает прошлое.

Рассвет. Навес здания космопорта. За ним безумствует ветер. Под навесом таятся девочки и мальчики — дети Глана. Они в ожидании чего-то.

— Ничего страшного, — говорит он, и дети оборачиваются к нему. У всех очень похожие лица. — Пускай вас называют сегодня монстрами, посланцами смерти… Мы с вами знаем, что все иначе. Вы — посланцы жизни, вы — люди будущего. И мы вернемся сюда, порукой тому — верность моих друзей. Тогда вам понадобятся все те качества, что я дал вам. Вы сможете мгновенно перемещаться в пространстве и быть там, где вы всего нужнее, вы сможете обходиться подолгу без воздуха, без сна, без пищи, не бояться холода и жары, вам будут чужды сомнения и страх. Вам не будет преград нигде, мы очистим наш мир от скверны.

— Мне страшно, — говорит одна из девочек.

— Мой опыт прерван. Я сейчас не могу сказать, когда проявится ваша сила. Но это будет. Верьте мне.

Глан говорит все громче, и в его глазах загорается огонь фанатика.

Темная фигура приближается к навесу. Дети оборачиваются, жмутся к Глану. Но это Сикки Ракан. Он останавливается на секунду, смотрит на жалкую кучку детей и старика, потом говорит:

— Все в порядке, корабль вас ждет…. И снова коридор звездолета землян.

— Но Сикки Торки знает, что я — дочь Глана, — говорит Нийя.

— Он обещал молчать, — отвечает Ракан.

— Почему? — спрашивает Нийя.

В научном центре "Астры" Виктор Климов открывает контейнер с образцами, взятыми с мертвого дессианского корабля "Гайя".

Внутри все перевернуто — обломки металла, пластика, разбитое стекло, перепутаны пленки…

Виктор в недоумении смотрит на все это, потом прикрывает контейнер и спрашивает Надежду, которая находится в медотсеке:

— Надя, ты не трогала контейнер с образцами с "Гайи"?

— Зачем мне это?

— А Нийя?

— И ей незачем. А что?

— Правильно… незачем, — задумчиво говорит Виктор.

Командный отсек. Капитан Дрейер и Виктор.

— Кому нужно было копаться в этом ящике? — Капитан явно озадачен.

Виктор пожимает плечами.

— Во всяком случае, пусть пока останется между нами…

Воздух Дессы

Под "Астрой" появляется серо-коричневая Десса. Бурого цвета особенно много на экваторе. Над планетой бушуют циклонические вихри. Все приборы и экраны научного центра "Астры" сейчас настроены на Дессу. Как просвечивают рентгеновскими лучами человеческий организм, так сейчас просвечивается планета. Зрелище странное и поистине зловещее. Около приборов следят за планетой, тихо переговариваясь, Климов, Иванова, Колотун, Степан, Бармалей. Нийя напряженно всматривается в экраны, ловя каждое их слово.

— Удивительно, — говорит Степан. — Чем они живут…

— Зонды готовы? — спрашивает Виктор. — Вы, Колотун, опоздали уже на девятнадцать секунд… На двадцать…

— Первый зонд пошел! Второй пошел! — произносит в этот момент штурман.

Нийя слушает и смотрит.

Тихо входит Торки и останавливается в дверях, прислушиваясь.

— Нарушение энергетического баланса! — Штурман передает Виктору ленту.

— Ясно. Необратимо. Посчитай по Меркулову, насколько выработаны минеральные ресурсы.

— Проще простого, — говорит штурман. — Степа, займись. Третий зонд пошел, четвертый…

Виктор подходит к Надежде, останавливается у нее за спиной.

— Они вынуждены оставить экваториальные области, — говорит Надежда. Существовать можно только в умеренной зоне.

— Да. Разогрев атмосферы предельный. Скоро они будут прятаться на полюсах… Смотри, как мало кислорода.

— Планета для роботов! — урчит Бармалей. Виктор оборачивается, видит Торки. Тот, встретив взгляд Климова, спрашивает:

— Как же "Астра" намерена нас спасать?

— Мы не всесильны. Мы поставим диагноз и найдем методы очистки. Дальше — дело общее, наше с вами.

— А какие методы?

— Смотря по обстановке. Энергетические, биологические, биохимические. Вы нам сообщили о планете очень немного. Сейчас идет полный анализ.

— Очень интересно. Я бывший химик… Я учился и даже работал около года на химическом заводе. Но сбежал… — У Торки добрая, почти детская улыбка. Это верная смерть. На химических заводах люди погибают через пять лет. К сожалению, у меня не было богатого отца, и я сам пробивал себе дорогу в жизнь. В отличие от Сикки Ракана и его друзей. Для них все было готово раньше, чем они родились. И место с чистым воздухом, и чистая пища. Я их, чистых, не любил с детства… Ради власти они готовы продать собственного брата.

— Но я помню, — говорит Виктор, — что именно вы высказывали сомнения по поводу нашего прилета.

— Я трезвый человек.

— Что ж, трезвый человек и химик притом будет полезен нашему общему делу.

— Ну какой я химик! Я все позабыл. Сколько лет я уже чистый…

… Входит капитан Дрейер. Видит Торки.

— Простите, — говорит он. — Мы должны провести небольшое совещание.

— Разумеется. Простите, что помешал. — Торки выходит.

— Друзья, — начинает Дрейер, — на этот раз наша задача труднее обычной. Планета в критическом состоянии. К тому же у нас есть основания полагать, что на планете есть люди, которых эта ситуация вполне устраивает, но… Мы, ассенизаторы, всегда были готовы ко всяким неожиданностям. После планетарного зондирования для сбора материалов на месте спускаем первую капсулу с группой под руководством экзобиолога профессора Виктора Климова. Состав группы: профессор Иванова, штурман Колотун…

Капитан останавливает взгляд на Степане. Тот как будто гипнотизирует капитана. Дрейер улыбается одними глазами, продолжает:

— …курсант Лебедев как равноправный член группы со всеми обязанностями и ответственностью.

— Есть, капитан! — Степан счастлив.

— К группе придаю разведробота тринадцать-два-а.

— Я выполню свои долг, капитан, — гудит от двери Бармалей.

— На время работы на Дессе объявляется аварийное состояние номер два. Вопросы будут?

— А как же Нийя? — спрашивает Надежда.

— Ей лучше пока остаться на борту.

— Это невозможно, — произносит Нийя холодно и жестко.

— Да, это невозможно, — повторяет Надежда. Капитан смотрит на Надежду, на Степана, потом, вздохнув, говорит:

— Нийя в вашем распоряжении. Вопросы?

— Какое оружие? — спрашивает штурман.

— Опять, Колотун? Мы с вами в каком уже рейсе вместе?

— В шестом, капитан. Я снимаю свой вопрос.

— Вот и договорились.

От "Астры" отделяется планетарный катер и направляется к Дессе.

Он летит низко над планетой: видны брошенные поселки, превратившаяся в бурую пыль земля, черные от нефти берега почти высохших водоемов, выработанные и заброшенные скважины и шахты, сухие безлистные деревья. Леса фабричных труб, над которыми кое-где поднимается дым. И все это просматривается сквозь странную желтоватую атмосферу, что придает пейзажу мрачную призрачность.

Под навесом здания космопорта, где в воспоминании Нийи стоял Глан с детьми, теперь собрались дессианцы, встречающие землян. Они в противогазах и длинных балахонах.

Несколько раструбов странных граммофонов рядом. Это оркестр дессианцев.

Ракан и Торки, тоже в противогазах, сопровождают землян, которые в легких космических костюмах идут к встречающим. Сзади — Бармалей.

Котловину космопорта окружают голые рыжие возвышенности. Надежда Иванова приостанавливается и, оглянувшись вокруг, тихо говорит Степану:

— Какой зловещий пейзаж!

— Мне страшнее они, — так же тихо отвечает Степан, кивая в сторону встречающих.

— Это все от больного воздуха, — говорит Нийя. Лицо ее напряжено: она узнает и не узнает свой мир, к которому так стремилась. Она смотрит на встречающих дессианцев и вдруг резко снимает шлем скафандра. Зажмуривается и глубоко вдыхает больной воздух планеты. Задерживает дыхание. Ей трудно. Наконец она открывает глаза.

Степан и Надежда внимательно смотрят на Нийю, готовые в любой момент прийти ей на помощь.

К Нийе поворачиваются стеклянные глаза противогазов.

— Не привлекай к себе внимания, — тихо говорит Надежда Нийе. И та, еще раз вдохнув полной грудью, надевает шлем.

Они догоняют остальных, которые уже подошли к встречающим. Все останавливаются у приземистого здания с герметически закрытыми входами.

На боковой стене здания висит избитый ветрами большой плакат: смеющийся младенец тянет ручки к противогазу.

Один из встречающих, поклонившись, жестом приглашает всех войти в открывшиеся двери. За дверью — лестница, ведущая вниз.

Старый подземный бункер. Стены, выкрашенные в бледно-голубой мертвенный цвет, в трещинах и подтеках.

Встречающие сняли противогазы. При сгорбленных, понурых фигурах их гладкие, молодые лица кажутся странными.

Земляне тоже сняли шлемы. Осматриваются.

— Ну и маскарад, — недоумевает Колотун. — То там, то здесь…

— Это не маскарад, — говорит грустно Нийя. — На них надеты маски, которые скрывают их истинные лица.

Глава правительства Дессы начинает свою речь:

— Наша несчастная планета приветствует вас! Мы хотим надеяться! Мы сделаем все, чтобы помочь вам. Спасибо, что вы с нами…

В этот момент откуда-то из глубины коридоров врывается в зал глухой гул.

Все замирают. С потолка сыплются песок и пыль. Гул постепенно затихает.

Ракан говорит, обращаясь к землянам:

— Это помещение достаточно прочно. Оно герметизировано. Здесь лучше всего будет и для вас, и для ваших приборов.

— Наши специалисты в полном вашем распоряжении. Работайте. И да поможет вам разум! — произносит глава правительства.

Маски и люди

По просторному кабинету, не лишенному своеобразного, непривычного глазу комфорта, ходит Торки. Он озабочен и встревожен:

— Они третий день ездят на своем вездеходе. Всюду суют нос, берут пробы, смотрят…

— Знаю, — раздается тонкий голос.

За большим столом сидит человек в маске, изображающей детское улыбающееся лицо. Знакомая уже реклама — младенец тянется к противогазу висит над его столом.

— В твоем отчете, мой миленький, — продолжает человек, сидящий за столом, — много пробелов.

— Я был на виду, но я старался.

— Знаю, мой драгоценный, перестарался. Зачем ты украл образцы с "Гайи" и навлек на себя подозрение? Глупо.

— Я не хотел, чтобы они догадались о причинах гибели Глана.

— А ты знаешь их?

— Догадываюсь, Сикки Туранчокс.

— Ах какая наивность. И мне урок — не окружай себя преданными дураками. Дети Глана куда послушней и полезней нас, обыкновенных. Неужели ты подумал, что мне выгодно было убить Глана и его детей? Они мне были нужны живыми.

— Одна осталась жива.

— Я помню. И приму меры. А ты тоже не ленись, мой мальчик, не для того я вытащил тебя из грязи и сделал большим политиком, чтобы ты ленился. Если им удастся задуманное, нам придется разводить травку и цветочки. Ты умеешь разводить цветочки? — Он хрипло засмеялся.

Торки молчит.

Властным жестом Туранчокс пригласил Торки присесть к столу, поманил пальцем. Торки наклонился к нему.

— Ты умеешь получать от меня деньги и власть. А я умею зарабатывать эти деньги, потому что забочусь о людях. — Он показывает на смеющегося младенца. — Потому что помогаю людям дышать. И хочу, чтобы мне не мешали!

— Земляне суются в опасные места, — говорит Торки. — Некоторые люди боятся их.

— И отлично. Недовольство землянами должно исходить от народа.

Вездеход землян движется по пустынной грязной улице, как упрямый жук, ворча объезжает груды мусора. Одинокий прохожий сначала прижимается к стене, потом, поспешно откинув крышку люка на мостовой, исчезает под землей. Из другого люка появляется голова в противогазе. Взгляд человека устремлен вслед машине.

… В кабине вездехода Колотун, Иванова, Степан и местный биолог Лий.

— И как вы ездите по таким улицам? — ворчит штурман. — Сплошные миазмы.

— Здесь никто не ездит. Мы живем внизу.

— Колотун, остановитесь здесь, — требует Надежда. Вездеход останавливается. Откинулась крышка люка.

Из люка вылезают Степан, Надежда, Лий. Лий в противогазе и каске с широкими металлическими полями.

Снаружи как бы сумерки. Мертвая улица наполняется непонятным движением. Оживают тени, тянутся к людям. Вспыхивает прожектор вездехода — тени исчезают, вернее, втягиваются в развалины.

— Что здесь? — спрашивает Степан Лия.

— Мы не знаем. Иногда люди уходят сюда и пропадают… — говорит Лий. Все давно разрушено.

— А это? — спрашивает Надежда, показывая на приземистое, крепкое здание в низине.

— Там Сикки Туранчокс.

— Кто это?

— Это маски Туранчокса, противогазы Туранчокса, кислород Туранчокса… А раньше там был институт Глана.

Лий показывает на рекламный щит, как-то удержавшийся в развалинах: на щите веселый младенец тянет ручки к улыбающейся маске-противогазу.

— "Лучшие в мире противогазы Туранчокса. Фирма "Свежий воздух", читает Лий с грустной иронией.

— Лий, я вас жду, — говорит Надежда и уверенно идет к железобетонным развалинам.

Луч прожектора вездехода пробивает ей дорожку сквозь сухой туман. Степан и Лий спешат за Надеждой.

На берегу грязной реки стоят Виктор и Нийя. Чуть повыше — автомобиль, на котором они приехали. Возле автомобиля молодой парень — шофер, в маске, железном шлеме, наплечниках.

Виктор смотрит вверх по реке, туда, где стоит лес труб; некоторые из них дымят.

Вода в реке расступается, и из нее медленно вылезает нечто громадное и бесформенное, облепленное грязью, водорослями, тряпьем… Шофер при виде чудища бросается в машину. Это нечто отряхивается, стирает с лицевой пластины грязь, и выясняется, что это Бармалей.

— Образцы доставлены, — говорит он. — Такого безобразия я нигде не видел.

К берегу подъезжает приземистая машина. Останавливается. Никто из нее не выходит. Видно лишь, как изнутри к стеклам прижались маски.

— Они гуляют, — с неожиданной злостью произносит Нийя. — На пикник приехали!

— Мне кажется, — говорит Виктор, приняв у Бармалея один из прозрачных контейнеров и разглядывая его содержимое на свет, — что ты разочарована. Ты ждала другого?

— Не знаю. Я одна.

— А ты думаешь, что было бы иначе, если бы вас было десять? Двадцать? Ну что бы вы сделали?

Виктор закладывает контейнер в походный анализатор.

— Мы бы… Не стали менять природу, мы бы заменили людей.

— Как же?

— Мы бы выгнали вот этих… от них один вред. Мы бы разрушили заводы. Мы бы собрали всех детей, которые еще маленькие, которые еще не испорчены, не погублены, мы бы воспитывали их отдельно…

— Взрослые бы не согласились. Никому не хочется, чтобы его выбрасывали.

— Зачем их спрашивать? Они сами во всем виноваты.

— Они бы сопротивлялись.

— Мы бы заставили силой.

— Так говорил твой отец?

— Да. И нас было бы все больше. И это стал бы счастливый и свободный мир.

— Это опасный мир и жестокий. В нем бы лилась кровь.

— Пускай. Но ради великой цели.

— Милая, когда-то на Земле эту формулу уже придумали иезуиты: ""Цель оправдывает средства"". Эта формула удобна для палачей.

— Мой отец не был палачом.

— Он был наивен. А палачом его сделала бы логика событий.

— У вас тоже ничего не получится. Даже если вы очистите, они, — Нийя показывает на машины, — все снова загадят.

— Нет… если мы это сделаем вместе ними. Кстати, посмотри. — Виктор показывает контейнер Нийе. — Жизнь приспосабливается…

— Хищная, — ворчит Бармалей. — Разъедает металл. Он показывает глубокие борозды на своей руке.

— Вот она и будет хозяйкой планеты, — говорит Нийя.

— Если бы мы не прилетели, не исключено, — соглашается Виктор.

— О-о! — восклицает шофер и тут же вскакивает на ноги: — Скорее в машину.

Поднимается буря. Она несет сор, камни, пыль. Виктор захлопывает контейнер экспресс-лаборатории и кричит:

— Нийя, скорей!

Но тут шквал ветра сбивает его с ног, и экспресс-лаборатория катится по земле. Неуловимым движением Нийя оказывается рядом с контейнером, подхватывает его и останавливается. Шофер и с трудом поднявшийся Виктор в изумлении смотрят, как она спокойно стоит, неподвластная вихрю, словно под стеклянным колпаком.

Маски в машине прилипли к стеклам.

Нийя передает Виктору контейнер.

— Я пошла, — говорит она, и голос ее, хотя и тихий, перекрывает рев урагана.

— Состояние климата исключает пешие передвижения, — говорит возникающий из пыли Бармалей. — Я буду сопровождать?

— Нет, это мой дом, — говорит Нийя и идет к городу, растворяясь в вихрях.

***

Степан стоит за спиной Надежды, которая наклонилась, глядя, как в луче ее фонаря съеживается, отступает слизь, прячется в трещины. Из глубины развалин на Степана смотрят зеленые глаза. Степан светит туда. Шуршание. Глаза исчезают.

— Возвращайтесь! — слышен голос штурмана из вездехода. — Опасность!

— Одну минуту. Я беру образцы, — говорит спокойно Надежда и обращается к Степану: — Дай пробирочку.

Надежда пытается снять со стены светящуюся слизь, но та упрямо сопротивляется, отступает.

— Иванова, Лебедев! — Голос штурмана.

— Сейчас! Сейчас! — говорит Надежда, увлеченно продолжая работать.

Поднимается ураган.

Степан бесцеремонно хватает Надежду за руку и сквозь ревущий шквал тащит к вездеходу. Вслед им загораются зеленые глаза.

Они вваливаются в люк вездехода. Люк захлопывается.

— Мог бы меня аккуратнее спасать. Все-таки женщина. Пробирки целы? Молодец! — Надежда возбуждена приключением.

Степан потирает голову и плечи.

— Чертовщина какая-то!

— Думать надо, — говорит Колотун. — Вперед?

— Вперед! — говорит Иванова. — В следующий раз будем думать.

Вездеход легко берет с места, его почти не видно в разыгравшемся урагане.

Но вот путь им преграждает баррикада из металлического лома и мусора.

Вездеход взбирается на этот холм и вдруг начинает заваливаться набок, погружаясь в эту массу. Не помогают и лапы-опоры: водоворот трухи затягивает вездеход.

Нелепо задирается нос машины, и она стремительно исчезает: под слоем лома и мусора — пустота.

… Вездеход с грохотом летит куда-то вниз, ударяясь о твердые выступы и переворачиваясь. Наконец грохот прекращается. В кабине темно.

— Кажется, повезло, — раздается хриплый голос штурмана.

Слышно, как стонет Лий.

— Эх, Колотун, Колотун. — Надежда морщится от боли, вытирает кровь со щеки.

— Виноват, — хрипит штурман, осматривая приборы. — Надо было идти на автоматике.

Степан трясет головой.

— Метров пятьсот летели, — делает он предположение.

— Наверно, заброшенные шахты, — говорит Колотун. Нажимает кнопки приборного щита и экрана. — Всего двадцать шесть метров. Прогнила твоя планета, — обращается он к Лию.

— Да, тут были шахты, — потирая ушибленную руку, произносит Лий.

— Надо осмотреться, — говорит Колотун.

Вездеход под землей. Оседает пыль. Рядом разрушенный свод коллектора улицы подземелья. Люди — жители подземного города — при виде машины вяло разбегаются, прячутся… Некоторые, наоборот, застывают на месте и смотрят на машину.

Отрывается верхний люк вездехода. Появляется Колотун, за ним Надежда и Степан.

Вездеход стоит на площади. В нее вливаются несколько подземных улиц. Эти улицы и площадь повторяют улицы и площадь наверху. Жилищем на подземной улице служат подвалы старых домов, подземные переходы, станции метро и даже канализационные тоннели. Здесь, скрываясь от ураганов, ядовитых туманов и каменных бурь, ютится большая часть жителей города. Лишь богачи могут позволить себе жить на поверхности — их дома крепки и хорошо изолированы.

Некоторое время земляне и дессианцы рассматривают друг друга молча. Дессианцы, пугливые и недоверчивые, выглядывают из-за углов, из ниш, из дверей. И тишина настороженная, вязкая.

Земляне переглядываются.

— Не беспокойтесь, — говорит Колотун. — Мы удаляемся.

Земляне забираются в машину, закрывают люк. Вездеход осторожно разворачивается и направляется к пандусу, ведущему наверх. Люди выходят из убежищ, смотрят вслед.

На площадь выходит Нийя и тоже смотрит ему вслед. Иногда люди поглядывают на нее, замечая чужую одежду и то, что на Нийе нет маски.

Нийя идет мимо витрины магазина, где выставлены бронированная детская коляска, наплечники, противогазы. Смеющаяся маска — эмблема компании Туранчокса "Свежий воздух"…

Другую витрину украшает изысканный торт. Под ним — химическая формула, указывающая на синтетическое происхождение продукта.

Нийя идет, не обращая внимания на грязную мостовую, в глубоких, неровных впадинах которой застыла черная вода.

Навстречу Нийе идет человек, толкая впереди себя тяжелую повозку с кислородными баллонами. Останавливается перед входом в дом-нишу, отсоединяет пустой баллон, ставит вместо него полный. Нийя так увлеченно рассматривает и витрины, и прохожих, что не замечает дессианца в улыбающейся маске, следующего за ней по пятам.

И вдруг в голове Нийи возникает мелодичный требовательный сигнал, который был ей столь ненавистен и от которого она освободилась когда-то в звездолете "Гайя", сбросив мертвые руки Глана с пульта управления.

Нийя проходит по инерции несколько шагов. Замирает. Сигнал звучит сильнее. Нийя в страхе поднимает руки к голове, сжимает виски.

— Нет, — тихо говорит Нийя. — Нет. Не может быть! И тут сигнал пропадает.

Дессианец в маске юного улыбающегося существа внимательно наблюдает за Нийей.

Проба сил

В командном отсеке "Астры" капитан Дрейер и штурман Колотун. На большом экране — одна из долин Дессы. Мрачный мертвый пейзаж. Капитан дает увеличение, и кажется, словно корабль спускается к долине.

— Виктор, — обращается в микрофон к Виктору Климову капитан. — Мы готовы к локальной ассенизации.

На малом экране лицо Климова. Он в кислородной маске и черных защитных очках.

— Готовность две минуты, — говорит Климов.

Солдат в противогазе и черных защитных очках подгоняет к двери в разрушенной стене двух ребятишек в масках Туранчокса.

Человек входит в дверь блиндажа. Солдат, пропустивший его, дает ему очки, которые он надевает поверх маски.

Внутри блиндажа тесно. У приборов перед наскоро сделанным пультом и походным узлом связи расположились земляне. В помещении находятся и несколько дессианцев.

Приглушенный деловитый шум голосов и звуки шагов. Неожиданно все перекрывает тревожный бас ревуна. Звук этот вырывается из блиндажа и несется по окрестным холмам к городу. Захлопываются крышки люков — полная герметизация.

В блиндаже Виктор говорит в микрофон:

— Мы готовы, можно начинать.

Над блиндажом, чуть в стороне, зависла тарелка "Астры". Наступает звенящая тишина. В ней метроном отбивает секунды.

В командном отсеке "Астры". Рука капитана опускается на клавиши пускового устройства. В отсеке становится светлее.

Если смотреть из блиндажа, в котором находятся наблюдатели на Дессе, то кажется, будто вокруг "Астры" возник светящийся ореол. Затем между ней и планетой вспыхивает звездочка. Гаснет. Другая звездочка, значительно ярче и больше, вспыхивает ближе к планете. И вот уже совсем близко от планеты взрывается огненный шар…

Нийя и Надежда следят за приборами. Виктор склонился к передатчику, не отрывая глаз от закрытых толстым стеклом щелей блиндажа.

— Есть реакция, — говорит он. — Добавьте энергии.

— Для первого цикла предел, — говорит спокойно капитан. — Не волнуйся, Виктор.

От следующей вспышки в блиндаже становится ослепительно светло. Дессианцы, наблюдающие за происходящим, отшатываются от щелей. Один из них, это Торки, тихо говорит в спрятанный в противогазе микрофон:

— Они всемогущи…

В институте Глана Туранчокс, лицо которого прикрыто большими черными очками, наблюдает за ассенизацией, происходящей в нескольких десятках километров. Он слышит слова Торки и отвечает:

— Не бойся. Их цель — устрашить и удивить нас. Поэтому не бойся, мой миленький.

— Может, у них ничего не получится? — слышен шепот.

— Нельзя недооценивать врага, мой дорогой, я верю в их силу. К сожалению, сегодня поверят и тысячи других. Для того они и затеяли эту демонстрацию. Они не ангелы, а дипломаты.

Туранчокс хмурится — следующая вспышка настолько ослепительна, что после нее кажется, будто наступила темнота.

И тут в атмосфере начинается бурная реакция. Словно бушуют смерчи, сворачивается воздух, небо пересекают молнии, на землю, сгущаясь и смешиваясь с дождем, устремляются грязевые потоки. Видно, как они стекают по стеклам щелей блиндажа.

— Откуда это? — встревоженно спрашивает Ракан у Виктора.

Виктор на мгновение отрывается от рации:

— Это все скопилось в вашем воздухе. Мы конденсируем примеси плазменными разрядами.

Слышно, как по крыше блиндажа хлещут потоки грязи. Такой же грязевой дождь хлещет и по окрестным холмам. Ураган, как бы растерявшись, крутит на месте, взвивая сор…

И вдруг сквозь заляпанное грязью стекло блиндажа начинает светить невиданное здесь голубое сияние, оно становится все ярче, и наконец в блиндаж врывается луч солнца. Совсем иного… светлого, радостного солнца. И в свете этого луча совсем не зловеще, а жалко и смешно выглядели маски и противогазы, одежды и шлемы дессианцев.

— Есть очистка! — радостно по-мальчишески кричит Виктор. — Есть воздух!

— Виктор, — укоризненно говорит Надежда, не скрывая улыбки. — Ты на работе.

Она делает вид, что ничего не произошло, и продолжает регистрировать показания приборов.

— Я на работе! — повторяет Виктор. — Я на работе! Он распахивает дверь блиндажа, и внутрь сыплется сор и земля. Дессианцы жмутся к стене навстречу им бьет яркий солнечный день. Виктор выскакивает наружу. Над планетой голубое небо. Посреди этого голубого сияния, неподалеку от сверкающего солнца, висит тарелка "Астры".

— У меня хорошая работа! — кричит Виктор, сбрасывая шлем скафандра и распахивая руки голубому небу.

Туранчокс один. Нервы его не выдерживают. Он бьет кулачком по столу, и бинокль летит в угол кабинета. Нажимает кнопку вызова.

— Торки! — почти кричит он. — Торки! Ты слышишь меня? Торки!

— Слышу, Сикки Туранчокс, — отзывается тихий голос. — Вы видели? Это потрясающе.

— Я все видел. Как я и думал, у них все получилось. Но это еще не конец. Теперь нужно, чтобы получилось у нас. Ты понимаешь? Времени в обрез… — Туранчокс берет себя в руки и привычным ласковым голосом добавляет: — И учти, миленький, что голубое небо очень вредно для глаз… Действуй!

— Слушаюсь, — откликается Торки.

Туранчокс оглядывается на голубое небо за окном и добавляет тихо, сам себе:

— Скорей, скорей!

Виктор стоит посреди залитой солнцем равнины. Нет, она не стала красивее, хотя и приобрела новые цвета. Чувствуется несоответствие ясного солнечного неба недоброму мертвому миру Дессы.

Одинокая маленькая тучка выползает на небо, и начинает сыпать легкий серебряный грибной дождик.

— Что он делает? — говорит в ужасе Ракан, глядя на Виктора и хватая за рукав Степана, который стоит вместе с дессианцами в толпе, сгрудившейся у выхода из блиндажа.

Волосы Виктора треплет свежий ветерок, и он подставил лицо дождю.

— Что он делает? — в ужасе повторяет Ракан. — Это же кислота! Это вредно.

— Это самый настоящий дождь! — кричит Степан, выбегая наружу и тоже срывая маску.

— Дышать все-таки трудно, — говорит ему Виктор.

— Ничего! — кричит Степан. — Мы посадим здесь леса! Мы посадим много лесов! И на всей планете будет чистый воздух!

… В блиндаже, рядом с Надеждой, которая единственная из землян осталась у приборов, стоит Лий. Он издали смотрит на солнце. Рука его на перевязи.

— Я никогда не видел такого света. Это не вредно? — спрашивает Лий.

— Куда вреднее жить под землей, — говорит Надежда, не отрываясь от приборов. — Выйдите и поглядите, каким должно быть небо.

Лий нерешительно выходит.

Виктор видит приближающуюся к ним Нийю.

— Ну как? — спрашивает он. — Кто прав в нашем споре?

Нийя не отвечает. Она смотрит на свою планету и видит не только небо, но и нищету дорогого ей мира, освещенную новым ярким светом.

— Мы посадим леса, много лесов, — повторяет Степан, проследив за ее взглядом. — Правда, Нийя?

Нийя молчит. Степану хочется сказать ей что-то очень, нежное, хорошее, тем более что под этим светом она вновь его прежняя, земная Нийя. Но замкнутость Нийи беспокоит его, и только ей, очень тихо, он говорит:

— Что-нибудь случилось? — Он вкладывает всю свою нежность в этот вопрос — Я ведь с тобой…

— Нет, — отвечает Нийя печально. — Я одна.

— Неправда!

— Я одна… Меня сделали. А оказывается, ни к чему. У меня была цель, и я была уверена, что кому-то нужна. А теперь в чем она?

— В том же, в чем и у меня, — говорит Степан. — Она у нас с тобой общая. Понимаешь, общая!

Нийя отворачивается, не отвечает.

Снова площадка у блиндажа. Неожиданно налетает пыльный ветер. Дессианцы, вышедшие было наружу, снова прячутся в блиндаж. По небу проходит бурая полоса и скрывает "Астру". Небо меняет свой цвет — и меняются лица у людей, и меняется все вокруг. Все стало по-старому, лишь прибавилось грязи и сора на земле.

Надежда в блиндаже отмечает этот момент:

— Шесть минут восемнадцать секунд, — говорит она в микрофон. Удовлетворительный результат… для первого раза.

— Я рад, — слышится голос капитана Дрейера.

— Вот и все, — упавшим голосом говорит Лий, которого Виктор пропускает вперед себя в блиндаж. — Как жаль…

— Мы не ангелы, а ассенизаторы, — говорит Надежда поучительно. Сегодня мы только показали вам, как это будет. И убедились сами, что на верном пути.

Последней к блиндажу подходит Нийя. Но она не успевает войти. У самого входа замирает, и глаза ее снова расширяются в ужасе от своей беспомощности. В голове ясно звучит "зов Глана". Нийя отступает от блиндажа.

Степан оборачивается, глазами отыскивая Нийю. Ее нет. Он делает движение к двери, но его останавливает голос Виктора:

— Степа, на твоей совести датчики радиации. Ты не забыл?

Степан еще раз оглядывается на дверь и идет к пульту.

… По подземной улице идет Нийя. Улица та же, по которой Нийя шла, вглядываясь в жизнь своих соплеменников и разглядывая витрины. Но теперь она другая — сосредоточенная и решительная. В голове звучит сигнал "зова Глана".

Враги

В центре подземной площади находится открытый железобетонный резервуар — питьевой источник дессианцев. От источника разбегаются узкие канавки. Рядом с резервуаром знакомый нам человек в улыбающейся маске. В руке человека большой баллон. Человек оглядывается по сторонам. В отдалении появляется Торки, делает человеку знак. Человек разжимает пальцы — и баллон падает в резервуар. Сейчас же вода начинает пузыриться, закипая, а резервуар покрывается паром.

По улице идет Нийя. Сигнал "зова Глана" слабеет, и на его фоне звучит тонкий настойчивый голос:

— Иди! Я жду тебя.

— Кто ты? — шепчут губы Нийи.

— Твой друг! Твой друг! Твой друг! — звучит голос.

Нийя останавливается у разветвления тоннелей. Поворачивается, как стрелка компаса, к одному из них. И в этот момент сигнал обрывается.

Люди подземного города стоят у источника, глядя, как кипит в нем вода.

На ступенях бетонного крыльца, тут же на площади, стоит человек улыбающаяся маска. Он громко говорит:

— Земляне пришли, чтобы отравить нас и захватить нашу планету. Вы видите, они уже начали! Это наш последний источник. У нас не будет воды! Мы погибнем от жажды.

— Степан! — Нийя нажимает на кнопку наручного радиобраслета.

— Да, — тут же откликается Степан.

— Я у источника на площади. Скажи Виктору, что в источнике какая-то бурная реакция. Тут человек кричит, что виноваты земляне, и пугает людей. Одни не выезжайте!

— Нийя, только осторожно! Я сейчас передам Виктору…

Нийя идет к толпе. Маска оборачивается к Нийе. Глаза смотрят настороженно. Еще одна маска… Торки.

— Это она виновата! — кричит в экстазе оратор. — Вот она! Бейте ее! Это они убивают нас!

Нийя останавливается. Люди теснятся к Нийе, начинается свалка. Мелькают руки, срываются маски, трещит порванная одежда. Видны лица за масками бледные, изможденные. На лице Нийи жалость и отвращение. Руки, тянущиеся к Нийе, не могут до нее дотронуться — будто невидимая преграда останавливает их.

Из-за спины человека-провокатора, стоящего на ступенях, наблюдает за происходящим знакомая маска младенца. Это Туранчокс.

— Хорошо, — тихо говорят он, нервно подергиваясь. — Хорошо!

Нийю теснят, и она вынуждена, отступая, пойти по широкой бетонной балке, ведущей к центру источника. Передние, преследуя ее, "натыкаются" на невидимую стену, задние ряды напирают на передние. Раздаются хрип, стон, крики.

— Тэр, — Туранчокс наклоняется к уху человека-провокатора, — стреляй в нее!

Тэр резко поворачивается, видит хозяина. В первый момент он не понимает приказа.

— В эту?

— В эту!

Тэр достает пистолет и стреляет в Нийю. Но за мгновение до выстрела Нийя перемещается, и пуля осыпает бетонную крошку там, где только что она была.

Нийя смотрит в сторону стрелявшего. Но Тэр не виден за бетонной стойкой. Сам же он в недоумении смотрит на пистолет.

— Еще, — говорит Туранчокс. — Аи, какая чудесная находка!

Тэр стреляет снова. И снова Нийя переместилась за мгновение до того, как пуля выбила бетонную крошку.

— Еще! — шипит Туранчокс.

Тэр входит в раж. Он начинает выпускать пулю за пулей. Толпа в ужасе замирает. Но ни одна пуля не может достать Нийю. Толпа как будто проснулась. Люди бросаются в разные стороны и исчезают в многочисленных улицах-тоннелях.

На площади появляются земляне. Но вокруг уже пусто. И пусто у ступеней, где только что были Тэр, Туранчокс и Торки. Только Нийя у столба и кипящая вода в резервуаре.

Нийя медленно возвращается обратно по балке и опускается на бетонный пол площади. Закрывает глаза.

Степан склоняется к Нийе.

— Нийя, — бормочет он. — Нийя, дорогая… Что они с тобой сделали?

— Ничего, — говорит она тихо. — Ничего им, Степка, со мной не сделать. — И снова устало закрывает глаза.

Быстро подходит Надежда, останавливается рядом. Молча смотрит на Нийю.

— Вас обстреливали? — гудит над ними бас Бармалея.

— Это все пустяки. — Нийя осторожно, но решительно отстраняет руки Степана и поднимается. — Не в этом дело… Они недостойны… чтобы ради них…

Она смотрит перед собой, как будто все еще видит толпу. Виктор Климов уже выпустил в кипящую воду щупы анализатора. Щелкают датчики.

— Конечно, ужасно то, что произошло, — говорит Надежда. — Но, дорогая моя девочка, они не виноваты. Они больны. Они спят. Их разум спит. Мы должны помочь им, а не презирать…

Из дверей подземных убежищ, из темноты постепенно появляются белые пятна лиц-масок.

— Ого! — восклицает Климов, разглядывая показания анализатора. — Редкая реакция!

В этот момент к нему подходят трое дессианцев — биолог Лий с бледным техником и маленькой ученым-химиком. Они потрясенно смотрят на кипящую воду, выделяющую пар.

— Нам сказали, что погибла вода. — Лий взволнован.

— Вода отравлена? — спрашивает бледный техник.

— Да, — говорит Виктор. — Но сегодня же я получу с "Астры" реактивы, и к ночи вода будет чистой. По крайней мере чище, чем раньше. Обещаю. — Виктор включает видеофон прямой связи с "Астрой".

Вбегает Ракан. Мы не видели его еще таким взволнованным. Он оглядывается, видит Нийю, бросается к ней.

— Ты жива! Ты не ранена?

— Меня трудно убить, — откликается Нийя.

— Какое счастье… Ни в коем случае нельзя выходить без охраны.

— Мне с первой минуты здесь не понравилось, — урчит Бармалей.

— Те, кто не хочет чистого неба, — говорит Ракан, — не остановятся ни перед чем.

— Сикки Ракан, — произносит Нийя негромко и отходит в сторону от всех.

Ракан идет за ней.

— Вы были другом моего отца, — так же тихо продолжает Нийя.

— Да, — говорит тот настороженно.

— Значит, вы должны знать.

— Что?

— На Дессе остался узел управления нами, его детьми.

— Если он и остался, его никто не найдет, — быстро отвечает Ракан. — Я уничтожил планы подземелий института.

— Но меня зовут…

— Зовут! Тебя зовут?!

— Тише.

— Конечно, конечно… Это ужасно. Если он добрался до секретной лаборатории, он может найти и биомассу.

Ракан молчит.

— Какую биомассу? — спрашивает Нийя.

— Когда твой отец улетал, он показал мне секретную лабораторию. Там биомасса — клеточный материал, из которого Глан хотел создавать совершенных людей. Он очень беспокоился, и я никому не говорил, поверь мне, никому!

— Я должна найти узел управления, — говорит Нийя.

— Но как? В институте сейчас компания "Свежий воздух", а лаборатория глубоко. Он все-таки нашел!

— Кто? — спрашивает Нийя.

— Я все сделаю сам, — говорит Ракан решительно.

— А Нийя сейчас же вернется на корабль, — раздается голос Надежды. — На катере, который придет за Виктором.

Ракан вздрагивает, резко обернувшись. Видит Надежду, стоящую сзади.

— Зачем? — спрашивает Нийя, понимая, что Надежда слышала разговор.

— Тебе опасно оставаться здесь…

Все молчат. Наконец Ракан тихо говорит:

— Это разумно. Простите, я должен уйти. — И быстро уходит.

— Вы думаете, я буду там в безопасности? — с горькой иронией спрашивает Нийя у Надежды.

— Я не вижу другого выхода. Ты можешь немедленно телетранспортироваться на "Астру"?

— В этом нет смысла. Никто, кроме меня самой, не может мне помочь. Ни Ракан, ни вы.

— Мы попробуем помочь. Бармалей, побудь с Нийей, — говорит Надежда и идет к Климову.

Нийя медленно направляется к ступеням, откуда в нее стрелял Тэр. Бармалей — за ней.

Институт Глана. Кабинет Туранчокса.

— Плохо, — говорит Туранчокс, — совсем плохо.

Он прочитывает листки бумаги — видно, телефонограммы, — и отбрасывает их. Листки, кружась, опускаются на пол. У стены в тени охранники. Входит Торки, кладет на стол еще пачку бумаг и отходит.

— Плохо… — повторяет Туранчокс. — Ну что ж, мы согласны закрыть эти заводы, чтобы не заражать воздух. Было бы что заражать. Но как вы будете жить без белка, без масок? Земляне привезут? Если производство остановится, что будут есть мои рабочие? Чем будут дышать? Дышать чем, я спрашиваю? Я не вижу выхода, мой драгоценный Торки, кроме как перейти к крайним мерам и использовать отродье Глана.

— Что вы хотите сделать, Сикки Туранчокс? В комнату входит Тэр.

— Сикки Туранчокс, вас просит о встрече советник Ракан.

— Я ждал этого визита. Он решил просить мира.

— Зачем это ему? У него власть, — говорит удивленно Торки.

— Настоящая власть у меня. Власть не должна быть явной. Иди, мой дорогой, и не подслушивай, Договорились?

— Слушаюсь. — Торки выходит. Входит Ракан.

— Приветствую, Туранчокс, — говорит он. — Я пришел один.

— Похвально, мой друг, — говорит Туранчокс. — Садись.

— Я пришел с просьбой, — говорит Ракан, садясь напротив Туранчокса.

— Рад помочь тебе.

— Я прошу тебя не мешать землянам! — резко говорит Ракан.

— Как смело ты заговорил, мой старый друг. Ты думаешь, что земляне тебя защитят?

— Час назад кончилось заседание правительства. Мы решили ввести чрезвычайное положение.

— И все-таки ты настолько перепуган, что прибежал ко мне просить мира.

— Сейчас решается судьба всей планеты, и я готов отдать жизнь ради Дессы.

— Допустим, хотя однажды ты не захотел рискнуть ради своего ближайшего друга Глана. Ты узнал, что я нашел узел управления?

— Забудь о том, что он есть! Оставь Нийю в покое!

— Ах ты, совесть, совесть… — задумчиво говорит Туранчокс. — Совесть старого человека. А помнишь, как мы сидели тут два года назад? Тогда ты мне не угрожал…

— Времена изменились!

— Изменились, но не настолько, как тебе кажется. Раз ты предал своего лучшего друга Глана, ты предашь и Нийю! Ты — жертва собственного тщеславия.

Ракан встает. Нервно ходит по кабинету перед столом Туранчокса.

— Я наказан за это.

— Когда ты устроил побег Глану, чтобы он не попал ко мне в руки, ты заботился не о Глане и детях… Глан взял твои клетки, когда выращивал своих ублюдков?

— Да, — тихо говорит Ракан. — Я был уверен, что он вернется, как только мы придем к власти.

— Вы пришли, и Глан мог вернуться, но ты его не вызвал. Ты бы рисковал погубить свою карьеру.

— Я думал не о карьере, а о Дессе!

— Ты даже не возражал, когда я купил это здание. Я не собираюсь тебя упрекать. Я мирный человек, но ты со своими землянами прижал меня к стенке, и я должен избавиться от вас. У меня тоже есть долг! Перед Дессой!

Туранчокс поднимает палец.

— Я слышал эти речи, — говорит Ракан, подходя к столу и нависая над Туранчоксом. — И не раз. Вы — ревнители смерти, ревнители вырождения. Да, совесть моя не чиста. Но мне всегда казалось, что я делаю это ради спасения планеты. В этом я остаюсь другом и учеником Глана!

— Ты убил его!

— Я спасу его мечту!

— У тебя ничего не выйдет.

— Выйдет, Туранчокс. Наша планета — наш дом. Из него мы не можем уйти. Мы утешали себя тем, что природа мудрая, что она сама найдет пути к спасению. Сегодня еще шумят леса и смеются наши дети, сегодня еще богаты наши недра и поют птицы. На наш век хватит, говорили мы. А вот не хватило! Нет рек и зверей, исчерпаны недра, нет воздуха, каждый второй неизлечимо болен, каждый третий ребенок рождается уродом. Мы все убийцы Дессы, но вы вдвойне, потому что дышите чистым воздухом и продаете его остальным. Свое здоровье вы сохраняете за чужой счет…

— Врешь! — Туранчокс вскакивает с места, и вдруг становится ясно, что он карлик. Карлик с большой головой.

Карлик срывает маску.

— Ты меня никогда не видел?! Ты никогда не смотрел мне в лицо?! Так посмотри же, кто из нас чище и счастливее!

Серые волосы рассыпаются тю плечам. Изуродованное болезнью лицо смотрит на Ракана. Тот отшатывается. Так в молчании они смотрят друг на друга… Потом, жутко усмехнувшись, Туранчокс говорит:

— Ты слабый человек, Ракан. Ты хочешь увидеть узел управления? Ты его увидишь…

Туранчокс идет к двери, натягивая на ходу маску. Ракан остается на месте, но Тэр, человек в улыбающейся маске, отделившись от стены, подталкивает его в спину.

Туранчокс подходит к стене и нажимает на рычаг. Стена отодвигается. За ней лестница вниз, которая ведет в темный тоннель.

Ракан и Туранчокс входят в пультовый бункер. Там, внутри, пульт такой же, как на "Гайе". Туранчокс проходит к пульту, садится, включает его.

— Сейчас ты увидишь, — говорит Туранчокс, — кого слушается твоя дочка.

Загораются огни на пульте. Туранчокс нажимает кнопку.

— Ты меня слышишь, Нийя? — говорит он. — Ты слышишь меня?

Молчание.

— Ты опоздал, Туранчокс, — говорит Ракан.

— Не понял?!

— Земляне знают о тебе и отправили ее на катере на "Астру".

— Проклятие! — шипит Туранчокс. — Опоздал… Опоздал… — Нажимает на кнопку вызова. — Нийя, ты слышишь меня?!

— Слышу… — доносится тихий голос Нийи.

Ракан вздрагивает.

— Ага! — восклицает Туранчокс, И тут же говорит в микрофон: — Ты где, Нийя?

— Я иду к тебе, — говорит голос. — Я ищу тебя.

— Я жду тебя в институте Глана, — говорит Туранчокс.

— Я иду к институту Глана…

Западня

Туранчокс подходит к стенному шкафу, достает оттуда плоский браслет. Открывает, подводит стрелки внутри. Заводит. Браслет начинает тикать.

— Часа хватит, как ты думаешь, мой старый друг? — спрашивает он у Ракана.

— Что ты задумал?

— Я намерен взорвать "Астру".

— Ты маньяк!

— Я нормальнее всех вас. И умнее. Я умен! Если "Астра" погибнет, все встанет на свои места. Я выиграю время, чтобы избавиться от тебя и тебе подобных, чтобы взять власть и не повторять прошлых ошибок. А поможет мне твоя драгоценная дочка. Она доставит это на "Астру".

— У тебя ничего не выйдет.

— Я все рассчитал. Но если сорвется, в крайнем случае… — Туранчокс показывает на ряд красных кнопок.

— Что это?

— Все мои заводы заминированы. Не будет меня, не будет воздуха. Вы все сдохнете.

— Я не позволю тебе! — кричит Ракан, бросаясь к пульту.

Туранчокс старается закрыть собою пульт — он не ожидал такого нападения. Ракан врезается в Туранчокса, и тот, вцепившись в него, падает вместе с ним на пол.

Они катаются по полу бункера. Маска Туранчокса сорвана. Страшное лицо с оскалом зубов. Ракан прижимает его к бетонному полу и душит. Туранчокс хрипит. Тэр с удовлетворением наблюдает за этим. Потом выхватывает тонкий стилет и, улучив момент, колет Ракана в спину. Туранчокс выбирается из-под обмякшего тела Ракана, смотрит на него. Хрипло говорит Тэру:

— Убери его…

Тэр выволакивает Ракана в коридор.

Перед входом в институт Глана останавливается Нийя. Движения ее осмысленны, решительны. Она осматривается. Странное место. Оно напоминает скелет сада. Дорожки, края газонов, выложенные камнем. Посреди одной клумбы стоит высохшее дерево, посреди другой — каменная статуя мальчика.

Вихрем подкатывает Бармалей и тормозит, подняв клубы пыли.

— Ты мне не нужен, — говорит Нийя.

— Простите. Долг службы, — басит робот. — Не могу оставить вас одну.

В коридоре у бункера Туранчокса Ракан поднимает голову, пытается встать. Рука скользит в крови. На лице Ракана отчаяние. Ему кажется, что он видит Глана.

Они идут по темному подземному коридору.

— Я боюсь, — говорит Глан, — оставлять запас живой массы…

Они останавливаются в тупике.

— Она опасна?

— Она может стать опасной завтра. И станет ею послезавтра.

Глан проводит рукой по голой стене. Пальцы его нажимают на еле заметную выпуклость на камне. Образуется щель. За ней — бетонная дверь. Глан открывает ее. Перед ними в каверне сооружение, похожее на большой котел, с иллюминаторами в стенках. Из иллюминаторов сочится слабый голубой свет.

Глан ведет Ракана по лестнице вверх на площадку. И оттуда вводит внутрь резервуара-каверны. Здесь тоже площадка. Впечатление, будто Ракан с Гланом попали в желудок большого чудовища.

Под ними в котле светлая густая масса, похожая на тесто. Глан включает фонарь, и тут же в том месте, где на нее падает свет, она начинает вспучиваться, как будто хочет сожрать луч света. Другие отростки теста, которые в какой-то момент напоминают человеческие части тела — ноги, руки, тянутся к людям.

Глан спокоен. Ракан невольно отступает.

— Не бойся, — говорит Глан. — Она послушна мне.

— Что это? Она живая?

— Это мое последнее открытие. Когда мы победим, я буду строить из биомассы новых людей. Непроизводительно делать людей, как раньше, выращивая их десятилетиями. Людей надо создавать сразу, вкладывая в эту массу мозг. Пока — это строительный материал. Но… пока.

— А что она ест?

— Она спит. Радиация, которую она получает в каверне, недостаточна, чтобы расти. Но она способна поглощать все: свет, органику… Ты видел, как она тянулась к нам. Если дать ей пищу, она будет разрастаться со сказочной быстротой. И вот так, мой друг, она будет ждать своего часа. Месяц за месяцем, год за годом, набирая силу и желание вырваться. Пока в ней нет мозга, она ненасытна.

Видение исчезает. Ракан один в коридоре бункера. С трудом поднимается и медленно идет по коридору в ту сторону, куда они шли когда-то с Гланом.

Степан быстро подходит к Надежде и Виктору, которые все еще на площади у источника. Вода уже не кипит, только легкие испарения поднимаются над источником.

— Нийя исчезла, — говорит он тихо.

— А Бармалей? — оборачивается к нему Виктор.

— Его тоже нет.

Надежда нажимает кнопку браслета.

— Нийя, — говорит она. — Ты где? Что с тобой? Никакого ответа.

— Это очень плохо, — говорит Надежда горько. — Вы даже не представляете, как это плохо!

— С ней Бармалей, — говорит Виктор.

— Что может сделать этот железный старик?

— Бармалей, — говорит Виктор, включая свой браслет. — Климов на связи, ты где?

— Я следую за Нийей.

— Я побежал! — говорит Степан. — Это институт Глана!

— Подожди, — говорит Надежда. — Возьмите с Виктором вездеход. Я прилечу на катере с Колотуном.

— Захвати пробы воды, их ждут на "Астре", — говорит ей Виктор, спеша к выходу. Степан за ним.

В пультовом бункере Туранчокс слышит донесение Торки:

— Она вошла в институт.

— Не мешать. Убрать охрану.

Ракан уже в каверне Глана. Он дотягивается до нижнего иллюминатора и откручивает вентиль, крепящий его. Иллюминатор распахивается. Страшная масса словно ждет момента вырваться наружу. Она вываливается тестом из каверны и тянется к телу Ракана. А тот, словно приманка, начинает ползти к выходу.

— Иди… Иди за мной. К Туранчоксу… К Туранчоксу! — хрипит Ракан.

Он уже в коридоре. Масса, состоящая как бы из незавершенных аморфных, частей человеческих тел, стремится за ним…

Нийя и Бармалей в институте. Пусто. Антенны Бармалея настороженно поворачиваются.

— Ощущаю вибрацию, — говорит Бармалей. — Сигналы агрессивны.

— Нам туда, — говорит Нийя.

Они спешат в коридор, ведущий к бункеру. Охранник отступает в нишу.

Ракан ползет по коридору. Биомасса настигает его. Она уже разрослась и заполняет почти весь коридор.

Туранчокс у пульта в бункере.

— Нийя, я жду тебя! — говорит он в пультовый микрофон. — Ты правильно идешь, умница!

Туранчокс прикрывает рукой микрофон и говорит в другой:

— Торки! Следи за ними. Но не мешать…

Он старательно натягивает маску, сорванную Раканом.

По коридору ползет Ракан. Он совсем изнемог. Биомасса касается его ног.

— Убей его, — шепчет Ракан. — Спаси мою дочь…

Нийя входит к Туранчоксу. Бармалей останавливается в дверях. Тэр отступает в сторону, пистолет наготове.

— Здравствуй, моя девочка, — радостно встречает ее Туранчокс. — Я ждал тебя.

— Кто вы?

— Ты любопытна. Замечательное человеческое качество. Но лишнее для машины. Тебе надо слушаться, а не размышлять.

— Я сама пришла.

— Я твой бог, девочка.

Нийя делает резкий шаг вперед. Это пугает Туранчокса. Он настороже. Он резко говорит в микрофон, прикрепленный к кисти руки:

— Стой, отродье!

Нийя замирает, словно натолкнувшись на стенку.

— Что такое?! — Бармалей не сразу понимает, что произошло.

Но в голосе робота Туранчоксу слышится угроза, и он спешит исправить оплошность.

— Стой, моя миленькая, — говорит он. — погоди, нам надо поговорить…

Из коридора доносится сдавленный крик.

Бармалей поворачивает голову. Врубает головной прожектор, и в его лучах, метрах в двадцати, виден ползущий Ракан, за ним — стена биомассы.

— Опасность! — гудит Бармалей. — Человек в опасности! — И бросается к Ракану.

Нийя хочет последовать за ним, но снова резкий окрик Туранчокса "стой!" останавливает ее. Туранчоке приказывает Тэру:

— Посмотри, что там.

В глубине коридора Бармалей пытается остановить массу. Но поздно. Ракан уже поглощен ею. Бармалей выдвигает из правой руки лазерный резак и режет массу. Куски ее чернеют, отваливаются. Из нее выкатывается череп Ракана и катится по каменному полу.

Тэр видит все это, и его охватывает ужас. Он роняет пистолет и пятится назад… Он бежит по коридору, наталкиваясь на Торки.

— Что случилось? — спрашивает Торки.

Тэр отталкивает Торки и бежит дальше. Некоторое время Торки стоит в нерешительности, затем говорит по рации:

— У вас все в порядке, Сикки Туранчокс? Ответа нет. Туранчокс слышит вопрос, но он занят.

— Как попасть на "Астру"? — уже не в первый раз спрашивает он Нийю.

— За мной прилетит катер, — механически отвечает Нийя.

Наконец он встает из-за стола и, маленький, ничтожный рядом с Нийей, подбегает к ней и защелкивает на ее запястье браслет-мину.

— Отлично, моя драгоценная. Ты полетишь на "Астру" и взорвешь ее. Через полчаса. Через полчаса ты должна быть там. Это твой долг… Иди.

Нийя покорно поворачивается и выходит в коридор. Но покорна она лишь в движениях. Если заглянуть ей в глаза, можно понять, что внутри девушки идет страшная борьба, что она старается снять с себя чужую волю…

— Нийя! — окликает ее Бармалей, на которого наползает биомасса. — Надо остановить. На помощь!

Нийя приостанавливается, смотрит в сторону робота и… уходит по коридору. Навстречу ей идет Торки. Прижимается к стене, чтобы пропустить идущую девушку, и в этот момент видит, что биомасса, перед которой отступает Бармалей, уже приближается к двери Туранчокса. Он в ужасе смотрит на белую массу и говорит в микрофон:

— Сикки, там белое, оно движется.

— Иди, иди… — повторяет Туранчокс, на секунду отрывается от основного микрофона и приказывает Торки: — Идиот! Иди за Нийей. Она должна улететь. Ты отвечаешь головой.

Бармалей, отступая перед биомассой, громко сообщает:

— Вызываю Климова! Вызываю Климова! Враждебная среда. Агрессивное поглощение органики. Срочно нужна помощь!

Виктор и Степан, вбежавшие в институт, слышат этот призыв.

Но в этот момент они видят, как из коридора выходит Нийя. Она идет прямо на них.

— Нийя! — Степан бросается к ней.

— Где Бармалей? — резко спрашивает Виктор. Нийя поднимает руку, показывая, куда им идти. Степан в нерешительности.

— Нет, — говорит он. — Что-то неладно.

— Там ее встретят Надежда и Колотун. Идем! — кричит Виктор и бежит в коридор.

Степан бежит за Виктором.

Незаметно для них к выходу проскальзывает Торки.

Нийя стоит посреди мертвого, каменного сада института Глана. Опускается планетарный катер. Из катера выходят Надежда и Колотун.

— Вот она! — восклицает Колотун.

Нийя направляется к катеру. Делает три шага. Останавливается.

Надежда уже возле Нийи, вглядывается в нее:

— Что с тобой? Нийя не отвечает.

— Нийя. — Мы слышим в голосе Надежды незнакомые прежде, нежные, почти материнские интонации. — Девочка… Тебе нельзя здесь больше быть. Они убьют тебя. Идем со мной, в катер… Мы улетим. Ты будешь спать на корабле. Ты будешь спать, и они тебя не достанут.

Она протягивает руку Нийе. Торки, выбежавший из здания, следит за ними, стараясь оставаться незамеченным.

— Нельзя, — говорит Нийя, как сквозь сон. — Мне нельзя… Как ты не понимаешь, я сама, только я сама…

И мы слышим, как в голове у нее звучит приказ: "Лети на корабль. Лети на корабль. Лети на корабль…".

Торки не слышит, о чем разговор. Ему лишь видно, что Надежда стоит на пути Нийи к катеру.

— Ее не пускают, — говорит Торки.

— Помоги ей, — говорит Туранчокс, — я не могу отвлекаться. Я потеряю контроль. Убери!

Торки поднимает пистолет и целится в Надежду. Рука его дрожит. Он оглядывается. Никто его не видит. Нийя делает шаг к катеру. Еще шаг…

— Молодец, девочка, — говорит Надежда, обнимая ее за плечи. — Возьми себя в руки, не бойся его… Ты же человек, а не робот.

В Нийе идет борьба, и она с трудом сохраняет разум. Она снова останавливается. Тикает браслет-мина на ее запястье.

Надежда смотрит на руку Нийи. Поднимает ее. Видит браслет.

— Что это?

И тогда Торки стреляет.

Надежда удивленно оборачивается на первый выстрел. Но Торки стреляет снова и снова…

Надежда медленно опускается на землю.

Нийя оборачивается на выстрелы. Никого нет. Она смотрит на Надежду, на кровь. Грохотом приказа разламывается ее голова. Она сжимает виски, чтобы изгнать приказ, в ужасе и горе смотрит на Надежду. И человеческие, горькие слезы катятся по ее щекам.

— Мне нельзя лететь, я не должна, — шепчут ее губы, кривясь. — Только я одна, только я одна…

Нийя идет к катеру, словно вдруг забыла о Надежде. Колотун бежит ей навстречу, подбегает к входу, думая настичь убийцу, но там никого… Затем бросается к Надежде.

— Боги Марса… — бормочет он.

Тонкий свистящий звук заставляет штурмана поднять голову. Планетарный катер взлетает над мертвым садом института Глана.

Цена чистого неба

Издали, с холма, несутся от города к институту военные машины с солдатами.

В командном отсеке "Астры" капитан Дрейер видит, что катер поднимается с земли и светящейся точкой идет к кораблю.

— Колотун, — говорит капитан. — Почему опоздали со взлетом? Все в порядке? Прием.

В кабине катера Нийя. Слышен голос Дрейера:

— Первый, первый, почему молчите?

Лицо Нийи в судорожном напряжении. Голос Туранчокса перекрывает все: "Лети на "Астру"! Лети на "Астру"!".

Распахивается дверь бункера. В дверь вползает биомасса вместе с Тэром, который последним усилием воли хочет спрятаться за дверь. Биомасса заполняет бункер.

Туранчокс вскакивает на пультовый стол. Лапы массы тянутся к нему.

Дрейер продолжает следить за движением катера.

— Первый! Да что с вами?! Почему никто не отвечает?! Кнопка внутренней связи:

— Приготовить аварийную ловушку!

На центральном экране "Астры" виден планетарный катер, который быстро приближается к звездолету.

Нийя управляет катером. Лицо напряжено. Слова приказа: "Лети на "Астру"!" стучат в голове, перемешиваясь со стуком часового механизма браслета-мины.

Но вот голос Туранчокса становится тише и уже перекрывается стуком часов. Нийя как будто просыпается. С тоской смотрит на Дессу. Переводит взгляд на "Астру" и, побеждая приказ, бросает катер в сторону от звездолета.

— Только я одна… — шепчут ее губы. — Только я одна…

Лицо Туранчокса покрыто потом. Маска висит на одной завязке, и кажется, будто второе, улыбающееся безмятежное лицо криво поместилось на груди урода. Туранчокс толкает ногой стул к массе, и масса, словно с благодарностью, пожирает стул и тянется к его ногам.

Туранчокс пытается оттолкнуть массу, но она тут же охватывает ногу, и Туранчокс вопит, пытаясь выдернуть ее. Он кидает в массу микрофон, и тот исчезает.

Из командного отсека "Астры" капитан Дрейер по внутренней связи включает сирену.

— Тревога! — говорит он жестко. — Корабль к спуску! Первая высота пятьсот!

Виктор и Степан выбегают из здания института Глана. Бегут к вездеходу. Видят, как у самого горизонта появляется ярко вспыхнувшая звезда и кометой уходит за горизонт.

Виктор и Степан у вездехода. В верхнем люке появляется Колотун.

— Что здесь происходит?! Где катер? — кричит Степан.

— Плохо, ребятки, плохо, — тихо, тускло произносит штурман. — Плохо.

Он смотрит внутрь кабины и отводит глаза. Степан и Виктор уже в люке. Видят безжизненное тело Надежды, лежащее в кресле вездехода.

Вспыхивает экран передней панели. На нем лицо Дрейера.

— Иду к вам! Катер взорван! Кто на катере? Колотун мрачно:

— На катере — Нийя.

Степан потрясен. Голос Дрейера повторяет:

— Иду к вам!

Виктор наклоняется к экрану:

— Капитан, нужна помощь "Астры". В институте Глана выпущена биомасса. Она пожирает всю органику…

Страшный треск прерывает Виктора.

Все оглядываются. Биомасса, разорвав входные двери лифта, вырывается наружу.

Лениво, словно нехотя, языки биомассы расползаются по долине, поглощая строения, взламывая люки, ведущие в подземный город.

Виктор докладывает капитану "Астры":

— Через час эта масса затопит город, тогда нам ее уже не удержать… Через несколько дней некого будет спасать на всей планете.

— Что предлагаете, Климов?

— Всю энергию силового поля — и немедленно.

— Хорошо, — говорит Дрейер. — Отводите вездеход подальше. Разряд будет сильным.

Биомасса уже достигла вездехода. За рулем Степан. Колотун держит на коленях голову Надежды. Вездеход подает назад, вырываясь из кольца биомассы, разворачивается и мчится к холмам, наверх, где в нерешительности остановились военные машины дессианцев.

Вездеход останавливается. Климов тоже наклоняется к Надежде.

Сверху, сначала возникнув как звездочка на буром небе, увеличиваясь, заполняя небо, опускается "Астра".

Институт Глана уже поглощен биомассой.

Торки бежит по расщелине. Он задыхается, срывает противогаз, отбрасывает пистолет.

Вдруг он видит, что навстречу ему по ущелью медленно, устало, идет Нийя. Платье ее разорвано, лоб пересекает ссадина. Нийя не замечает Торки, но тот в ужасе бросается в сторону.

Нийя поднимает голову — видит зависшую над институтом "Астру". Она смотрит, как из "Астры" вырывается луч ослепительного света, по небу пробегают синие разряды, луч расширяется, превращаясь в конус, основание которого охватывает всю долину.

И Нийя исчезает…

…чтобы возникнуть в вездеходе.

Биомасса, оказавшаяся в конусе силового поля "Астры" замирает, затем сжимается, темнеет, отступает, прячется в подвалы института Глана.

А сверкающий конус лучей превращается в светлый дождь, заливающий долину, — свежий, обильный ливень…

Когда дождь стихает, становится понятно, что он льется на иную Дессу, Дессу будущего.

Пригибаются, дрожат под каплями воды травы, сбрасывают воду листья молодых деревьев, сизые облака башнями поднимаются в синем небе…

По зеленому полю, по цветам идет дессианский биолог Лий. Он поднимается по склону холма. Там стоят земляне. За ними — планетарный катер, который унесет их на "Астру".

Здесь все герои фильма. Кроме Надежды Ивановой.

Лий протягивает Виктору Климову пакет.

Тот разворачивает его. В пакете противогаз.

Нийя и Степан смотрят друг на друга, как смотрят при расставании. Нийя остается здесь.

Нийя и Лий стоят на зеленом холме. Медленно поднимается "Астра". Превращается в звездочку. И тает в голубом небе.

Content

Кир Булычев, Ричард Викторов
Через тернии к звездам

От автора

Через тернии к звездам

Первая серия. Дочь космоса

Вторая серия. Ангелы космоса