Филиппа Грегори

Три сестры, три королевы

Philippa Gregory

THREE SISTERS, THREE QUEENS

Copyright © 2016 by Levon Publishing Ltd.

Originally published by Touchstone, a Division of Simon & Schuster, Inc.

© Кузовлева Н., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Замок Бейнардс,

Лондон, ноябрь 1501

Я должна быть одета в белое и зеленое – как и полагается принцессе рода Тюдор. Я действительно считаю себя настоящей и единственной принцессой Тюдор, потому что моя сестра, Мария, еще слишком мала, чтобы появляться за столом к обедам и ужинам. Нянькам Марии я велела непременно показать ее нашей новой родственнице и только потом унести малышку в детскую. Нет никакого смысла усаживать ее за стол и позволять объедаться засахаренными фруктами. От тяжелой пищи у нее болит живот, а от усталости она начинает громко плакать. Ей всего пять лет, и ей еще рано присутствовать на подобных торжествах. А вот я – совсем другое дело, мне уже почти двенадцать. У меня есть своя роль в венчании, и без меня церемония будет неполной. Так сказала сама миледи, мать короля. Она, правда, говорила сама с собой и после тех слов добавила что-то еще, чего я не расслышала, но я точно знаю, что лорды Шотландии будут наблюдать за мной с пристальным вниманием, они должны убедиться, что я здорова и выросла достаточно, чтобы в скором времени вступить в брак. Я-то знаю, что я уже взрослая.

Все говорят, что я прехорошенькая, ладная, как уэльский пони, крепкая, как сельская молочница, и светлокожая и светлоглазая, как и мой младший брат Гарри.

– Ты следующая, – сказала она мне с улыбкой. – Говорят, что за звоном одной свадьбой всегда слышен звон следующей.

– Мне не придется уезжать так далеко, как принцессе Екатерине, – ответила ей я. – И я буду возвращаться домой с визитами.

– Конечно, будешь. – Слова бабушки звучали как обещание. – Ты выйдешь замуж за нашего соседа, и этот союз превратит его в доброго друга и союзника.

Принцессе Екатерине пришлось ехать издалека, из самой Испании, а из-за того, что у нас с Францией были не самые дружественные отношения, ей пришлось добираться морем, которое сейчас часто штормит. Ее корабль чуть не пошел ко дну. Я отправлюсь в Шотландию, чтобы стать королевой – женой короля, в большой торжественной процессии, от Вестминстера до Эдинбурга, а это почти четыре сотни миль. Я не поплыву на корабле, чтобы сойти с него больной от качки и промокшей до нитки. Я смогу путешествовать в Лондон в любое время, когда моя душа пожелает, а принцесса Екатерина больше никогда не увидит родительского дома. Говорят, что она разрыдалась, когда познакомилась с моим братом. По-моему, она повела себя возмутительно смешно и по-детски, как моя Мария.

– А я буду танцевать на свадьбе?

– Вы с Гарри будете танцевать вместе, – велит моя царственная бабушка. – После того как испанская принцесса и ее фрейлины продемонстрируют нам свои танцы, ты покажешь ей, на что способна английская принцесса, – хитро улыбнулась она. – И мы посмотрим, кто окажется лучшей.

Я возношу тихую молитву, чтобы лучшей оказалась я, а вслух произношу лишь:

– Басданс?[1] – это медленный танец для взрослых, который получается у меня очень хорошо, потому что больше похож на ходьбу, чем на танец.

– Нет, гальярд[2].

Я не возражаю. Никто не смеет возражать бабушке, потому что именно она решает, что будет происходить в каждом из королевских домов, в каждом дворце и замке, а моя мать, королева, просто со всем соглашается.

– Мне придется порепетировать, – говорю я.

Мне удастся уговорить Гарри на репетиции, если я скажу ему, что на нас будут все смотреть. Он обожает находиться в центре внимания и всегда стремится выигрывать скачки, побеждать на поединках и показывать рискованные трюки на пони. Он уже одного роста со мной, хотя ему всего десять лет, поэтому, если он не будет дурачиться, мы будем хорошо смотреться вместе. Мне очень хочется показать испанской принцессе, что я ничем не хуже ее, дочери Кастильской и Арагонской. Мои отец и мать происходят из родов Плантагенет и Тюдор, и эти имена блестят заслуженной славой. Ни к чему давать Екатерине повод думать, что мы благодарны ей за приезд. Лично мне и вовсе не радостно от появления еще одной принцессы при дворе. Это моя мать настояла на том, чтобы Екатерина навестила нас в замке Бейнардс еще до свадьбы. С ней прибывает вся свита, сопровождавшая ее из самой Испании, и мы принимаем их всех, что довольно расточительно, по словам моего отца. Они войдут в главные ворота как вражеская армия, одежда, речь и манеры которой во всем отличаются от привычных нам. А в центре их процессии стоит самая нарядная девушка, которую они все называют инфантой. И это тоже видится мне смешным, потому что она – принцесса и ей уже пятнадцать лет, а они, как мне кажется, называют ее малышкой. Я украдкой бросаю взгляд на Гарри, чтобы понять, скорчит ли он рожицу и станет ли, дразнясь, произносить «малышка», потому что именно так мы между собой шутим над Марией, но он даже не смотрит на меня. Он во все глаза смотрит на принцессу, словно видит перед собой нового коня, или прекрасный образчик итальянского оружейного искусства, или что-то другое, что полностью захватило его внимание. Я замечаю изменившееся выражение его лица и понимаю, что он пытается влюбиться в нее, словно рыцарь в прекрасную даму в балладах. Гарри обожает баллады, особенно про недосягаемых дам, томящихся в башнях, прикованных к скалам или заблудившихся в дремучих лесах, страдающих в пути из родного дома в Лондон. Екатерина произвела на него неизгладимое впечатление. То ли дело было в ее укрытом кружевами паланкине, то ли в ее образованности, потому что она говорила на трех языках, но в тот момент я ужасно сердилась и жалела, что не стою прямо возле него и не могу его хорошенько ущипнуть. Именно поэтому детей младше меня не допускали на официальные встречи и празднования.

Ее нельзя назвать безоговорочно красивой. Она старше меня на три года, но мы с ней одного роста. Ее волосы отливают медью и лишь немного темнее моих, и это тоже я нахожу неприятным: кому же захочется быть предметом сравнения с красивой женой брата? Однако мне не удается как следует рассмотреть волосы, потому что у принцессы на голове красуется высокое украшение и плотная вуаль. Она, как и я, оказывается обладательницей голубых глаз, но более светлых бровей и ресниц. Ей явно не разрешают их подкрашивать, как могу это делать я. У нее чистая бледная кожа, и даже я соглашаюсь с тем, что она достойна восхищения. Принцесса очень изящно сложена: ее и без того тонкая талия стянута корсетом так, что она, наверное, едва дышит, а на крохотных ножках красуются самые нелепые туфли, которые я когда-либо видела: шитые золотом носочки и золотые ленты. Не думаю, что бабушка когда-нибудь позволит мне носить золотые ленты, потому что подобное выставление богатства напоказ не что иное, как суета и тщеславие. Теперь я уверена в том, что Испания – очень тщеславная страна, значит, и принцесса тоже.

Старательно слежу за тем, чтобы мои мысли не отражались на лице, пока я внимательно рассматриваю ее. По-моему, ей крупно повезло, что она сюда попала, что именно на нее пал выбор моего отца, когда он искал жену для моего старшего брата Артура, что ей досталась такая невестка, как я, такая свекровь, как моя мать, и, самое главное, – такая бабушка, как леди Маргарет Бофорт, которая позаботится о том, чтобы Екатерина не забывала свое место, предназначенное для нее Всевышним.

Инфанта опускается в реверансе и целует мою мать, затем бабушку. Она следует давней традиции, но вскоре поймет, что в первую очередь она должна стараться угодить именно бабушке, а не кому-либо другому. Затем мать кивает мне, и я делаю шаг вперед, мы с принцессой одновременно опускаемся в поклонах и обмениваемся поцелуями в обе щеки. Ее кожа оказывается теплой, и я вижу, что она вспыхивает румянцем, а ее глаза наполняются слезами, словно она тоскует по собственным сестрам. Я награждаю ее строгим взглядом, таким, каким отец смотрит на тех, кто просит у него взаймы. Я не позволю своему сердцу проникнуться к ней симпатией из-за миленьких глаз и приятных манер. Пусть она не думает, что, появившись при английском дворе, заставит всех нас выглядеть толстыми и глупыми.

Ее нисколько не смутил мой холодный прием, и она спокойно отвечает на мой взгляд. Она родилась и выросла при дворе, вместе с тремя сестрами, и прекрасно знает о том, что такое дух соперничества. Что еще хуже, она смотрит на меня так, словно находит мой строгий вид не просто не отрезвляющим, а даже комичным. И тогда я понимаю, что передо мной не девочка, как одна из моих фрейлин, которая обязана мне угождать, и не Мария, которая должна слушаться каждого моего слова. Эта молодая женщина – равная мне, которая будет взвешивать все, что касается меня, и даже может мне перечить.

– Добро пожаловать в Англию, – говорю я по-французски.

– Я рада приветствовать свою сестру, – отвечает она по-английски.

Мать решает проявить доброту и расположение к своей первой невестке. Они начинают говорить на латыни, а поскольку я не понимаю их беседы, то просто сижу рядом и рассматриваю золотые ленты на туфлях инфанты.

Мать велит начинать играть музыку, и мы с Гарри запеваем английскую песню. Наши голоса звучат очень мелодично, и придворные подхватывают припев. Песня такая длинная, что постепенно начинают раздаваться смешки и придворные сбиваются с ритма. Екатерина не смеется. Она вообще выглядит так, словно никогда не дурачится и не веселится, как Гарри и я. Она сдержанная и официальная, что понятно, раз уж она родом из Испании. Я обращаю внимание на то, как она сидит: неподвижно, сложив руки на коленях, словно позирует для портрета, и мне приходит в голову, что такое поведение весьма подобает королеве. Кажется, мне стоит научиться сидеть так же.

Няньки приводят Марию, чтобы она тоже могла поклониться будущей родственнице, и Екатерина делает нечто немыслимое и возмутительно смешное: она опускается перед малышкой на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне и она смогла расслышать тихий детский голосок.

Разумеется, Мария не понимает ни слова ни по-испански, ни на латыни. Но она просто обвивает шею Екатерины руками, целует ее и называет сестричкой.

– Это я твоя сестра, – поправляю я ее, дергая ее пухлую ручонку. – А эта леди – твоя невестка. Ты можешь сказать «невестка»?

Конечно, не может. Она пытается произнести незнакомое слово, и все вокруг начинают смеяться и говорить, что она очаровательна. Тогда я говорю, обращаясь к матери:

– Не пора ли Марии спать?

И все тут же понимают, как уже поздно, и мы все отправляемся провожать Екатерину в ее комнаты, словно она – коронованная особа, а не младшая дочь королей Испании, которой повезло выйти замуж на Тюдора и стать членом нашей знатной семьи.

Она целует всех с пожеланиями спокойной ночи, и когда касается своей теплой щекой меня, шепчет: «Доброй ночи, сестра», – с этим своим отвратительным акцентом и невыносимой снисходительностью. Отстранившись, она замечает мое недовольное лицо и вдруг рассыпается тихим смехом.

– Ого! – восклицает она и касается моей щеки, словно похлопывая ее, будто бы мое недовольство ее вовсе не побеспокоило. Передо мной стояла прирожденная принцесса, особа королевской крови, как и моя мать. Эта девочка станет королевой Англии, и я не решаюсь противиться ее прикосновению. Я понимаю, что она одновременно и нравится, и не нравится мне.

– Надеюсь, ты будешь хорошо относиться к Екатерине, – говорит мне мать, когда мы выходим из ее часовни на следующее утро.

– Если она не будет вести себя так, словно имеет право указывать нам здесь, как жить и что делать, – резко отвечаю я. – И словно она делает нам большое одолжение. Ты видела ее ленты на туфлях?

Мать смеется в искреннем изумлении.

– Нет, Маргарита, я не видела ее лент. Как и не спрашивала твоего мнения о ней. Я лишь высказала тебе свое пожелание, чтобы ты хорошо к ней относилась.

– Да, матушка, – говорю я, опуская глаза на украшенный драгоценностями молитвослов. – Надеюсь, я буду со всеми хорошо обходиться.

– Она прибыла издалека и привыкла к жизни в большой семье, – продолжила мать. – И ей очень пригодится друг, а тебе пойдет на пользу общество старшей девочки. Я выросла в семье, где у меня было много сестер, и с каждым годом я все больше понимала, как они мне дороги. Ты тоже можешь найти истинных друзей среди своих подруг, а в своих сестрах – хранительниц воспоминаний и надежд на будущее.

– Они с Артуром останутся здесь? – спрашиваю я. – Они будут жить с нами?

Мама кладет руку мне на плечо.

– Мне бы очень хотелось, чтобы они остались с нами, но твой отец считает, что им лучше уехать в имение Артура и жить в Ладлоу.

– А что говорит бабушка?

Мама слегка пожимает плечами. Это означает, что все уже решено.

– Она говорит, что принц Уэльский должен править Уэльсом.

– У тебя остаюсь я, – говорю я, накрывая ее руку своей. – Я буду здесь, с тобой.

– Я рассчитываю на тебя, – ободряюще говорит она мне.

Мне удается провести всего пару мгновений наедине с Артуром перед венчанием. Он идет со мной по галерее, и снизу до нас доносятся звуки музыки, гул голосов и смех танцующих людей.

– Тебе не обязательно так низко ей кланяться, – резко говорю я. – Ее родители совсем недавно взошли на трон, как и наш отец, и ей нечем так уж сильно гордиться. Она ничем не лучше нас, их род не древнее нашего.

– Ты считаешь ее гордой? – вспыхивает он.

– Безо всяких на то причин. – Я слышала, как бабушка говорила это маме, поэтому я знаю, что права.

Но Артур со мной не согласен.

– Ее родители покорили Испанию, отвоевали ее у мавров. Они – величайшие крестоносцы, а ее мать – королева – воительница. Они сказочно богаты и владеют безграничными пространствами мира. Разве этого недостаточно для гордости?

– Возможно, – неохотно признаю я. – Но мы – Тюдоры!

– Да! – соглашается он с легким смешком. – Но это никого не впечатляет!

– Как это не впечатляет?! Тем более теперь!

Мы больше не произносим ни слова, понимая, что на английский трон найдется множество претендентов: дюжины Плантагенетов, родственники по материнской линии, которые все еще живут при дворе или уехали прочь. Отец убивал кузенов моей матери в битвах, тем самым уничтожая наследников трона, а нашего кузена Эдварда он даже казнил два года назад.

– Так ты считаешь ее гордой? Она была груба с тобой?

Я поднимаю руки в жесте уступки, который использует моя мать, чтобы показать бабушке, что та взяла над ней верх.

– О, она даже не дает себе труда разговаривать со мной, она не интересуется своей сестрой. Она слишком занята, очаровывая нашего отца. Да и к тому же она едва говорит по-английски.

– А не может она просто быть стеснительной? Я вот точно робею.

– С чего бы ей быть стеснительной? Она же собирается замуж, разве нет? Она скоро станет королевой Англии, и твоей женой. Разве у нее есть причины не быть полностью и абсолютно довольной собой?

Артур смеется и обнимает меня.

– Неужели ты считаешь, что нет ничего лучше судьбы королевы Англии?

– Да, – просто отвечаю я. – И она должна это осознать и быть благодарной за эту судьбу.

– А ты станешь королевой Шотландии, – напоминает он. – Это тоже не мало, и тебе есть к чему стремиться.

– Да, и уж я-то не буду стесняться, тосковать по дому или страдать от одиночества.

– Тогда королю Якову несказанно повезет с такой счастливой невестой.

Это был самый прямой разговор, который я могла себе позволить, чтобы предупредить его о том, что Екатерина Арагонская смотрит на нас свысока. Я даю ей прозвище «Екатерина Арроганская»[3], и Мария слышит, как я называю ее так, поскольку часто находится возле взрослых и слушает все, что они говорят. Она тут же подхватывает это прозвище и смешит меня каждый раз, когда произносит его, а мама хмурится и быстро ее поправляет.

Свадьба роскошная, бабушка прилагает все усилия, чтобы весь мир увидел, как сильны и могущественны мы сейчас. Отец потратил целое состояние на неделю турниров, празднований и пиров, фонтаны, наполненные вином, жаренных на вертеле быков на рынке Смитфилд. А люди разрывают на части ковровую дорожку, чтобы у них дома был малый клочок великолепия Тюдоров.

Я впервые вижу королевскую свадьбу и поэтому самым внимательным образом рассматриваю невесту с кончиков ее великолепного белого кружевного арселе[4] до каблучков ее вышитых туфель.

Невеста очень хороша, я не могу этого отрицать, но я также не вижу никаких причин окружающим вести себя так, словно она – само воплощение красоты и истинное чудо. Ее длинные волосы отливают золотом и медью и спускаются ей почти до талии. Она изящна, как картинка, и рядом с ней я чувствую себя неловко, словно мои ноги и руки стали внезапно слишком большими. Я понимаю, что с моей стороны будет мелочностью и грехом плохо думать о ней только из-за этого, но я все же позволяю себе мысль о том, что было бы неплохо, забеременей она наследником Тюдоров поскорее. Тогда бы она отправилась в уединение на долгие месяцы.

Как только оканчивается пир, распахиваются двойные двери и в парадный зал вкатывается большой помост, влекомый танцорами, одетыми в тюдоровский зеленый. Помост выполнен в виде огромного, богато украшенного замка, внутри которого находилось восемь женщин. Прима-танцовщица была одета как испанская принцесса, а на каждой турели сидел мальчик из церковного хора, и все вместе они воспевали красоту принцессы. За замком следовала платформа в виде корабля, на мачтах которого развевались шелковые паруса нежно-персикового цвета, которыми управляли восемь рыцарей. Корабль пристал к замку, но дамы отказались танцевать, и рыцари осадили замок, устроив перед его воротами шутливые поединки, пока дамы не стали бросать к их ногам бумажные цветы и не спустились к ним. Замок и корабль отбыли, и танцоры стали танцевать.

Екатерина Арроганская аплодирует и благодарно кланяется отцу за такой тонкий подарок. А я так злюсь на то, что мне не позволили принять участие в этом представлении, что даже не могу заставить себя улыбнуться. Я ловлю на себе ее взгляд и преисполняюсь уверенностью в том, что она дразнит меня вниманием, которым одаривает ее мой отец. Она в центре всех событий, и эта мысль мне ужасно неприятна.

Затем настала очередь Артура. Он танцует с одной из фрейлин нашей матери, а после них мы с Гарри выходим, чтобы исполнить гальярд. Это живой, быстрый танец, с ритмом, чем-то напоминающим деревенскую джигу. Музыканты берут хороший темп, мы с Гарри составляем прекрасную пару и успели достаточно порепетировать. Мы не допускаем ни одной ошибки, и лучше нас никто не мог исполнить этого танца. Но в один прекрасный момент, когда я кружилась на месте с раскрытыми руками и приподнявшийся в танце край юбки открывал взглядам щиколотки, Гарри решил отскочить в сторону, чтобы сбросить свой громоздкий жакет и вернуться ко мне в одной развевающейся льняной рубахе. Отец и мать аплодируют ему, и он сам так светится мальчишеским азартом, что все внимание зрителей достается ему и в зале раздаются громкие похвалы в его адрес. Я не теряю улыбки, но ничего не могу сделать с переполняющей меня злостью, и когда мы соединяем руки в танце, я изо всех сил щиплю его за ладонь. Конечно же, я не удивлена тем, что он снова оказался в центре внимания, я ждала, что он выкинет что-нибудь в этом роде. Он и так с трудом протерпел весь день в тени своего старшего брата, Артура. Он сопровождал Екатерину к алтарю, но там был вынужден отдать ее другому и отступить в сторону, чтобы самому быть преданным забвению. А теперь, получив возможность выйти на середину зала после сдержанного выступления Артура, он сделал все, чтобы блеснуть. Если бы я могла наступить ему на ногу, то непременно сделала бы это, но потом поймала взгляд Артура, который мне заговорщицки подмигнул. Нам обоим пришла в голову одна и та же мысль: «Гарри всегда все сходит с рук, и всем, кроме матери и отца, уже давно понятно, что их младший сын избалован до неприличия».

Танец заканчивается, мы с Гарри кланяемся, рука в руке, и я знаю, что мы выглядим прелестно, как и всегда. Я бросаю взгляд на шотландских лордов, которые смотрят на меня очень внимательно. Ну, хоть им нет никакого дела до Гарри. Среди гостей из Шотландии был Джеймс Гамильтон, родственник короля, и ему должно быть приятно убедиться воочию, что я буду веселой королевой и достойной парой для его брата, короля Якова, который любит пиры и танцы. Я замечаю, как лорды быстро обмениваются репликами, и меня переполняет уверенность в том, что следующая свадьба, на которой определится моя судьба, будет уже совсем скоро. И я не позволю Гарри танцевать на ней и красть внимание гостей. А Екатерине придется убрать волосы под арселе, и это я буду стоять и приветствовать корабль с парусами из персикового шелка и благодарить танцоров.

Ни мне, ни Гарри не позволяют остаться до конца празднования и проводов принцессы в спальню с традиционным произнесением молитвы над супружеским ложем. Я считаю, что с нами напрасно обращаются как с детьми и что это несправедливо и оскорбительно. Бабушка отсылает нас в комнаты, и хоть я и смотрю на мать, ожидая, что она отправит Гарри и позволит мне остаться чуть дольше, она просто игнорирует мой взгляд и отворачивается. Бабушкино слово, как всегда, оказывается решающим, и все решения принимает она, мать же иногда раздает редкие послабления в наказании.

Мы раскланиваемся на прощание с королем, матерью и бабушкой и дорогим Артуром с его Екатериной Арроганской и отправляемся в свои комнаты, так медленно, как это возможно, не вызывая гнева старших. Мы покидаем ярко освещенные комнаты, залитые светом баснословно дорогих белых восковых свечей, в которых раздается музыка, и кажется, что она будет звучать всю ночь напролет.

– У меня будет точно такая же свадьба, – заявляет Гарри, когда мы поднимаемся по лестнице.

– До этого момента тебе придется подождать пару лет, – говорю я, только чтобы его позлить. – А вот я уже скоро выйду замуж.

Когда я возношу молитву перед своим аналоем, мне не удается ограничиться просьбами о долголетии и счастье Артура и напоминанием Всевышнему о том, что Тюдоры заслужили его милость и благосклонность, и я страстно молю о том, чтобы рассказы шотландских посланников сподвигли короля послать за мной не медля ни дня, потому что мне ужасно хочется свадебный праздник, такой же величественный и торжественный, как тот, с которого я вернулась, и такие же нарядные платья, как у Екатерины Арроганской. И туфли! У меня будут сотни пар туфель, непременно, и у всех будут вышитые носы и золотые ленты!

Ричмондский дворец,

январь 1502

Мои молитвы услышаны, потому что Господь всегда прислушивается к молитвам Тюдоров, и король Шотландии распоряжается, чтобы его послы провели переговоры с советниками моего отца. Они договариваются о размере моего приданого, о количестве моей прислуги, о размере моего содержания и землях, которые отойдут в мои владения в Шотландии. Все рождественские праздники между Шотландией и Ричмондским дворцом идет напряженная переписка, и наконец бабушка объявляет мне:

– Принцесса Маргарита, с радостью сообщаю вам, что по воле Господа вы выходите замуж.

Я поднимаюсь из глубокого церемониального поклона и стараюсь выглядеть самым подобающим образом и искренне удивленной. Но поскольку мне с самого утра сказали о том, что бабушка желает поговорить со мной перед обедом и что я должна одеться в свое самое нарядное платье, мне едва ли удается это сделать. Нет, ну какие странные правила!

– Правда? – уточняю я самым милым образом.

– Да, – говорит моя мать. Она вошла в комнату перед бабушкой, но все равно каким-то непостижимым образом оказалась на вторых ролях в этом объявлении. – Ты выходишь замуж за короля Шотландии, Якова.

– Такова воля отца? – спрашиваю я, как меня научили.

– Да, – отвечает бабушка, нарушив все правила. – Мой сын, король, обо всем договорился. Твой брак скрепит мир между нами и Шотландией. Но я настояла на том, чтобы ты жила здесь, с нами, пока не войдешь в возраст.

– Что? – Меня охватывает ужас от того, что бабушка собирается снова все испортить. – Но когда я поеду? Я должна ехать немедленно!

– Поедешь, когда тебе исполнится четырнадцать лет, – заявляет бабушка, а когда мать открывает рот, чтобы что-то сказать, поднимает руку и продолжает: – Я знаю лучше кого бы то ни было, что ранний брак крайне опасен для молодой женщины. А шотландский король не… ему нельзя доверять в том, что он… мы боимся, что он может…

Она внезапно не находит слов. Со времен короля Артура Бретонского, от которого пошел наш род, история не помнит случая, чтобы бабушка не смогла закончить своей фразы. И ее никто и никогда не смел перебивать.

– Но когда же я выйду замуж? И где? – спрашиваю я, думая о соборе Святого Павла, убранном красными коврами, и тысячах людей, собравшихся, чтобы посмотреть на меня, о короне на моей голове и плаще, отделанном драгоценными камнями, о золотых туфлях и украшениях, о турнирах в мою честь, о представлении и игрушечном корабле с персиковыми парусами и о всеобщем восторге, который должен был меня окружать.

– В этом месяце! – торжественно говорит мать. – Король пришлет своего представителя, и ты с ним обручишься.

– С представителем? Не с самим королем? Не в соборе Святого Павла? – Я не верю их словам. Вместо торжества меня ожидает действо, которое мне совсем не кажется привлекательным. И я никуда не поеду целых два года? Да мне сейчас это время кажется целой вечностью! И моя свадьба не пройдет в соборе Святого Павла, как у Екатерины Арроганской? Почему ей досталась лучшая свадьба, чем ждет меня? И я буду венчаться не с королем, а с каким-то старым лордом?

– Венчание пройдет в нашей часовне, здесь, – говорит мать так, словно вся суть венчания не состоит в том, чтобы собрать толпы зевак и не напоить их фонтанами вина.

– Но в Эдинбурге пройдет еще одна торжественная церемония, когда ты туда приедешь, – утешает меня бабушка. – Когда тебе исполнится четырнадцать. – Затем она поворачивается к матери: – И эту церемонию они будут оплачивать сами.

– Но я не хочу ждать! Мне не обязательно ждать!

Она улыбается, но отрицательно качает головой.

– Все уже решено, – говорит она. Что на самом деле значит: она уже все решила и ее не интересуют чужие мнения.

– Но ты будешь именоваться королевой Шотландии! – Моя мать точно знала, как утешить меня. – Ты уже в этом году будешь называться королевой Шотландии, сразу после помолвки, и при дворе будешь уступать рангом только мне.

Я исподтишка бросаю взгляд на суровое лицо бабушки. Я буду стоять выше нее, и ей это не понравится. Я замечаю, что ее губы тихо шевелятся: я так и думала, что она будет молиться. Наверняка просит о том, чтобы я не пала жертвой греха гордыни. Она непременно придумает, как удержать меня в смирении и осознании моей греховной сути и долга перед ней, моей царственной родственницей. Она не позволит мне забыть о том, что я – всего лишь смиренная слуга на страже интересов нашей семьи, а не юная принцесса, нет! Королева! Она не даст мне зазнаться. Вот только я уже решила, что обязательно стану полновластной королевой и у меня будут самые красивые платья и туфли, как у Екатерины Арагонской.

– Ах, что вы, я совсем об этом не думаю. Для меня нет ничего важнее воли Господней и служения интересам моей семьи через замужество, – быстро нахожусь я с ответом, и бабушка улыбается, впервые за сегодня показывая, что довольна мной.

Я знаю, кого еще не оставит равнодушным мое продвижение по рангу, когда я стану равной матери, кто просто будет не в силах этого стерпеть. Мой братец Гарри, самовлюбленный, тщеславный павлин, неиссякаемый фонтан гордыни и самодовольства, будет гореть, как грешник от потницы, как только услышит эту новость.

Я нахожу его на конюшне, он как раз спешивался после урока с копьем и мишенью. Он тренируется с обитым волосом и сукном копьем. Все хотят, чтобы Гарри рос умелым и бесстрашным, но никто не смеет учить его боевым искусствам как следует. Он всегда просит, чтобы кто-нибудь сыграл роль его противника, но ему не позволяют рисковать. Он – принц дома Тюдоров, второй в линии наследия. Нам, Тюдорам, не везет с рождением мальчиков, а у родни со стороны матери их слишком много. Мой отец был единственным ребенком в семье и, женившись, дал жизнь всего троим сыновьям, один из которых скончался. Ни он, ни бабушка, его мать, не позволят Гарри рисковать, подвергая себя опасности. Но что еще хуже, наша мать не может ни в чем ему отказать, поэтому Гарри растет совершенно избалованным младшим сыном. Если бы его готовили к восхождению на трон, то с ним обращались бы совершенно иначе, а так из него сделали настоящего тирана. Однако это не должно было принести вреда, потому что его собирались отдать на служение церкви, и, скорее всего, его ожидал пост папы римского. Правда, я была готова поклясться, что из него получится крайне неоднозначный папа.

– Чего ты хочешь? – недовольно спрашивает он, ведя своего коня в огромный двор.

Я тут же понимаю, что его занятие прошло не самым удачным образом. Обычно он улыбчив и весел и прекрасно держится в седле. Он очень хорош во всех состязаниях и неистово прилежен в учении и умен. Он во всех отношениях ведет себя подобающе царственному мужу, поэтому моя новость будет для него особенно неприятна.

– Ты что, упал с лошади?

– Разумеется, нет. Глупая кобыла потеряла подкову, ее теперь надо подковать. А конюха проучить хорошенько. А ты что здесь делаешь?

– Я просто зашла сказать тебе, что скоро буду обручена.

– А, так они все-таки пришли к соглашению? – Он бросает поводья конюху и хлопает в ладоши, чтобы согреть руки. – Что-то долго они с этим тянули. Должен заметить, не очень-то они торопились заполучить тебя. И когда ты едешь?

– Я никуда не еду, – отвечаю я. Он так давно ждал, когда станет единственным юным Тюдором при дворе, и с отъездом Артура в Уэльс и пребыванием Марии в детской он мог рассчитывать на безраздельное владение всеобщим вниманием.

– Я никуда не поеду еще несколько лет. Так что, боюсь, мне придется тебя разочаровать, если ты на это рассчитывал.

– Тогда ты не выйдешь замуж, – просто говорит он. – Все договоренности будут отменены. Он не согласится жениться на тебе, чтобы оставить тебя здесь, в Англии. Ему нужна жена рядом с ним, в его промерзших замках, а не где-то в Лондоне, спускающей состояние на наряды. Он хочет запереть тебя в уединении, чтобы ты принесла ему наследника. Зачем же еще ты ему нужна? Неужели ты думаешь, что он без ума от твоей красоты? Твоей грации и роста? – И он жестоко смеется, не обращая внимания на мой жаркий стыдливый румянец.

– Я выйду замуж немедленно, – зло бросаю я. – Вот увидишь. Я выйду замуж сейчас, а в Шотландию поеду, когда мне исполнится четырнадцать. И все это время меня будут называть королевой Шотландии. И здесь, при дворе, меня поселят в больших комнатах, у меня будет своя свита, и я буду уступать в положении только нашей матери, королеве, и отцу. – Я делаю паузу, чтобы убедиться в том, что он понял истинное значение моих слов и как оно скажется на его положении.

– Я буду стоять выше тебя, – подчеркиваю я. – Независимо от того, кто из нас будет выше по росту, и тебе придется кланяться мне как королеве, считаешь ли ты меня красивой или нет.

Его пухлые щеки покрываются лихорадочным румянцем, словно ему кто-то только что отвесил пощечину, пухлые губы открываются, показывая белоснежные зубы, его голубые глаза мечут искры.

– Я никогда не стану тебе кланяться.

– Ты непременно будешь это делать.

– Ты никогда не станешь королевой надо мной! Я – принц! Я – герцог Йоркский!

– Герцог, – произношу я его титул, словно слышу его впервые. – Да, очень хорошо, очень достойно. Только я буду королевой.

Я с удивлением и восторгом замечаю, что его начинает буквально трясти от ярости. На глаза наворачиваются слезы.

– Нет! Не будешь! Ты даже не замужем!

– Я выйду замуж, – говорю я. – Мы заключим брак с доверенным лицом короля, и я получу драгоценности и титул.

– У тебя не будет драгоценностей! – Он воет, словно загнанный волк. – Не будет титула!

– Я буду королевой Шотландии, – не унимаюсь я. – Королевой! Шотландии! А ты – даже не принц Уэльский.

Не в силах сдержать гневный вопль, он бросается от меня прочь, скрываясь за небольшой дверью, ведущей во дворец. До меня доносятся его крики, когда он взлетает вверх по дворцовым ступеням. Я слышу, как стук каблуков его сапог для верховой езды направляется к покоям нашей матери. Он бросится ей на колени, чтобы в слезах умолять ее не позволить мне занять положение выше него самого, не допустить того, чтобы я стала королевой, в то время как он – всего лишь младший сын и герцог. Ему невыносима мысль о том, что я превзойду его в положении, ведь я всего лишь девчонка.

Я не брошусь следом за ним, я даже не стану следить за тем, что он делает. Я предоставляю его самому себе. Мать не сможет ничего изменить, даже если ей придет в голову эта идея: бабушка уже все решила. Я буду обручена и проживу во дворце два восхитительно роскошных года: буду королевой там, где была всего лишь принцессой, уступая в ранге только родителям, наряженная в золото и драгоценности. И мне кажется, что уязвленное тщеславие не даст покоя Гарри, если не сведет его с ума. Я опускаю глаза, как всегда делает бабушка, когда добьется своего и благодарит за это Всевышнего, и улыбаюсь ее тихой торжествующей улыбкой. Похоже, сегодня мой младший брат будет безутешен.

Дворец Гринвич,

Лондон, весна 1502

Я пишу старшему брату, принцу Уэльскому, о своем замужестве и спрашиваю его, когда он собирается приехать домой. Рассказываю, что в день помолвки был устроен настоящий праздник и что подписание договора, церковное венчание и обмен торжественными клятвами происходили в приемных покоях матери, перед глазами сотен восторженных зрителей. Я была вся в белом, с шитыми золотом рукавами. А на ногах у меня были белые кожаные туфли с золотыми завязками. Родственник моего мужа, Джеймс Гамильтон, ставший его представителем на свадьбе, провел со мной весь день и был ко мне очень добр. А потом я обедала за одним столом с матушкой, и мы ели из одних блюд, потому что я тоже стала королевой.

В своем письме я робко напоминаю ему о том, что родители договорились отправить меня в Шотландию уже летом, не дожидаясь моего четырнадцатилетия, и что я бы очень хотела увидеться с ним до отъезда. Не сомневаюсь, он тоже желает повидаться перед тем, как я отправлюсь в место своего царствования, и, конечно же, ему будет интересно увидеть мои новые наряды. Я уже составляю список того, что мне будет необходимо. Точно понадобится обоз не менее чем в сто повозок.

Теперь я превосхожу по положению его драгоценную жену, отныне ей придется следовать за мной, она моя свита. И мы еще посмотрим, как ей это понравится, только об этом я писать брату не стала. Небрежных поклонов теперь недостаточно, – ей придется опускаться передо мной так, как это делает принцесса, приветствующая королеву. Я с огромным нетерпением жду того момента, когда она это поймет: я только что стала королевой, а она осталась всего лишь принцессой. Мне очень хочется, чтобы он привез ее с собой, я хочу своими глазами увидеть, как усмиряется ее гордыня.

Рассказываю, как уязвлено самолюбие Гарри тем, что на всех официальных мероприятиях я получаю больше почестей и привилегий, чем он, и что ко мне все относятся с великим трепетом, потому что я стала равной нашей матери. Пишу, что нам всем недостает его при дворе и как весело прошли рождественские празднования. Отец тратит целое состояние на наряды, которые я заберу с собой в Шотландию, не забывая записывать каждый потраченный пенни. У меня все должно быть новым, даже красный полог для балдахина из шелковой тафты, вышитой золотом. Однако, несмотря на размах приготовлений, все будет готово к следующему лету, и я отправлюсь к мужу, королю Шотландии, сразу же, как он подтвердит наш брак, передав предназначенные мне в дар земли. Только Артур обязательно должен приехать домой, чтобы попрощаться со мной. Он обязательно должен приехать, чтобы меня проводить, иначе одному небу известно, когда мы сможем увидеться вновь. «Мне очень тебя не хватает», – пишу я.

Я отправляю свое письмо в Ладлоу вместе с письмами от матери и бабушки. Гонцу понадобится несколько дней, чтобы добраться до двора брата. Дороги, ведущие на запад, сейчас очень плохи, и отец говорит, что у него нет лишних денег, чтобы заняться ремонтом.

Гонцу придется вести с собой собственную смену лошадей, всегда есть опасность, что по пути может не найтись подходящей замены. Ночевать ему придется в монастырях и аббатствах, расположенных вдоль тракта, или, если его в пути застигнет ночь или непогода, просить крова в поместьях или крестьянских домах. Все должны помогать королевскому посланнику, но если дорога будет размыта или мост снесет разливом реки, ему смогут помочь лишь советом о самом коротком пути в объезд.

Поэтому я не жду скорого ответа, даже не думаю о нем. Но однажды, апрельским утром, возвращаясь со свечой в руке с заутренней службы, на которой была вместе с бабушкой, я замечаю, как с судна на причал быстро сходит королевский вестник и через потайной вход направляется прямо в королевские покои. Когда он останавливается рядом со стражником, чтобы наскоро переброситься парой слов, я замечаю, насколько он изможденный, а сказанные им слова заставляют стражника бросить свое оружие и метнуться за дверь.

Я догадываюсь, что он направляется в покои моего отца, поэтому оставляю свой пост возле окна и иду по галерее. Нужно узнать эту срочную весть гонца, появившегося с первыми лучами солнца. Весть, напугавшую стражу. Но, еще не дойдя до дверей, ведущих в королевские покои, я увидела, как йомен и двое или трое советников отца торопливо спускаются по тайной лестнице, ведущей во внутренний двор. Мое любопытство только усиливается, когда я вижу, что после некоторого замешательства один из них бросается вверх в королевскую часовню, за монаршим исповедником. Увидев торопливо спускавшегося священника, я решаю вмешаться.

– Что происходит? – решительно требую ответа.

Брат Петр стремительно бледнеет и меняется в лице, а его кожа становится похожей на пергамент.

– Прошу прощения, ваше величество, – говорит он, слегка кланяясь, – но я спешу по поручению вашего отца и не могу задерживаться.

И с этими словами он смеет проследовать мимо меня! Буквально не останавливаясь! Словно я вовсе не королева Шотландии, которая займет свой престол уже этим летом!

Я замираю на месте, чтобы обдумать, стоит ли мне бежать за ним и настаивать на том, чтобы он сначала получил позволение покинуть мое присутствие и только потом шел по своим делам, когда до меня снова доносятся его шаги. Брат Петр возвращался, поднимаясь по ступеням так медленно, что я стала недоумевать, зачем было так торопиться в самом начале. Теперь он явно никуда не спешил, едва переставлял ноги и словно боролся с нежеланием приближаться к покоям отца. Королевские советники следовали за ним, и вид у них был такой, словно они глотнули по ошибке яду. Брат Петр замечает меня, но ведет себя так, словно я – пустое место. Он просто проходит мимо, не сводя глаз с чего-то видимого только ему и не замечая ничего и никого вокруг. Даже особ королевской крови.

В этот момент я понимаю, что моя догадка верна. У меня появились подозрения сразу же, как только я увидела привалившегося к колонне гонца, у которого на лице было написано, что он предпочел бы умереть по дороге, не донеся свое страшенное известие до нашего дома.

Я делаю шаг вперед, чтобы встать на пути у священника, и спрашиваю:

– Артур, да?

Имя моего драгоценного брата внезапно делает меня видимой для него, но он отвечает только:

– Идите к матери.

Можно подумать, он может отдавать мне приказы! Однако больше он не произнес ни слова и просто повернулся к двери и без стука предупреждения о своем появлении проскользнул в покои отца. Пока одной рукой он открывал дверь, вторая в отчаянном жесте сжимала распятие, висевшее у него на поясе.

Я решаю последовать совету священника. И не оттого, что я обязана выполнять его указания, – теперь я королева и повинуюсь только родителям и своему мужу. Нет, я боюсь, что к моей матери тоже пришлют кого-нибудь с ужасным известием. Мне даже успевает прийти на ум мысль попытаться загородить вход в ее комнаты и никого не впускать. Может, если бы мы ни о чем не узнали, то этого бы не произошло на самом деле? Может, если бы нам никто не сказал о том, что с Артуром что-то произошло, он так бы и остался живым и здоровым у себя в Ладлоу? Охотился, радовался весне и разъезжал по Уэльсу, знакомя подданных с их принцем и учась управлять своими владениями. Пусть он даже был бы счастлив со своей Екатериной Арроганской, и я простила бы ей то, что она стала причиной его счастья.

Может быть, она понесла и нам привезли это радостное известие?

Я уже не против услышать, что у нее все хорошо. Я перебираю в уме всевозможные приятные известия, которые стоили бы той спешки, с которой прибыл гонец. Артур же такой замечательный, он так любим всеми и так дорог мне, что с ним просто не могло приключиться ничего дурного.

Не может быть никаких плохих известий.

Мать все еще в постели, и в ее спальне только начали шевелиться. Служанка принесла платья, чтобы королева выбрала наряд на этот день, и тяжелые гейблы и арселе уже были разложены на столе. Мать встречает меня взглядом.

– Ты рано встала, Маргарита, – замечает она.

– Я была на заутрени, вместе с бабушкой.

– Она будет с нами завтракать?

– Да. – Мне приходит в голову, что как раз бабушка будет знать, что делать, когда появится королевский исповедник с землистым лицом, превратившимся в горестную маску.

– С вами все в порядке, моя маленькая королева? – мягко спрашивает она, и у меня не находится сил, чтобы ей ответить.

Я сажусь возле окна и стараюсь смотреть на сад, прислушиваясь, не зазвучат ли тяжелые шаги по коридору. Затем, спустя целую вечность, раздается шум распахиваемых внешних дверей покоев королевы, после внутренних, и в спальню входит исповедник короля. Его голова опущена, как у самого бедного из крестьян, трудящегося на пашне. Я вскакиваю и протягиваю руки, пытаясь не дать ему заговорить.

– Нет! Нет! – бормочу я, но исповедник неумолим.

– Ваше величество, король просит немедленно пожаловать в его покои.

Мать в ужасе поворачивается ко мне.

– Что стряслось? Ты же знаешь, да?

И с тем же ужасом я наконец произношу:

– Артур. Он мертв.

Говорят, что он умер от потницы, а для нас, Тюдоров, это делает и без того страшное известие еще невыносимее. Эта хворь пришла к нам из острогов Франции, вместе с армией из преступников, которую собрал отец. Везде вслед за ними, на пути от Уэльса, через Босворт к Лондону, люди умирали словно мухи. До этого Англия не знала подобных болезней. Благодаря этой чудовищной армии отец выиграл битву против Ричарда III, но коронацию ему пришлось отложить из-за шлейфа смертельного ужаса, который тянулся за его победой. Позже эту хворь стали называть проклятием Тюдоров. И пророчили, что только конец правления династии смоет эту болезнь. И вот теперь это проклятье армии захватчиков обернулось против нас, поразив невинную жертву, моего брата Артура.

Отец и мать были сокрушены известием. Они не только потеряли старшего сына, которому даже не исполнилось шестнадцати, они потеряли наследника, которого растили королем, еще одним законным Тюдором. Только на этот раз его восшествие на трон должно было произойти с одобрения народа, а не против его воли. Отцу пришлось сражаться за свою корону, а потом все время защищать право на нее. Эта борьба не окончена и по сей день, потому что на нее претендуют потомки прежней королевской линии: Плантагенеты в Европе настроены открыто враждебно к нам, а те, что остались здесь, при дворе, займут их сторону при первой возможности. Артур должен был стать первым Тюдором, правление которого Англия приняла бы добровольно, потому что он сочетал в себе кровь прежних и новых королей. Его называли благоуханной дикой розой, розой Тюдоров, которая объединяла в себе символы противоборствующих сторон, ланкастерской алой и йоркской белой розы.

Так окончилось мое детство. Артур был моим братом, другом и советчиком. Он был для меня образцом для подражания и моим принцем, которого я готовилась увидеть королем. Я мечтала о том, как он будет править Англией, а я Шотландией, выполняя условия Договора о Вечном Перемирии[5], о частых визитах, обменах письмами и прекрасной мирной жизни, полной любви и согласия между граничащими королевствами. А теперь, когда Артура больше нет, я вдруг осознаю, как горько сожалею о днях, которые мы провели вдали друг от друга, о месяцах, которые он провел с Екатериной, о письмах, которые не были написаны. Я думаю о нашем детстве, как нас отдавали разным учителям, чтобы я могла научиться вышиванию, а он – латыни, и как мало времени мы проводили вместе. Не знаю, как мне жить дальше без него, как выдержать без его поддержки. Нас было четверо, наследников Тюдоров, теперь осталось только трое: старшего и лучшего из нас больше нет.

Возвращаясь из комнаты матери, я вижу Гарри, бредущего мне навстречу. Его лицо распухло, а глаза покраснели от слез, и когда он меня замечает, его губы кривятся, словно он вот-вот расплачется снова. И тогда все мое горе, весь мой гнев обрушивается на этого никчемного негодного мальчишку, который позволяет себе предаваться слезам так, словно он – единственный, кто потерял брата.

– Заткнись! – яростно бросаю ему я. – О чем это ты вздумал плакать?

– Мой брат! – всхлипывает он. – Наш брат, Маргарита!

– Да ты не стоишь и ногтя на его мизинце! – Я давлюсь словами. – Копыта его коня! Такого, как он, больше нет и никогда не будет. Никто никогда не сможет стать таким принцем, каким был он.

К моему удивлению, он тут же перестает плакать. Он бледнеет, и его лицо становится почти жестким. Подбородок взмывает вверх, плечи распрямляются, расправляя мальчишескую грудь, руки упираются в бока. Ему даже почти удается принять прежнюю самодовольную позу.

– У королевства будет еще один принц, как он, – заявляет Гарри. – Даже лучше него. Этим принцем стану я. Я и есть новый принц Уэльский, и я стану королем Англии вместо Артура. Так что можешь уже начинать привыкать к этой мысли.

Виндзорский дворец,

Лондон, лето 1502

И нам приходится привыкнуть к этой мысли. Мы, особы королевской крови, отличаемся от простолюдинов тем, что можем скорбеть и горько оплакивать свои утраты глубоко в душе, но продолжим исполнять свой долг и превращать дворец в центр красоты, искусства и всяческого мастерства. Отец по-прежнему должен подписывать указы и встречаться с членами Тайного совета, не терять бдительности и защищать королевство от мятежников и Франции, постоянно грозящей войной. И нам по-прежнему необходим принц Уэльский, несмотря на то что истинный принц, драгоценный Артур, уже никогда не займет по праву принадлежащий ему трон. Теперь этот титул носит Гарри, и мне, как он и предсказывал, приходится к этому привыкнуть.

Однако Гарри почему-то не отправляют в Ладлоу, и это раздражает меня сильнее всего. Я ничем не выказываю свое недовольство, поскольку это поведение не достойно королевской особы. Дражайший Артур должен был отбыть в Ладлоу, чтобы там править своими владениями, учиться управлению королевством, готовиться к великому призванию, но сейчас, когда родители лишились его, они не хотят терять из поля зрения второго сына. Мать желает видеть его рядом, и отец страшится потерять единственного наследника. Даже бабушка говорит отцу, что он сам может научить сына всему, что тот должен знать об управлении королевством, и что лучше всего будет оставить его при дворе. Бедняжке Гарри не придется ни уезжать в дальние дали, ни жениться на иноземной принцессе. Для него никто не собирается везти из-за океана прикрытую вуалью красотку, чтобы та в скором времени встала над всеми нами. Нет, Гарри останется под неусыпным присмотром бабушкиного всевидящего ока, под ее крылом и каблуком, словно они собирались всегда держать его в положении избалованного ребенка.

Екатерина Арроганская вернулась ко двору в закрытой повозке, бледная и осунувшаяся, лишившаяся большей части своей надменности. Мать проявляла к ней неслыханную щедрость, хоть она и не сделала нашей семье ничего хорошего, лишь украла последние месяцы жизни Артура. Мать плакала с ней и держала ее за руки, и вместе они молились в часовне. Из-за того, что мать стала чаще приглашать Екатерину, мы теперь все время видим ее черные шелка и бархат, невероятно роскошную мантилью и ее неуместную испанскую персону, а я ничего не могу сказать ей, потому что мать велела ее не расстраивать.

Но, право слово, как бы я могла ее расстроить? Она делает вид, что не понимает ни английского, ни французского, на котором я обращаюсь к ней, а заговаривать с ней на латыни я даже не пыталась. Даже если бы я и хотела излить ей свое горе или показать неприязнь, мне бы не удалось найти слова, которые она могла понять. Когда я заговариваю с ней по-французски, она делает вид, что вовсе меня не слышит, а за общим столом я поворачиваюсь к ней таким образом, чтобы ей было понятно – мне нечего ей сказать. Она отправилась в Уэльс с самым красивым, добрым и любящим принцем, которого видел этот свет, и не уберегла его. Теперь он мертв, с ней все носятся здесь, в Англии, а я не должна ее расстраивать? Неужели мать вовсе не заботит, что это она может расстраивать меня?

На ее содержание уходят немыслимые средства, потому что она живет в Дарем Хаус на Стрэнд[6]. Наверное, ее отправят обратно, в Испанию, но отец не желает оплачивать ее путешествие как вдовы своего сына, поскольку он все еще не получил всего ее приданого. Одно их венчание стоило немыслимых денег: замок, танцоры, паруса из персикового шелка на игрушечном корабле! Английская казна никогда не была бездонной. Мы живем в роскоши, подобающей королевской семье, но отцу приходится платить целому сонму шпионов и армии гонцов, разосланных по всей Европе, где двоюродные и троюродные братья по линии Плантагенетов плетут интриги и замышляют вернуть себе трон Англии. Сохранение королевства с помощью подкупа друзей и шпионажа за врагами выходит казне в звонкую монету, и отцу вместе с бабушкой приходится все время изобретать новые налоги и подати, чтобы она вконец не иссякла. Мне думается, что отцу не удастся найти денег на то, чтобы отправить Екатерину в страну Горделивых Принцесс, поэтому он держит ее здесь, утверждая, что она найдет утешение в семье ее покойного мужа, пока сам договаривается с крайне озлобленным отцом молодой вдовы об условиях ее возвращения в Испанию и окончания взаимных выплат.

Она должна пребывать в трауре и оплакивать утрату в горестном одиночестве, но я постоянно вижу ее при дворе. Однажды днем я прихожу в детскую и нахожу ее перевернутой вверх дном, и в эпицентре этого беспорядка вижу ее: они с моей сестрой Марией играют в рыцарский турнир. Они выложили подушками разделитель, отделявший одного коня от другого, и бегали вдоль него, целя друг в друга подушками, когда оказывались рядом. Мария, у которой успело войти в привычку тихо и жалостливо всхлипывать каждый раз, когда во время церковных служб упоминалось имя Артура, на моих глазах радостно носилась по комнате, заливисто хохоча. Чепец был сорван, копна золотистых кудрей рассыпалась по плечам, а юбки заткнуты за пояс, чтобы не мешали ей бегать, словно она не принцесса, а какая-то крестьянка, догоняющая свою телушку. И Екатерина больше не была похожа на убитую горем вдову: она придерживала черные юбки одной рукой, била ногой в дорогой туфле по полу, галопировала по своей стороне прогона, чтобы зажатой во второй руке подушкой легонько стукнуть мою сестру, пробегающую по другой стороне. А нянечки и служанки вместо того, чтобы призывать их к порядку, смеются и подбадривают криками.

Я решительно врываюсь в самую гущу веселья и строго вопрошаю, как сделала бы моя бабушка:

– Что здесь происходит?

Я больше не произношу и слова, но готова поклясться, что Екатерина меня поняла. В ее глазах гаснут искорки смеха, и она разворачивается ко мне лицом, чуть пожав плечами, намекая, что не видит в происходящем ничего особенного: всего лишь играет с моей сестрой в ее детской.

– Ничего. Здесь ничего не происходит, – отвечает она по-английски с сильным испанским акцентом.

И тогда я убеждаюсь в том, что она прекрасно понимает английскую речь, как я и подозревала.

– Сейчас не время для глупых игр, – громко заявляю я. И снова мне в ответ лишь чуть пожимают плечами. С внезапным уколом боли я вдруг думаю, что Артур мог находить этот жест очаровательным.

– Мы сейчас в трауре, – продолжаю я, строго и сурово глядя в каждое опущенное лицо, как делала бабушка, устраивая выволочки всему двору. – И мы не играем в глупые игры, словно деревенские дурочки.

Сомневаюсь, что Екатерина понимала, кто такие эти деревенские дурочки, но по моему тону было несложно догадаться, что именно я имела в виду. Ее щеки стали заливаться румянцем, и она выпрямилась во весь свой рост. Удивительно, но при том, что она не была рослой, она вдруг оказалась выше меня. Ее темно-синие глаза смотрели прямо на меня, но я не отводила взгляда, мысленно призывая ее возразить мне.

– Я просто играла с вашей сестрой, – тихо сказала она. – Ей необходимо хоть немного радости. Артур не хотел, чтобы…

Мне невыносимо слышать это имя из уст этой пришелицы из далекой Испании, которая забрала его у нас и была рядом с ним в его последний час. Да как она смеет так просто говорить «Артур не хотел» и говорить это мне, той, которая не может выговорить это имя из-за невыносимой боли!

– Его величество не мог не хотеть, чтобы его сестра вела себя подобающе принцессе, – бросаю я, не думая о том, что в этот момент походила на бабушку более, чем когда-либо. В этот момент Мария разражается слезами и бросается к одной из нянечек. Я не обращаю на это ни малейшего внимания. – Двор пребывает в глубоком трауре, и здесь не должно быть никаких шумных игр, балов или глупых поединков. – Я окидываю Екатерину презрительным взглядом. – Вы удивили меня, вдовствующая принцесса. Я с сожалением поведаю бабушке о том, как вы забылись.

Мне кажется, что я поставила ее на место на глазах у всех присутствовавших, и, исполнившись торжеством, разворачиваюсь к выходу, когда меня останавливает ее голос.

– Нет, вы не правы, сестра. Это принц Артур просил меня играть с принцессой Марией и гулять и разговаривать с вами. Он знал, что умирает, и попросил меня утешить каждого из вас.

Я одним движением разворачиваюсь, подлетаю к ней и, схватив за руку, отвожу ее в сторону от остальных, чтобы нас больше никто не слышал.

– Он знал? А мне он ничего не передавал? – В тот момент я была уверена в том, что он послал мне прощальное слово. Артур любил меня, а я любила его. Мы были всем друг для друга. Он просто должен был оставить послание только для меня. – Что он велел передать мне? Что он сказал?

Вместо ответа она отводит глаза, и я начинаю думать, что она что-то от меня скрывает. Я не доверяю ей и прижимаю ее к себе так, словно стараюсь ее обнять.

– Мне так жаль, Маргарита, – говорит она, высвобождаясь из моей хватки. – Мне так жаль! Но он надеялся, что о нем не будут горевать, и просил меня утешить сестер.

– А ты? – не унимаюсь я. – Он велел тебе не оплакивать его?

Она опускает глаза, и теперь я точно знаю, что она что-то недоговаривает.

– У нас был приватный разговор прямо перед тем, как он умер, – только и говорит она.

– О чем? – Я знаю, что я груба с ней.

Внезапно она поднимает на меня глаза, и я вижу, что они горят страстью.

– Я дала клятву, – взрывается она. – У него была ко мне просьба, и я поклялась ее исполнить.

– Что ты пообещала?

Но она уже прикрыла глаза и снова опустила взгляд, пряча тайну. Она скрывала от меня последнюю волю моего брата.

– Non possum dicere, – отвечает она.

– Что? – Я встряхиваю ее, словно она маленькая девочка, и я уже готова отвесить ей оплеуху, чтобы добиться послушания. – Говори по-английски, глупая!

В ответ я снова натыкаюсь на мечущий искры взгляд.

– Я не могу, – говорит она. – Но будь уверена в том, что я выполняю его волю и всегда буду исполнять то, что он попросил. Я поклялась.

Ее решимость выбивает меня из колеи. Я не могу убедить ее рассказать мне все и заставить не могу.

– В любом случае тебе не стоит бегать здесь и устраивать шумные игрища, – цежу я. – Бабушке это не понравится, и наша мать нуждается в покое. Вы и так уже могли ее разбудить.

– Она беременна? – тихо спросила она. Разумеется, это ее не касалось, и матери не пришлось бы рожать еще, если бы Артур был жив. Конечно же, именно Екатерина была виновата в том, что мать измучена и вынуждена отправиться в еще одно уединение, чтобы выносить ребенка.

– Да, – напыщенно заявляю я. – Как и тебе следовало быть. Мы послали за тобой в Ладлоу повозку, чтобы тебе не пришлось ехать верхом на тот случай, если бы ты оказалась беременной. Мы позаботились о тебе, но, судя по всему, эта забота была напрасными хлопотами.

– Увы, нам этого было не дано, – грустно произносит она, но я настолько одержима собственной яростью, что вылетаю из комнаты раньше, чем догадываюсь уточнить, что именно она имела в виду. Что значит «Увы, нам этого было не дано»?

Не дано чего?

Вестминстерское аббатство,

Лондон, февраль 1503

Это был самый плохой день в моей жизни. До этого мне казалось, что ничего не может быть хуже смерти Артура, но теперь, почти год спустя, я потеряла еще и мать. Она умерла при родах, пытаясь подарить отцу и своему королевству еще одного наследника, чтобы заменить того, кого забрала смерть. Разве можно было кем-нибудь заменить Артура! Да одна мысль об этом уже была оскорблением его памяти, и то, что мать попыталась это сделать, – сумасшествием. Она хотела утешить отца и исполнить долг королевы: родить двоих наследников, однако тяжелая беременность завершилась появлением еще одной девочки, поэтому ее попытка оказалась безрезультатной. Я разрывалась между яростью, горем, обидой на отца и Всевышнего, на коварство судьбы, которая отобрала у нас сначала Артура, потом мать, а потом и ее новорожденную дочь. Но ничто не могло разлучить нас с Екатериной. Ну почему ушли те, кто был мне так дорог, а она осталась?

Похороны стали еще одним подтверждением того, что наша бабушка умела устраивать представления. Она всегда говорила, что королевская семья должна сиять перед простолюдинами, как святые на алтаре, в лучах славы. Похороны моей матери должны были напомнить всем, что она была урожденная Плантагенет, выданная замуж за Тюдора. Она сделала то, что должно было сделать ее королевство: подчинилась воле Тюдоров и научилась их любить.

Гроб матери был драпирован черным, а золотая ткань была сложена на его крышке в форме креста. На катафалке над гробом ставят прекрасную статую, изображающую ее, и маленькая Мария думает, что видит саму мать, которая просто уснула и скоро проснется, и что скоро все будет как раньше. Но меня это не трогает, хотя принцесса Екатерина склоняет голову и берет маленькую принцессу за руку. Мне же вся эта чувствительность кажется невыносимой глупостью, присущей всей нашей семье, за исключением бабушки. Мы никогда не сможем стать истинно великими королями, если не избавимся от этих жалких качеств. А теперь еще и отец отрешился от правления, отказывается есть и видеться с кем-либо из нас, даже со мной. Он выглядит таким жалким, что я не нахожу слов, чтобы выразить свое негодование и боль.

Это я, королева Шотландии, должна занять комнаты матери и взять в свои руки бразды правления двором. Это мне должно теперь принадлежать все лучшее во дворце и все горничные должны прислуживать. Но все пошло не так: всех ее служанок и родню отправили по домам, даже не спросив моего мнения, и они разъехались по своим семьям, в Лондоне или в пригородах.

Хоть я и не самая влиятельная из рода Тюдоров, но я – единственная королева в Англии, меня держат в моих прежних комнатах. Мне даже не сшили новых траурных платьев, и мне приходится довольствоваться теми, что были пошиты для траура по Артуру. И я никак не могу привыкнуть к мысли, что ее больше нет: мне все время кажется, что я вот-вот ее увижу или услышу ее голос. Однажды я даже ловлю себя на том, что иду в ее комнаты, чтобы встретиться с ней, и только возле дверей вспоминаю, что они закрыты, а комнаты пусты. Удивительно, как такой тихий и не привлекающий к себе внимания человек, готовый в любую минуту отступить в сторону, чтобы дать пространство другим, мог оставить после себя такое мучительно острое ощущение пустоты.

Бабушка говорит, что Господь забрал мою мать, чтобы показать нам – в каждой радости есть печаль, а власть и мирские утехи – удовольствия проходящие. Я нисколько не сомневаюсь, что бабушка слышит самого Всевышнего, потому что она всегда во всем уверена, а ее исповедник, епископ Фишер, – самый святой человек, которого я знаю. Однако Господь так и не смог научить меня пренебрежению мирскими радостями. Более того, смерть матери, последовавшая так скоро за смертью брата, будит во мне страстное стремление обрести богатства моей собственной короны, потому что они сулили мне защиту и безопасность. Мне кажется, что все, кого я любила, бросили меня и что никому из людей нельзя доверять. Единственное в этом мире, на что можно положиться, – это власть и богатство, и в моей собственной жизни мне остался только мой будущий титул. Все мои надежды и упования помещаются в моей шкатулке с драгоценностями и сундуке со свадебным платьем. Я с нетерпением жду, когда же я стану обладательницей колоссального состояния, полагающегося мне по брачному договору.

Я должна была уехать из Англии этим летом, и эти планы остались неизменными. А раз меня больше ничто не держало дома, я была очень рада отъезду. Король Яков Шотландский весьма неплох, как неплохо и его обещание, благодаря которому по брачному договору я буду получать щедрые дары: шесть тысяч фунтов в год с тех земель, которые он передает мне в дополнение к тысяче в год на мое содержание. Он будет платить моим двадцати четырем английским слугам и содержать мой двор. Если ему не посчастливится умереть, а это вполне возможно, поскольку он весьма стар, то мне, как его вдове, достанется целое состояние: замок Ньюарк, королевский лес Этрик и многое-многое другое. Вот на что я могу рассчитывать: на богатство и корону. Все остальное, даже любовь моей матери, может исчезнуть за одну ночь. Это я теперь знаю точно.

К своему удивлению, я понимаю, что не хочу уезжать, не помирившись с братом, Гарри, и отправляюсь на его поиски.

Я нахожу его в комнате бабушки, где он читает ей из Псалтиря на латыни. До меня доносится сквозь закрытую дверь его звонкий голос и чудесное произношение. Он не прекращает чтения, когда охранник распахивает передо мной дверь, хоть и бросает на меня взгляд поверх книги. Брат и бабушка кажутся олицетворением Юности и Старости, замершими в обрамлении резной арки оконного проема для того, чтобы быть запечатленными кистью художника. Оба в роскошном черном бархате, а солнечный свет на золотистой копне волос брата кажется сияющим нимбом. На голове у бабушки красуется строгий белый апостольник, который делает ее похожей на монахиню. Им следовало бы обоим прекратить то, что они делали, и поклониться, но бабушка лишь приветствует меня кивком и жестом велит Гарри продолжать, словно его занятие куда важнее моего присутствия.

Я смотрю на них с усталой неприязнью. Они оба так стройны, высоки и красивы, а я – крепка и невелика ростом, не в духе, и к тому же мне жарко. Они выглядят именно так, как подобает королям, а я выгляжу разряженной в пух и прах.

Я молча кланяюсь бабушке и сажусь на обложенный подушками подоконник, что делает меня немного выше ее. Гарри продолжает читать дальше, и проходит целая вечность, пока она наконец не говорит:

– Это было прекрасно, ваша светлость, благодарю вас, мальчик мой.

В ответ Гарри кланяется, закрывает книгу и передает ее со словами:

– Это я должен благодарить вас за то, что вы вложили слова великой мудрости, и так дивно иллюстрированные, в мои руки.

Они обмениваются взглядами взаимного обожания, и бабушка отправляется в собственную небольшую часовенку для молитвы. Ее приближенные следуют за ней, и мы с Гарри остаемся одни.

– Гарри, прости меня за то, что я тебе наговорила, когда умер Артур, – выпаливаю я.

Он элегантно склоняет голову. Гарри любит принимать извинения.

– Мне было очень плохо, – продолжаю я. – Я просто не понимала, что говорила.

– А потом все стало еще хуже. – Он уже забыл о своем горделивом торжестве, и я почти ощущаю его боль. Боль еще мальчика, не мужа, потерявшего свою мать, единственного человека, который действительно его любил.

Я неловко встаю на ноги и протягиваю ему навстречу руки. Когда я обнимаю его, мне почти кажется, что я обнимаю Артура, настолько Гарри высок и силен.

– Брат мой, – осторожно пробую я слова на вкус. Я никогда раньше не испытывала нежных чувств к Гарри. – Брат мой.

– Сестра моя, – отвечает он.

Мы мгновение держим друг друга в объятиях, и я начинаю думать, что они приносят мне утешение. Он мой брат, сильный, как жеребенок, и такой же одинокий, как я. Может быть, я смогу ему доверять. И он сможет доверять мне.

– Знаешь, однажды я стану королем Англии, – говорит он, все еще прижимая лицо к моему плечу.

– До этого времени еще пройдет немало лет, – я стараюсь его утешить. – Отец вернется ко двору, и все пойдет как раньше.

– А еще я женюсь на Екатерине, – смущенно говорит он и отпускает меня из объятий. – Она так и не вышла замуж за Артура в полном смысле и выйдет за меня.

Я настолько потрясена его словами, что не нахожусь с ответом. Гарри видит потрясение на моем лице и смущенно смеется.

– Конечно же, не сразу. Мы дождемся, пока мне не исполнится четырнадцать. Но помолвка будет объявлена уже очень скоро.

– Опять! – вырывается у меня, как только я представляю себе золотые кружева и праздничную роскошь венчания.

– Обо всем уже договорились.

– Но она же вдова Артура!

– Не во всех смыслах, – как-то странно отвечает он.

– Что ты имеешь в виду? – переспрашиваю я, но в то же мгновение все понимаю. Я вспоминаю, как Екатерина говорила: «Увы, нам этого было не дано» и как я тогда недоумевала, что она хотела этим сказать и зачем вообще говорила мне подобное.

– Увы, – говорю я, пристально наблюдая за ним. – Им этого было не дано.

– Нет, – с облегчением выдыхает он. Я готова поспорить, что он даже узнал те самые слова. – Увы, но нет, не было.

– Это был ее план? – Я тут же преисполняюсь злостью и не могу ее сдерживать. – Так она собирается остаться здесь навсегда? И стать принцессой Уэльской, а потом и королевой Англии, несмотря на то что ее муж умер? Потому что она так захотела? Да она никогда не любила Артура, все это было только ради того, чтобы заполучить корону!

– Так решил отец, – сказал Гарри с невинным видом. – Это было решено еще до… до смерти матери.

– Нет, это была ее идея. – В этом я совершенно уверена. – Она что-то пообещала Артуру перед тем, как он умер. Я думаю, как раз это и было тем обещанием.

Гарри улыбается так, словно его крылом коснулся ангел.

– Значит, у меня есть благословение брата, – говорит он. Он поднимает голову, как во время чтения псалмов, и цитирует:

– «Если братья живут вместе и один из них умрет, не имея у себя сына, то жена умершего не должна выходить на сторону за человека чужого, но деверь ее должен войти к ней, и взять ее себе в жены, и жить с нею».

– Так сказано в Библии? – спрашиваю я, остро, как никогда, ощущая свою безграмотность и в то же время поражаясь дальновидности, с которой судьба роскошествующей вдовушки была прописана еще в Писании. Таким образом, мы получим все ее приданое целиком и не станем выплачивать ей вдовье наследство. Как удобно для нее и для отца!

– Это Второзаконие, – уточняет мой образованный брат. – Сам Господь желает, чтобы я женился на Екатерине.

Гарри отправляется на свой урок верховой езды, а я так и остаюсь в комнатах бабушки, пока она в сопровождении своей свиты не выходит из часовни. Среди сопровождавших ее дам я замечаю принцессу Екатерину, которая держит за руку маленькую Марию. Судя по всему, они часто молятся в этой часовне, вдвоем. Я быстро окидываю взглядом ее наряд и обувь и замечаю, что на ней нет ничего нового. Юбки ее платья кажутся новыми, но потом я понимаю, что они просто вывернуты наизнанку, и обувь ее стопталась. Екатерина Арроганская вынуждена жить весьма скромно, ее родители не вышлют ей ни единого пенни до тех пор, пока не подтвердится ее следующее замужество, а мой отец не платит ей вдовьего наследства, потому что скоро она перестанет быть вдовой. Я не могу отказаться от удовольствия наблюдать, как она расплачивается за свои честолюбивые планы.

Бабушка замечает меня и подзывает к себе в часовню, в то время как все остальные выходят. Мы остаемся вдвоем в затененной комнате, наполненной ароматами благовоний и книгами.

– Скажи, ты говорила по душам со вдовствующей принцессой Уэльской? – спрашивает она.

– Немного, – осторожно отзываюсь я, еще плохо понимая, какого ответа она от меня ждет. Четкие морщины вокруг сжатых губ говорят о том, что она весьма кем-то недовольна, и мне остается только надеяться на то, что объект этого недовольства – не я.

– Она говорила тебе что-нибудь о нашем возлюбленном сыне, Артуре?

Я обращаю внимание на то, что теперь бабушка называла Артура не иначе как «наш возлюбленный сын», словно моей матери никогда не было на этом свете.

– Она однажды упомянула, что он просил ее утешить нас в дни траура по нему.

– Да не об этом! – отмахивается старуха. – Не об этом. Она говорила что-нибудь о своем браке, о том, как все было, пока он не заболел?

«Да, она говорила «Увы, нам этого было не дано», – проносится у меня в голове, но вслух я говорю только:

– Нет, она едва обменивается со мной парой слов.

Я вижу, как на лице бабушки появляется выражение крайнего недовольства. Произошло нечто, что ей категорически не нравится, и кому-то придется об этом сожалеть. Она накрывает мою руку своей, на костлявом пальце в перстне, больно придавившем мне кисть, пламенеет рубин.

– Спроси ее, – повелевает она. – Попроси у нее совета. Ты – юная дева, которой предстоит выйти замуж, попроси у нее совета, как у матери. Пусть она расскажет тебе, что происходит в супружеской постели и что пережила она сама в свою первую брачную ночь: было ли ей самой страшно или больно.

Это заявление повергло меня в шок. Я же королевская невеста, я не должна знать ничего о плотских утехах. Да и спрашивать об этом мне тоже не пристало.

Бабушка издает звук, выражающий нетерпение.

– Спроси, – повторяет она. – А потом приди ко мне и расскажи мне слово в слово все, что она тебе ответит.

– Но зачем? – в изумлении вопрошаю я. – Почему я должна ее об этом спрашивать? Тем более что все происходило больше года назад?

Когда бабушка поворачивается ко мне, я вижу, что она бледна от ярости. Я никогда не видела ее в таком состоянии.

– Она утверждает, что они с мужем так и не разделили супружеское ложе, – шипит она. – Ей уже шестнадцать лет, и она была замужем целых шесть месяцев, и она смеет утверждать, что они не делили постель? Их уложили всем двором, а наутро она поднялась с улыбкой и не произнесла ни слова протеста? А теперь она имеет дерзость называть себя нетронутой девой?

– Но зачем ей это говорить?

– Это все ее мать! – Бабушка выплевывает это слово как оскорбление. – Это все ее хитрая, коварная мать, Изабелла Кастильская. Это она велела ей отречься от Артура, чтобы получить разрешение на брак с Гарри. Так она снова станет девственной невестой.

Теперь бабушку обуревают такие страсти, что она не может усидеть на месте. Она поднимается со своего аналоя и начинает метаться по часовне. Ее черные юбки бьются волнами вокруг ног и распространяют вокруг нее запах соломенных матрасов, таволги и лаванды.

– Девственница? Да она аспид ядовитый! Я знаю, что у них на уме, знаю, что они там планируют. Но я позабочусь о том, чтобы она скорее встретила свою смерть, чем заняла трон моего сына.

Теперь я напугана. Я съежилась на своей скамейке, как толстый утенок в гнезде, над которым парит хищная птица. Внезапно бабушка останавливается и кладет руки мне на плечи, подобно сгорбившемуся пилигриму. Ее цепкие пальцы держат меня жесткой хваткой. Я робко поднимаю на нее глаза.

– Ты не хочешь, чтобы она выходила замуж за Гарри? – осмеливаюсь я на шепот. – Я тоже этого не хочу. – Я позволяю себе нервную улыбку. – Она мне не нравится. Я не хочу, чтобы она становилась женой моего брата.

– Не брата, а твоего отца! – Эти слова вырываются из нее так, словно она только что перед моими глазами разлетелась на тысячи осколков от горя и ревности. – Она желает соблазнить твоего отца и женить его на себе, я в этом уверена! Она положила глаз на моего сына! Моего мальчика! Моего дорогого мальчика! Но у нее ничего не получится. Мы никогда этого не допустим.

Дарем Хаус,

Лондон, март 1503

В крайнем смятении и преодолевая нежелание выполнять приказ бабушки, я отправляюсь с визитом к Екатерине и застаю ее греющейся возле несильно разожженного камина в ее комнатах. Она по-прежнему в черном платье, укутанная в темную шаль, в знак двойного траура. Увидев меня, она тут же улыбается и вскакивает навстречу.

– Как я рада тебя видеть! А Марию ты взяла с собой?

– Нет, – с раздражением отвечаю я. – Почему я должна была ее брать?

В ответ на мою вспышку она только смеется.

– Нет, нет, я так рада, что ты пришла одна и мы теперь можем поболтать. – Она кивает слуге, который проводил меня до ее комнат: – Можно положить еще полено. – Это звучит так, будто дрова были чем-то драгоценным. Затем она снова оборачивается ко мне: – Не желаешь бокал эля?

Я принимаю ее угощение и не могу сдержать смеха, когда замечаю, как она делает глоток из своего бокала и тут же ставит его на стол.

– Ты так и не полюбила этот напиток?

Она качает головой и со смехом отвечает:

– Нет, и мне кажется, никогда не смогу этого сделать.

– А что же вы пили в Испании?

– Ну, у нас была чистая питьевая вода, – начинает рассказывать она, – фруктовые соки и напитки из фруктов, легкие вина и лед из ледников.

– Лед? Вода?

Она пожимает плечами, словно отметает все воспоминания о роскоши, в которой она жила дома, в своем дворце Альгамбра.

– Да, было много разных напитков и угощений, но теперь это не имеет значения.

– Неужели тебе не хочется вернуться домой? – Я постепенно подбираюсь к теме, которая интересовала бабушку.

– А ты бы вернулась? – спрашивает она, словно ее действительно интересует мое мнение. – Если бы ты овдовела, ты бы захотела вернуться домой и покинуть страну своего мужа?

– Наверное. – Я как-то даже не задумывалась об этом.

– А я не хочу. Теперь Англия мой дом. А я – вдовствующая принцесса Уэльская.

– Но королевой ты никогда не станешь, – вдруг выпаливаю я.

– Буду, если выйду замуж за твоего брата, – возражает она.

– Ты не собираешься замуж за моего отца?

– Нет. Какое странное предположение!

Мы обе замолкаем.

– А моя бабушка считает, что ты именно это собираешься сделать. – Эта мысль теперь действительно звучит как-то неловко.

Екатерина бросает на меня странный взгляд, словно старается удержаться от смеха.

– И что, она прислала тебя, чтобы попытаться меня остановить?

Теперь уже и мне становится смешно.

– Ну, не совсем, но…

– А, чтобы выведать мои секреты, – тут же догадывается она.

– Ей невыносима одна мысль о том, что он может снова жениться, – добавляю я. – Знаешь, и мне она тоже неприятна.

Она обнимает меня за плечи. Ее волосы пахнут розами.

– Ну конечно же нет, – говорит она. – Я совершенно не намереваюсь это делать, да и мать никогда не позволила бы мне этого.

– А они разве не настаивают на твоем возвращении домой?

Она долго смотрит на огонь, прежде чем ответить, и я успеваю хорошо рассмотреть ее изящный тонкий профиль. Мне кажется, что эта женщина может выйти замуж за любого, кого выберет.

– Я думаю, что они договорятся о выплатах приданого и обручат меня с Гарри, – наконец произносит она.

– А что будет, если этого не произойдет? – не унимаюсь я. – Если бабушка пожелает женить Гарри на другой принцессе?

Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза, не отводя взгляда и позволяя себя рассмотреть в открытую.

– Маргарита, я могу только просить Всевышнего о том, чтобы с тобой не произошло ничего подобного. Утрата любимого мужа – это ужасное горе. И единственным утешением в нем мне будет лишь то, что я исполню волю моих родителей, сделаю то, о чем просил меня Артур, и повинуюсь Божьей воле. Я буду королевой Англии. Меня называли принцессой Уэльской уже с младенчества, и я запомнила этот титул вместе со своим именем. И сейчас менять это имя я не намерена.

Я потрясена ее решимостью.

– Да, надеюсь, мне не доведется этого пережить. Но даже если это испытание и выпадет на мою долю, я бы не стала оставаться в Шотландии. Я бы вернулась домой, в Англию.

– Тебе нельзя делать все, что тебе заблагорассудится, ты же принцесса, – просто отвечает она. – Ты должна повиноваться Господу, королю и королеве, твоим отцу и матери. Ты не хозяйка себе, Маргарита. Ты же не дочь крестьянина! Ты выполняешь волю Всевышнего и станешь матерью короля. Ты на одну ступень ниже ангела, у тебя есть судьба.

Мой взгляд скользит по комнате, и я впервые замечаю, что на стенах недостает одного или двух гобеленов и в буфете кое-какой серебряной посуды.

– Тебе хватает средств к существованию? – робко спрашиваю я. Мне почему-то становится стыдно.

– Нет, – говорит она, качая головой безо всякого стеснения. – Отец не дает мне содержания, он считает, что теперь я нахожусь на содержании короля, а твой отец не желает выплачивать мне вдовьего наследства, пока ему не выплатят все приданое. Я оказалась между молотом и наковальней.

– Что же ты будешь делать?

Она улыбается так, словно ее ничего не пугает.

– Я выдержу. Я переживу их обоих. Я твердо знаю, что мне суждено стать королевой Англии.

– Как бы я хотела быть похожей на тебя, – вырывается у меня. – Я ни в чем так не уверена.

– Будешь. Когда пройдешь свои испытания, ты тоже обретешь уверенность. Мы с тобой принцессы, мы рождены стать королевами. Мы сестры.

Я уезжаю от ее дома верхом на дорогой породистой лошади, застегнув меховую накидку почти до самого носа, и размышляю над тем, как расскажу бабушке, что Екатерина Арагонская как никогда горда и прекрасна, но она не намерена выходить замуж за моего отца. Но я не стану говорить ей о том, что в своей упрямой решимости испанская принцесса напомнила мне ее саму. Если дойдет до противостояния между этими двумя, то каждая найдет в другой достойную соперницу, только я буду готова ставить на победу Екатерины.

Я не скажу этого бабушке потому, что я впервые почувствовала симпатию к Екатерине. И теперь, против своей воли, я думаю, что из нее получится прекрасная королева Англии.

Дом епископа Солсбери, Флит-стрит,

Лондон, июнь 1503

Не знаю, что бабушка говорит своему сыну, моему отцу, но он выходит из своего уединения. Начинается живой обмен письмами с Испанией, и больше не слышно ни слова о его ухаживаниях за Екатериной. Напротив, он прилагает все усилия для заключения брачного договора, сулящего ему большую экономию в средствах, и встречает не меньший энтузиазм со стороны матери Екатерины в далекой Испании. Вместе они оказывают влияние на папу римского в получении разрешения на брак, который сочетал бы брата супруга вдовы и саму вдову, и Екатерина Арагонская снова облачается в белое, распускает свои золотистые локоны, готовясь к еще одному королевскому свадебному торжеству.

На этот раз церемония проходит не в аббатстве и траты на нее оказываются значительно скромнее. Суть церемонии не в венчании, а в обручении, обещании сочетать их браком, когда Гарри исполнится четырнадцать. Она входит в часовню епископа с той же царственностью и улыбкой, которые были при ней всего лишь девятнадцать месяцев назад, и берет за руку Гарри так, словно рада обещать себя мальчику на пять лет моложе. Все происходило так, будто ни Артура, ни их свадьбы никогда не было. Теперь она невеста Гарри и снова будет носить имя принцессы Уэльской. И ее спокойная фраза «Увы, нам этого не было дано» останется эпитафией над этими печальными событиями.

Бабушка тоже здесь. Она не улыбается, одобряя союз, но и не показывает своего возражения. Для меня же это просто одно из событий в мире, которое ровным счетом ничего не значит. Если может умереть мать, умереть брат, то почему бы женщине не отречься от своего мужа, чтобы вернуть свой титул?

Единственным человеком, действия которого имели четкий и ясный смысл, была Екатерина. Она знала, ради чего была рождена, и я искренне желала достичь ее уверенности. Когда Екатерина идет за мной следом из часовни, я ловлю себя на том, что стараюсь держать голову, как она: словно та уже увенчана короной.

Ричмондский дворец,

Суррей, июнь 1503

Я направляюсь в детскую, чтобы попрощаться с Марией, и, разумеется, натыкаюсь там на Екатерину. Принцесса Уэльская учит мою сестру играть на лютне, словно мы не можем позвать учителя музыки, а Екатерине нечем заняться. Я даже не пытаюсь скрыть раздражения.

– Я пришла, чтобы попрощаться со своей сестрой. – Мне казалось, я достаточно явно намекаю на то, чтобы Екатерина удалилась и оставила нас с Марией наедине.

– И нашла здесь обеих своих сестер!

– Я должна попрощаться с Марией. – Я игнорирую Екатерину и отвожу Марию к эркерному окну, где усаживаю ее рядом. Екатерина стоит прямо перед нами и внимательно слушает, что меня вполне устраивает. Теперь я покажу ей, что не только она осознает свою судьбу и предназначение.

– Я уезжаю в Шотландию к своему мужу и стану там великой королевой, – уведомляю я Марию. – Там я стану владелицей богатства, королевского состояния. Я буду тебе писать, ты должна будешь мне отвечать. Только отвечать надлежащим образом, а не писать всякие глупости. А я буду тебе рассказывать, как я управляю своим двором.

Мария уже не ребенок, ей исполнилось семь лет, но я вижу, как ее личико морщится, и она тянет ко мне свои руки. Я позволяю ей, всхлипывающей, сесть к себе на колени.

– Не плачь, – говорю я. – Не надо плакать, Мария. Я буду приезжать, чтобы проведать тебя. Может быть, ты сможешь приехать ко мне с визитом. – Но от моих слов ее плечи лишь стали вздрагивать еще сильнее. Я поднимаю глаза и встречаю озабоченный взгляд Екатерины.

– Я думала, она порадуется за меня, – говорю я. – Думала, что мне стоит сказать ей, что… ну, что принцессы – это не дочери крестьян.

– Ей тяжело расставаться с сестрой, – отвечает она с сочувствием. – И она совсем недавно попрощалась с матерью и братом.

– Я тоже!

Екатерина улыбается и кладет руку мне на плечо.

– Нам всем это было не просто пережить.

– Тебе это далось легче, чем всем остальным.

По ее лицу пробегает тень.

– Неправда, – коротко отвечает она и встает на колени возле нас с Марией, чтобы обнять ее вздрагивающие плечи.

– Маленькая принцесса, – мягко говорит она, – одна сестра уезжает, но вторая только что приехала. Я здесь, с тобой. И мы все будем писать друг другу и всегда будем друзьями. А однажды настанет день, и ты сама отправишься в прекрасную страну и выйдешь замуж, но мы всегда будем помнить друг друга. Мы же сестры.

Мария поднимает заплаканное лицо и тянет вторую ручку к шее Екатерины, теперь она обнимает нас обеих. Мне почти кажется, что нас объединяют узы сестринской любви. Я не могу высвободиться из этих объятий, а потом понимаю, что не хочу этого делать. Я, в свою очередь, обвиваю руками Екатерину и Марию, и наши светловолосые головы соединяются вместе, словно мы приносим нерушимую клятву.

– Подруги навеки, – торжественно говорит Мария.

– Мы – сестры Тюдор, – произносит Екатерина, хоть эти слова никакого отношения к ней не имеют.

– Две принцессы и королева, – уточняю я.

Екатерина улыбается мне, и я вижу, как сияют ее глаза.

– Придет день, и мы все станем королевами, я в это твердо верю.

На пути из Ричмонда в Коллиуэстон,

июнь 1503

Мы путешествуем с невероятной роскошью, и наша процессия напоминает одновременно театральное представление и охоту. Впереди всех по чистой дороге, задавая темп всей свите, следуем мы: король-отец и я, королева Шотландии. Он едет под своим королевским знаменем, я – под своим. Я меняю костюмы для верховой езды на каждой остановке, и их каждый раз тщательно чистят. Иногда это происходит трижды в день. На мне цвета Тюдоров: зеленый, темно-малиновый, насыщенный желтый, который иногда кажется оранжевым, и бледно-синий. Мой отец предпочитает черное или темные цвета, но его шляпа, перчатки и жилет всегда расшиты драгоценными камнями, а плечи украшены золотыми цепями. Мы сидим на лучших конях, которых только можно найти в королевстве. Мою кобылу специально обучали не бояться огня, шума и толпы, и еще один конь идет на поводу у слуги.

Я сижу по-мужски, и мое седло специально обильно подбито, чтобы я могла держаться в нем как можно дольше. Если пожелаю, то могу пересесть в дамское седло, вышитое эмблемой Шотландии, чертополохом, позади моего шталмейстера или в повозку, влекомую мулами, где я могу поспать за задернутыми занавесками.

За нами следует свита, разодетая как на парад: рукава на дамских платьях и плащи на джентльменах трепещут и развеваются подобно знаменам. Мои фрейлины и придворные отца не придерживаются церемониальных правил в строю, и вокруг постоянно слышен смех и заигрывания. Хоть Англия сейчас не воюет, нас все равно сопровождает вооруженная охрана. Отец очень подозрителен, и ему кажется, что его окружают глупые и злобные люди, все еще сохраняющие верность прежней королевской фамилии. За стражниками следует повозка с охотничьими соколами и орлами. Ее кожаные занавеси плотно запахнуты, а внутри каждая птица, в специальном колпачке на глазах, сидит на своем месте. Картину дополняет лающая на все голоса свора охотничьих псов: волкодавов и оленьих борзых в сопровождении охотников. Время от времени кто-то из них ловит запах дичи и подает голос, и тогда все остальные сходят с ума от желания броситься в погоню. Но мы не можем останавливаться для охоты, потому что спешим на официальную церемонию встречи и празднества, посвященные этому событию.

Иногда мы позволяем себе поохотиться перед завтраком или прохладным вечером, чтобы собаки могли потренироваться в выслеживании и загоне дичи, а придворные – в быстрой верховой езде через рытвины и овраги, леса и кустарники. И если нам удается добыть дичь, то мы отдаем ее тому, кто принимает нас на ночь.

Перед нами, опережая нас на полдня пути, следует караван с багажом. Первые полдюжины повозок везут мои наряды, а одна – мои драгоценности, и ее охраняют с особым тщанием. Мой гофмейстер сопровождает караван со своими слугами. Кто-то сидит рядом с возничим, кто-то верхом, рядом с повозками, следя за тем, чтобы все добралось до места назначения в целости и сохранности. Повозки крыты промасленными тканями, выкрашенными в зеленый и белый – цвета Тюдоров, – и опечатаны моей королевской печатью.

У каждой из моих фрейлин есть собственная повозка с нарядами, украшенная изображениями их семейных гербов, и, продвигаясь друг за другом, они напоминают живое турнирное родословное древо, словно рыцари Круглого стола внезапно решили выйти в поход на север.

Отца нельзя назвать приятным компаньоном в этом путешествии. Он недоволен состоянием дорог и дороговизной путешествия. Мне думается, что он тоскует по матери, но его грусть принимает форму постоянных жалоб: «Если бы она была жива, то она сделала бы это» или «Мне никогда не приходилось заниматься подобными делами, это было заботой королевы».

Мать была настолько любима и обладала таким богатым, накопленным за поколения царствования опытом управления королевством, что он привык к ее постоянным советам, как и к ее заботе. Всем было бы намного легче и проще, если бы она возглавляла процессию. Я начинаю думать, что, возможно, Екатерине Арагонской весьма пошло бы на пользу выйти замуж за отца, сложись так обстоятельства. Прислуживание научило бы ее смирению так, как никогда бы не научил брак с Гарри. Братом она будет помыкать, а вот отец непременно заставил бы ее потрудиться.

Отец радуется, когда мы добираемся до дома бабушки в Коллиуэстоне, потому что там все содержалось под ее неусыпным присмотром и самым наилучшим образом. Здесь он может просто отдыхать и ни о чем не заботиться. Мне кажется, он болен. Он выглядит явно усталым, и его мать хлопочет вокруг него с разнообразными зельями и отварами собственного приготовления, которые должны вернуть ему силы. Здесь мы расстанемся: он отправится обратно в Лондон, а я продолжу свое путешествие на север, в Шотландию. В следующий раз мы увидимся, только когда я приеду с визитом в Англию.

Я пытаюсь понять, не опечален ли отец расставанием со мной и не это ли он скрывает за мрачным настроением, но прихожу к мнению, что он будет скучать по мне не больше, чем я сама по нему. Мы с ним никогда не были близки, и он не уделял мне особого внимания. Да, я его дочь, но мастью я пошла в высокую, светловолосую, улыбчивую мать и совершенно не похожа на обладательницу кукольного личика Марию. Я унаследовала его вспыльчивость, но бабушка позаботилась о том, чтобы я научилась хорошо ее прятать. Мне досталась его отвага, благодаря которой, проведя почти всю свою жизнь в изгнании, он вернулся в Англию, преодолевая все препятствия, и мне кажется, что я тоже умею быть храброй. А еще мне передалась от матери способность надеяться на лучшее, потому что отец, наоборот, всегда и ото всех ждет подвоха и готовится всех опередить. Увидев рядом худого отца в темных одеждах и меня, круглолицую и широкоплечую, никто бы не заподозрил нас в родстве. Не удивительно, что мы не испытываем друг к другу семейной привязанности.

Я склоняюсь перед ним, ожидая его благословения, пока бабушка придирчиво осматривает меня в поисках недостатков, а когда я выпрямляюсь, он целует меня в обе щеки.

– Ты знаешь, что должна делать, – кратко говорит он. – Позаботься о том, чтобы твой муж соблюдал договор о мире. Англия никогда не будет в безопасности, если Шотландия настроена враждебно и будоражит северные земли. Договор назван соглашением о вечном мире не просто так, и ты направляешься туда как раз за тем, чтобы не позволить его нарушить.

– Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество.

– Никогда не забывай о том, что ты – английская принцесса. Если, не приведи господи, что-то случится с Гарри, то ты станешь матерью следующего короля Англии.

– И это – величайшее призвание из возможных, – добавляет бабушка. Они с сыном обмениваются теплыми взглядами. – Служи Господу, – добавляет она, снова обращаясь ко мне. – И не забывай твою и мою покровительницу, благословенную Маргариту.

Я склоняю голову при упоминании о святой, которая спаслась от смерти в чреве дракона, когда ее распятие оцарапало его горло и он выплюнул ее обратно.

– Пусть ее жизнь станет для тебя примером, – продолжает бабушка.

В ответ я кладу руку на свое распятие, чтобы показать – если мне суждено быть проглоченной драконом на пути от ее замка до Эдинбурга, я с этим справлюсь.

– Да благословит тебя Всевышний. – Ее старое, испещренное морщинами лицо сурово, и я понимаю, что мне не грозит слезливое расставание с родными. Может быть, она и любит меня больше других, но ни я, ни Мария никогда не сравнимся для нее с ее сыном и внуком. Она – основательница династии, и ей важны только мальчики.

Она целует меня и на мгновение зажимает в объятиях.

– Постарайся родить сына, – шепчет она. – Нет ничего важнее того, чтобы посадить твоего сына на престол.

Это было странным прощанием для девочки, недавно лишившейся матери, и я не успеваю ответить, как шталмейстер делает шаг вперед и поднимает меня на лошадь. Трубачи трубят, и все понимают – мы готовы к отправлению. Придворные короля размахивают руками на прощание, придворные бабушки выкрикивают пожелания доброго пути, и я становлюсь во главе процессии под своими флагами и отправляюсь на север, по дороге, ведущей в Эдинбург.

По дороге из Йорка в Эдинбург,

июль, 1503

Я направляюсь к границе между Англией и Шотландией с легким сожалением о том, что я оставляю позади. Итак, мое детство уже прошло. За прошлый год я потеряла сначала горячо любимого брата, а затем мать и крохотную новорожденную сестру. Но сейчас я с удивлением осознаю, что на пороге своей собственной самостоятельной жизни я уже не так сильно по ним скучаю. Но что более удивительно – в этой поездке на север мне больше всего недостает Екатерины. Это ей я хочу рассказать о том, как торжественно и радостно меня приветствуют во всех городках и селах, которые я проезжаю, и обо всех неудобствах в дальней поездке, и о том, как пользоваться туалетом. Я стараюсь держать голову так же величественно, как она, учусь слегка пожимать плечами и даже произносить «нелепо» с испанским акцентом. Я думаю о том, что она станет королевой Англии, а я – королевой Шотландии, и люди будут сравнивать нас между собой, и что я стану такой же элегантной, как она.

Мне выдается масса возможностей потренироваться в искусстве держать себя, как она, поскольку, как я постепенно понимаю, удел царственных особ позволяет молча размышлять о чем-то интересном, пока народ молится за свою королеву, говорит с ней или даже поет ей хвалебные гимны. Зевать в то время, когда кто-то благодарит Всевышнего за твое прибытие, несколько невежливо, поэтому я научилась дремать, не закрывая глаз. Я сижу, как Екатерина, с идеально прямой спиной и высоко поднятой головой, чтобы шея казалась длиннее. Чаще всего я чуть приподнимаю край своей юбки, чтобы любоваться туфлями. Я начала заказывать обувь со сложными узорами на носках, чтобы мои размышления во время церковных служений стали еще интереснее.

Мне часто доводится смотреть на свою обувь во время длительных и скучных остановок, когда дворяне обращаются ко мне с речами. Отец велел устроить мое путешествие так, чтобы оно превратилось в торжественную процессию, и моя задача была выглядеть роскошно и величественно в специально сшитых по этому поводу нарядных платьях и скромно опускать глаза, когда народ станет благодарить небеса за приезд принцессы дома Тюдоров в их маленькие, грязные, выморенные заразой поселения. Именно в такие моменты я больше всего люблю смотреть на свои туфли и размышлять о том, что скоро прибуду в собственное королевство, Шотландию. Я скоро стану королевой, и тогда уже сама буду решать, куда поеду и какой длины речи буду терпеть.

Ландшафты, которые открываются моим глазам по дороге на север, не оставляют меня равнодушной. Мне кажется, что небо словно распахивается над нашими головами, как крышка ларца. Горизонт внезапно уходит все дальше и дальше, с каждым разом, как мы поднимаемся на очередной холм и спускаемся с него. Гладких зеленых холмов становится все больше и больше, и начинает казаться, что вскоре перед нами откроется вид на всю Англию, распростертую далеко под ногами. Ясное северное небо высоко возносится над головами, и в воздухе пахнет водой и свежестью. Я внезапно ощущаю себя маленькой, а свою процессию – группкой муравьев, ползущей по широкой долине, словно вижу себя глазами орланов и ястребов, время от времени пролетающих над нами с резкими криками.

Я не думала, что поездка окажется такой далекой, и не знала, что такие огромные просторы Северной Англии пустуют, здесь совсем нет людей, а зачастую эти места даже не отмечены на карте. Здесь нет ни оград, ни канав, ни вспаханных полей, ни пасущегося скота. Однако время от времени мы видим башенки из грубо отесанного камня или до нас доносится далекий колокольный звон, и мы понимаем, что кто-то здесь все-таки живет и звоном предупреждает о нашем появлении. Мы знаем, что здесь встречаются дикие северные племена, которые набегают на эти земли и воруют фермерский скот, опустошают посевы и запасы друг друга. Мы не приближаемся к их поселениям, к тому же нас слишком много и мы слишком хорошо вооружены, чтобы стать легкой добычей, однако глава моей охраны, Томас Говард, граф Суррея, скрипит зубами при первой же мысли о них. Он исходил эти земли вдоль и поперек, обильно поливая их кровью, своей в том числе. Он жег эти нищие селения, чтобы наказать дикарей за их дикость, за нищету и за ненависть ко всему богатому и легкому, что приходит с юга. Это он не дает мне распоряжаться порядком во время путешествия, потому что в этом караване всем управляет он и его такая же несносная жена Агнесса. По непонятной мне причине отец благоволит к Томасу Говарду, и доверяет ему, и поручил именно ему доставить меня в Эдинбург и проследить за тем, чтобы я вела себя так, как подобает королеве Шотландии. А я надеялась, что уже могу рассчитывать на то, что в состоянии управляться со всем этим сама, без вездесущего Говарда за плечом и его вечных советов. К тому же, раз уж он так давно воюет с шотландцами, его приставили ко мне еще и в качестве соглядатая и шпиона, и в каждом городке и поселке, где мы останавливаемся, он встречается без свидетелей с северными лордами, чтобы узнать, чем дышат шотландцы, живущие вдоль границ с Англией, и кого из них можно подкупить, чтобы сделать союзниками. Он обещает нашим лордам деньги и оружие для защиты Англии от набегов северян, хотя одно мое присутствие здесь уже должно гарантировать вечный мир между нашими королевствами.

Говард, похоже, не понимает, какие перемены произошли благодаря тому, что я вышла замуж за короля Шотландии. Внешне он обращается со мной с надлежащим уважением: снимает шляпу, встает на колено, принимает блюда с моего стола, но есть в его поведении кое-что, что мне категорически не нравится. У меня создается такое впечатление, что он не признает богопомазанности королевского титула. Словно бы, увидев, как отец месил грязь на босвортском поле в битве за корону, он убедился в том, что она точно так же может быть отвоевана и другим.

Тогда Говард сражался против отца, но ему удалось убедить его, что это была не измена, а похвальная доблесть с его стороны. Он заявил, что в тот день он защищал корону и намерен защищать ее далее. И что если корона короля Англии находилась бы на голове африканского бабуина, то он и в этом случае сражался бы на ее стороне. Говард хранит верность самой короне, а именно богатству и власти, которые ее сопровождают. Я ни на мгновение не верю в то, что он питает какую-то привязанность ко мне или моему отцу. Если бы он не был блестящим военным, командиром и стратегом, не думаю, что я стала бы терпеть его общество. Если бы мать была жива, то на отведенную ему сейчас роль она назначила бы кого-нибудь из своей родни, будь жив мой брат, то на его месте была бы бабушка, которая не была бы привязана ко двору для защиты единственного наследника. Однако с тех пор, как в нашем дворце появилась Екатерина и отобрала Артура, все пошло наперекосяк, а присутствие в моей жизни Говардов служит лишь еще одним напоминанием о том, как мало значат теперь мои собственные интересы. Моя неприязнь к ним растет с каждой остановкой, на которой они наблюдают за тем, как я принимаю присяги, и подталкивают меня, когда от меня ожидается ответ. Я прекрасно знаю, чем мне следует восхищаться в Йорке и что восхвалять в Берике, нашем самом северном городе, маленькой крепости, похожей на жемчужину, украшающую изгиб реки недалеко от морского побережья. Я не нуждаюсь в объяснениях, чем так важны и хороши укрепления, и сама вижу, как приветствует меня Берик, какой безопасностью окружают меня его стены. Однако Томас считает необходимым буквально дословно диктовать мне благодарственную речь, с которой я обращаюсь к начальнику стражи крепости. Он крайне гордится своим знанием этикета. Он причисляет себя к потомкам Эдварда I, что, по его разумению, дает ему право говорить мне о том, чтобы я сидела ровнее в седле или не оглядывалась на блюда, которые вносят в зал во время приветственных речей перед обедом.

К тому моменту, когда мы подъезжаем к границе с Шотландией, всего в двух часах езды от Берика, моя чаша терпения переполняется, и я решаю: первое, что я сделаю, когда займусь собственным двором, – отправлю эту парочку обратно к отцу с письмом, где укажу, что им недостает качеств, необходимых для моих придворных. Возможно, он считает их достойными своего присутствия, но я терпеть их рядом с собой не собираюсь. Пусть послужат двору Екатерины, чтобы она вполне насладилась радостью от общения с ними. Кто знает, может, ей понравится верность короне и полное пренебрежение к обладателю головы, на которую она надета. Пусть его мрачное высокомерие напомнит ей, что она уже была женой одного принца Уэльского, а теперь собирается стать женой его брата, раз уж они оба разделяют эту страсть к короне, невзирая на ее обладателей.

Однако все это вылетает у меня из головы, когда мы пересекаем границу, наконец оказавшись в Шотландии, и графиня Мортон, хозяйка крепости Далкит, тихо шепчет мне: «Сюда едет король!»

Путешествие было таким долгим, и я почти забыла, что ожидает меня в его конце: корона Шотландии и мужчина, настоящий мужчина собственной персоной, а не просто персонаж, присылающий мне подарки и комплименты через своих посланников. И этот мужчина сейчас направлялся ко мне навстречу.

Мы условились, что он будет ожидать нас в Эдинбурге, однако все испортила глупая средневековая традиция: жених, такой, каким его описывают в легендах и волшебных сказках, не в силах сдержать своего нетерпения, выезжает навстречу своей невесте. Этакий истинный, достойный рыцарь, мчащийся к своей даме сердца. Это почему-то снова напомнило мне об Артуре, и мне захотелось и плакать и смеяться одновременно, когда я подумала о том, какой холодный прием его ожидал и как он был этим смущен. Однако этот жест показывал, что король Шотландии знал о традициях и решил продемонстрировать весьма лестный интерес ко мне.

Все немедленно засуетились с приготовлениями, и даже моя старшая фрейлина Агнесса Говард проявила некоторую нервозность, появившись в моей комнате. Я одета в зеленое платье с вышитыми золотом рукавами, и на мне мои лучшие жемчуга. Мы все сидим так, словно позируем для портрета, слушаем музыку и стараемся делать вид, что ничего не ждем. Томас Говард вошел и стал осматривать комнату так, словно рассчитывал, где ставить охрану. Затем он наклонился к моему плечу и прошептал, что я должна выглядеть так, словно удивлена неожиданному появлению короля. Я заверяю его, что и так об этом знаю, и мы все снова погружаемся в ожидание.

Проходит несколько часов, и мы наконец слышим стук копыт возле ворот. Затем раздаются приветственные крики, шум возле дверей, громкие шаги сапог для верховой езды, и вот охранники распахивают двери и появляется он – мой муж.

Увидев его, я еле сдерживаю крик. Он оказывается обладателем немыслимой устрашающей бороды, рыжей, как лисий хвост, и такой же густой.

Я вскакиваю и издаю тихое восклицание. Агнесса Говард тут же награждает меня строгим взглядом, окажись она ближе ко мне, то непременно ущипнула бы меня, чтобы напомнить о хороших манерах. Но ее реакция не имеет никакого значения, потому что король уже берет меня за руку, кланяется и приносит извинения за то, что меня напугал. Он принимает мои широко распахнутые глаза и выражение крайнего изумления на лице за похвалу его внезапному появлению и смеется над своей романтичностью и приветствует моих фрейлин с уверенной улыбкой. Он склоняется над рукой Агнессы Говард и здоровается с Томасом так, словно готов принять их как лучших из друзей и уже забыл о том, что тот дважды нападал на Шотландию.

Он очень хорошо одет, как европейский принц – в красном бархате с золотой каймой – и сам же замечает, что мы оба выбрали бархат для своих одежд. Его сюртук скроен как куртка для верховой езды, но сшит из драгоценного материала, а за его спиной вместо охотничьего лука висела лира. Я робко спрашиваю, не менестрель ли он на самом деле, раз носит с собой лиру. В ответ он говорит, что любит музыку, поэзию и танцы и надеется, что мне они тоже по душе.

Я говорю, что разделяю его интересы, и тогда он зовет меня танцевать. Агнесса Говард встает вместе со мной, и музыканты начинают играть павану[7], которая, как я знаю, мне всегда удается. Потом мы садимся за стол, и пока он, сидя рядом со мной, разговаривает с Томасом Говардом, я наконец могу его хорошенько рассмотреть.

Он хорош собой. Разумеется, он очень стар, ведь ему уже тридцать, но в нем не угадывается скованности и негибкости, свойственной людям в возрасте. У него красивое лицо с изогнутыми бровями и добрым умным взглядом. В этих темных глазах светится быстрая живая мысль и угадывается буря чувств, а четко очерченные губы почему-то наводят меня на мысли о поцелуях.

В нем хорошо все, кроме бороды. Она мешает, и я не понимаю, что с этим можно сделать. Ну, может быть, если ее причесать и надушить благовониями, то она не будет напоминать гнездо. Мне бы хотелось, чтобы мой муж был гладко выбрит, и теперь я размышляю о том, как бы мне донести эту мысль до него самого. В самом деле, мало мне того, что я вышла замуж за мужчину, который мне в отцы годится, королевство которого уступает в размере тому, в котором я родилась, так он еще и собирается возлечь на супружеское ложе с этой рыжей щеткой на лице?

Он уезжает на закате, и я намекаю Агнессе, что ей стоит передать ее мужу – я хочу видеть короля гладко выбритым. Обычно она докладывает ему обо всем немедленно, и уже тем же вечером я, как капризный ребенок, выслушиваю лекцию от них обоих о том, что мне и так повезло – я королева. И ни один муж, тем более король, не станет выслушивать от юницы претензий и советов по поводу своего внешнего вида.

– Мужчина создан по образу и подобию Божьему, и никакой женщине, созданной уже после того, как Всевышний закончил со своим венцом творения, не дозволено его критиковать, – заявляет Томас Говард таким тоном, словно он был не иначе как сам папа римский.

– Ну тогда аминь, – мрачно отвечаю я.

Следующие четыре дня до свадьбы король приезжает к нам ежедневно, но разговаривает больше не со мной, а с Томасом. Старик проливал кровь шотландцев по обе стороны границы, но вместо того чтобы стать непримиримыми врагами, эти двое теперь неразлучны и делятся историями о битвах и походах. Мой суженый, который должен был бы за мной ухаживать, обсуждает старые войны с моим сопровождающим, Томасом Говардом, который, в свою очередь, должен был заботиться о моем благополучии, но вместо этого рассказывает о своем долгом боевом опыте. Больше всего прочего их занимает развернутая карта мест, где оба сражались, или когда король Яков описывает оружие, которое сам создает и устанавливает для защиты замков и крепостей. Они оба ведут себя как старые солдаты, словно женщины не имеют ни малейшего значения в деле вершения судеб мира, где самое главное – завоевание новых земель и уничтожение врагов. Даже когда он входит в комнату, где сижу я со своими фрейлинами, он проводит всего несколько мгновений, любезничая со мной, затем спрашивает Томаса, не видел ли он новых орудий, пушек из Дарданеллы, новых облегченных пушек, знаком ли со знаменитыми шотландскими пушками Монс, самыми большими в Европе, подаренными деду Якова герцогом Бургундским. Это просто невыносимо. Уверена, Екатерина не потерпела бы подобного.

День нашего прибытия в Эдинбург был моим последним днем в качестве принцессы дома Тюдоров, и король сажает меня на коня позади себя, словно я была простой девушкой, а он – шталмейстером, или словно бы он взял меня в плен и так вез к себе домой. Так мы и въезжаем в Эдинбург: я позади него, прижавшись к его спине и обвивая руками его талию. Это зрелище все принимают с восторгом. Горожанам нравится романтичность этого образа: мы словно стали символом бравого рыцаря, спасающего даму, или того, что английская принцесса прибывает в Шотландию в качестве трофея. Эти шотландцы оказались непосредственными и душевными людьми. Я не понимаю ни единого слова из того, что они говорят, но сияющие лица и воздушные поцелуи, размахивающие руки и одобрительные возгласы и без слов передают их удовольствие от лицезрения красавца короля и золотой принцессы, сидящей позади него на коне.

Город обнесен оградой с крепкими воротами, внутри которых стоят самые разнообразные лачуги и хибары, побольше и поменьше, покрепче и совсем хлипкие. Есть и строения из камня. На верхушке умопомрачительно крутого холма стоит крепость, окруженная отвесными камнями, и к ней ведет только одна дорога. На противоположной стороне города виднеется недавно построенный замок, а за стенами – высокие холмы и леса. От крепости до замка по почти отвесному склону спускается широкая, мощенная камнем дорога, вдоль которой стоят лучшие дома торговцев и членов гильдий. За ними виднеются симпатичные дворики и темные переулки, ведущие к скрытым за ними домикам и садам.

На улицах на каждом углу выставлены изображения ангелов, святых или Богоматери, с молитвами о любви и плодовитости для меня. Городок оказался маленьким и очень уютным, и замок возвышался над ним как скала, с упирающимися прямо в небо башенками и развевающимися флагами. И в этой суматохе было понятно, как бедные хижины постепенно перестраивались в крепкие дома, где деревянные стены постепенно замещались каменными, а соломенные крыши – черепицей. И каждое окно, открытое, заколоченное или с изящными ставнями, было украшено флагами или королевскими цветами, и между балконами везде висели цветные шарфы или гирлянды цветов. На каждом пороге толпились и приветственно махали мне люди, а с балконов, высунувшись как можно дальше, смотрели дети. Шум от приветствий и шествия нашей процессии стоял невероятный. Перед нами и позади нас следовала по меньшей мере тысяча всадников, шотландцы и англичане вперемешку, как будто символизируя новое единство, которое я привнесла в Шотландию. И так мы все вместе поднимаемся по узеньким мощеным улочкам во дворец Холирудхаус.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, август 1503

На следующее утро фрейлины будят меня около шести утра, пока еще ясное небо полно утренней прохладой. Я отправляюсь на благодарственную службу в собственную часовню, а потом на завтрак, где компанию мне составляют только мои фрейлины. Все настолько взбудоражены грядущим событием, что ни у кого нет аппетита, и меня саму начинает тошнить от одного запаха хлеба или эля. Я возвращаюсь в спальню, где меня уже ждет огромная ванна, наполненная горячей водой. На кровати уже разложено мое свадебное платье. Фрейлины омывают и одевают меня так, будто я деревянная кукла. Затем они расчесывают мне волосы до тех пор, пока они не становятся гладкими и не падают блестящим кудрявым водопадом с моих плеч. Волосы – мое главное достоинство, и мы все любуемся ими некоторое время, перед тем как уложить их в прическу.

Внезапно оказывается, что время для приготовлений вышло и нам надо спешить. Я стараюсь вспомнить то многое, что я хотела сделать и что уже сделала. У меня на ногах свадебные туфли с носками, вышитыми золотыми кружевами, ничуть не хуже тех, что были на Екатерине Несносной, и Агнесса Говард уже готова встать позади меня, вместе со всеми остальными фрейлинами, чтобы следовать дальше.

Я спускаюсь по сияющим ступеням навстречу яркому солнечному свету, к огромным дверям в соседствующую главную церковь аббатства, в которой уже собрались бесчисленные лорды и их нарядные жены, воздух насыщен благовониями и трепещет от голосов поющего хора. Я помню, как иду к алтарю, возле которого стоит Яков, озаренный бликами от золотых дароносиц и света тысяч свечей. Помню великолепное витражное окно, сквозь которое льется радужный свет, и… и больше ничего.

По-моему, мое венчание ничуть не уступало тому, что было у Артура. Конечно, это был не собор Святого Павла, но платье на мне было ничуть не хуже, чем тогда у Екатерины. Рядом со мной стоял король, усыпанный драгоценными камнями с головы до пят, а Екатерина вышла всего лишь за принца. И у меня теперь есть корона, а у нее – нет, разумеется, потому что она всего лишь принцесса, а теперь и того меньше. И для меня устроили двойную церемонию: сначала венчание и только потом коронацию. Она такая торжественная и длинная, что я с трудом держусь на ногах. Я так далеко ехала, из самого Ричмонда, встречалась с таким количеством людей и так долго ждала этого дня. Отец планировал его с самого моего рождения, а бабушка считала днем своего триумфа. Я должна пребывать в полном восторге, но пока никак не могу осознать всего значения того, что произошло. Мне всего тринадцать, и я ощущаю себя, как моя младшая сестра, Мария, которой позволили остаться на празднике для взрослых. Я ошеломлена собственным величием и прохожу через все – венчание, коронацию, принятие присяг, праздничный пир и увеселение, последнее служение в часовне и сопровождение молодоженов в опочивальню – как во сне. Весь день король поддерживает меня за талию, и я думаю, что, если бы не его забота, я могла не удержаться на ногах. День оказывается бесконечным, но вот король удаляется для молитвы и исповеди в свои комнаты, и мои фрейлины укладывают меня в постель.

Под неусыпным оком Агнессы Говард они расшнуровывают мои рукава и складывают их в сундуки с лавандовыми веточками, затем помогают мне снять платье и расшнуровывают тугой корсаж. Сейчас я должна надеть свое лучшее нижнее платье, украшенное французскими кружевами, а сверху – ночное платье из парчи. Меня укладывают на кровать, подложив под спину взбитые подушки, расправляют вокруг меня полы платья и рукавов, что тут же напоминает мне восковую фигуру над гробницей матери.

Агнесса Говард распускает мне волосы по моим плечам, затем щиплет меня за щеки, чтобы они порозовели.

– Как я выгляжу? – спрашиваю я. – Подайте мне зеркало.

– Вы выглядите хорошо, – отвечает она с легкой улыбкой. – Вы – красивая невеста.

– Как Екатерина?

– Да, – говорит она.

– Как моя мать? – Я с сомнением рассматриваю отражение своего круглого детского лица. Агнесса тоже внимательно рассматривает меня острым оценивающим взглядом.

– Нет, – наконец выдает она. – Не совсем. Она была самой красивой королевой Англии.

– Тогда, может быть, я красивее моей сестры? – не унимаюсь я, стараясь найти повод для уверенности в себе, чтобы встретить мужа. И снова этот колючий взгляд.

– Нет, – неохотно говорит Агнесса. – Но вам не стоит сравнивать себя с ней. Мария станет обладательницей исключительной красоты.

Я раздраженно сую ей ставшее ненужным зеркало.

– Не стоит беспокоиться, – говорит она. – Вы – самая красивая королева Шотландии. Пусть это вас утешит. И ваш муж явно вами доволен.

– Уж не знаю, видит ли он меня вообще сквозь свою бороду, – бурчу я. – Как он вообще что-либо видит?

– О, вас он видит прекрасно. Едва ли что-то укрылось от его взгляда.

Король подходит к двери в наши покои в сопровождении своих придворных, которые распевают скабрезные песни и обмениваются шуточками, но внутрь их не пускает. Войдя, он пожелал доброй ночи моим фрейлинам, чтобы дать всем присутствующим знать, что нас должны оставить наедине и чтобы никто не тешил надежды понаблюдать за первой брачной ночью. Я понимаю, что он руководствуется вовсе не собственной стеснительностью, потому что сам едва ли чего-либо стесняется, а щадит мои чувства. Право слово, в этом не было необходимости. Я не ребенок, я – принцесса. Я была рождена и взращена ради одной этой цели. Я всю свою жизнь прожила на глазах у всего двора и знаю, что им обо мне известно все до мельчайших подробностей и что меня постоянно сравнивают с другими принцессами. Меня никогда не воспринимали как отдельную личность – только как одну из четверых детей Тюдоров. А сейчас я – одна из трех сестер-королев. Жизнь не бывает справедливой.

Яков раздевается сам, как простолюдин, и, отбросив свой длинный сюртук, стоит передо мной в одной ночной рубахе, которую, спустя некоторое время, тоже стягивает через голову. Пока из-под рубахи постепенно появляется его обнаженное тело, я слышу странное звяканье, как от тяжелой цепочки. Я успеваю заметить, что его крепкие ноги покрыты густыми темными волосами, которые становятся все гуще и темнее к промежности и вокруг странно торчащего, как у жеребца, детородного органа. Дорожка из волос тянется по его плоскому животу, затем…

– Что это? – спрашиваю я, показывая на опоясывающие его металлические кольца. Именно этот предмет и издавал тот звук, который я услышала.

– Это мое мужское достоинство, – отвечает он, делая вид, что не понимает меня. – Я не причиню тебе боли, я буду нежен.

– Да нет, не это. – Я выросла при дворе, но там были свои конюшни, да и домашний скот я тоже видела. – Это я узнала. Что у вас надето вокруг талии?

– Ах, это, – он легко касается пояса пальцем.

Теперь я вижу, что кожа под ним стерта докрасна. Пояс снабжен колючками, впивающимися в тело всякий раз, когда он совершает движение, и судя по тому, что кожа вокруг него вся покрыта свежими и старыми шрамами, он носит его уже не один год.

– Это вериги, – говорит Яков. – Ты должна была видеть их раньше. Ты, которая так много знает об этом мире, что, увидев орган мужа в первую брачную ночь, говорит, что сразу его узнала!

Я смеюсь в ответ.

– Я не это имела в виду. А зачем нужны вериги?

– Чтобы напоминать мне о моем грехе, – отвечает он. – Когда я был молод, примерно в твоих годах, я сделал кое-что очень глупое и очень плохое. Я сделал то, из-за чего я попаду прямиком в ад. И я ношу вериги, чтобы они напоминали мне о моей глупости и о том, что я – грешник.

– Если вы были моего возраста, то вас нельзя винить в этом грехе, – утешаю я его. – Вы просто можете исповедоваться. Исповедоваться и искупить свою вину епитимьей или подаянием церкви.

– Я не могу получить прощение просто потому, что был молод. И тебе не советую так считать. Ты не можешь получить прощения только благодаря своей молодости или из-за того, что ты женщина, а женский разум не так надежен, как мужской. Ты – королева и должна блюсти себя самым строгим образом. Ты должна быть мудрой и верной, должна быть верна своему слову и отвечать перед самим Всевышним, а не перед священником, который может отпустить тебе грехи. Если ты носишь корону, никто не может освободить тебя от твоих грехов, поэтому ты должна сделать все, чтобы больше никогда не грешить и не поступать неразумно.

Он возвышается надо мной, строгий, как судья, в веригах и с напряженным мужским органом, и я не могу не прийти в смятение, глядя на него.

– А вам обязательно иметь их на себе сейчас? – решаюсь я спросить. – Вот прямо сейчас?

– Нет, – со смехом отвечает он и, наклонив голову, отстегивает и снимает вериги. Затем он подходит к кровати и ложится рядом со мной.

– Какое это, должно быть, облегчение, когда вы их снимаете. – Я стараюсь навести его на мысль о том, чтобы оставить их в стороне навсегда.

– Ты ни в коем случае не должна страдать за мои грехи, – мягко говорит он. – Поэтому, когда я с тобой, я буду их снимать, чтобы тебя не царапать. Тебе вообще не должно быть больно.

И больно не было. Он действительно нежен и скор и старается не придавливать меня своим весом. Он совсем не похож на неуклюжего жеребца в загоне, а, напротив, ловок и аккуратен. Оказывается, есть особое удовольствие в том, чтобы тебя гладили и ласкали, как кошку на коленях, и его руки так же касались моего тела, от ушей и волос до живота и ног, согревая и лаская, расслабляя тело, делая его тяжелым и податливым. День выдался долгим и трудным, и моя голова наливается сонным дурманом. Боли я не чувствую, только неожиданное проникновение и движение, и как раз в тот момент, когда происходящее начинает казаться слишком непривычным, резким и излишним, все кончено. От всего происходящего у меня остается ощущение тепла и обласканности.

– И все? – с удивлением спрашиваю я, когда он вздыхает и осторожно отстраняется от меня, чтобы лечь на подушки.

– Все, – отвечает он. – Во всяком случае, на сегодня.

– Я думала, что будет больно и с кровью.

– Там было немного крови. Как раз, чтобы было что показать на простынях завтра утром и чтобы леди Агнесса доложила об этом твоей бабушке. Но больно быть не должно. Это должно быть удовольствием, даже для женщины. Некоторые лекари говорят, для того чтобы зачать дитя, удовольствие обязательно должно быть обоюдным, хотя я сам в этом сомневаюсь.

Он встает из кровати и снова берет свой пояс с цепями.

– А вам обязательно их снова надевать?

– Да. – Он пристегивает вериги, и я замечаю гримасу боли, когда металлические шипы снова задевают натертую кожу.

– Что же вы такого страшного сделали? – спрашиваю я, словно ожидая, что сейчас он расскажет мне сказку на ночь.

– Я возглавил мятеж баронов против моего отца, короля, – отвечает он, но без тени улыбки. Его история не будет волшебной сказкой. – Мне тогда было пятнадцать, и я думал, что он собирается убить меня и поставить брата на мое место. Я послушался лордов и возглавил их армию в предательском мятеже. Я думал, что мы просто захватим его и он станет править дальше, но уже с лучшими советниками. Но когда он увидел меня во главе армии, то не стал наступать. Он не захотел атаковать собственного сына. Он оказался для меня лучшим отцом, чем я для него сыном. И я с мятежниками выиграл битву, а он бежал. Его поймали и казнили.

– Что? – Ужас этой истории выдернул меня из объятий сна.

– Да.

– Ты пошел против отца и убил его? – Это ведь грех против миропорядка, против Всевышнего и против отца. – Ты убил собственного отца?

Пламя свечи дергается, и тень короля на стене тоже совершает резкий скачок.

– Да простит меня Господь, да, – тихо отвечает он. – И теперь на мне, как на бунтаре, узурпаторе и убийце собственного отца, висит проклятье. Я отцеубийца и цареубийца и поэтому ношу вериги в напоминание того, что должен всегда подвергать сомнению мотивы своих союзников и, затевая войну, всегда помнить о том, кто может от нее пострадать. Я покрыт грехом и никогда не смогу его искупить.

Кровать скрипнула под телом этого убийцы, устраивающегося рядом со мной.

– Может быть, вам отправиться в паломничество? – робко спрашиваю я. – И тогда папа римский мог бы даровать вам отпущение греха.

– Я очень на это надеюсь, – тихо отвечает он. – В этой стране никогда не было долгого мира, чтобы я мог уехать, но я хотел бы отправиться в крестовый поход. Я надеюсь когда-нибудь попасть в Иерусалим, и тогда душа моя наконец очистится.

– Я ничего об этом не знала.

В ответ он лишь пожимает плечами, подтягивает одеяло, чтобы оно накрывало его живот, и широко раскидывается на кровати, так, что мне остается либо свернуться в уголке, либо обвиться вокруг него.

– Твой отец тоже возглавил мятеж против короля, помазанника, – сказал он так, словно отметил что-то не особо важное. – И женился на твоей матери против ее воли и убил всех ее родственников, молодых мужчин королевской крови. Для того, чтобы занять трон и его удержать, иногда приходится делать страшные вещи.

– Нет, это неправда! – возмущенно восклицаю я. – Все, что вы сказали, – неправда! Во всяком случае, это было не так.

– Грех есть грех, – отвечает убийца и спокойно засыпает.

Утром начинается лучший день в моей жизни. По традиции шотландские короли дарят своим невестам дары наутро после свадьбы, и я направляюсь в комнаты Якова, где мы оба садимся по обе стороны от тяжелого стола, и он подписывает указы о передаче мне огромного леса и одного замка за другим, и я осознаю, что стала действительно богатой королевой. Я счастлива, и мой двор радуется за меня. Им тоже перепали дары от моего празднества. Джеймс Гамильтон, который вел переговоры о нашем союзе, станет графом Арран, этот титул создали специально для него в награду за труды и признание его родства с королем. Все мои дамы тоже получают дары, всем шотландским лордам выданы денежные награды, а некоторые из них получили титулы.

Затем король поворачивается ко мне со словами:

– До меня дошли известия о том, что вы, ваше величество, не в восторге от моей бороды. Отдаю ее тоже на вашу милость и в ваше ведение. Вот я, отдаюсь в ваши руки подобно Самсону и готов остричься во имя любви.

Его слова застали меня врасплох.

– В самом деле? Кто сказал вам об этом? Я не говорила об этом ни слова.

– Так вы предпочтете оставить ее прежней? – И он огладил ее от подбородка до живота.

– Нет, нет, – торопливо говорю я, качая головой, и моя реакция снова заставляет его смеяться. Он поворачивается и кивает одному из своих приближенных, и тот открывает двери в покои короля. Все тут же вытянули шеи, чтобы посмотреть, что там происходит, но из дверей показался слуга с кувшином и чашей, полотенцем и парой больших золотых ножниц.

Мои фрейлины тут же засмеялись и захлопали в ладоши, но я ощущаю неловкость и радуюсь, когда двери снова закрываются и скрывают нас от просителей и посетителей.

– Не понимаю, что именно вы собираетесь делать. Вы не собираетесь послать за цирюльником?

– Нет, это сделаете вы, – весело отвечает он. – Вам не нравится моя борода, вот вы ее и стригите. Или вы испугались?

– Я ничего не боюсь, – смело заявляю я.

– А по-моему, боитесь. – Его улыбка так и сияла сквозь рыжий мех. – Но леди Агнесса вам поможет.

Я украдкой бросаю на нее взгляд, чтобы убедиться в том, что я не нарушаю никаких правил, но она лишь смеется.

– Так мне это дозволено? – нерешительно спрашиваю я.

– Если Самсон сам предлагает его остричь, кто осмелится ему отказать? – отвечает она. – Однако, ваше величество, мы не желаем лишить вас вашей силы. Мы ни в коем случае не навредим вам.

– Я верю, что вы сделаете меня таким же красавцем, как английские придворные, – заверяет он ее. – Если ее величество маленькая королева Шотландии не желает принимать у себя в спальне буйную шотландскую бороду, то она не обязана это делать. Раз уж ей приходится мириться с буйным мной, от бороды мы можем ее освободить. – Он садится на стул, повязывает вокруг шеи полотенце и протягивает мне ножницы. Я принимаю их, и, отчаянно волнуясь, отрезаю часть бороды. Огромный клок рыжих волос падает ему на колени. Видя это, я в ужасе замираю на месте, но король смеется и говорит:

– Браво! Браво, королева Маргарита! Вперед!

И тогда я режу еще и еще, пока она вся не обрезана. На лице короля по-прежнему слишком много волос, но та их часть, которая свисала над его грудью, теперь лежит на полу.

– А теперь леди Агнесса, – говорит Яков. – Уверен, что она знает, как побрить мужчину. Покажите ее величеству, как это надо делать, только постарайтесь не перерезать мне горло.

– Может быть, послать за цирюльником? – спрашивает она так же, как и я.

– Бросьте, я хочу, чтобы меня побрила рука благородной дамы, – смеется он в ответ, и леди Агнесса посылает за горячей водой, лезвием и лучшим мылом и принимается за работу, в то время как король смеется, наблюдая за выражением ужаса на моем лице.

Закончив, она осторожно накрывает лицо короля тонкой льняной салфеткой, а он убирает ее, поворачиваясь ко мне.

– Ну как вам, ваше величество? – спрашивает он. – Теперь я вам нравлюсь?

Нижняя часть его лица бледна, значительно бледнее, чем загорелый и обветренный лоб и скулы, и вокруг глаз становятся заметны белые морщинки от смеха. Он выглядит необычно, но он оказывается обладателем хорошо очерченного подбородка с небольшой ямочкой и чувственных, полных, но четко очерченных губ.

– Нравитесь, – отвечаю я. Хотя, что еще я могла ответить на этот вопрос?

Он нежно целует меня в губы, и Агнесса Говард бьет в ладоши, словно все это было целиком и полностью ее заслугой.

– Погоди, вот увидят меня мои лорды и сразу поймут, что я теперь женат на английской принцессе и выгляжу как настоящий англичанин.

Мы остаемся в Холирудхаусе до самой осени, и все это время здесь проходят постоянные турниры и празднества. Самым большим успехом на них пользуется французский рыцарь Антуан Д’Арси, сьер де ла Басти, который клянется, что непременно стал бы моим рыцарем, не будь он уже обещан Анне Британской. Я изображаю горчайшую обиду, но он рассказывает, что в ее честь носит доспехи и пользуется сбруей только белого цвета и считает, что этот цвет ему очень идет. И что не представляет, как будет выглядеть в зеленом. Эти его слова очень меня смешат, и я позволяю ему на всю жизнь остаться знаменитым «белым рыцарем», но мы оба будем знать, что его сердце принадлежит мне. Мы все понимаем, что эти слова – всего лишь милая забава, но в устах умопомрачительного молодого красавца она становится одной из тех, что скрашивают непростую жизнь молодой и красивой королевы.

Путешествие,

осень, 1503

Когда приходит прохлада и листья становятся яркими и хрупкими, мой муж решает показать мне земли, которыми я теперь распоряжаюсь как королева. Я вспоминаю бабушку и ее умелое управление, вместе с неутолимой алчностью, с которой она старалась расширять свои владения, и, осматривая болотистые поля вдоль реки Форт, надеюсь, что этими просторами тоже управляют разумно.

Деревья спускаются прямо к воде, и когда мы проезжаем под ними, осыпают нас листвой, как толпа, приветствующая нас на параде. Леса полны насыщенным красным, золотым, бронзовым и коричневым, а вершины холмов покрыты ярко-алыми кустами рябины. Редкие деревушки окружены небольшими полями, которые издали похожи на лоскутное одеяло, отороченное кустами боярышника. В небе тянулись на юг огромные стаи гусей, а иногда до нас доносились зычные кличи лебедей, тоже устремлявшихся вслед за теплом.

Каждое утро и каждый вечер мы видели стада оленей, так тихо растворявшихся в лесах, что только легавые по запаху определяли их присутствие и поднимали лай, а ночью мы слышали вой волков.

Мы с удовольствием путешествуем вместе. Яков обожает музыку, и я играю для него, и к нам присоединяются придворные музыканты. Он страстно любит поэзию и пишет сам, и при его дворе есть свой менестрель, который, как повар, сопровождает нас везде, куда бы мы ни отправились, словно поэзия так же необходима, как еда. К моему удивлению, для Якова она действительно имеет такое значение и он желает наслаждаться ею не меньше, чем бокалом вина перед ужином, и с удовольствием обсуждает книги и вопросы философии. Он желает, чтобы я выучила их язык, потому что, не понимая его, я не смогу оценить красоту вечерних стихов и песен, и отказывается переводить их, потому что считает – их очарование сохраняется только в первозданном виде. Эти песни слагаются о Шотландии и ее народе, и этого нельзя перевести на английский.

– Англичане думают не так, как мы, – говорит он. – И они никогда не любили своей земли так, как шотландцы.

Когда я пытаюсь возразить, он говорит, что дальше на севере люди говорят только на своем родном языке, гаэльском, и на самом деле мне, как королеве, стоит знать и его тоже.

Люди, живущие на островах в холодном северном море, разговаривают на отдельном наречии, больше похожем на датский, и их приходится принуждать к признанию короля, потому что они считают себя отдельным самостоятельным народом.

– А что находится за ними? – спрашиваю я.

– Если идти дальше на север, то найдешь белые земли, – отвечает он. – Там нет ни дня, ни ночи, лишь месяцы, наполненные тьмой, за которыми следуют месяцы белого света. И вместо земли там один лед.

Яков интересуется устройством мира и всех вещей, и куда бы мы ни направлялись, он всегда поднимается на колокольни, чтобы посмотреть, как действует часовой механизм, или заходит на водяные мельницы, чтобы оценить новые устройства для подачи муки к жерновам. В одной деревеньке жители устроили ветряной насос для откачивания воды из канав, и он проводит полдня с датчанином, который его придумал и построил, ходя вдоль водоотводов и парусов до тех пор, пока не понимает принцип его действия. Иногда я разделяю его интерес, но чаще всего я его совершенно не понимаю.

Он восхищен устройством человеческого тела, даже если это тело принадлежит последнему бедняку, и он готов часами расспрашивать лекаря о воздухе, которым мы дышим, отличается ли то, что мы выдыхаем, от того, что вдыхаем, и куда он попадает, и что там делает, и каким образом кровь брызжет, когда выпускается из шеи, и струится, когда течет из руки или ноги, и почему так происходит. У него нет ни стыда, ни отвращения. А когда я говорю, что не хочу знать, почему жилы на моем запястье голубые, а кровь по ним течет красная, он возражает:

– Но Маргарита, это же устройство самой жизни, это – творение Господа нашего! Ты должна стремиться его понимать.

Когда мы подъезжаем к Стерлингу, поднимаясь все выше и выше по улочкам крохотного городка, устроенного на склоне холма, к воротам замка, он предупреждает меня о том, что он держит при дворе философа, который разместился в уединении в одной из башен и занят изучением сути вещей. У него есть горнило и перегонный куб, и чтобы я не беспокоилась, если услышу стук молотов или почувствую странный запах.

– Но что он там делает? – обеспокоенно спрашиваю я.

– Если нам повезет, то его стараниями мы найдем пятый элемент. Существует огонь, вода, земля и воздух, это нам известно. Но есть и что-то еще, сама суть жизни. Для существования жизни необходимы все эти элементы, и мы знаем, что они есть в каждом из нас, однако есть и еще что-то, невидимое, но ощутимое, то, что делает нас живыми. Если я это найду, то смогу создать философский камень и получу власть над самой жизнью.

– Философы всего мира испокон веков пытаются раскрыть секрет вечной жизни и стараются создать камень, который будет превращать все в золото, – вспоминаю я. – Вы же хотите найти его раньше всех остальных?

– С каждым днем мы на шаг ближе к этому открытию, – заверяет он меня. – А еще мой философ изучает, как летают птицы, чтобы научить этому людей.

Замковые орудия залпом приветствуют короля, увидев наше знамя на дороге, ведущей к воротам, и к нашим ногам с грохотом опускается разводной мост, а за ним поднимается пропускная решетка. Внутрь этих мощных каменных стен можно попасть только через эти ворота, и глядя вдоль стены, я вижу, как она тянется ввысь, огибая замок справа и слева, вдоль утеса, истончается до тех пор, пока не исчезает из глаз, сливаясь с отвесным склоном.

– Это лучший из моих замков, – с удовлетворением замечает Яков. – Только глупец будет утверждать, что существуют крепости, которые нельзя взять силой. Однако перед тобой, Маргарита, жемчужина в венце, украшающем и горы, и низины Шотландии. Эту крепость я готов противопоставить любой другой на белом свете. Она расположена так высоко, что отсюда из сторожевых башен можно завидеть врага за мили до его приближения, не говоря уже о взятии. Она построена из крепкого камня, и ее невозможно разрушить, ее можно удерживать с двадцатью солдатами против армии из тысяч воинов. Обязательно скажи об этом своему отцу, когда станешь ему писать. У него нет ничего такого же надежного и красивого.

– Но ему это и не нужно, потому что сейчас, слава богу, в Англии воцарился длительный мир, – отвечаю я, почти не думая. Но потом, совершенно другим тоном, спрашиваю: – А это кто такие?

Пока мы проезжаем сквозь главные ворота, такие толстые, что мне кажется, что я еду по тоннелю, перед моими глазами появляется широкой двор, на котором слуги выстраиваются в шеренгу и падают на колени. И рядом с ними внезапно, призванные пушечными залпами, появляются полдюжины детей разных возрастов, богато разодетые, как маленькие лорды и леди. Они спускаются с дальних, самых высоких лестниц, ведущих в укромные части крепости, явно обрадованные нашим появлением, и приседают в церемониальных поклонах, как настоящая большая королевская семья. Они бросаются навстречу Якову, и он спрыгивает с коня, чтобы прижать их к себе всех сразу большими нежными объятиями, называя каждого по имени и благословляя на шотландском языке. Я не понимаю ни слова из того, что он говорит.

Мой шталмейстер помогает мне спешиться и ставит меня на ноги. Я опираюсь о его руку, чтобы устоять, пока я поворачиваюсь к мужу.

– Кто это? – повторяю я вопрос.

Он стоит на коленях на мокрой мостовой, целуя самого маленького ребенка, потом берет младенца у няни и поднимается на ноги. Его глаза светятся любовью, я никогда не видела его таким. Остальные дети толпятся вокруг него, держась за полы его сюртука, а самый старший горделиво стоит рядом с королем, словно ожидая, что его представят мне и что я буду рада знакомству с ним.

– Кто это?

Яков светится, словно сделал мне чудесный подарок.

– Это мои дети! – объявляет он, широким жестом показывая на шесть маленьких голов и малыша у себя на груди. – Мои чада. – Теперь он поворачивается к ним: – Юные лорды и леди, перед вами королева Шотландии, моя жена. Королева Маргарита прибыла к нам издалека, из самой Англии, и оказала мне честь, став моей женой и доброй матерью для вас.

Все дети склоняются передо мной в хорошо разученном поклоне. Я тоже наклоняю голову, все еще пребывая в полной растерянности. Что мне делать? Не может быть, чтобы король держал тайную жену, мать всех этих детей, да к тому же здесь, в моем замке! Как мне быть? Если бы Екатерина оказалась в подобных обстоятельствах, как бы она поступила?

– У них есть мать? – спрашиваю я.

– У них разные матери, – весело отвечает Яков.

Старший мальчик кланяется мне, но я не обращаю на него ни малейшего внимания. Я не улыбаюсь, глядя на маленькие склоненные головы, и, видя это, Яков осторожно передает дитя няньке. Одна из служанок Стерлинга, видя мое застывшее лицо, берет за руку самого младшего и уводит детей ко входу в башню.

– У них разные матери. – На лице короля нет ни тени смущения. – Одна из них, Маргарита Драммонд, упокой Господь ее душу, уже умерла. Моя дорогая подруга Мэрион больше не появится при дворе, Джанет переехала далеко отсюда, вместе с Изабель и тремя детьми, моими самыми младшими. Не стоит о них беспокоиться, потому что их не будет среди твоих подруг или фрейлин.

Не стоит беспокоиться? Из-за четырех любовниц? Из которых только одна мертва? И как мне не думать о них и не сравнивать себя с ними каждое мгновение своей жизни? Не всматриваться в хорошенькие лица юных дев и не прикидывать, не пойдут ли они по стопам своих матерей? И каждый раз, когда Яков отлучается от двора, не гадать, к которой из своих плодовитых любовниц он отправился на этот раз и не оплакивает ли безвременно ушедшую?

– Они станут сводными братьями и сестрами твоему ребенку, когда он появится, – любезно сообщает король. – Правда, они похожи на сонм маленьких ангелов? Я думал, ты будешь рада с ними познакомиться.

– Нет, – только и могу я выдавить из себя. – Не рада.

Замок Стерлинг,

Шотландия, осень 1503

Я пишу бабушке о том, что мой муж погряз в грехе. Я провожу долгие часы коленопреклоненной в своей часовне, размышляя о том, что мне делать дальше и что именно ей сказать, чтобы она пришла в такую же ярость, которая сейчас переполняет меня. Мне приходится быть очень осторожной в выборе слов, чтобы не проговориться о его грехе отцеубийства.

Бунт против короны – весьма щепетильная тема для Тюдоров, потому что мы заняли трон, принадлежавший Плантагенетам, которые были помазаны на правление, и вся Англия присягала им на верность. Я больше чем уверена, что бабушка участвовала в интригах против короля Ричарда уже после того, как принесла ему нерушимую клятву верности. Она же была лучшей подругой его жены и даже несла шлейф ее платья во время ее коронации. Поэтому я не говорю ни слова о предательстве мужа против собственного отца, уделяя все внимание лишь тому, что Яков погряз в грехе, и своему изумлению и переживаниям от встречи с его бастардами.

Я не знаю, как относиться к тому, что старшего мальчика, десятилетнего Александра, за обеденным столом сажают рядом с отцом, а за ним по порядку возраста сидят все остальные дети, включая младенца на руках у няньки, и малышка держит в ручках собственную серебряную ложку, украшенную чертополохом, символом королевской семьи Шотландии! Яков ведет себя так, словно ожидает моего восторга от того, что мы сидим за одним столом и вообще являем собой одну большую семью.

Я пишу о том, что такая жизнь является греховной и глубоко оскорбляет меня как королеву. Если бы мой отец знал об этом до заключения этого брака, то специально распорядился бы о том, чтобы эти дети проживали где угодно, только не в моем замке. Они вообще должны держаться подальше от земель, которые были преподнесены мне в качестве свадебного дара. Неужели король считает, что я должна принимать их и заботиться о них? Да их вообще не должно быть! Только я не знаю, что мне сделать, чтобы отослать их отсюда.

Во всяком случае, мне удается не пускать их в свои комнаты. Их детская и комнаты, где их обучают, располагаются в одной башне, а философ – можно подумать, мне было мало его одного в собственном замке, – в другой. В моем распоряжении остаются королевские комнаты, смежные друг с другом, приемная, внутренние покои и спальня, и красивее их я ничего раньше не видела. Я даю четкие указания своим дамам и придворным короля, что в мои покои могут входить только мои фрейлины и никаких «чад» никаких возрастов и пола там быть не должно, даже мимоходом, ибо я не жажду их компании.

Я должна узнать о положении вещей как можно больше и должна решить, что делать дальше. В ожидании ответа от бабушки я советуюсь с одной из своих фрейлин, Екатериной Хантли. Она из клана Гордон и приходится родственницей моему мужу, и четыре года жила в Англии при нашем дворе. Она говорит на гаэльском, как и вся ее родня, и хорошо знает всех людей. Скорее всего, она даже знает матерей этих детей и они тоже приходятся ей родней. Это не аристократия, а племя, и эти дети – маленькие дикари.

Я дожидаюсь, пока начнут играть музыканты и фрейлины рассядутся со своим шитьем. Сейчас мы работаем над алтарным покровом и изображением того, как святая Маргарита предстает перед драконом, и я представляю себя на ее месте, вынужденной предстать перед воплощением греха. Может быть, Екатерина подскажет мне, как его победить?

– Леди Екатерина, можете сесть рядом со мной, – говорю я, и она послушно поднимается со своего места и занимает стул рядом, принимаясь за мой угол вышивки.

– Можете оставить вышивку, – говорю я самым приятным тоном. Фрейлина вынимает нить из своей иглы и убирает ее в специальную серебряную коробочку.

– Я хотела поговорить с вами о короле, – произношу я, и она поворачивается ко мне с ожиданием. – Об этих детях. – Она все еще молчит. – Этих детей довольно много. – Она кивает.

– Их тут не должно быть! – не выдерживаю я.

Она задумчиво смотрит на меня.

– Ваше величество, этот вопрос касается только вас и его величества.

– Да, но я ничего о них не знаю. Я не знаю, что здесь принято, а что – нет. И я не могу приказывать королю.

– Приказывать не можете, но вы можете его просить.

– Кто эти дети?

Она на мгновение задумывается.

– Вы уверены, что хотите об этом знать?

Я решительно киваю, и она поднимает на меня глаза с выражением мягкого сочувствия.

– Как пожелаете, ваше величество. Как вы помните, королю чуть более тридцати лет и он был королем Шотландии с самых юных лет. Он занял трон против воли прежнего короля и всегда был человеком страстным, любящим жизнь и ее удовольствия. Конечно, у него были дети. Необычно в нем лишь то, что он собрал их всех под одну крышу и окружил такой любовью. Большинство мужчин приживают детей вне брачных уз и оставляют их матерям или отдают кому-нибудь на попечение, либо забывают об их существовании. Но наш король достоин уважения за то, что признает свою кровь.

– Нет, не достоин, – безапелляционно заявляю я. – У моего отца не было детей, кроме нас. И он никогда не заводил любовниц.

В ответ Екатерина опустила глаза, словно что-то знала об этом, но не решалась говорить. Мне не нравилась эта черта Екатерины Хантли: она всегда выглядела так, словно знала какой-то секрет.

– Ваш отец был благословен такой женой, как ваша мать, – наконец сказала она. – Может быть, теперь, когда вы рядом с королем Яковом, у него больше не будет любовниц.

При одной мысли о том, что кто-то мог оказаться на моем месте, кому-то могло быть отдано предпочтение вместо меня, я чувствую, как меня охватывает ярость. Мне невыносима одна мысль о том, что кто-то будет хотя бы сравнивать меня с другими женщинами. Уезжая из Англии, я испытала облегчение от того, что меня больше не могли сравнивать с изысканной Екатериной Арагонской или моей сестрой Марией. Я терпеть не могу, когда меня с кем-то сравнивают, а теперь я узнаю, что у моего мужа с полдюжины любовниц!

– Кто такая Мэрион Бойд, мать Александра, старшего из детей?

Она приподнимает брови, словно спрашивая, точно ли я желаю, чтобы она ответила на это вопрос.

– Кто она такая? Она тоже мертва?

– Нет, ваше величество. Она родственница графа Ангуса. Это очень известная семья, из клана Дугласа.

– Как долго она была любовницей моего мужа?

Екатерина задумалась.

– Достаточно долго. Кажется, Александру Стюарту чуть больше десяти лет, не так ли?

– Откуда мне знать? Я не рассматриваю его.

– Да, ваше величество. – И она замолкает.

– Продолжай, – резко говорю я. – Он единственный бастард, которого она родила королю?

– Нет, она родила королю троих детей. Мальчик умер, но ее дочь, Екатерина, сейчас здесь, вместе со своим старшим братом.

– Такая светловолосая девочка? Лет шести?

– Нет, это Маргарита, дочь Маргариты Драммонд.

– Маргарита! Он дал бастарду мое имя?

Она снова склоняет голову и замолкает. Фрейлины бросают на нее сочувствующие взгляды, жалея ее, оказавшуюся загнанной в угол моей вспыльчивостью. Я известна своей гневливостью, и ни одна из них не хотела бы оказаться на ее месте или стать вестником любых дурных известий.

– Он всем им дал свое имя, – тихо говорит она. – Они все Стюарты.

– Почему же они не дали детям фамилии мужей, раз уж они все подброшенные кукушата? – Теперь я пришла в ярость. – Почему король не требует, чтобы мужья содержали своих жен и детей под своей крышей? Почему мужья не держат своих жен там, где им место, – в своих домах?

Она молчит в ответ.

– Но одного из них он назвал Яковом. Кто из них Яков?

– Сын Дженет Кеннеди, – тихо отвечает она.

– Дженет Кеннеди? – Я знаю это имя. – И где она? Здесь?

– Нет, нет, – быстро говорит она, словно это было невозможно. – Она живет в замке Дарнауэй, очень далеко отсюда. Вы никогда с ней не встретитесь.

Слабое утешение.

– Так король больше с ней не видится?

– Мне об этом неизвестно.

– А что насчет других?

– Каких других?

– Других детей. Ради всего святого, да их должно быть не меньше дюжины!

Она начинает считать их на пальцах.

– Александр и Екатерина, дети Мэрион Бойд, Маргарита, дочь Маргариты Драммонд, Джеймс, сын Дженет Кеннеди, и трое самых младших, они так малы, что все еще живут со своей матерью, Изабель Стюарт, ее нет здесь, при дворе. Детей зовут Джин, Екатерина и Джанет.

– И сколько их всего выходит?

Я вижу, как она считает.

– Семеро здесь. Разумеется, возможно, есть кто-то еще, но о них ничего неизвестно.

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Я не потерплю их присутствия здесь, под одной крышей со мной, – произношу я. – Ты меня поняла? Тебе придется передать это королю.

– Мне? – Она качает головой, сохраняя абсолютное спокойствие. – Я не могу сказать королю Шотландии, что его детям нет места здесь, в крепости Стерлинг, ваше высочество.

– Тогда это придется сделать моему камерарию. Или исповеднику, или кому-нибудь другому. Я этого не потерплю.

На лице леди Хантли не дрогнул ни один мускул.

– Вам придется сказать ему об этом самой, ваше величество, – спокойно и с уважением ответила она. – Он ваш муж. Но если бы я была на вашем месте…

– Что невозможно, – перебиваю ее я. – Я – принцесса дома Тюдоров, старшая из принцесс, и таких, как я, больше нет.

– Если бы каким-то чудом я оказалась на вашем месте, – поправляет себя она.

– То оказались бы замужем за самозванцем, – злобно выговариваю я. – С очевидностью, вам не удалось достичь моего положения.

– Я просто хотела сказать, что если бы я была молодой женой короля Шотландии, то о вашем пожелании просила бы его как об одолжении, а не требовала бы, как надлежащее мне по праву. Потому что он король и над вами, и этот король очень любит своих детей. Он способен на истинную любовь, и к нему можно обращаться с просьбами. Правда…

– Правда – что?

– Он будет расстроен, – просто говорит она. – Он любит своих детей.

Тюдоры не просят об одолжениях, и, как принцесса рода Тюдоров, я жду к себе должного отношения. Екатерине Арагонской не пришлось делить с кем-либо замок Ладлоу, только с нашей кузиной из рода Плантагенет, Маргаритой Поул и ее мужем, охранником Артура. Ее никто бы не посмел просить о том, с чем столкнулась я. Когда моя младшая сестра выйдет замуж, скорее всего за испанского принца, то она отправится в свое новое королевство со всеми надлежащими почестями, и там ее не будут ждать шлюхи ее мужа и его бастарды. И я не собираюсь терпеть обращение, не подобающее моему положению, я ничем не хуже них, тем более что они обе уступают мне в возрасте или положении.

Я дожидаюсь следующего дня, и после окончания службы в часовне, но до того, как мы покинем святилище Господне, я трогаю мужа за рукав и говорю:

– Муж мой, я не считаю правильным, что ваши бастарды живут в моем замке. Этот замок передан мне во владение в качестве дара, и я не хочу видеть их здесь.

Он берет мою руку и удерживает ее в своих ладонях, внимательно глядя мне в глаза, словно мы снова обмениваемся клятвами перед алтарем.

– Дорогая женушка, это мои дети, и они дороги моему сердцу. Я надеялся, что ты будешь к ним добра и подаришь им маленького братика.

– Мой сын будет рожден в браке, где в жилах обоих родителей течет королевская кровь, – холодно говорю я. – И он не станет делить детскую с бастардами. Он будет расти в компании благородных отпрысков.

– Маргарита, – говорит он еще мягче. – Эти маленькие чада ни в чем тебе не преграда и не соперники. Ты их королева, и стоишь превыше всех остальных, и моя единственная жена. Твой сын, когда родится, станет принцем Шотландии и наследником английского трона. Дети могут жить здесь, они не доставят никому хлопот. В этом замке мы будем лишь проездом, всего пару раз в год, ты едва будешь их видеть. Тебе это ничего не будет стоить, а я буду знать, что они живут в самом безопасном месте страны.

Он покачивает мою руку, но я не отвечаю на его улыбку. Его прикосновения нежны, но они не смягчают моего сердца. Я видела, в какой страх ввергали моего отца бастарды и кузены моего деда. Говорят, Плантагенеты получили свое имя в честь одного сорняка, который растет в любых условиях и множится многократно, и среди их семени мы, Тюдоры, вынуждены сражаться за свое место под солнцем с бесчисленными претендентами на трон. Я не позволю наполнять мой замок детьми-полукровками. Мой отец казнил на плахе кузена собственной жены, только ради того, чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, кто истинный наследник короны Англии. Родители Екатерины потребовали его смерти еще до того, как отправили ее в Англию, и я не соглашусь на меньшее. Я не позволю взращивать соперников своему сыну в его же доме и еще до его рождения. Соперниц я тоже терпеть не собираюсь.

– Нет, – прямо говорю я, хотя мое сердце отбивает бешеный ритм и я очень боюсь перечить королю.

Он склоняет голову, и на мгновение мне кажется, что я победила. Но потом я замечаю, что он просто замолчал, но вовсе не согласен со мной. Напротив, силится сдержать свой гнев. Когда он снова поднимает на меня глаза, я вижу, что они полны холода.

– Ну что же, – говорит он. – Но это показывает вас жестокой, ваше величество. Жестокой, злобной, и… что хуже всего, глупой.

– Не смейте! – Я отнимаю у него свою руку и окидываю его возмущенным взглядом. Но король чуть склоняет голову в мою сторону, низко кланяется алтарю и выходит из часовни как раз в тот момент, когда я собиралась показать ему, что такое Тюдор в гневе.

Он покидает мое присутствие так, словно его нисколько не волнуют мои чувства, и оставляет меня наедине с моим гневом.

Я снова пишу бабушке. Как смеет он называть меня глупой? Да как смеет он, отцеубийца, наполнивший замок бастардами, называть меня глупой? Кто из нас на самом деле глупец? Принцесса рода Тюдоров, защищающая свое право королевы? Или мужчина, который встречается с философами днем и со шлюхами ночью?

Эдинбургский замок,

Шотландия, зима 1503

Ответ бабушки на мое первое письмо застает в пути второе, исполненное праведного гнева. Гонцы минуют друг друга на дороге, едва ли встречаясь, и я получаю весточку от нее, уже вернувшись в Эдинбург и готовясь к рождественским празднованиям. Печать на письме была сломана, и по тому, что она была не случайно надломлена, а аккуратно взрезана, я понимаю, что мой муж уже ознакомился с ним. Что означает, что он знал и о том, что я ей писала.

«Ричмондский дворец,

Святки 1503

Маргарите, королеве Шотландии

Приветствую тебя, дочь моя, Маргарита.

С сожалением узнала я о твоем огорчении от присутствия в твоем замке бастардов твоего мужа. Призываю тебя молиться непрестанно о Господнем водительстве для него, чтобы покинул он греховные пути. Он муж твой, Богом данный и поставленный над тобою, и ни законы наших королевств, ни воля твоя не могут противиться его воле. Лишь терпеливым примером и взыванием к защитнице нашей, пресвятой Богородице, мы можем направить пути его от греха к праведности. Помни о клятвах твоих, которые ты давала ему у алтаря, обещая верность и послушание. Он тебе их не обещал.

Дети должны быть выращены как лорды и леди, коими являются по отцу, и ты сама поймешь все преимущества, которые дает тебе большая королевская семья, в которой ты королева. Никогда не забывай о том, что сейчас ты живешь в стране буйных и диких нравов, где лорды поражены грехом гордыни и независимости. Приближай к себе всех, кто верен тебе и проявляет дружелюбие. Этих детей можно убедить и воспитать или же потом подкупить, дабы стали они друзьями твоему принцу, когда он появится на свет. Ничто не может быть важнее его безопасности и будущего. Ты видела, как я приближала к себе свою родню и управляла ею, и делала это по одной и единственной причине: у моего сына должны быть друзья по всему королевству, чтобы он мог опереться на них в час нужды. Я даже вышла замуж за могущественного лорда, чтобы обеспечить ему сильного союзника. Все твои действия должны быть подчинены одной цели: обеспечения трона для своего наследника и защите его прав на него в будущем. И дети-бастарды должны быть воспитаны так, чтобы помочь тебе в этом.

Тебе будут интересны новости нашего двора. Король, сын мой, нездоров, и это расстраивает меня и беспокоит. Я делаю все, что от меня зависит, чтобы поправить его здоровье, и беру на себя многие заботы по управлению королевством, чтобы облегчить его ношу.

Екатерина Арагонская не причиняет никаких хлопот двору, мы едва видим ее. Она пытается жить самостоятельно, в собственном доме, и из того, что я о ней слышу, она едва сводит концы с концами. Мы ничего ей не должны и выплачиваем ей сущие копейки. Мы не отправим ее в Испанию до тех пор, пока нам не будет выплачено всего ее обещанного приданого, а они не примут ее, пока она не получит своей вдовьей доли наследства.

Принцесса Мария растет в благости и послушании, и мы планируем для нее хорошую партию, уповая на Господа и на воцарение мира. Я продолжаю пребывать в Господней воле, что проявляется в его нескончаемых благословениях за мою неистощимую веру, усердную молитву и праведные дела. Позаботься и ты о том, чтобы быть послушной и доброй женой для своего мужа. Все помышления твои должны быть о рождении собственного сына, а не заботам о бастардах короля. И позаботься о том, чтобы подружиться с ними сейчас, чтобы опираться на них в будущем.

Маргарита Р»

Она подписывается «Маргарита Р», что может означать Маргарита Ричмонд, как и «Регина», то есть «королева». Она никому это не объясняла и изобрела свою подпись в полной тайне, не советуясь ни с кем, как она всегда поступала. И делала она так не из соображений скромности, а стремясь хранить свои помыслы в тайне. Она так же тихо вступает в союзы и заводит друзей, не из приязни к ним, а из соображений их полезности для будущего. Она дважды выходила замуж, выбирая мужей по тому, какую пользу они могут принести ее сыну. Она угнетала мою мать, никогда не снисходя до разговоров с ней, и никто не знал наверняка, в чем заключалась ее роль в событиях, связанных с правлением короля Ричарда. Хотела бы я обладать ее мудростью и быть такой же коварной, как она. Но я родилась под гордым именем Тюдор. Могла ли я желать себе иной участи?

Как бы то ни было, самым важным было то, что я добилась желаемого: двое мальчиков, носящих имя Стюарт, будут отправлены на обучение в Италию. По-моему, они не ожидали подобной чести. Остальные же дети будут расти в другом доме где-то в Шотландии. Я не знаю, где это будет, и я точно не собираюсь об этом спрашивать.

Мне жаль, что Екатерине не выплачивают содержания, и жаль, что ей приходится управляться с большим домом в Лондоне без помощи бабушки или отца. Но мне не удается сдержать радости от мысли, что она не заняла моего места при дворе, что она не стала любимой дочерью, которую зовут на все празднества, усаживают рядом с женихом, моим братом Гарри. Мне гораздо проще ее любить, если я понимаю, что она не занимает моего места. Единственное, что в этом письме меня беспокоит, – это известие о том, что мою сестру, Марию, собираются выдать замуж в Европу, сделав ей хорошую партию. Внезапно меня охватывает беспокойство о том, что ее могут выдать за какого-нибудь старика или жестокого молодого тирана. Она юна и хороша собой, мила и безобидна, как котенок, тонка и возвышенна, как статуэтка. Нельзя продавать ее, как товар, тому, кто предложит лучшую цену, бросать ее на растерзание двору. Она доверчива и уязвима, без матери и без защиты, и я проникаюсь искренним беспокойством и стремлением защитить свою сестренку. Мне хочется, чтобы ее выдали замуж за доброго и любящего человека. Да, доброго, любящего и… не имеющего никакой власти.

Потому что мне невыносима мысль о том, что она может выйти замуж за короля. Я не хочу, чтобы она поднималась выше своего текущего положения. Это было бы неправильно. Я же старшая сестра и должна оставаться в старшинстве над ней как по годам, так и по положению. Это же должно быть очевидно для всех. Конечно же, моя мудрая бабушка при всей своей любви к титулам и власти не забудет об этом и не допустит, чтобы меня обошла моя же младшая сестра.

Эдинбургский замок,

Шотландия, весна 1504

В январе, в самом конце рождественских празднеств, до нас доходят известия о смерти младшего брата Якова, графа Росса. Это известие должно было опечалить Якова, хотя для меня мало какое горе было сравнимо с утратой Артура, но мой муж так искусно прятал свои переживания, что мне кажется, что он остался к кончине вовсе безразличен.

– Он был мне братом, но причинял множество неприятностей, – говорит он, беря мою руку и укладывая ее себе на согнутый локоть, пока мы прогуливаемся по галерее вдоль потемневших портретов предшественников Якова. В это время придворные занимали себя беседой, не сводя с нас внимательных взглядов.

– Братья часто так делают, – соглашаюсь я, думая о Гарри. – Сестры тоже.

– Я боялся, что отец предпочтет его мне, и отчасти причиной нашей с ним ссоры стала его идея поставить брата на мое место, назвав его наследником, и короновать на правление.

– Это грех, – благочестиво замечаю я. – Старшее дитя должно почитаться превыше остальных. Господь не зря создал порядок рождения детей, и, как любой порядок, он должен почитаться как священный.

– Слова истинной старшей сестры, – замечает он с быстрой горькой улыбкой.

– Всего лишь правда, – произношу я с достоинством. – Дома тоже бывало, что Марии позволяли выпячивать себя передо мной, и еще хуже, когда Екатерине Арагонской было позволено взять старшинство надо мною, хотя она была принцессой Тюдор по браку, а я – по праву рождения. Господь не зря расставил всех по своим местам, и этот порядок следует соблюдать.

– Однако смерть моего брата ставит меня в трудное положение. Мне жаль, если это тебе не понравится, но мне придется назвать своего преемника, – говорит он, по обыкновению минуя всяческие предисловия.

– Почему?

– Дорогая, я знаю, что тебе нет еще и пятнадцати, но постарайся думать как королева! Разумеется, брат был моим преемником, а теперь после его смерти, у меня его не стало.

– Значит, вы назовете преемника? – спрашиваю я, и внезапно меня озаряет надежда.

– Я должен это сделать.

– Сделаете меня своей преемницей?

Он разражается таким хохотом, что все придворные бросают свои дела и оборачиваются на нас.

– Ох, благослови тебя Господь! Нет! – говорит он. – Ты не можешь быть моей преемницей, иначе тебе придется бежать к границе в одном платье всего лишь через месяц! Да через один день! Единственная причина, по которой мы все еще носим корону, заключается в том, что я постоянно, постоянно езжу по королевству из конца в конец, принуждая к повиновению лордов, которые привыкли жить по своему усмотрению, убеждая и успокаивая, призывая к дружбе, смиряя гнев вспыльчивых по натуре, утешая обиженных. Я строю корабли, отливаю пушки! Только миролюбивый человек с мощной армией за спиной способен управлять этой страной: только мудрый муж с непобедимой армией. Ни одной женщине не справиться с этим. Я собираюсь превратить эти земли в мирное и процветающее королевство, и это очень непростой труд. Господь сохрани нас от правления королевы! Это все испортит.

Я так оскорблена, что не нахожусь с ответом.

– Как пожелаете, ваше величество, – холодно и с достоинством отвечаю я. – Жаль, что вы так плохо думаете обо мне.

– Не о тебе, дорогая, – поправляет он меня, сжимая мои пальцы у себя на руке. – Женщины вообще не могут править. К тому же тебя этому не учили. Тебе нравится титул, но ты понятия не имеешь о том, какой за ним стоит тяжкий труд.

– Вы говорите как кузнец, а не король.

– Так и есть. Я кую королевство из сборища кланов. Я сковываю их в одну крепкую цепь. Даже сейчас мне приходится бороться за верность островов и следить за границами, к тому же еще требовать права на спорные земли. Твоему отцу пришлось делать то же самое, когда он занял свой трон, и его задача была еще сложнее, потому что все его знали всего лишь изгнанником, простым графом Ричмондским. Я хотя бы родился и вырос королем, а твоему отцу и по сей день приходится бороться со своими лордами. Впрочем, как и мне. Мне приходится учить их верности, преданности и постоянству. – Он с улыбкой смотрит на меня. – Мне приходится учить и тебя тоже.

– Но кого вы назовете своим преемником? – спрашиваю я. У меня внутри все сжимается, стоило мне подумать, что он может почтить своим выбором моего брата, Гарри. Мне не по себе от мысли, что брат может получить титул, превосходящий мой собственный, тем более если этот титул ему отдаст мой собственный муж. – Не Гарри?

– Гарри? Нет! Ты меня совсем не слушаешь? Шотландские лорды никогда не примут английского короля. У нас должен быть свой король. Следующим за мной по преемственности будет Джон Стюарт, герцог Олбани, мой кузен.

Я молча хлопаю глазами. Но это даже хуже, чем Гарри!

– Я даже не знаю, о ком ты говоришь. Кто он?

– Ты с ним не знакома. Он живет во Франции, хоть и вырос здесь. Отец его недолюбливал, вот ему и пришлось уехать. Так что нравится тебе или нет, он останется моим преемником, пока ты не родишь мне сына. А пока я собираюсь признать Александра и молю Бога о том, чтобы ты научилась любить моих бастардов. Если ты воспитаешь Александра как родного сына, я смогу назвать его своим наследником. Во всяком случае, признать его публично.

Это уже было большим унижением, чем избрание преемником Гарри.

– Да кто о нем еще не знает? Все уже и так о них обо всех знают! Вы не можете навязывать мне бастарда! Вы не станете бесчестить трон!

– Это не бесчестие, – спокойно говорит он. – Все знают, что он мой сын, с самого его рождения, как и все мои дети, которые родились после него. Я не желаю обидеть тебя, женушка, но пока у нас не родится сын, мне нужен наследник, в котором будет течь моя кровь и мои благословения. Я собираюсь признать их обоих, Александра и Якова.

– И кто из них Александр и Яков? – холодно осведомляюсь я. – Потому что их так много в стенах Стерлинга, что я не могу отличить одного от другого.

– Это мои мальчики, – мягко отвечает он. – Мои славные мальчики. Матерью Александра была Мэрион Бойд, благослови ее Господь, а Яков – сын Дженет Кеннеди. И я думаю, что ты их достаточно хорошо рассмотрела, раз потребовала их высылки. Александр и его брат будут учиться в Италии, а их сестра Екатерина будет жить в Эдинбургском замке. Мои дети будут рядом со мной, дорогая, потому что пока ты не подарила мне никого, кто мог бы занять их место.

Я вытягиваю руку из пальцев мужа.

– Я не желаю видеть никого из ваших бастардов за своим столом или где-либо возле трона, – вырывается у меня. – И сегодня я ужинать не буду. Мне нехорошо. Извольте ужинать без меня.

Он даже бровью не повел.

– Прекрасно, – говорит он. – Я приду в твои комнаты после ужина, чтобы провести с тобой ночь.

Я с большим трудом удерживаю «нет, не придете», готовое сорваться с моего языка, поскольку что-то в выражении его лица предостерегало меня от дальнейших препирательств.

– Извольте, – говорю я и кланяюсь. И он уходит прочь, окликая своих лордов.

– Мужлан, – шепчу я в его широкую спину, но не настолько громко, чтобы он мог меня услышать.

Я не смею показывать характер мужу, но в компании фрейлин меня ничто не сдерживает. Тут я даю себе полную волю, и им приходится терпеть это без звука.

Яков отдает сыну Сент-Андрус, некогда принадлежавший его почившему брату, и отправляет его, десятилетнего, учиться в Италию, и не просто с каким-то учителем, а с Эразмом Роттердамским. Тем самым Эразмом, который некогда навестил моего брата и был поражен его образованностью. И такого ученого пригласили ради пары шотландских бастардов! До этого философ гостил при английском дворе и заходил в королевскую детскую в Гринвиче. И мы были достойными учениками для этого великого человека.

Но Яков слеп и глух к доводам рассудка о рангах и заслугах. Он настаивает на том, чтобы его бастарды отправлялись в Падую для обучения, и ничто не может убедить его в том, что это поднимет их слишком высоко, учитывая происхождение. Но я знаю, что он ошибается. Хоть и считает, что я не разбираюсь в тонкостях управления страной, есть вещи, которые я все же знаю. Я видела, как всего лишь мальчики, дети рода Плантагенет, превратились в угрозу для отца, как один из них стал называть себя принцем, и отец потратил целое состояние на шпионов, чтобы его разыскать, а затем на подкуп «свидетелей» во Фландрии, чтобы они показали, что знали его как сына лодочника. Я видела все сомнения отца, когда он понял, что ему придется избавиться от него, как только его схватят, видела самого мальчика, тенью ходившего по нашему двору, наполовину принца, наполовину самозванца. Поэтому я точно знаю, что единственный способ выиграть у соперника – убить его, причем не медля. А Яков решил воспитать и обучить двух мальчиков, первых соперников моему сыну, к тому же назвав одного из них прямым наследником. Я точно знаю, что это глупая идея, потому что каждый принц, каждая принцесса будут стремиться стать единственными.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, весна 1506

Король осыпает меня подарками: на мое шестнадцатилетие, на Рождество и на Новый год, и просто так, чтобы порадовать меня, украшениями и драгоценными камнями. Рождественские праздники были самыми яркими и запоминающимися в моей жизни. Джон Дамьен, алхимик Якова, специально приезжал из Стерлинга, чтобы стать церемониймейстером, потом был бал-маскарад, фейерверки и сюрпризы каждый день, пока шли празднования. Старый колдун превращал вино в чернила, а пламя делал зеленым. Каждый день при дворе слагались новые стихи и пелись новые песни, двор был весел, а король был добр с друзьями и полон любви ко мне.

Только одно омрачало праздник: мы были женаты уже три года и все это время делили супружеское ложе, но у нас не было поводов даже для подозрений на беременность. И я не могла винить в этом короля и ссылаться на то, что брак не был консумирован, как Екатерина, потому что король приходит ко мне каждую ночь, когда это не запрещено церковью, особенно в дни, предшествующие женскому недомоганию, но только для того, чтобы разочароваться снова и снова. Мне кажется, что он уже запомнил, когда у меня приходит женское недомогание, и становится особенно внимательным и усердным, когда шансы зачать наиболее высоки. Может быть, они с алхимиком даже делают какие-то расчеты, связанные с лунным циклом, но я не знаю об этом наверняка и не спрашиваю. Да и откуда мне знать, что он читает в этой своей книге на греческом, со страшными картинками, на которых изображены разрезанные тела, перегонные кубы и змеи?

Среди множества писем, которые я получаю из Англии, до меня доходит записка от Марии с хвастливыми рассказами о том, как чудесно она проводит время весной. Умерла Изабелла Кастильская, и наследники испанской короны, Филипп и его жена Хуана, отправились домой, однако были вынуждены штормом пристать к берегу возле Дорсета, и отец вместе со всем двором пригласил их погостить в Виндзорском дворце, а затем в Ричмонде. Волею случая Екатерину вызволили из забвения и вызвали ко двору, чтобы приветствовать ее сестру, Хуану, а Мария составляла им компанию в танцах, пении и верховых прогулках. Гости оказались лучшими стрелками, и во время охоты они поймали всю добычу, пожалуй, не поймали только единорога. В их честь утраивались турниры, маскарады… и список развлечений оказался бесконечным, потому что Мария не упускала ни одной детали в описании торжеств и своих туалетов. Сначала меня изумляет то, что ей позволили так красоваться перед всеми, но когда я нашла в ее письме упоминание о том, что отец с бабушкой рассматривают кандидатуру Карла Кастильского в качестве ее супруга, я понимаю, что ее выставили напоказ, как товар в базарный день. Разумеется, Екатерина была среди тех самых торговцев, которые продавали товар, хотя я удивлена тем, что она смирилась настолько, что согласилась танцевать по просьбе отца, он же не сделал для нее ничего хорошего. В моем представлении, она напрасно поступилась гордостью, я бы на ее месте повела себя иначе. Да и в любом случае уделять столько внимания Марии было неразумно и смешно.

«Все были так добры ко мне, – пишет Мария, – и все настаивают на том, чтобы я учила испанский!» Буквы в письме складывались в неровные строки, а к краю страницы теснились и становились мелкими. «По-моему, если я выйду за Карла, то стану римской императрицей! Представляешь, как будет здорово! И тогда мы все втроем будем королевами!»

Вначале план кажется мне настолько глупым, что я не могу сдержать смеха и преисполняюсь сестринской нежности. Карл ведь еще совсем ребенок, не старше шести лет. Если они объявят о помолвке, Мария застрянет в Англии по меньшей мере на шесть лет, если только испанцы не решат забрать ее с собой в Кастилию, чтобы она там нянчила своего будущего мужа. Конечно, ему прочат высокие титулы, но нет никакой уверенности в том, что он доживет до них, как и в том, что ей хватит терпения и возможности ждать столько лет, чтобы назвать себя королевой.

«Теперь, когда Екатерина переехала жить во дворец, мы с ней проводим много времени вместе», – пишет Мария, как обычно, не понимая того, что и это было оскорблением ее названной сестре: она явно не преуспела в том, чтобы обзавестись собственным домом и удержать его и теперь вынуждена поступить ко двору моего отца в качестве приживалки. «Отец перестал выплачивать ей содержание и отослал ее дуэнью за плохое влияние. Я так этому рада! Мне так нравится, что Екатерина сейчас при дворе, хотя ей сложно сводить концы с концами. Она не может обедать с нами каждый день, потому что у нее не хватает для этого платьев. Она ужасно обносилась, ее собственный отец отказывает ей в содержании, а бабушка говорит, что мне нельзя давать ей ничего своего».

Интересно, зачем отец и бабушка вгоняют Екатерину в такое затруднительное положение? Наверное, они все еще наказывают ее за отказ ее родителей выплатить приданое. В ответном письме я отправляю им наилучшие пожелания и поздравляю Марию с роскошными перспективами ее замужества, посмеиваясь над тем, что пишу. Я говорю, что рада за нее и что понимаю, как радостно быть королевой в красивой стране. А еще я говорю, что очень рада тому, что мой муж, король, человек хороший, взрослый и состоятельный во всех отношениях, и что желаю ей тоже всяческого счастья, когда ее жених дорастет до брачного возраста. Лет через десять. Бедная Мария! Глупышка Мария! Она настолько очарована возможными титулами, что даже не понимает, что не сможет выйти замуж еще долгие годы, и никто еще не знает, когда же Екатерине достанется Гарри. Да, обе мои сестры, мои соперницы обручены с самыми видными женихами Европы, но у Екатерины нет средств на платье, чтобы потанцевать со своим женихом, а суженый Марии еще с трудом сидит на своем первом пони. Подписывая письмо, я с трудом справляюсь со смехом над глупостью и гордыней своих сестер.

С наступлением лета моя радость становится полной, и я отправляю исполненное гордости письмо в Англию, где извещаю бабушку о том, что я, наконец, ожидаю ребенка.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, март 1507

Теперь у меня нет ни малейшего сомнения в том, кто из нас троих – Екатерина Арагонская, моя сестра Мария или я – является лучшей принцессой. Разумеется, это я. Екатерина не смогла зачать от Артура, поэтому сказала всем «Увы, этого нам не было дано», и теперь о ее браке не сохранилось даже упоминаний и она вынуждена оставаться никому не нужной приживалкой. Люди могут разносить молву о красоте Марии и ее талантах, но ее помолвка с Карлом Кастильским пока еще существует только в планах, да и сам жених не больше чем ребенок. Только что скончался его отец, и теперь мальчик стал наследником Священной Римской империи, но он по-прежнему все еще ребенок и не сможет жениться и подарить трону наследника ближайшие десять лет. А я зачала, выносила и родила наследника.

Я тяжело занемогла, и все даже были уверены в том, что я не выживу, но мой муж отправился в паломничество и прошел пешком сотни миль до церкви Святого Ниниана в Уитхорне, и в тот момент, когда он преклонил колени перед алтарем, я пошла на поправку. Это было настоящим чудом, а родившийся сын, наследник короны Шотландии, стал знаком и благословением Всевышнего моему браку и моему правлению как королеве.

Наш сын наследует и английскую корону. Если, не приведи Господь, что-то случится с Гарри, именно мой сын станет следующим претендентом на трон. Екатерина и Мария не могут и мечтать о подобной чести, а я могу стать матерью короля Англии, как наша бабушка, которая управляет всем английским двором с дня восшествия отца на его престол, несмотря на его брак и вдовство.

Мы проводим грандиозный рыцарский турнир, чтобы отпраздновать рождение сына, и бесспорным победителем на нем становится таинственный рыцарь, назвавшийся «дикарем». Он сражается с белым рыцарем, сьер де ла Басти, красивым уроженцем Франции, который уже бился на турнире в честь нашей с королем свадьбы. И в этот раз он порадовал толпу зрителей белоснежными доспехами и белым шарфом на копье. Когда-то Яков поспорил с ним о том, как правильно ухаживать за ногами боевого коня, проиграл спор и выдал рыцарю бочонок вина для обмывания конских копыт.

Главным поединком турнира стал бой между «дикарем» и белым рыцарем, во время которого было сломано много копий и раздалось столько восторженных криков, когда победу одержал «дикарь». А когда победитель сорвал шлем и оказалось, что героем, одержавшим на этом турнире верх над всеми противниками, был мой муж, я не стала сдерживать восторгов.

Король доволен собой, мной и нашим сыном, которого он назвал Яковом, принцем Шотландии и островов, и герцогом Ротсей. Значит, Александру, сыну Мэрион Бойд, придется отступить в тень, как и положено незаконнорожденным, и довольствоваться архиепископством.

Теперь, когда наш брак получил явное благословение Всевышнего, все должно быть прекрасно. Только вот мой муж сомневается в благих намерениях моего отца. Шотландские разбойники грабят приграничные крестьянские земли, крадут скот и иногда грабят путешественников, и отец выражает праведный гнев по поводу такого нарушения договора о мире. Яков отвечает ему жалобами на несправедливое обращение с шотландскими торговыми судами, и переписка преисполняется взаимными претензиями.

Отец рассчитывал на то, что заключение моего брака положит начало нерушимому миру между Англией и Шотландией, но я не понимаю, как именно я должна это осуществить. Яков – не мальчик, чтобы поддаваться влиянию более опытного и старшего короля, как, по рассказам Марии, произошло с Гарри и Филиппом Кастильским. Яков – взрослый, зрелый мужчина и не собирается подчинять свою волю воле моего отца. Ему даже в голову не придет спрашивать у меня совета, а в тех случаях, когда я, принцесса Англии, решаюсь высказать свое мнение, – он просто не обращает на него внимания. А когда я, со всем присущим моему положению достоинством, замечаю, что я, как королева Шотландии и мать следующего короля Шотландии, имею собственное мнение по этому и другим вопросам и рассчитываю на то, чтобы с ним считались, то он просто кланяется и говорит:

– Боже, храни королеву Шотландии!

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, Рождество 1507

К Рождеству я снова беременна, и только торжество от этого факта позволяет мне сохранить достойное Богородицы спокойствие, когда приходит известие о том, что моя сестра Мария теперь официально обручена с Карлом Кастильским. Выкуп за нее должен составить 250 000 золотых крон, а дед жениха, император, намерен подарить ей рубин такой величины, что о нем уже успели сложить отдельные поэмы. Церемония обручения прошла в присутствии доверенного лица, и она произнесла речь на идеальном французском и приняла титул принцессы Кастильской.

Она решает написать мне сама, торжествуя и гордясь своим триумфом, причем письмо ее настолько дурно написано, с такими ошибками, что у меня уходит не менее часа, чтобы прочитать его.

«Я выйду замуж, когда принцу исполнится четырнадцать, то есть через семь лет, и я вовсе не возражаю против ожидания, хоть это и долго. Но все это время я буду дома, учить испанский язык. Он очень сложный язык, но Екатерина говорит, что будет меня учить ему. Думаю, я буду платить ей за уроки, потому что она живет очень скромно. Ее родители по-прежнему не дают ей денег, и мы не выплачиваем ее вдовьей доли, пока ее отец не выплатит весь выкуп за невесту. Только мне не разрешается с ней часто видеться или делать ей какие-либо подарки. У меня будет грандиозное венчание, но до тех пор я буду оставаться дома. А титул у меня будет сразу, он у меня уже есть! Я – принцесса Кастильская, и на всех моих вещах уже вышивают мою эмблему и венец. Теперь я везде буду старшинствовать над бабушкой и Екатериной, можешь себе представить, как бабушке это понравится! Она уже провела со мной торжественную беседу об опасности гордыни и велела мне брать пример со вдовствующей принцессы Екатерины, которая ежедневно смиряется до уничижения. Приезжай, я покажу тебе рубин! Это самый большой камень из тех, что я видела за всю свою жизнь! С ним на шее можно утопиться!

С любовью,

Мария».

Едва ли ей стоило так утруждать себя, чтобы похвастаться своим триумфом над сестрой и новоприобретенным богатством, но я не позволяю этой мысли себя огорчить. Я утешаюсь тем, что я – королева и несколько лет мое положение будет выше, чем у нее, но сохранять спокойствие становится все труднее, особенно когда она присылает мне поэму, посвященную своему рубину, и портрет отца и Гарри, наблюдающих ее триумф, где она стоит на помосте под золотым балдахином. Английский посол сказал Якову, что на помолвке все ели с золотых тарелок. Золотая тарелка для Марии! Какая нелепость!

Замок Стерлинг,

Шотландия, весна 1508

Мне кажется, что этот замок мне всегда приносит несчастье. Там я впервые поссорилась с мужем, и хотя мне удалось очистить его от королевских бастардов, я часто вспоминаю о детях, для которых этот замок был домом, и о живущем здесь алхимике. Мне кажется, что каждый раз, когда я прохожу под тяжелой пропускной решеткой за воротами и иду по наклонному двору, мне их не хватает.

Именно здесь происходит самое худшее из того, что могло произойти. Мой сын, Яков, принц Шотландии и островов, герцог Ротсей, умирает во сне, в своей королевской колыбели. Никто не знает, почему это произошло и можно ли было его спасти. Я больше не мать будущего короля Шотландии. Моя утроба полна в ожидании следующего ребенка, но колыбель пуста. Мне кажется, слезы никогда не иссякнут.

Когда ко мне подходит муж, я вспоминаю о разговоре между отцом и матерью, когда умер Артур, и тоже ожидаю, что он будет меня утешать.

– Я так несчастна, – всхлипываю я, поднимая к нему заплаканное лицо. – Почему умер он, а не я?

– Вон, – бросает он фрейлинам, и они исчезают, как дымка на ветру. – Я должен просить тебя быть сильной. Ты должна кое-что узнать. – Он хмурится, как когда он слушает объяснения устройства какого-то механизма, словно перед ним не жена, которую надо утешать дарами, а какая-то загадка, решение которой он обдумывает.

– Что? – У меня сбивается дыхание.

– Ты не думаешь, что на тебя может быть наложено проклятье?

Я сажусь в кровати и молча смотрю на него вместо ответа.

– У твоего отца было три сына, и двое из них уже мертвы. У твоего брата не было детей, хоть он умер в возрасте шестнадцати лет. Ты почти три года была бесплодна, и теперь наш сын умер. Поэтому я и задаю тебе этот вопрос.

Я рыдаю во весь голос и колочу подушку от горя и обиды. Как это похоже на него, так схоже с его интересом к тому, почему портятся зубы во рту у попрошайки. Его интересует и очаровывает все, даже отвратительное.

Откуда я знаю, почему зараза забрала Артура, но пощадила Екатерину! Откуда мне знать? Я даже не вспоминаю об Эдмунде, моем брате, который умер еще до того, как меня отняли от груди. Я не знаю, почему у Артура и Екатерины не было детей, и мне не нравится размышлять о том, что она имела в виду под своим «увы, нам этого было не дано», и не собираюсь это обсуждать теперь, когда я – Мученица и Страдалица. Меня должны все утешать и отвлекать, а не входить в комнату со странными вопросами, задаваемыми холодным тоном.

– Потому что сам принц Ричард мне говорил, что Тюдоры прокляты.

Я прижимаю руки к ушам, чтобы не слышать эту ересь. Я не могу поверить, что муж, настолько добрый, нежный и заботливый, может прийти ко мне в такой горестный час и начать говорить такие странные вещи, которые больше походили на черные заклинания его алхимика, которые были способны превратить жизнь в смерть, золото в прах, а окружающий мир – в гниль и тени.

– Маргарита, мне нужно, чтобы ты ответила, – говорит он, не поднимая голоса. Он знает, что я все равно могу его слышать сквозь руки и подушку.

– Вы имеете в виду Перкина Уорбека, я полагаю. – Я медленно поднимаю к нему лицо.

– Мы все знаем, что это было не настоящее имя, – отмахивается он, как от общеизвестной истины. – Всем известно, что этим именем его назвал твой отец. Этот человек был принцем Ричардом, твоим дядей, одним из двух принцев, мальчиков, которых Ричард III заточил в лондонский Тауэр. И которых, по словам твоего отца, никто больше никогда не видел. Я об этом знаю. Ричард приезжал сюда, ко мне, перед тем как мы напали на Англию. Он был мне близким другом, мы жили вместе, как братья. Я отдал ему в жены свою кузину, твою фрейлину Екатерину Хантли. Я пошел на войну плечо к плечу с ним. И он сказал мне, что тот, кто попытался убить его и его брата Эдварда, будет проклят.

– Откуда вы знаете, что он на самом деле был принцем? – Я больше не знаю, как мне на это отвечать. – Этого не знает никто. Бабушка никому не позволяет говорить на эту тему. Это считается изменой. А Екатерина Хантли никогда не говорит о своем муже.

– Я знаю, что он был принцем. Он сам мне об этом сказал.

– Но вы все равно не должны мне об этом говорить! – кричу я.

– Не должен, – соглашается он. – Только я должен знать. Ричард сказал, что на голову того, кто убил его брата, молодого короля, падет проклятье. Ведьма, которая накладывала это проклятье, мать твоей матери, белая ведьма, Елизавета Вудвилл, поклялась, что убийца юного короля потеряет собственного сына и его сыновей, и это будет продолжаться снова и снова, пока его род не окончится бесплодной дочерью.

Я кладу руку на гордо возвышающийся живот.

– Я не бесплодна! Я беременна!

– Мы только что потеряли сына, – коротко и сухо говорит он. – Поэтому я вынужден спросить. Как ты думаешь, могли мы потерять нашего ребенка из-за вашего проклятья?

– Нет! – в ярости шиплю я. – Мы потеряли его, потому что эта Богом забытая страна грязна и холодна, половина рожденных здесь детей гибнет, потому что не может дышать в задымленных комнатах, и их нельзя выносить на улицу, потому что там жуткий холод! Во всем виновата грязь и бестолковые повитухи, ваши больные кормилицы с дурным молоком. При чем тут проклятье!

Он кивает, словно услышал что-то интересное.

– Но другие мои дети выжили, – замечает он. – Здесь, в этой грязной стране с бестолковыми повитухами и больными кормилицами с дурным молоком.

– Но не все же! И вообще, я не бесплодна! Я беременна!

Он снова кивает, словно я упомянула какую-то дельную мысль, которую стоит записать на будущее и потом обсудить с алхимиком.

– Так и есть. И я желаю тебе крепкого здравия. Постарайся так не убиваться о том ребенке, которого ты потеряла, потому что этим ты делаешь хуже тому, которого сейчас носишь. Наш мальчик на небесах. Мы должны верить в то, что он невинен. Он умер крещеным. Половина крови в нем была твоей, от предков детоубийц, а вторая – моя, отцеубийцы, так что мы друг друга стоим. Но поскольку он был крещен и очищен от греха, мы будем молиться о том, чтобы он оказался в раю.

– Жаль, что я не в раю, вместе с ним! – кричу я.

– Ты действительно на это рассчитываешь, при всех грехах вашей семьи? – говорит он и уходит. Так просто. Даже не поклонившись.

«Дорогая Екатерина,

Я потеряла сына, и муж стал со мной таким жестоким! Он говорит мне страшные, невозможные слова. Я утешаюсь лишь тем, что я снова беременна, и надеюсь, что у меня снова родится мальчик.

Мария рассказала, что ты сейчас живешь очень стесненно и что пока ничего неизвестно о вашей с братом свадьбе. Мне так жаль! Теперь я сама оказалась так низко, как никогда не думала упасть, и понимаю тебя гораздо лучше. Я понимаю, как тебе тяжело, и думаю о тебе непрестанно. Кто бы мог подумать, что с нами может произойти что-то подобное? С нами, рожденными, чтобы быть приближенными к Богу? Как думаешь, есть ли для этого причины? Ведь никаких проклятий же не бывает, правда? Я буду молиться о тебе.

Королева Маргарита».

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, весна 1508

Яков едет со мной из Стерлинга в Холирудхаус. Верхушки холмов уже покрыты белыми снежными шапками, а на реках, вдоль которых мы едем, уже встал первый лед. Я сижу верхом на новом, спокойном коне, который бережно несет меня и мой округлившийся живот. Мы больше не говорим о ребенке, которого потеряли, надеясь на того, который должен появиться этим летом.

Как только мы добираемся до Эдинбурга, Яков уезжает в порт Лит, где он занимается строительством кораблей и испытанием пушек. Он хочет построить еще один крупный порт, в стороне от отмели. Я говорю ему, что не понимаю, зачем ему нужно столько кораблей. Мой отец тоже правит страной, окруженной морями, но у него нет флота. В ответ Яков улыбается и трогает меня за щеку, будто я была недалеким парусным мастером на одной из его верфей, и говорит, что его внезапно посетила идея стать повелителем водных просторов, и как мне понравится идея стать королевой над океанами?

Поэтому, когда к нам прибывает посланец отца, его нет при дворе. Это осторожный, внимательный придворный по имени Томас Уолси, который объявляет целью своего визита желание встретиться с Яковом и обсудить его усилия по сохранению мира с Англией, что ставит меня в неловкое положение, когда я вынуждена объяснять отсутствие короля тем, что он уехал на испытание новых, более мощных пушек и руководства строительством боевых кораблей.

Этому Уолси сложно отказать, потому что шотландцы нарушили свои обязательства по мирному договору и он прибыл к нам с заданием проследить за тем, чтобы король Яков не забывал о своих обязательствах.

Я снова обеспокоена, и в этом снова виноваты бастарды короля. Джеймс Гамильтон, получивший титул графа Арран на нашей свадьбе, отвез двоих детей к Эразму в Италию и на обратном пути поехал через Англию без охранного свидетельства, из-за чего его схватили и арестовали. Это стало очередным свидетельством вреда от неслыханного внимания Якова к своим незаконнорожденным отпрыскам, и на этот раз у нас возникли серьезные неприятности.

Возможно, я понимаю не все тонкости заключенного между нашими королевствами мирного соглашения, хотя у меня находится множество советчиков, желающих мне это объяснить, но даже я понимаю, что говорит о нем Томас Уолси, пока мы ожидаем возвращения короля из Лита. Он рассказывает, что Франция пытается убедить моего мужа возобновить прежнее соглашение, а мой отец призывает к соблюдению мирного договора. Якову не следует объединяться с Францией, и ему не нужны пушки и флот.

Томас Уолси должен объяснить это моему мужу, поэтому я не медля отправляю за ним гонца с призывом как можно скорее вернуться домой. Уолси безостановочно проводит со мной беседы в надежде, что я смогу убедить короля отвернуться от союза с Францией и подтвердить мирные намерения по отношению к Англии. Однако Яков не торопится отвечать и возвращаться, и когда он все-таки приезжает и мне удается коротко переговорить с ним наедине, он касается моей щеки и спрашивает:

– Каков мой девиз? И каким будет девиз нашего сына?

– «В свою защиту», – хмуро произношу я.

– Именно, – говорит он. – Я проживаю свою жизнь, заключаю союзы и ежедневно тружусь на благо и для защиты моего королевства. И никто, даже ты, моя несравненная принцесса, не заставит меня создать угрозу Шотландии, оскорбив французов.

– Но французы бесполезны для нас, – не унимаюсь я. – Единственный союзник, который нам действительно нужен, – это Англия.

– Уверен, что ты, моя венценосная жена, в этом полностью права. И если Англия на самом деле станет более дружелюбным и полезным соседом, чем сейчас, то наш союз с ней укрепится и продлится на века.

– Надеюсь, вы не забудете о том, что перед тем, как стать королевой Шотландии, я родилась английской принцессой.

Он легонько шлепает меня по низу спины, словно я – одна из его шлюх.

– Я никогда не забываю о вашем положении, – с улыбкой отвечает он. – Я бы никогда не посмел этого сделать.

– Так что вы скажете Томасу Уолси?

– Я обязательно встречусь с ним и проведу долгую беседу, – обещает он. – А в завершение этой беседы я скажу ему то, что и собирался: я намерен соблюдать мир с Англией и дружбу с Францией, отныне и вовеки. Почему я должен жертвовать одними добрососедскими отношениями в пользу других? Особенно если оба соседа в равной степени недружелюбны? И оба стремятся меня поглотить? И единственной причиной их внимания ко мне может быть только желание насолить друг другу.

Уолси принес мне письмо от Екатерины, и пока они с мужем спорили, я читала его в одиночестве в собственной комнате. Екатерина пишет с сочувствием, выражая сожаление обо всех женщинах, когда-либо терявших детей, особенно первенцев. Она призывает меня отдыхать и упокоиться в вере, что Господь еще даст мне сына и наследника. «Не вижу никакой причины, по которой ты не можешь иметь детей и не быть счастливой, – пишет она. – И ничего дурного о Тюдорах я не знаю». Я принимаю ее письмо как выражение доброты и сестринской поддержки. К тому же у меня нет ни малейшего желания и дальше размышлять о проклятьях и смерти, связанной с родами. О своей же собственной ситуации она замечает походя, в самом конце, словно она совершенно незначительна. «Что касается меня, то у меня не все в порядке. Отец отказывается высылать остаток моего приданого до тех пор, пока я не выйду замуж за принца, а твой отец не будет выплачивать мне вдовьего наследства, пока не получит всего приданого. Я стала пешкой в игре двух королей, поэтому сейчас у меня почти нет денег, скудное окружение, потому что несмотря на то, что я живу при дворе, я не пользуюсь королевской благосклонностью. Часто на меня просто не обращают внимания. С твоим братом мы видимся так редко, я уже не уверена, что он помнит о нашей помолвке, и опасаюсь, что его могут настраивать против меня. С твоей сестрой, Марией, я встречаюсь, только когда твой отец желает произвести хорошее впечатление на моего посла. Она хорошеет день ото дня, а как она мила – не передать словами! Она – мой единственный друг при дворе. Я начала учить ее испанскому, но ей не разрешают часто ко мне приходить. Так и живу я в Лондоне, в нищете, не вдова и не невеста.

Как ты думаешь, не могла бы ты замолвить за меня слово перед бабушкой, чтобы двор хотя бы заплатил моим слугам? Может быть, она позволит мне пользоваться королевским гардеробом? Без надлежащей одежды я не могу появляться за столом, и мне приходится ложиться в кровать голодной, если на кухне забывают прислать что-нибудь в мои комнаты. Ты не поможешь мне? Я не знаю, что мне делать, а мужчины, которые должны были бы заботиться обо мне, используют меня в своих играх».

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, июль 1508

Я отправляюсь в темные душные комнаты своего уединения, ожидая, что мне придется провести там долгие недели в изоляции и молчании. Я даю себе слово не вспоминать о том, что сказал мне муж о проклятье, и не принимать высказанные им обвинения, потому что они смешны и сам он смешон. Все знают, что это тиран Ричард III убил принцев в Тауэре, чтобы заполучить трон своего племянника. И все знают, что мой отец пришел и спас Англию от этого монстра. И за этот подвиг мы, Тюдоры, получили благословение, ни о каких проклятиях и речи быть не может. Исход битвы при Босворте доказывает, что Всевышний благоволит к Тюдорам. Моя мать вышла за Тюдора, хоть и была из рода Плантагенетов, и красная роза, заключенная в белую, стала символом Тюдоров, Господь послал им Артура и меня. Даже это является доказательством, самым простым и явным: мы – семья, благословенная Господом, не замаранная грехом и свободная от проклятий. Этого доказательства должно быть достаточно любому, во всяком случае, достаточно мне, воспитанной бабушкой в страхе перед любым грехом и ересью. Уж она-то точно знает, что Тюдоры – избранные самим Всевышним короли Англии и что только его благой волей я была поставлена королевой, и что я – ее любимица, как и любимица в глазах Господа. Меня утешали мысли о Екатерине, которая растеряла всю свою заносчивость и превратилась в простую принцессу, умоляющую о возможности выйти замуж и стать членом нашей семьи и уверяющую меня в том, что этой семье ничего не угрожает. Сейчас она низложена до одинокого нищенского существования в комнатах, выделенных специально для придворных приживал, в то время как я занимаю лучшие комнаты лучшего дворца столицы моего королевства, и когда я вспоминаю об этом, мое сердце наполняется добротой и нежностью по отношению к ней. Преисполнившись сострадания, я пишу ей ответ:

«Дорогая сестра.

Конечно же, я напишу бабушке и отцу и постараюсь сделать для тебя все, что возможно. Кто бы мог подумать, что после такого величественного появления в Англии, как же меня очаровали твои золотые кружева, ты стала жить так стесненно? Мне очень тебя жаль, и я помолюсь о твоем безопасном возвращении в Испанию, если ты не сможешь устроить свою судьбу в Англии.

Твоя сестра,

Маргарита, королева Шотландии».

К началу родов в мои комнаты приносят дарохранительницу, и мой исповедник вместе с благочестивыми монахинями из аббатства Холируд молятся обо мне денно и нощно. Я ничего не боюсь, если не считать того, что мне недавно сказал муж. Ну разумеется, человек, который носит вериги и власяницы в надежде замолить страшный грех, убийство собственного отца, помазанного короля, будет везде видеть заговоры и проклятья. В самом деле, ему следует как можно скорее отправляться в Иерусалим, иначе как еще, если не крестовым походом, он может вернуть себе благосклонность небес? Потому что его грехи – не ровня ошибкам простых смертных, которые можно замолить простыми молитвами и поклонами обыкновенного священника. И он не был благословлен на правление с самого рождения, как я.

Я не боюсь этих родов, и они проходят легко. Я крайне разочарована, поскольку ребенок оказывается девочкой, но я решаю назвать ее Маргаритой и просить бабушку стать ее крестной и приехать на ее крещение. Девочку тихонько передают кормилице и прикладывают к груди, но она не берет грудь, и я замечаю, как кормилица обменивается обеспокоенными взглядами с одной из нянек, однако мне они не говорят ни слова.

Я позволяю повитухам омыть себя и наложить повязки со мхом и лечебными травами. Как только эта процедура заканчивается, я засыпаю. Когда я просыпаюсь, мне говорят, что девочка уже мертва.

На этот раз муж находит для меня ласковые слова. Он приходит в мои комнаты, где я скрываюсь в уединении и куда не должна ступать нога мужчины – даже мой духовник молился за меня из-за ширмы. Яков входит тихо и взмахом руки отсылает женщин прочь, не обращая внимания на их порицание и упреки. Он берет меня за руку, несмотря на то, что по мне еще не был отслужен очищающий молебен и я еще не чиста. Я не плачу и нахожу странным то, что он ничего не говорит о моем молчании. Почему-то мне не хочется плакать, я хочу только спать. Уснуть и больше не просыпаться.

– Моя бедная возлюбленная, – говорит он.

– Прости меня. – Слова с трудом формируются у меня на языке, но я должна перед ним извиниться. Должно быть, со мной действительно что-то не так, раз двое моих детей умерли так скоро после рождения. А теперь Екатерина и Мария узнают о моем несчастье и Екатерина наверняка подумает, что со мной не все в порядке, что с нами, Тюдорами, не все в порядке, и что «Увы, этого было не дано» относится ко всем нам.

Мария слишком молода и глупа, чтобы осознать, что потеря ребенка – самое страшное несчастье, которое может произойти с королевой. Но Екатерина быстро начнет сравнивать меня со своей плодовитой матерью и символом своего рода – гранатом и станет еще усерднее хлопотать о своем замужестве с Гарри.

– Это всего лишь неудачное стечение обстоятельств, – говорит Яков, словно бы не слышал ни о каком проклятье и это не он говорил мне о нем. – Главное, что мы знаем, что мы можем зачать ребенка, и ты вынашиваешь их и рожаешь в срок. А это – самое сложное, поверь мне, дорогая. Следующий наш ребенок будет жить, я в этом уверен.

– Мальчик, – тихо произношу я.

– Я буду об этом молиться, – говорит он. – Я отправлюсь в паломничество. А ты отдыхай и набирайся сил, а когда мы состаримся в окружении наших праправнуков, то станем молиться о душах тех детей, которых мы потеряли. И мы будем помнить о них только в молитвах, а эту боль от их утраты мы оставим позади, в далеком прошлом. Все будет хорошо, Маргарита.

– Но как же проклятье, вы же сами говорили…

– Я говорил, побуждаемый гневом, горем и страхом, – нетерпеливо отмахивается он. – И был не прав, нельзя было так с тобой говорить. Ты слишком юна, к тому же тебя воспитали с мыслью о том, что ты выше всякого греха. Жизнь покажет тебе, что ты не права, и тебе совершенно ни к чему, чтобы это делал за нее твой собственный муж. И я был бы плохим мужем, если бы поторопил эти события.

– Не надо считать меня глупой, потому что это не так, – с достоинством говорю я.

– И это хорошо, потому что я определенно глупец, – говорит он, склоняя голову.

Я думаю, что надо будет написать Марии, моей сестре, которая сейчас помолвлена с наследником величайшего из королевств крещеного мира, и предупредить ее о коварстве гордыни. Оказывается, можно выйти замуж за могущественного короля, но оказаться не способной подарить ему наследника. В каждом письме из Англии теперь говорится, что она становится все красивее и красивее, но это не значит, что она окажется плодовитой и сможет вырастить сильного и достойного наследника. По-моему, она должна знать, что вполне может стать моей товаркой по несчастью и что ей не стоит думать, что ей удастся пройти этот путь без потерь. Я собираюсь рассказать ей, что Тюдоры не так уж могущественны и благословенны и что, возможно, ее не ожидает такая уж великая судьба, как ей твердят другие, и что ей не стоит надеяться на то, что ее минует горькая чаша только потому, что она всегда была всеобщей любимицей и самым красивым ребенком в семье.

Но внезапно меня что-то останавливает. Мне очень странно осознавать, что передо мной лежит бумага и чернила, но я не хочу ее предостерегать. Мне не хочется очернять ее мечты о будущем. Разумеется, меня раздражают мысли о том, как она танцует в Ричмондском дворце и красуется в Гринвиче, превратившись в законодательницу мод при богатом дворе, но я не хочу становиться тем человеком, который скажет ей о том, что наша семья на самом деле не так безукоризненна, как мы себе представляли. Возможно, нам не всегда будет везти и на истории нашего имени могут быть темные пятна, возможно, нам придется заплатить за смерть Эдварда Плантагенета, 17-го графа Уорика, за повешенье мальчика, которого мы назвали Перкин Уорбек, кем бы он там ни был. Безо всякого сомнения, мы больше всего выиграли от исчезновения двух принцев Плантагенетов из заточения в Тауэре. Даже если мы к этому непричастны, нам это было выгоднее всего.

Поэтому вместо задуманного я пишу бабушке, чтобы поделиться с ней своим разочарованием и горем, и спрашиваю ее, есть ли хоть малейшая причина, по которой Господь отвернулся бы от меня и отказал мне в сыне. Почему принцесса рода Тюдоров не может родить и вырастить мальчика? Я не говорю ни слова о грехе, лежащем на нашей фамилии, и о бедности, в которой живет Екатерина, потому что не вижу причин, по которым она могла бы прислушаться к моим ходатайствам. Я только лишь спрашиваю, знает ли она, почему наш род может оказаться не способным произвести наследника. Мне очень интересно, что она мне ответит. И будет ли этот ответ правдой.

Замок Стерлинг,

Шотландия, Пасха 1509

На Пасху мы приезжаем в Стерлинг. Стоит жуткий холод, кони скользят сквозь заснеженные пути, повозки с багажом вязнут и задерживаются в дороге, поэтому поначалу у меня на стенах нет шпалер, а вокруг кровати – балдахина. Мне приходится спать на суровом постельном белье, совершенно без украшений.

Мой муж смеется и говорит, что меня избаловал мягкий английский климат, но мне все равно трудно свыкнуться с тем, что в это время года может быть так темно и холодно. Я истосковалась по зеленой весенней траве и по утренней птичьей трели, под которую так приятно просыпаться. Я заявляю, что не встану с кровати, пока за окном не станет светлее, и если рассветет только к полудню, то так тому и быть. Яков клянется, что не только не станет мне мешать, но и сам, собственноручно, принесет поленьев в мой очаг и согреет мне эля на завтрак. Он весел и добр ко мне, и я снова беременна, на этот раз окутанная надеждой и уверенностью, что сейчас мне повезет. Я уже достаточно страдала.

Когда однажды он входит в мои комнаты с бумагами, мне думается, что он снова пришел, чтобы мне почитать, и только надеюсь, что на этот раз это не поэзия на шотландском языке. Теперь я понимаю гаэльский, но поэзия на этом языке обычно очень пространна. Однако на этот раз Яков не усаживается в свое любимое кресло, а подходит и садится на мою кровать. Я замечаю, что его лицо мрачно, когда он отыскивает взглядом леди Элизабет Верни, мою старшую фрейлину, и жестом велит ей остаться с нами. В то же мгновение я понимаю, что из Англии пришли дурные вести.

– Бабушка? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он. – Тебе придется быть очень сильной и храброй, дорогая. Умер твой отец, упокой Господь его душу.

– Отец мертв?

Он кивает.

– Значит, Гарри стал королем? – Я не верю собственным ушам.

– Он станет королем Генрихом VIII.

– Это невозможно.

В ответ он лишь саркастично улыбается.

– А я-то боялся, что ты будешь горевать.

– Мне жаль, я сокрушена, – уверяю я его, по-прежнему ничего не чувствуя. – Какая неожиданность, хоть он и неважно себя чувствовал.

– Эта смерть многое изменит в стране, – говорит Яков. – Твой брат никому не известен, и никто не знает, что от него ожидать. Твой отец ничему его не научил и не успел передать власть.

– Потому что на его месте должен был быть Артур.

– Это место принадлежало ему уже много лет.

Теперь я чувствую, как мои глаза наполняются слезами.

– Теперь я сирота, – жалобно произношу я. Он садится поближе ко мне и обнимает меня.

– Теперь твоя семья здесь, – говорит он. – И если Гарри будет соблюдать мир, как и должен, то, возможно, ты навестишь его после его коронации.

– Да, мне бы этого хотелось, – соглашаюсь я.

– Если он сохранит мир. Как думаешь, что он станет делать? По договору о вечном мире он должен уважать наши границы и наш суверенитет. С твоим отцом мы ссорились из-за набегов и пиратских захватов, и он пытался запретить мне поддерживать дружеские отношения с Францией. Как думаешь, Гарри можно убедить поддерживать мир и соблюдать общие интересы? Будет ли он более надежным и добрым соседом, чем твой отец? У тебя есть на него какое-либо влияние?

– О, я уверена, что смогу на него повлиять. И точно смогу все объяснить. Я могу даже отправиться в Лондон, чтобы сделать это лично.

– После того как родишь нам крепкого мальчика. Тогда станешь нашим послом. А пока вы оба не окрепнете в достаточной мере – никаких путешествий.

– Ну хорошо. – Я представляю, как здорово будет вернуться в Англию, когда мой младший брат стал ее королем, а бабушкино положение будет сокращено до «леди бабушки правящего короля», а Мария останется простой принцессой, тогда как я буду королевой, у которой растет маленький принц, залог мира и добрососедства между двумя королевствами. Да у меня будет целый караван повозок с одним багажом! Они все увидят, какие драгоценности подарил мне Яков, и восхитятся моими нарядами.

– И у тебя есть своя часть наследства, – тем временем замечает муж.

– Правда?

– Да. Точно не знаю, сколько именно тебе причитается, но король умер исключительно богатым человеком.

– А это наследство все причитается мне? Или мне нужно отдать его вам?

Он склоняет голову.

– Оставляй все наследство себе, моя маленькая женушка. Оно будет полностью твоим.

Я снова чувствую, как слезы подступают к глазам.

– Это станет утешением. В моем горе. В моем очень большом горе.

– Да, ты не поверишь, каким был первый королевский приказ, – сказал Яков, мягко вытирая слезы с моих щек. – Он велел казнить прежних советников отца, которые назначили слишком большие налоги.

– Неужели? – Меня совершенно не интересовали налоги.

– А вторым стало объявление о его браке со вдовствующей принцессой. Он все-таки женится на Екатерине Арагонской. Она прожила у него на пороге почти семь лет, и теперь они поженятся в ближайшие дни. Скорее всего, они уже женаты. Дороги сейчас настолько плохи, что письмо могло идти несколько дней.

Я чувствую, как меня охватывает ужас.

– Нет, не может быть. Не на ней. Должно быть, вы что-то перепутали. Позвольте мне самой прочитать письмо.

Он протягивает мне письмо. Это официальное оповещение, присланное нам через герольда. Там просто говорится о том, что мой отец скончался и следующим королем называется Гарри. Я смотрю на его титул и по-прежнему не верю своим глазам. Затем следует оповещение о браке Гарри со вдовствующей принцессой: черным по белому красивым почерком с завитушками. В конце свитка стоит печать: никаких сомнений быть не может.

– Она станет королевой Англии, – говорю я и тут же чувствую, как пропадает мое сочувствие к ней за все эти годы, прожитые в одиночестве, в нищете и пренебрежении. Я даже не могу вспомнить о жалости, которую испытывала к своей бедной вдовствующей сестре. Напротив, теперь мне кажется, что она разыграла какую-то чудовищную хитроумную игру, которая теперь дала свой результат. Она рискнула своим здоровьем и безопасностью и выиграла. Она поставила на то, что переживет моего отца, и выиграла. Она победила его тем, что его пережила. Она практически ждала его смерти, жаждала ее.

– Эта самозванка победила.

В моем голосе столько презрения, что Яков разражается смехом.

– А я думал, она тебе нравится.

– Нравится! – говорю я, но тут же уступаю волне жгучей ревности. – Нравилась. То есть я как-то люблю ее гораздо больше, когда она нищая и несчастная, а не когда она вознеслась выше меня.

– Ну почему? Она долго ждала своей награды, она ее заслужила. Говорят, что под конец она буквально голодала.

– Вы не понимаете. Она подвела Артура, и я думала, что отец накажет ее, не позволив ни выйти замуж за Гарри, ни отпустив назад в Испанию. Екатерина намного старше Гарри. Они совершенно не подходят друг другу.

– Разница всего лишь пять лет.

– Но она вдова его брата!

– У них есть разрешение на брак от папы.

– Она не… – Мои руки сжались в кулаки, у меня не получалось ему объяснить. – Вы ее не знаете. Она амбициозна, и все это время она стремилась к короне, ей не нужен Гарри. Бабушка не… Я не… Она горда. Она просто не годится на эту роль. Она никогда не сможет занять место матери!

Он мягко берет меня за руки.

– Гарри придется занять место твоего отца, а ей – занять место твоей матери. Конечно, не то место, которое она занимает в твоем сердце, только то, что на троне. У Англии должен быть король и королева, и это будут Гарри и Екатерина Арагонская. Пусть сохранит их Господь.

– Аминь. – У меня не получилось произнести это радостно или хотя бы умиротворенно.

Снег все еще не сдает позиции на крутых склонах шотландских холмов, и с востока дуют ледяные ветра. Я размышляю о брате и его жене, о его первой весне, которую он встречает как король, купаясь в роскоши и величии титулов, доставшихся им обоим по трагической случайности: король и королева, обретшие свои венцы после смерти своих бенефициариев. Я думаю о Екатерине, говорившей, что таковой была ее судьба, и терпеливо ожидавшей ее исполнения, невзирая на время и обстоятельства. Вспоминаю, как она говорила, что переживет отца, и как ее слова нашли свое трагическое исполнение. Думаю о том, что во всем этом нет любви, только тщеславие и амбиции.

Гарри присвоил жену собственного брата, Екатерина – наследника английской короны. Мне они оба кажутся подлецами, потому что нет никакого достоинства в том, что неоперившийся юнец занимает место своего умершего брата, а вдова отказывается от траура.

Спустя некоторое время к нам сквозь метели и бездорожье добирается еще один гонец, на этот раз с известием о смерти бабушки. Говорят, что она переела на пиршестве, посвященном коронации Гарри, пытаясь утешить свое горе жареным молодым лебедем, но мне думается, что ей просто стало незачем жить. Она возвела внука на трон и убедилась в том, что великий замысел Тюдоров, и тайный и явный, воплотился в жизнь: теперь мы навеки оставим корону за собой. Я изо всех сил пытаюсь пробудить у себя грусть от утраты бабушки, которая была со мной так строга, но мой разум продолжает возвращать меня к мысли о том, что теперь, когда ее нет, Екатерина станет единовластной хозяйкой двора и некому будет ее приструнить. Никому, даже моей матери, не дозволялось пользоваться покоями королевы, потому что они всегда принадлежали бабушке. Но Екатерине удалось даже больше, чем моей матери: она станет королевой, над которой не будет нависать тень матери короля, совершенно свободной делать все, что ей заблагорассудится. Разумеется, Гарри не будет знать, как указать ей ее место, и она будет вести себя так, будто она королева по полному праву, как ее не похожая на женщину мать, Изабелла Кастильская. Она будет праздновать победу, одним махом взлетев из нищеты к статусу королевы за счет каприза Гарри. Она будет считать себя полной победительницей и любимицей самого Господа Бога. Ее мать называла себя «conquistadora», и Екатерина воспитана так, чтобы идти к цели по головам.

Я пишу письмо Марии:

«Уверена, что коронация и венчание будут великолепные, и ты наверняка получишь от них огромное удовольствие, но ты должна быть хорошей сестрой Екатерине и напоминать ее быть благодарной Гарри за то, что он вознес ее от нищеты к величию. Наш брат был настолько щедр, что признал их помолвку, хотя и не был обязан это делать. Предостереги ее от греха гордыни, который грозит ей в этом новом положении. Конечно же, я радуюсь за ее головокружительный взлет, но мы не были бы хорошими сестрами, если бы не предупредили ее об угрозе греха гордыни и честолюбия и соперничества с нами, урожденными Тюдорами».

Дворец Холирудхаус,

Эдинбуг, осень 1509

Послы Якова при дворе Гарри докладывают, как я и опасалась, что молодая пара купается в роскоши, тратя состояние на одежду, празднества, турниры и музыкантов. Каждый вечер во дворце проходят балы, и король сам сочиняет песни для собственных певчих и слова к ним.

Беременность проходит непросто, и тошнота, которой я страдаю в силу своего положения, лишь ухудшается от новостей о том, что Екатерина танцует в золотой парче и что занавеси на ее ложе, откуда она наблюдает за турнирами, вышиты золотыми буквами «Е» и «Г», и гранат, ее символ, вырезан на всех каменных орнаментах, украшающих дворец. У нее есть свой кораблик с шелковыми занавесками в каютах, роскошные лошади, богатый гардероб и неутолимая страсть к покупке драгоценностей.

Я с такой жадностью спрашиваю о новостях о самом экстравагантном и красивом дворе в Европе, что все думают, я наслаждаюсь известиями о счастье своего брата. В ответ на подобные вопросы я слабо улыбаюсь и говорю: «Да, так оно и есть». Мало мне этих переживаний, так до меня стали доходить еще и новости о богатстве и свободе моей сестры Марии, что становится для меня еще более сильным ударом. И некому будет указать ей на ее ошибки и направить ее на верный путь, потому что Екатерина никогда не станет этим заниматься, а Гарри просто станет осыпать ее украшениями и нарядами, чтобы показать ее в лучшем свете. Все вокруг говорят, что она самая красивая принцесса во всей Европе. Гарри будет использовать ее как витрину для демонстрации драгоценностей своей короны, закажет лучшим художникам ее портреты и разошлет по всему крещеному миру, чтобы похвастаться ее красотой. Могу себе представить, какие ставки уже делаются на шансы ее брака с Карлом Кастильским и на возможность появления другого, более подходящего кандидата. Кажется, я не вынесу еще одного объявления о помолвке. Как не вынесу еще одного письма от Марии с хвастливыми описаниями подарков, которые ей преподнесли от имени жениха. Этот ее рубин! И ведь ее не заставят вернуть его в случае перемены планов!

Екатерина решает собственноручно мне написать: это ее первое письмо с гербовой печатью. Я нахожу ее письмо крайне возмутительным:

«Мы всегда были сестрами, и теперь я твоя сестра по полному праву, равно как и по положению. Мы с твоим братом оплакали уход вашего дорогого отца и доброй бабушки и сейчас очень счастливы. Мы были бы очень рады, если бы ты навестила нас следующим летом, когда подсохнут дороги.

Тебе будет интересно узнать, как поживает твоя младшая сестра. Она живет с нами, при дворе, и, по-моему, с каждым днем она становится все красивее. Я так счастлива, что она помолвлена с членом моей семьи, и когда придет время, она покинет нас и отправится в дом, который некогда был моим, и я знаю, как они будут восхищаться ее светлой кожей, золотыми волосами, красотой ее чистого сердца и ангельским характером. Я делюсь с ней своим гардеробом и драгоценностями, а иногда по вечерам мы с ней танцуем. И тогда те, кто видит нас, восклицают от восторга, называя нас аллегорией «Красота и Грация». Как глупо с их стороны! Она вскоре напишет тебе сама. Я стараюсь продолжать ее обучение, но ты и сама знаешь, как она шаловлива и непослушна.

Надеюсь, в скором времени вы станете тетушками и обретете королевского племянника, маленького принца. Да, я ожидаю ребенка! Я буду так счастлива подарить твоему брату сына и наследника. Как же мы благословенны!

Молюсь о тебе ежедневно и знаю, что и ты постоянно думаешь обо мне, о нашей сестре Марии и о моем дорогом муже, твоем брате, короле. Я знаю, что ты, как и все мы, чувствуешь, что тяжелые, темные годы миновали и что мы должны молиться о том, чтобы поток благословений господних, проливаемых на нас, не иссякал.

Будь благословенна, сестра.

Екатерина».

Я стискиваю зубы и пишу ей ответ. Я говорю, как счастлива за нее, что страдаю от тошноты по утрам, но, говорят, это явный признак того, что младенец будет мужеского пола, что меня поят говяжьим бульоном. Я не боюсь родов, потому что уже рожала и потому что еще весьма молода, ведь мне всего девятнадцать. Ведь детей гораздо безопаснее рожать, пока ты молод, все так говорят. А как чувствует себя Екатерина? Как проходит ее беременность? Ее первая беременность, когда ей уже двадцать три года?

Она оставляет это письмо без ответа, и поначалу я посмеиваюсь над тем, что смогла уколоть ее упоминанием о возрасте и о долгих годах ожидания в положении вдовы, когда она должна была уже быть замужем за Гарри и вынашивать его ребенка. Однако, когда молчание затягивается, я нахожу это обидным и оскорбительным, думая, что она просто не снисходит до своевременного ответа мне.

К тому же она сказала, что Мария должна будет мне написать, а письма так и не последовало, хоть и известно, что детей нельзя воспитывать в лени и попустительстве, ибо это не идет им на пользу. Она не должна забывать о том, что я ее сестра и королева по праву и что моя дружба должна быть оценена по достоинству и что сохранение мира между нашими королевствами – моя заслуга, а мой муж – великий король.

Разумеется, она должна отвечать на мои письма незамедлительно, раз уж я взяла на себя труд ей написать.

В октябре, так и не получив ни от одной из моих так называемых сестер известий, я пишу им сразу после родов, извещая их о рождении моего сына. Я понимаю, что пишу об этом как о собственном триумфе, и не могу сдержать своих чувств. Это действительно моя победа. Я подарила своему сластолюбивому мужу сына, и чего бы ни достигла Екатерина в приближающемся сроке, она будет в этом только второй. После меня. И они там, в Лондоне, должны об этом знать. Я родила мужу сына, который также наследует корону Англии, до тех пор, пока Екатерина не справится со своим долгом так, как я справилась со своим. А до этого момента это я родила наследника обоих престолов, Шотландского и Английского, это мой сын стал первым Тюдором третьего поколения королей. Мы не будем правящей династией, если у моего отца не будет внуков, наследующих ему, без сыновей нет преемственности. И это я, а не Мария и не Екатерина, положила в гербовую колыбель младенца мужского пола.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, Рождество 1509

Мы празднуем Рождество самым грандиозным образом, который сейчас может позволить себе Шотландия, с маскарадами, балами и пирами, и Джон Дамьен, алхимик Якова, строит механизм, который может летать по комнате как птица, и люди кричат от испуга, когда это видят.

Яков дарит мне золотую цепь и драгоценности для украшения прически и говорит мне, что я – лучшая королева, которую видела Шотландия. Я знаю, что красива. Платья стали мне тесноваты, и белошвейкам пришлось перенести их швы и перешнуровать корсажи, но муж говорит, что я весела и хороша собой, как и должно быть доброй жене, и что он вовсе не возражает против того, что у его жены есть что обнимать.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, весна 1510

Мы с Яковом так счастливы, что даже возвращение двух его бастардов из Падуи не омрачает нашего покоя. Александр, которого теперь именуют архиепископом Сент-Эндрюсским, и его сводный брат Яков, граф Морей, приехали, чтобы засвидетельствовать свое почтение, и я приветствую их со сдержанной вежливостью. Я представляю им обоим законного сына их отца и говорю, что это Артур, принц Шотландии и островов, герцог Ротсей. Оба брата преклоняют колени перед колыбелью и приносят присягу, а Александр щурится поверх круглых очков, сидящих у него на кончике носа, и замечает, что принц какой-то маленький для такого громкого титула. Меня это высказывание ужасно смешит.

Я даже не возражаю, когда Яков назначает Александра лордом-канцлером.

– Мне нужен человек, которому я могу доверять, – говорит он.

– Да он же совсем еще мальчишка, – отвечаю я с некоторым раздражением.

– Здесь, в Шотландии, мы быстро взрослеем.

– Ну что ж, главное, чтобы он не забывал, что все его достижения и помыслы должны быть направлены во благо его законнорожденного брата.

– Уверен, что Дезидерий Эразм не забывал об этом ни на мгновение, – успокаивает меня Яков со своей неизменной усмешкой.

Я все-таки получаю ответ от Екатерины и с удивлением вижу, что он написан ее собственной рукой и скреплен ее печатью с изображением граната. Письмо оказывается очень личным, где она признается в том, что пристыжена и огорчена тем, что потеряла ребенка, и несмотря на то, что ребенок был женского пола, она считает, что подвела Гарри в том единственном, чего ему недостает, не сделала их счастье полным. Это письмо становится для меня таким шоком, что я забываю о своей обиде и праведном гневе. Неожиданно для себя я задумываюсь о судьбе своих так недолго поживших дочери и сына. Я понимаю, как жестоко с моей стороны было напоминать ей о том, что она собирается рожать первого ребенка в таком позднем возрасте, в двадцать три года, и тот факт, что она прочла мое письмо и потеряла ребенка, делал эти слова еще более бессердечными. Я преисполняюсь сожалением и стыдом из-за того, что позволила духу соперничества выплеснуться в откровенно недобрые помыслы.

С ее письмом в руках я отправляюсь в свою часовню, чтобы помолиться о душе нерожденного ребенка, об утолении горя Екатерины, о смягчении разочарования Гарри и о троне Англии. Я молюсь о том, чтобы Господь даровал сына и наследника молодой женщине, которая была мне сестрой вот уже восемь лет, которую я любила, за кого я непрестанно молилась и которой не прекращала завидовать все это время.

Затем я склоняюсь еще ниже и возношу молитву святой Маргарите, которую проглотил дракон и которой как никому другому известна тайная радость спасения от самого худшего, что могло произойти. Она вышла невредимой из брюха чудовища, так и я вышла из родильной живой и невредимой, с сыном и единственным наследником Тюдоров в моей колыбели. Я бы никогда не пожелала зла Екатерине, Гарри или Марии, я искренне сочувствую их утрате, но мой сын Артур – наследник шотландской и английской короны, и так будет до тех пор, пока она не родит сына. И только тогда ее ребенок займет место моего на троне Англии. Ну кто сможет упрекнуть меня в маленькой тайной радости от того, что у меня есть сын, а у нее – нет?

Наш посол в Англии пишет, что Екатерина потеряла одного ребенка, девочку, из двойни, которой она беременна, но удивительно, она все еще носит второго ребенка.

– Это весьма необычно, – замечает мой муж, читая письмо вслух возле камина в моей спальне после того, как все мои фрейлины были отосланы на ночь. – Ей очень повезло.

Я чувствую, как меня окатывает волна раздражения при мысли о том, что в то время, как я на коленях молилась об утолении горя Екатерины от потери ребенка, она могла остаться беременной мальчиком. Ну надо же, она написала мне такое полное трагизма письмо, в то время как все еще была беременна! И выдумала какие-то страдания из совершенно незначительного повода!

– В каком смысле необычно? – сухо осведомляюсь я, раздражаясь еще и от того, что мой собственный муж находит интересными всякие странные вещи, вроде лекарского дела, чтения ужасных книг с не менее ужасными рисунками разрезанных и пораженных заболеваниями сердец и вспученных внутренностей.

– Необычно то, что она потеряла не обоих детей сразу, а сохранила одного из двойни, – отвечает он, перечитывая письмо. – Да будет Господь милостив к ней. Надеюсь, с ней произошло именно так, потому что обычно невозможно потерять одного из близнецов и сохранить второго. Интересно, как она узнала о том, что у нее еще остался один ребенок. Какая жалость, что ее не может осмотреть хороший лекарь. Возможно, она не беременна, а к ней еще просто не вернулись обычные женские недомогания.

Я прижимаю ладони к ушам.

– Да как вы можете говорить о женских недомоганиях королевы! – протестую я.

Яков же просто смеется, опуская мои руки.

– Я знаю, что тебя это возмущает, но она такая же женщина, как и все остальные.

– Я бы никогда не позволила лекарю осматривать себя, даже если бы умирала в родах! – горячусь я. – Как можно мужчине подходить даже близко к королеве в такой час? Моя бабушка особенно наказывала мне, что королева должна отправляться в уединение, где ей могут прислуживать одни женщины, и пребывать там в темноте, в запертых и занавешенных комнатах или в одной из них. Ей нельзя даже видеться со священником, который приходит, чтобы отслужить мессу, он должен делать это, скрываясь за ширмой.

– Но как же быть, если женщине, находящейся в уединении, понадобится помощь лекаря? Что, если что-то пойдет не так? Разве твоя бабушка сама чуть не скончалась во время родов? Неужели ты думаешь, что ей помешала бы помощь лекаря в такой момент?

– Да что мужчина может понимать в подобных вещах?

– Маргарита, ну не будьте же так глупы! То, что происходит с женщиной, не является таинством! И коровы, и свиньи рожают своих детенышей. Неужели ты думаешь, что королевы рожают как-то иначе? Не так, как все остальные живые существа?

– Я не хочу об этом слышать! – Я срываюсь почти на визг. – Это ересь! Или предательство! Или и то и другое!

Я закрываю руками раскрасневшееся от возмущения лицо, но он снова берет меня за руки и нежно целует каждую ладонь.

– Тебе и не надо об этом слушать, – говорит он. – Я не прорицатель или гадалка на деревенской ярмарке, я могу знать о чем-то, не крича об этом на каждом углу.

– В любом случае она, должно быть, самая удачливая женщина в мире, – с обидой говорю я. – Если она сумела получить сочувствие всего христианского мира в связи с утратой дочери, одновременно выносив сына.

– Возможно, так и есть, – соглашается он. – Во всяком случае, я очень на это надеюсь. – Он отворачивается и снимает рубашку. От этого движения вериги издают тихое клацанье.

– О, снимите эту ужасную штуку! – прошу я.

– Как пожелаешь, – говорит он. – Все, что угодно, для того, чтобы угодить второй по везению женщине в мире. Если ей вообще можно угодить, поскольку она всегда считает себя второй – по праву наследия, по величию, по размеру и богатству ее королевства, а теперь и ожидающей, что и ее сына оттеснят на вторые роли.

– Я вовсе не это имела в виду! – протестую я.

Он обнимает меня и не утруждает себя ответом.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, лето 1510

В мае я получаю короткое письмо от Екатерины, в котором она собственноручно извещает меня о том, что, судя по всему, у нее не было двойни и второго ребенка у нее нет. Само письмо кажется таким коротким, а почерк таким мелким, что мне кажется, ей отчаянно не хочется его писать.

«Я молила отца о прощении. Я не делала ничего неверного или хотя бы легкомысленного. Мне сказали, что я потеряла ребенка, но сохранила ее близнеца, и я не подозревала, что это не так, до тех пор, пока мой живот не опал и не начались обычные женские недомогания. Откуда мне было знать? Мне же никто ничего не говорил. Откуда мне было знать?»

Она рассказывает о том, что ее муж исключительно добр по отношению к ней, но она никак не может перестать плакать. Я отталкиваю от себя письмо и некоторое время не могу заставить себя написать ей ответ из-за охватившего меня раздражения на них обоих. Образ Гарри, который добр и заботлив, хотя за все те годы, которые я его знала, не был замечен даже в мыслях о ком-то кроме себя, и Екатерины, той самой высокомерной принцессы, вынужденной молить о прощении за то, что она никак не могла изменить, приводит меня в ярость. Я с презрением думаю о том, что она не может перестать плакать. Где бы я была, если бы не смогла унять слезы по своему умершему младенцу? Мне бы тогда никогда не удалось забеременеть снова. Почему же Екатерина с таким упоением предается своему горю и показывает его всему миру? Разве ей не должно проявлять королевское мужество, как это сделала я?

Мне также приходится признать, что мой муж оказался прав в том, что ей не помешал бы осмотр врача. Как ей вообще мог кто-либо сказать о том, что она все еще беременна, если у нее только что был выкидыш? Как можно такой мудрой женщине быть настолько глупой? И настолько наивной, чтобы поверить чужим словам?

Наверное, доброхоты нашлись среди тех, кто изо всех сил старался угодить Гарри, как обычно. Придворные просто не могут приносить ему дурных известий, потому что мой брат не терпит обстоятельств, не подчиняющихся его воле. У него, как и у нашей бабушки, всегда было четкое представление о том, каким должен быть мир и как именно все должно происходить, и он просто игнорировал попытки объяснить ему, что дела обстоят несколько иначе. Его все всегда баловали, потакали во всем. Скорее всего, когда ему сообщили о том, что Екатерина не смогла доносить младенца женского пола, он посмотрел на них так, что всем стало ясно: подобное разочарование для короля категорически неприемлемо, и тут же поспешили уверить его – она все еще беременна, и, возможно, даже мальчиком. Теперь же, когда эта ложь вышла наружу, Екатерине, должно быть, еще тяжелее, чем когда она пережила выкидыш. Но кто же в этом виноват?

Я отправляюсь в детскую, чтобы взглянуть на сына, наследника Шотландии и Англии, пухлого крепыша на руках у кормилицы.

– Он здоров? – спрашиваю я. Нянечки с улыбкой отвечают, что да, здоров вполне, хорошо кушает и растет не по дням, а по часам.

Тогда я возвращаюсь в свою комнату и сажусь писать ответ Екатерине.

«Хвала Небесам, наш сын здоров и крепок. Мы воистину благословлены его рождением.

Мне очень жаль, что ты так ошиблась. Я помолюсь о том, чтобы Господь облегчил твое горе и твой позор».

– Не пиши этого, – заглядывает мне через плечо муж, самым грубым образом читая мои слова.

Я посыпаю письмо песком, чтобы высушить чернила, и начинаю помахивать им в воздухе, чтобы он не смог больше ничего прочитать из того, как я выражаю свои сожаления.

– Это всего лишь письмо сестре, – объясняю я.

– Не надо его отправлять. У нее сейчас достаточно бед и без твоей жалости.

– Жалость едва ли можно назвать бедой.

– Она одна из худших бед.

– К тому же что за беды могут одолеть такую женщину, как она? У нее есть все, о чем она только могла мечтать, кроме ребенка, да и тот непременно появится.

Я замечаю, что он отводит взгляд, так, словно знает какой-то секрет.

– Яков! Расскажите! Что вы слышали?

Он берет стул и усаживается на него, с улыбкой посматривая на меня.

– Нельзя так радоваться несчастьям других людей, – назидательно произносит он.

Я не могу сдержать ответной улыбки.

– Вы прекрасно знаете, что я никогда так не буду делать. Так речь идет о бедах Екатерины?

– Ты сейчас напишешь другое письмо.

– Хорошо. Если вы мне скажете, что вам известно.

– Ну что же, при всем своем воспитании ваш драгоценный брат, святой Гарри, оказался простым грешным, как твой покорный слуга, – говорит Яков. – Вот ты так упрекала меня за моих малышей, и даже выслала их из их маленькой детской, а твой собственный брат оказался ничем не лучшим мужем, чем я, и мужчиной, чем все остальные смертные. Пока его жена пребывала в уединении, его застали в постели с одной из ее фрейлин.

– Не может быть! С которой? Кто это? – вскрикиваю я. – И что, прямо в постели с ней?

– С Анной Гастингс. Поэтому сейчас между герцогом Бекингемом, ее братом, всем семейством Стаффордов и королем бушует громкий скандал.

Я вздыхаю с таким удовлетворением, словно он подарил мне дорогой подарок.

– Какой ужас! – с восторгом произношу я. – Какое несчастье! Я просто в шоке.

– А Стаффорды весьма влиятельны, – напоминает он мне. – И являются родственниками короля Эдварда III. Им никак не может понравиться то, что их имя опозорено, Генри не позволят пользоваться своими женщинами. Король сделал большую глупость, превратив своих лордов в заклятых врагов.

– Как я понимаю, вы так никогда не делаете.

– Никогда, – подтверждает он с тихой гордостью. – Если человек становится мне врагом, я убиваю его либо заключаю в темницу. Я не злю его и не отпускаю в его владения, чтобы он мог там вынашивать планы мести. Я знаю, что должен делать, чтобы править этим королевством. Твой же брат новичок в этом деле, поэтому беспечен.

– Анна Гастингс, – задумчиво произношу я. – Приближенная фрейлина королевы Екатерины. Должно быть, она в ярости. Да она должна рвать и метать! Ее должно переполнять разочарование. Это после ее-то роскошного венчания! И в браке, заключенном по любви! После всех этих хвалебных од и лирических песен!

– Поэтому больше никогда не ругай меня за любовниц. – Яков поднял палец, словно предупреждая меня. – Ты всегда говорила, что твой отец ни разу даже не посмотрел на другую женщину, а твой брат женился по любви. Теперь ты все видишь собственными глазами. Для мужчины совершенно нормально иметь любовницу, особенно когда его жена удаляется на время родов. Поэтому больше я никогда не хочу слышать упреков на эту тему.

– Это не является нормальным поведением и не отвечает морали, – возражаю я. – Это противоречит всем законам, как Божьим, так и человеческим. – Однако надолго бабушкиного пыла мне не хватает. – Ах, Яков, расскажите мне все в подробностях! Придется ли королеве Екатерине оставить леди Анну у себя в услужении? Она что, будет вынуждена сделать вид, что ничего не происходит? А Гарри оставит леди Анну при себе в качестве личной шлюхи? Он же никогда не сможет утвердить ее при дворе как постоянную любовницу, как делает французский король, правда? Или он поставит ее во главе двора, а Екатерину отправит домой?

– Не знаю, – говорит он, касаясь моего подбородка. – Что ты за вульгарное дитя, раз так жаждешь узнать все детали этого скандала! Велеть послу прислать более подробный доклад о событиях?

– О да! – отвечаю я. – Я хочу знать все до мельчайших подробностей.

Эдинбургский дворец,

Шотландия, лето 1510

Однако новости, которые приносит письмо посла из Англии, касаются не скандала, это хорошие новости. Самые чудесные новости: королева снова беременна. Когда я об этом узнаю, первым моим порывом я осеняю себя крестным знамением: я очень беспокоюсь о своем сыне. С самого начала мы с Екатериной соперничаем во всем: моя помолвка совпадает с ее вдовством, смерть моего отца означала для нее скорое заключение брака и собственную коронацию. И теперь меня мучает страх, что рождение наследника рода Тюдоров на корону Англии повлечет за собой смерть нынешнего наследника Шотландии.

Яков не смеется над моими страхами, напротив, посылает за лучшими лекарями, веля им прибыть в Эдинбургский дворец, где мы сейчас живем, и сам отправляется в детскую, где все ходят на цыпочках вокруг кормилицы. Она держит на руках моего сына, на котором надета лишь тоненькая льняная рубашка, которую вскоре тоже снимают, потому что у него с каждым часом все сильнее поднимается жар.

Он такой крохотный, ему всего лишь девять месяцев от роду. Кажется, что в таком маленьком тельце не хватит сил, чтобы побороть лихорадку, из-за которой его кожа стала такой горячей и ввалились глаза. Суетящиеся вокруг няньки смачивают его простыни в холодной воде, закрывают ставнями окна, чтобы в них не попадали жаркие солнечные лучи, но их усилия не помогают. Ему ставят банки, пускают кровь из крохотной розовой пяточки, промывают желудок, пока его не начинает рвать и он не заходится в крике от боли, ничто не может принести ему облегчения. И пока я стою на коленях подле старшей няньки, которая промокает его покрытую потом кожу прохладным полотенцем, он просто закрывает глаза и перестает плакать. Он отворачивает головку, словно бы намереваясь поспать, и замирает. А потом звучит скованный ужасом голос няньки:

– Он умер.

«Дорогая сестра,

Я так несчастна, меня уничтожила эта утрата. Я больше не могу писать. В этот страшный час помолись о его душе и обо мне, твоей сестре. Я виновата перед тобой в гордыне и зависти, но не может же быть так, чтобы небеса так страшно решили научить меня смирению? Прости меня за мои прегрешения, за то, что я сказала или сделала по отношению к тебе плохого или обидного. Прости мои недобрые и неподобающие сестре мысли, которые я даже не высказала.

Передавай Марии мои лучшие пожелания. Мне так не хватает вас обеих. Теперь я сокрушена и разрушена. Я никогда не знала такой острой боли.

Маргарита».

Дворец Холирудхаус,

Эдинбуг, весна 1511

В январе Екатерина отправляется в уединение, и к нам приходит пергамент, украшенный розами Тюдоров и испанскими гранатами, с торжественным объявлением новости. Буквы на пергаменте украшены золотыми листьями: их явно рисовали в течение нескольких недель, а монахи вырисовывали геральдические узоры в течение нескольких месяцев. Они явно были уверены в том, что весть, которая ляжет на этот пергамент, будет благой, иначе они бы не взяли на себя дерзновение таких приготовлений.

Мне приносят письмо во время моего послеполуденного отдыха. Я обнаруживаю, что не могу остановить поток слез. Я отслеживаю строки кончиком пальца, и радость описываемого события проходит мимо меня. Я даже не понимаю, как смеют они мне его отправлять.

Однако их гордыня остается безнаказанной. Господь улыбается Тюдорам: у Екатерины родился мальчик. Его называют Генри. Ну разумеется. Меня посещают горькие мысли о том, что жизнь идет так, словно моего брата Артура никогда не существовало, словно мой второй брат забыл о том, что в семье Тюдоров было принято называть первенца именем Артур, а Генри – имя второго сына. Конечно же, Генри считает себя первенцем, и горделиво дает свое имя собственному сыну. Поэтому Артура Тюдора больше нет.

Екатерина не делится своим триумфом со мной лично, оставляя это известие формальной процедуре, словно я должна была радоваться тому, что со мной обращаются как с любой другой европейской королевой. Она не может не знать, что ее успех делает мою утрату еще горше. Она даже не отвечает на мое письмо, в котором я изливаю свое горе. Мне предназначается лишь изукрашенное официальное горделивое письмо.

Наш посол присылает нам описание роскошных турниров и пиров, которые проводятся в честь рождения принца, сына Генри, наследника короны. Фонтаны Лондона наполняются вином, чтобы все могли выпить за его здоровье, на рыночной площади жарят быка на вертеле, чтобы все могли разделить королевскую радость. И турнир, разумеется, был устроен грандиозный турнир, который длился несколько дней и на котором впервые король Генри позволил себе сражаться со всеми желающими. Он рискует собой так, словно наконец стал настоящим мужчиной. Теперь, когда в его колыбели спит сын и наследник, он уже может себе это позволить. Конечно же, он везде одерживает убедительную победу, словно он и Екатерина – неприкосновенны для неудачи.

– Улыбайся, – велит мне муж, когда мы отправляемся на ужин. – Некрасиво злиться на другого человека за то, что у него родился ребенок.

– Я оплакиваю собственную утрату, – шиплю я. – Вы просите меня забыть мое горе, потому что я даже не думала о них.

– Ты предаешься собственной зависти, – отвечает он. – А это совершенно иное дело. Мне не нужна злобная и завистливая жена. Я подарю тебе еще детей, в этом можешь не сомневаться, поэтому проникнись надеждой и улыбайся. Или же не пойдешь на ужин вовсе.

Я меряю его холодным взглядом, но изображаю улыбку, как он того и велит. И когда за столом он поднимает бокал за королеву Англии и ее сына, я тоже поднимаю свой бокал и пью, словно я тоже счастлива за нее, и лучшее вино наших погребов не превращается в уксус у меня на губах.

Однако триумф Екатерины оказывается трагически недолгим. В марте мы получаем известие о том, что долгожданный сын, Генри, рождению которого было посвящено столько празднеств и громких слов, умер. Он не прожил и двух месяцев.

Мой муж застает меня коленопреклоненной в моей часовне в Холирудхаусе, молящейся за душу ее мальчика, и присоединяется к моей молитве. Когда он встает, я слышу бряцанье его вериг под рубашкой.

– Тебе теперь не кажется, что твой брат не может родить здорового ребенка? – спрашивает он совершенно обыденным тоном, каким говорят о самых обыкновенных вещах. Например, о том, здорова ли моя лошадь.

Я тяжело встаю с вышитой подушечки.

– Я ничего об этом не знаю, – заявляю я.

Он поднимает меня с коленей, и мы оба садимся на пол возле ограждения алтаря, как будто дом Господень был нашей спальней, где мы могли сидеть болтать, сколько нам было угодно. Яков никогда не соблюдал правил и не следовал за этикетом, что часто вгоняло меня в стыд, и я бы непременно поднялась и вышла, но он крепко держал меня за руки.

– Знаешь, – говорит он. – Я знаю, что ты писала бабушке с вопросом о том, не знает ли она о чем-то, чего тебе стоило бояться.

– Она ничего на это не ответила, – упрямо говорю я. – И моя мать ничего не говорила мне о проклятье.

– Это не доказывает, что его не существует. Тебе никто бы и не сказал о нем, потому что именно на тебя падает вся его тяжесть.

– Почему именно на меня? – задаю я вопрос, ответ на который мне совершенно не хочется слышать.

– Если проклятье Тюдоров обещает, что в их роду не останется сыновей, наследников, и он закончится бесплодной дочерью, тогда именно тебе не удастся родить и выкормить ребенка, – мягко говорит он, так, будто сообщает мне о смерти дорогого, близкого мне человека. Потом я понимаю, что так оно и есть на самом деле. Он говорит мне не об одной смерти, а о многих грядущих.

– Ни ты, ни Екатерина Арагонская, ни твоя сестра, принцесса Мария, не сможете родить здорового мальчика. Вы все пострадаете от этого проклятья. И из-за того, что вы не сможете родить или вырастить принца, корона Тюдоров окажется на голове бесплодной дочери, которая умрет бездетной.

Теперь я цепляюсь за его руки с той же силой, с которой он держит мои.

– Ты говоришь мне страшные, ужасные вещи, – тихо произношу я.

– Я знаю. – Его лицо мрачно и неподвижно. – Мы должны искупить свои грехи. Я – отцеубийство, ты – за грехи твоего отца против его двоюродных братьев. Я должен отправиться в крестовый поход. Мне не приходит в голову другого способа спастись от этого проклятья.

– Я не понимаю! – Я роняю голову на руки. Он отнимает мои руки от лица, так, чтобы я снова смотрела на него, его искривленный в муке рот, его наполненные слезами глаза.

– Понимаешь, – говорит он. – Я знаю, что ты все понимаешь.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, весна 1512

Король не может отправиться в поход, не оставив за собой наследника. Даже его религиозные наставники знают об этом. Я снова беременна, и по мере приближения моего срока он все чаще отправляется в краткие паломничества к святым местам, верша правосудие и молясь о милости Господней. Он выполнил все необходимые приготовления к крестовому походу, в который собирается отправиться, как только у нас родится сын. В результате у нас, маленького королевства, оказывается один из величайших флотов Европы.

Он придумывает способы использования кораблей в битвах, и то, как он это себе представляет, еще никогда и никем не было испробовано. Он придумывает прекрасный, мощный корабль, называет его «Михаил Великий» и сам лично руководит его строительством: раздевшись до рубахи, работая рядом с мастеровым людом, кузнецами, плотниками и парусных дел мастерами. Он постоянно старается убедить папу римского вступить в союз с королем Франции, Людовиком XII, чтобы все могущественные короли Европы могли объединиться под знаменем веры против нечестивых, захвативших святые места и осквернивших место рождения Христа.

Однако у папы римского иные взгляды, и он вступает в союз с Испанией и Венецией, а потом мой глупый младший брат, попав под влияние своей жены-испанки, Екатерины Арагонской, вступает в только что образованную Священную лигу, которая разрушает мир и взаимопонимание между христианскими королями. Она заставляет Гарри служить своему отцу, испанцу, и втягивает его в войну против Франции, как раз в то время, когда Яков так надеялся отправиться в крестовый поход.

Все, на что надеялся Яков, рушится на глазах. Европа снова разделена, а Гарри занят только своей мечтой вернуть Аквитанию Англии, словно он был легендарным Генрихом V, а не королем из совершенно иной семьи и совершенно иного времени. Я виню Гарри в тщеславии и глупой мальчишеской жажде войны и военных подвигов, но прекрасно понимаю, что он находится под влиянием Екатерины. Как же немыслимо жестоко было втянуть Гарри и Англию в войну, которую мы никогда не сможем выиграть, которая ввергнет весь христианский мир в нескончаемую битву между собой, в то время как мы могли бы сражаться с неверными.

Как может мой муж организовать крестовый поход, если христианские короли сражаются друг с другом? Но Екатерина думает только о том, как угодить своему отцу и предоставить в его распоряжение всю английскую армию. Мой брат лишился воли, попав под каблук своей коварной жены. Я снова вижу в нем мальчика, послушную марионетку в руках матери и бабушки, и вот теперь он снова нашел женщину, которая говорит ему, что думать и во что верить. Как же ей не стыдно! Ее спасли из нищеты, приняли в семью короля Англии, а она ввергает его самого в опасность в качестве благодарности. Она заботится только о своей персоне. Ее мать была правящей королевой, и Екатерина стремится следовать ее примеру. Она намерена стать для Гарри равноправным партнером, королевой, которая равна королю. Она собирается отправить Гарри на войну, в погоню за безумной идеей, а сама стать регентом.

Я знаю ее, знаю ее тайные устремления стать достойной своей матери, величайшей из женщин христианского мира. Именно ради этого она вышла замуж за Артура: чтобы через него править Англией. Именно ради этого она вышла замуж во второй раз, за Гарри, и теперь она приближается к своей цели. Я размышляю о том, стоит ли мне написать Екатерине и объяснить ей, как неправильно то, что она отправляет Гари на войну в союзе со своим отцом. Однако я не успеваю выполнить задуманного, потому что из Англии прибывает гонец со специальной посылкой для меня. Когда я открываю ее, то внутри обнаруживаю тщательно завернутую в шелк и пергамент священную реликвию: пояс самой Святой Девы. К ней прилагалось короткое письмо от Екатерины.

«Дорогая сестра,

Я знаю, что близится время родов, поэтому отправляю тебе эту святыню, самое драгоценное из того, чем я владею. Она помогла мне и во время родов, и справиться с потерей ребенка. Это священный пояс Пресвятой Богородицы, который был на ней, когда она рожала нашего Спасителя. Отправляю его тебе во всей его святости и со своей нежнейшей заботой о тебе и о твоем ребенке. Молюсь о том, чтобы это был сильный, здоровый мальчик.

Да благословит тебя Господь.

Екатерина».

Когда я беру в руки эту самую главную святыню, мой праведный гнев на Екатерину за вмешательство в дела управления Англией исчезает. Я знаю, как она набожна, и эта драгоценность для нее ценнее всего серебра Испании. Она не смогла бы подарить мне ничего более драгоценного, и если эта святыня поможет мне в родах и ребенок окажется здоровым мальчиком, то этот ее подарок исполнит самую сокровенную мою мечту.

«Драгоценная моя сестра,

От всего сердца благодарю тебя за эту бесценную святыню. Это самый лучший подарок, о котором можно было только мечтать. Близится мой срок, и мне становится все страшнее. Нас преследует тяжкий рок и губит наших детей. Муж мой мучим беспокойством и опасается, что вина за его грехи падет на меня и на наших нерожденных детей. Вот почему твой дар особенно мне дорог и придает мне сил в приготовлениях к уединению. Надеюсь, с его помощью я смогу подарить мужу сына и наследника короне. Да простит Господь нам наши прегрешения и осенит нас своей милостью и благодатью.

Будь благословенна за свой дар, сестра моя. Попроси Марию помолиться за меня, как я знаю, молишься за нас ты.

Маргарита».

Людовик XII, встревоженный накапливанием сил союзников против него, обещает моему мужу любые блага за сохранение «старого доброго союза» между Францией и Шотландией. Я готовлюсь отправиться в уединение, когда он разыскивает меня в крохотной комнатке на верхушке башни, где я любуюсь равнинами и озером.

– Так и думал, что найду тебя здесь, – говорит он. – Как ты еще можешь подниматься по этим крутым ступеням с таким животом!

– Мне захотелось подышать свежим воздухом и солнцем, перед тем как отправиться в уединение.

Он садится рядом со мной. На крохотной округлой скамье, расположенной вдоль стен башни, едва хватает места для нас обоих, но открывающийся отсюда вид стоит любых усилий, чтобы подняться сюда. Из окон видны равнины, огибающие замок со всех сторон, и ласточки, полюбившие эту самую высокую точку башни. Отсюда я вижу так далеко, и небо так высоко изгибается над головой, что мне кажется, я нахожусь на вершине мира.

– Пока ты будешь трудиться над привнесением радости в нашу жизнь, я займусь укреплением мира, – говорит Яков. Он берет мою руку и кладет ее себе на грудь, прямо возле сердца. – И в следующий раз мы придем сюда с нашим сыном, чтобы показать ему наше королевство.

Мы поднимаемся на ноги и выходим из крохотной комнаты, чтобы облокотиться о парапет и посмотреть на открывающееся взгляду озеро, по которому бежала рябь от порывов ветра. Оно казалось синим на фоне синего неба.

– Если я буду в союзе с Францией, твой брат не нападет на них. Он не пойдет на это, опасаясь наступления моих войск на севере своего королевства, пока он сам будет в отъезде.

– Вы не можете это сделать! Наш брак скрепил соглашение о вечном мире!

– Я и не буду нападать, только твой брат молод и глуп, и ему надо научиться бояться опасностей по соседству, чтобы не устремляться на их поиски далеко от родных границ.

– Это все она, – с болью говорю я. – Все она. Это она хочет, чтобы он заключил союз с ее отцом, а ее отец – самый ненадежный человек во всем христианском мире! Моему отцу он никогда не нравился.

Яков коротко смеется, услышав мои слова.

– В этом ты права. Но не беспокойся и отправляйся заниматься своим делом, а я сохраню наше королевство и даже Англию в мире, ради сына, которого ты нам родишь. Кто знает, может быть, он станет наследником короны обоих королевств?

Когда я собираюсь с силами, чтобы спросить у него, не оставил ли он мысли о преследующем нас проклятье, мне сложно унять дрожь в голосе:

– Вы не думаете…

Он тут же понимает, о чем именно я хочу спросить, и одним быстрым движением притягивает меня к себе и целует в склоненную макушку.

– Тише, – говорит он. – Мне подчиняется вся шотландская церковь, и все в ней молятся за тебя, за нашего ребенка, за нас. Отправляйся с легким сердцем, Маргарита, и исполни свой долг. Давай-ка я отведу тебя.

Он спускается передо мной по крутым поворотам каменной лестницы и заставляет меня спускаться, опершись одной рукой о его плечо, чтобы не споткнуться. Когда мы входим в мои комнаты, все мои слуги уже ждут меня там, чтобы попрощаться со мной и пожелать мне удачи. Два бастарда, Яков и Александр, преклоняют передо мной колени и желают мне доброго здравия. В дверях, скрываясь в тени, стоит мой камерарий, приготовивший для меня бокал эля, а муж целует в губы.

– С Богом, любовь моя, – говорит он. – Ничего не бойся. Я буду ждать тебя здесь, с добрыми вестями.

Я пытаюсь улыбнуться, но в затененную комнату я отправляюсь с опущенной головой и ссутуленными плечами. Мне очень страшно. Я боюсь проклятья, нависшего над нашей семьей в наказание за грехи, на которые мы пошли для того, чтобы завладеть короной. Я боюсь того, как оно отразится на мне и ребенке, которого я должна привести в этот мир.

У меня рождается сын. Возможно, мне помогла святая реликвия, которой мы опоясываем мой вздыбившийся живот, или молитвы, возносимые к небесам тремя сестрами-королевами, но я, Маргарита, королева Шотландии и принцесса Англии, рожаю крепкого, здорового мальчика. Как только известие доходит до Якова, он тихо проходит сквозь многолюдный приемный покой прямо в часовню и опускается на колени, чтобы поблагодарить за наше здравие, затем прижимается лбом к каменным плитам, чтобы молить о том, чтобы оно нам не изменило. Затем он встает и подходит к ширме в моих покоях.

– Уходите, – говорю я. – Вы же знаете, что вам нельзя сюда.

– Дай мне на него посмотреть. Дай мне посмотреть на тебя.

Я поднимаюсь со своей большой королевской кровати, – маленькую, на которой я рожала, уже унесли, и теперь я отдыхала под золотым балдахином и на вышитых нашими эмблемами розы и чертополоха подушках. Знаком я велю нянечке поднести ребенка к ширме и сама подхожу к ней поближе. Я сама уже одета в красивую рубашку и расправляю кружева на рубашке сына, чтобы отец мог ими полюбоваться. Однако строгое сосредоточенное лицо и взгляд Якова не отрывались от личика его сына, не обращая ни малейшего внимания на мехельнское кружево, которое стоило целое состояние. Младенец спит, а его темные ресницы отбрасывают тени на бледные щеки. Он совсем крохотный. Я уже забыла, насколько малы новорожденные. Такое впечатление, что он может легко поместиться в одну из широких ладоней отца, и напоминает драгоценную жемчужину в раковине, выложенной лучшим из шелков.

– Он здоров, – говорит Яков, и это звучит не как вопрос, а как приказ.

– Здоров.

– У тебя ничего не болит?

Я думаю о том, как чуть не умерла в первых родах, и что меня спасло только ходатайство Якова перед святыми. На этот раз роды тоже были непростыми, но драгоценный священный пояс Богородицы помог мне в моем испытании. Я никогда не забуду, что именно Екатерина поделилась им со мной, что она настолько небезразлична к моей судьбе, что доверила мне свое самое дорогое сокровище, чтобы помочь мне обрести величайшую радость.

– Боль есть, но святыня смягчила самое худшее.

Он осенил себя крестным знамением.

– Я проведу всенощное бдение, но тебе надо выпить крепкого эля и поспать.

Я киваю в ответ.

– А потом, после его крещения, мы устроим многодневные празднества, с турнирами и пирами в его честь.

– Такие же, как…

Он знает, что я думаю о празднествах в Вестминстере в честь сына Гарри.

– Еще лучше, – отвечает он. – А я отправлю гонца в Англию, чтобы тебе выслали твою часть наследства, чтобы ты могла надеть свои драгоценности. Так что, дорогая, выспись и скорее поправляйся.

Я возвращаюсь в постель и касаюсь пальцами занавеса в балдахине, чтобы ощутить золотые нити. Затем закрываю глаза и представляю себе драгоценности из своего наследства и с этими мыслями засыпаю.

Дворец Холирудхаус,

Шотландия, осень 1512

Я слишком нездорова для участия в великом праздновании в честь рождения нашего сына и наследника, да и Яков занят отчаянной борьбой за сохранение мира между королями, забывшими о своем долге перед Всевышним. Он не может созвать христианских монархов на крестовый поход против неверных, если короли предпочитают выяснять отношения между собой. И самым главным скандалистом, со всей очевидностью, является Фердинанд, отец Екатерины Арагонской.

Я пишу Екатерине как сестре и как королеве, прося ее повлиять на Гарри в сохранении мира. Мне непросто писать ей длинное письмо собственной рукой, потому что я снова беременна, но на этот раз меня мучает ужасная слабость. Ребенок располагается низко, и я страдаю от болей в спине и стреляющих болей в животе. Однако мой муж Яков настаивает на том, чтобы я воззвала к Екатерине и постаралась убедить ее и моего брата не нарушать мира и убедить Гарри присоединиться к Якову в походе в Святую землю, а не ко вторжению во Францию вместе с Фердинандом.

– Скажи ей, что я сторонюсь греха, – говорит он. – Расскажи ей обо всем. Скажи, что ты снова беременна и что для того, чтобы я смог исполнить свое обещание и защитить тебя от проклятья, я должен отправиться в крестовый поход.

Никто не ратует за мир больше моего мужа. Никого больше не обуревает такое страстное желание устроить крестовый поход. Самое обидное в этом то, что он никому не может сказать, по какой причине это так важно для него. Он не может доверить собратьям-королям свой греховный секрет или поделиться страхом перед проклятьем Тюдоров.

Потеряв ребенка, девочку, которая родилась раньше срока и была слишком мала, чтобы выжить, я присоединяюсь к нему в опасениях. Мой муж прав, и я в этом уверена. Теперь я убеждена в том, что мы должны загладить свои грехи, и ни я, ни Екатерина, ни даже моя младшая сестра Мария не сможем жить в покое, безопасности и уверенности за будущее наших детей, пока Иерусалим не вернется христианам. И тогда исчезнет проклятье Тюдоров и Яков получит прощение своих грехов.

Замок Стерлинг,

Шотландия, весна 1513

Однако ничто не может помешать планам моего брата напасть на Францию. Он не отказывается от своих замыслов даже из опасений перед нападением моего мужа на его северные границы. Я оскорблена одной только мыслью о том, что соглашение о вечном мире, подписанное в честь заключения моего брака, может быть нарушено. Гарри же просто присылает к нам своего представителя с приказом Якову не нападать на Англию, пока Гарри будет занят завоеванием Франции.

Ему не следовало бы никого присылать к нам, потому что Яков никогда не опустился бы до поступков, противоречащих кодексу чести, и никогда не станет нападать первым. Однако он находится в союзе с Францией, которая пообещала возместить ему убытки от карательных рейдов и, более того, дать средства на организацию крестового похода, когда с Гарри будет покончено. Мой брат совершает огромную глупость, затевая войну с Францией, потому что первым делом его противники подкупят его соседей, чтобы те восстали против него. Неужели он не видит, что эти острова должны жить в мире? Мой маленький сын является его наследником! Неужели он пойдет войной на его отца? Неужели пожелает уничтожить собственную сестру и ее мужа?

Яков проводит Великий пост в монастыре. В отличие от моего брата, выставлявшего напоказ свою набожность и приверженность к Закону Божию, и Екатерины, которая всегда была увешана распятиями, мой муж – истинный, искренний верующий. Доктор Николас Уэст, провозглашенный миротворец и хитроумный дипломат, отправляется из Лондона в далекое путешествие, чтобы обнаружить, что моего набожного мужа нет на месте и ему придется иметь дело со мной.

Во время весьма скромного ужина, потому как был последний день Великого поста, он не умолкая рассказывает о том, каким высоким стал мой брат Гарри и какой он теперь красавец. Он даже будто бы случайно проговаривается, что вобрал в себя черты нашей матери, знаменитую красоту Плантагенетов, но не обошел и наследие Тюдоров, взяв себе их телосложение. Это звучит довольно смешно, потому что и моя бабушка, и отец были темноволосыми, худощавыми, обладали зловещими улыбками и им катастрофически недоставало обаяния. По его словам, Екатерина тоже вошла в полный расцвет и теперь сказочно хороша. Интересно, не беременна ли она снова? Однако я не могу спросить об этом доктора Уэста, и мне остается только гадать, сумеет ли она выносить ребенка до полного срока. Доктор Уэст продолжает рассказывать о том, как все восторгаются красотой своей королевы, ее здоровьем и ее плодовитостью. Я киваю в ответ: люди всегда так делают, и их похвалы не означают решительно ничего.

Доктор Уэст хвастается успехами Гарри в управлении королевством. Я закатываю глаза, но не говорю ни слова о том, что мой муж живет ради своего королевства. Он тоже великий композитор и поэт, мой влиятельный правитель, с той только разницей, что он не тратит время впустую, как это делает мой брат. Тогда доктор Уэст переходит к похвальбе кораблям, которые строит мой брат. Здесь я уже не выдерживаю и прерываю его, чтобы рассказать о тех суднах, которые придумал и построил мой муж, и что «Михаил Великий» – величайший из судов, спущенных на воду. Мне тогда кажется, что еще немного – и мы начнем перепалку, а для него мои слова были не более чем хвастовство величием собственного королевства, Шотландии. Поскольку во время Великого поста нас не развлекают музыканты и танцоры, я рассказываю ему, что у нас очень набожный двор и что после ужина мы собираемся идти в часовню. Встав из-за стола, мы расстаемся безо всякого сожаления.

Во время пасхального пира настроение не улучшается. Конечно, возможность снова есть мясо очень приятна, но ее одной недостаточно для смягчения противоречий между нами. На второй день Пасхальной недели мы чуть не схватываемся с доктором Уэстом, когда он мне прямо заявляет о том, что полагается на меня, рассчитывая на мою ответственность перед своим родом английских королей, в том, чтобы я вынудила Якова сохранить мир между нашими королевствами.

– Вы должны быть верной ему, – напыщенно заявляет мне он. – Вы должны любить его по-сестрински, как и свою младшую сестру, королеву.

– А как насчет того, что Англия должна мне? – требую я от него ответа. – Вы привезли мои драгоценности? Мое наследство?

Он выглядит смущенным.

– Это вопросы государственной важности, – говорит он. – Не подлежащие обсуждению между мной и леди.

– Напротив, это вопросы частного характера, – поправляю я его. – Мой отец оставил мне наследство, и моя бабушка оставила мне драгоценности в той же мере, какая досталась Екатерине и Марии. Они получили свою долю? Потому что я не получила из Англии ничего из того, о чем напоминала брату и о чем мой муж писал своему послу. Наследство принадлежит мне по праву, и удерживать его невозможно.

Доктор Уэст ерзает на своем месте, словно пресловутые драгоценности мешают ему в карманах его штанов.

– Вы их получите, – уверяет он меня. – Можете в этом не сомневаться.

– О, я в этом нисколько не сомневаюсь, – говорю я. – Потому что они принадлежат мне и переданы мне волей моего возлюбленного отца и бабушки. И я не верю, что мой собственный брат опустится до того, чтобы не отдать их мне, тем самым обесценив их волю! Потому что это и его собственные отец и бабушка! Если он уже передал Екатерине и Марии их долю наследства, то и я должна получить то, что мне причитается!

– Нет, он не станет удерживать ваше наследство, – мямлит доктор Уэст.

Он уже покраснел от стыда и стал оглядываться вокруг в надежде, что кто-нибудь подойдет и спасет его от этого неловкого разговора. Он может смотреть сколько угодно. Это шотландский двор, и англичане здесь никогда не пользовались популярностью. Для меня здесь сделано исключение, потому что Яков всем показывает, что любит меня, к тому же я подарила им шотландского принца.

– Тогда почему вы его не привезли?

– Вы получите всю свою долю наследства, когда король будет уверен в том, что ваш муж привержен делу сохранения мира.

– Но он сохраняет мир! – взрываюсь я. – Он борется за мир все это время, пока все остальные вооружаются, готовясь к войне!

– Он как раз вооружается! – перебивает меня доктор Уэст. – Все это оружие, эти огромные пушки!

И тут я понимаю, что передо мной не просто посол, а шпион, и сожалею о том, что рассказывала ему про «Михаила Великого».

– Выходит, я не получу свои драгоценности до тех пор, пока мой муж не убедит его в своих мирных намерениях?

– Именно, – отвечает он наконец, снова обретя свой голос и уверенность. – Его величество, ваш брат велел мне передать, что если ваш муж пойдет на него войной, то он не только не отдаст вам ваши драгоценности, но и отберет у вашего мужа ваши самые крупные города.

Я вскакиваю на ноги, хватая свой кубок, намереваясь выплеснуть из него вино прямо в лицо нахальному доктору, как за монаршим столом открывается дверь и из нее появляется Яков. Он, как всегда, спокоен, и на его губах играет улыбка. Он только что вернулся из монастыря, вымылся и, судя по всему, успел полностью вникнуть в суть текущей беседы. Скорее всего, он некоторое время сидел и тихонько слушал за дверью.

Доктр Уэст тут же падает на колено, а Яков мило приветствует меня поцелуем и небольшим подарком в виде золотой броши. Я очень благодарна ему за этот жест: он желает показать доктору Уэсту, что у меня и без того много украшений и что мне ничего не нужно от Гарри. Но я никогда не смирюсь с тем, что Екатерина смеет носить украшения моей бабушки. Наверное, она забрала себе и мою часть наследства. Я тихо шепчу Якову, что посол является шпионом, к тому же настроенным недружелюбно, и он мягко оттесняет меня в сторону. Он уже об этом знает. Он знает все.

Весь оставшийся вечер, как и все оставшиеся от его визита дни, доктор Уэст не может добиться от Якова ни слова. Яков вернулся домой после поста и намерен развлекаться. На наш стол подносят лучшие куски мяса и лучшие вина, и он приглашает меня и моих фрейлин танцевать. Я прохожу мимо доктора Уэста с надменным выражением лица, словно говоря ему: «Вот, полюбуйтесь! Вот это – мой муж, король! А не глупец, опустившийся до воровства чужих драгоценностей и затеи пойти войной на одну из могущественных держав, Францию, по указке своего тестя. Он – король, а я – избранная им жена, и пусть Гарри подавится этими украшениями, мой муж подарит мне их больше, чем вы можете себе представить. Мне от Гарри не нужно ничего, как и Шотландии не нужна дружба с Англией. И пусть даже не думают угрожать нам лишением нас лучших городов, потому что мы легко можем отнять у них их собственные города. Что мы и сделаем, если только пожелаем. А французы оплатят нам содержание нашей армии и флота, так что Гарри стоит хорошо подумать, прежде чем угрожать нам. А Екатерине не стоит игнорировать мои права просто потому, что мы сестры. Она может сколько угодно называть себя любящей сестрой, но этого недостаточно для того, чтобы присвоить то, что принадлежит мне. А я не разрешаю ей носить украшения моей матери».

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, лето 1513

Гарри не думает ни о чем, кроме похода на Францию. Яков умоляет его подумать и не делать этого, что и французские, и английские лорды падут на том поле боя и что они, короли, должны рисковать своими жизнями только во славу Господню, только для того, чтобы вернуть Святую землю. Он пишет терпеливые письма, как старший, более мудрый муж молодому, но не получает ответа. Гарри, глупый самодовольный Гарри, собирается на войну, прямо как в детстве, когда он просто должен был пронзить копьем мишень на столбе, или написать лучшее стихотворение, или разучить новый танец. Гарри нашел во всей этой идее с походом на Францию благодарную публику и великолепную сцену. Он непременно сделает так, чтобы на него смотрели все. В лице жены Гарри обрел нетребовательную и восторженную поклонницу и сделает все, чтобы угодить ей и ее злоумышленному отцу.

И следующим шагом он начинает угрожать нам через церковь. Он отправляет доктора Уэста с предупреждением Якову, что если тот нарушит соглашение о мире, то папа римский отлучит его от церкви и его душа отправится прямиком в ад. И он посмел сказать такое человеку, все устремления и помыслы которого связаны только с крестовым походом, который носит власяницу все сорок дней Великого поста и вериги вокруг пояса все время. Тому, кто постоянно помнит о своем грехе и настолько полон страха Господня, что отправляется в паломничество четырежды в году и никогда не приходит ко мне, когда я пребываю в уединении, без того, чтобы не провести всю ночь в молитвах. Это был очень жестокий, хорошо просчитанный ход, ударивший Якова в самое сосредоточие его страхов, и я тут же понимаю, кто его сделал. Только Екатерине я рассказывала о том, что Яков так печется о моей безопасности, только ей говорила, что он движим чувством вины. Только ей я рассказала о тех страхах, что доверил мне мой муж. И она взяла и использовала мое доверие против моего мужа, против нас. Я настолько потрясена подобным предательством, что мне становится невыносимо даже думать о нем.

Я бегу в комнаты Якова, не справляясь с яростью на вероломство Екатерины, и нахожу его счастливым и улыбающимся, за рабочим столом, на котором были разложены медные винтики и кольца. На его носу красовались комические окуляры. Он собирал таинственный инструмент, который, по его словам, мог сказать морякам в открытом море, в каком направлении находится север.

– Смотри, Маргарита, – говорит он. – Я его разобрал, теперь собираю обратно. Ты когда-нибудь видела такой крохотный компас? Правда, он удивительно красив? Он сделан в Венеции, разумеется, но я думаю, что мы можем делать такие и сами для своих кораблей.

– Яков, они говорят, что могут отлучить вас от церкви!

Он продолжает улыбаться и просто отмахивается.

– Они могут угрожать, сколько им будет угодно, – говорит он. – Пусть хоть подкупят папу римского, чтобы настроить его против меня. Но Бог и я знаем, что если бы твоего брата не раздуло от гордыни, как свинью от обжорства, то я был бы уже на полпути к Иерусалиму. Я не собираюсь опасаться мальчика, который отправляется на войну по требованию своей жены. И меня не пугают проклятья папы римского, которого он мог подкупить.

– Это все она, – не унимаюсь я. – В то время как я всегда выступала за дело мира, она стала служительницей войны.

Яков смотрит на меня поверх своих окуляров, но я вижу, что он меня не слушает.

– Да, да, ты наверняка права.

«Сестра моя Екатерина,

Прости мне мою прямоту, ибо я говорю, как все северяне: без утайки и оглядок на красивые фигуры речи. Если ты продолжишь настраивать Гарри на поддержку своего отца в его противостоянии с Францией, то выступишь против интересов собственного королевства, Англии. Франция – давний и добрый друг Шотландии, и в случае необходимости мы выступим в ее поддержку. Пожалуйста, не позволяй твоему отцу вбивать клин между нашими мужьями, Яковом и Гарри, потому что это будет не по-сестрински и не по-английски.

Да, и мне так и не доставили украшения, которые мне оставила моя бабушка, как и наследство, отписанное мне отцом. Эти вещи очень важны для меня, потому что мне важны и дороги люди, с которыми они для меня связаны. Их стоимость для меня не имеет никакого значения.

Мария уже получила свою часть наследства? А ты? Возможно ли, чтобы мой брат удерживал мою часть наследства? Мне не верится, что он мог пойти на это, как и в то, что ты могла это допустить.

Там есть гранатовая брошь, которая принадлежала бабушке и которую она отписала мне, как я знаю. Едва ли она будет нужна Марии, особенно теперь, когда она владеет самым большим рубином в мире. Я требую, чтобы эту брошь выслали мне. Я на этом настаиваю. Пожалуйста, будь же мне настоящей сестрой и настоящей королевой Англии: не допусти войны и отправь мне причитающуюся мне часть наследства. Я молюсь о том, чтобы ты поняла: это – твой долг. Я думаю, вполне понятно, что и Всевышний желает того же самого.

Маргарита».

Она мне даже не отвечает. Она по-прежнему продолжает настраивать мужа на войну с Францией, и я по-прежнему не знаю, получила ли Мария свои драгоценности. Только когда наш посол ставит нас в известность о том, что армия Англии уже отбыла в сторону Франции, я понимаю, почему Екатерина вела себя именно таким образом. Только теперь мне стало ясно, ради чего она все это делала.

Мой брат поднимает паруса, под которыми ведет свою армию, и оставляет Екатерину править Англией. Всей Англией! Которая оказалась переданной в руки женщине, которая некогда не могла позволить себе купить простых яблок из Кента. Он именует ее регентом. Я не могу в это поверить, хоть и сама недавно предсказывала именно такой ход событий и знала, как она этого хотела и на что она была готова. Я так сильно злюсь на нее, что даже не возражаю, когда Яков говорит мне, что долг чести призывает его выступить в поддержку Франции. Он решает напасть на северные земли Англии.

– Скорее всего, мне придется столкнуться с твоим старым другом, Томасом Говардом, – говорит мне Яков, придя за мной и моими дамами в мои комнаты, чтобы сопроводить нас на ужин. По запаху пороха, доносящемуся от его волос, я понимаю, что он был на пороховом заводе.

– Он не был мне другом, – отвечаю я. – Это с тобой он все время говорил. А со мной он вел себя излишне заносчиво, я была рада, когда они уехали домой.

– Ну, сейчас он был оставлен охранять Англию, – говорит Яков. – Твой брат взял с собой свою армию и лучших своих людей, а для защиты границ оставил не кого-нибудь, а старину Говарда, его сына и свою королеву. Придется мне снова сойтись с ним на поле битвы.

– У него хватит людей для обороны? Разве Гарри не забрал всех воинов?

Яков берет меня под руку и прижимается ко мне так, чтобы, кроме меня, его никто не мог слышать.

– Людей у него хватает, но если кланы пойдут за мной, то я превзойду его числом. А они пойдут за мной, потому что я всегда был для них добрым королем и правил честно.

До нас доносится гомон голосов и звуки музыки, которую играют в зале, время от времени прерываемый скрипом ножек стульев о пол: люди занимали свои места за столом.

– Я не подведу их, – тихо говорит Яков. – Я истинный, прирожденный король Шотландии, а Англией сейчас правит человек, который недавно взошел на трон и крайне неопытен в том, что он делает. Я служил своему народу долгие годы, и они служили мне, в то время как король Англии – всего лишь мальчишка. – Он бросает на меня внимательный взгляд и произносит то, что, как он знает, я хочу услышать больше всего на свете: – А еще у меня есть королева, которая, несмотря на юный возраст, уже показала себя правительницей, в то время как рядом с ним простая испанская принцесса, вдова его брата, пешка в руках своего отца. Мы просто не можем проиграть им.

– И Томас Говард уже очень стар, – добавляю я. – Не может быть, чтобы он был еще в силах сражаться.

Яков в ответ хмурится.

– Он лишился милости короля, – задумчиво говорит он. – И к тому же он потерял сына, который утонул в море вместе с кораблями Гарри. Твой брат винит Говардов в том, что они его подвели, и обратил на них свой гнев. Говард – единственный дворянин, которого король не взял с собой в составе великой армии. Мне кажется, что когда мы сойдемся, он будет сражаться со мной, как загнанная в угол крыса. Он понимает, что это будет его последним шансом вернуть милость короля. Знаешь, мне не стыдно признать, что я предпочел бы сражаться с кем угодно, только не с человеком, которому нечего терять.

– Тогда, может быть, не стоит выступать на Англию? – нервно предлагаю я. – Может быть, нам будет лучше этого не делать?

– Это наш шанс, – решительно заявляет он. – И лучшего шанса у нас не было уже много десятилетий. – Он улыбается, зная, чем может меня убедить. – К тому же нашим противником сейчас будет королева-регент, твоя сестра и твоя первая соперница. Неужели ты не хочешь, чтобы я выступил против ее армии? Неужели не хочешь увидеть ее полного поражения?

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, лето 1513

Мы приезжаем в Линлитгоу, чтобы проведать Якова, нашего сына. Дорога до дворца в теплую летнюю погоду доставляет нам одно удовольствие. Мы едем по полям до широких берегов реки Форт и ее поймы, которая растянулась на многие мили. Лето достигло середины, и доярки выходят каждое утро и каждый вечер скликать своих коров, бродящих по самые крутые бока в сочной траве, и на обеды и ужины нам подают поссеты[8], молочные пудинги, кремовые сладости и самые лучшие сыры этих мест.

Мы подъезжаем к замку со стороны пологого берега озера, и когда мы входим через широкие ворота, я вижу нашего сына на руках у кормилицы, сидящей в уютном внутреннем дворике. Хвала небесам, он растет крепким и здоровым и уже преодолел опасный рубеж своего первого дня рожденья. Ему хорошо с нянькой из Ирландии, он хохочет и машет отцу пухлыми ручками, сжатыми в кулак, и визжит от восторга, убегая от него на крепких ножках.

Этот дворец удобнее всех остальных, и нам в нем живется легко и приятно. Каждый день я хожу с сыном на озеро, иногда мы с ним катаемся там на лодке, и тогда я позволяю ему окунать крохотные ножки в воду. В озере полно рыбы: форели и даже семги. Его отец входит в холодные стремнины с копьем и удочкой и обещает мне на ужин свежую семгу. К королю присоединяются его помощники, и вместе, потому что этот вес не поднять одному, они приносят целую связку рыбы, переливающейся жидким серебром чешуи.

Вечерами я приглашаю Якова на верхушку башни над половиной королевы, где устроена крохотная комнатка, защищенная со всех сторон от ветра и дождя, на бокал вина. Оттуда открывался прекрасный вид на всю область Лотиан, и когда садится солнце, небо распахивается вокруг так, словно я превращаюсь в орлицу. А когда идет дождь или вокруг замка просто сгущаются тучи, я вижу огромные радуги, словно указующие дороги в рай.

– Я знал, что тебе здесь понравится, – с удовлетворением замечает Яков. – Когда я планировал эту комнату и строил ее, то все время представлял тебя такой, как сейчас: стоящей на вершине самой высокой башни своего королевства и любующейся им. Правда же, здесь ничуть не хуже, чем в Гринвиче?

– О, здесь совсем не так, как в Гринвиче, – осторожно отвечаю я. – Гринвич построен на ровном месте, на приливной реке. Дворец, созданный для мирных времен. Здесь же у тебя тоже возведен дворец, но он стоит на холме и защищен рвом и подъемным мостом. Перед Гринвичем стоит мраморный причал, повторяющий венецианские пристани, куда причалить может любой, и где двери не закрываются все лето. Это же место больше похоже на замок, чем на дворец.

По выражению его лица я понимаю, что он разочарован.

– Эти два места нельзя сравнивать, – уверяю я его. – В этом дворце у нас самые красивые комнаты, которые соединяются друг с другом анфиладами, и великолепный парадный зал. Все, кто там бывал, приходят от него в восторг. Здесь я могу гулять и кататься вокруг озера и по озеру на лодке, ты только взгляни на пристань, которую ты построил для королевского ботика! И если мне хочется поохотиться, то рядом есть парк, наполненный дичью. Этот дворец прекрасен! Наверное, он красивее всех остальных в Шотландии! А эта комната, которую ты построил для меня на вершине башни, – самая красивая комната из всех, в которых мне довелось побывать за всю мою жизнь!

– Я рад, что она тебе полюбилась.

– Я не могла в нее не влюбиться. Никто бы не смог ее не полюбить.

– Это хорошо. Потому что именно здесь мне придется тебя оставить. Завтра я должен отправиться в Эдинбург, – говорит Яков таким тоном, словно речь идет о незначительной поездке. – Там мы встречаемся с моими лордами и выступаем на Англию.

Я чувствую, как меня сковывает волна леденящего холода.

– Что? Так скоро? Вы хотите сказать, что отправляетесь на войну?

– Да, как велит мне долг.

– Но мир…

– Должен быть нарушен.

– А договор…

– Потерял свой смысл. Генрих лишил его смысла, когда схватил моих людей на море и попустительствовал разграблению наших земель своими лордами. Если бы мой флот захватил его на пути во Францию, мы бы уже воевали. А так они подождут, пока он не отправится в обратный путь, и перехватят его сразу, как он покинет французские гавани. Пока же мы нанесем быстрый удар по Англии.

Я закрываю глаза ладонями. Я же английская принцесса. Я прибыла сюда, чтобы предотвратить именно такое развитие событий.

– Муж мой, неужели нет никакого способа решить все мирным путем?

– Нет, потому что твой брат хочет битвы. Он молод и глуп, а я могу возглавить эту кампанию, средства на которую нам дают французы, и вернуть наши земли, показав соседям, что с нами придется считаться.

– Я так боюсь за вас!

– Спасибо. Сдается мне, что ты боишься за себя.

– И это тоже, – честно признаюсь я. – А еще за нашего мальчика.

– О нем я уже позаботился. – Он говорит так легко, словно мы обсуждаем вопросы хозяйства, а не его волю, которая должна быть исполнена после его смерти.

– Его наставником будет Уильям Эльфинстон, епископ Абердина.

– Но он же вам не нравится!

– Он лучшее из того, что у нас есть. Мне и не нужно, чтобы он во всем со мной соглашался. Вообще-то, меня не будет, чтобы с ним спорить.

– Нет, нет! Я не хочу сидеть тут и ждать вашего возвращения. – Я обвожу жестом крохотную комнатку. – Не хочу стоять тут и искать вас взглядом.

Он склоняет голову, словно в ответ на упрек.

– Я молю Всевышнего, чтобы ты, стоя здесь, увидела мое возвращение с триумфально поднятыми знаменами. Если же этого не случится, моя маленькая женушка, тебе придется справляться со всем самой.

– Как же я справлюсь без вас?

– Я уже назначил наставника для нашего сына, избрал совет лордов.

– А как же я? – Я слышу жалобу в своем голосе, капризы маленькой девочки из семейства Тюдоров, с ее вечным вопросом: кто здесь главный.

– А тебя я сделал регентом Шотландии.

– Не хуже ее. – Я не могу сдержать потрясения.

Он сухо улыбается.

– Да, не хуже ее. Я знал, что это будет твоей первой мыслью. Я ценю тебя так же высоко, как Гарри ценит свою Екатерину. Но я сделал это не ради того, чтобы сделать тебя равной твоей сестре, а потому что считаю, что ты можешь править этим королевством, растить нашего сына и защищать нашу Шотландию, Маргарита. Я считаю, что ты справишься. Тебе придется быть умнее твоего брата, но я думаю, что ты и так умнее его. Тебе придется стать такой женщиной, какой была твоя бабушка: верной только своему сыну и посвятившей свою жизнь тому, чтобы короновать его. По-моему, ты сумеешь с этим справиться. Не позволяй ничему отвлечь тебя от этой цели – ни тщеславию, ни похоти, ни жадности. Следуй моему совету, и ты исполнишь свой долг. Ты сможешь стать великой.

Его похвала ощущается как теплый ветер, дующий со стороны напоенного солнцем озера.

– Может быть, мне не придется этого делать, – робея, замечаю я.

– Я очень надеюсь, что до этого не дойдет.

Мы замолкаем, глядя на тихие воды озера, движущиеся по нему лодки и купающихся людей. Некоторые девушки гребут стоя, подоткнув юбки и взвизгивая, когда их настигают брызги от чужого весла. От них веет такой беззаботностью, и мне с трудом верится, что в этом мире может произойти что-нибудь страшное.

– А вот я не уверена, что справлюсь. – Я понимаю, как жалко это звучит, но ничего не могу с этим поделать. – Я не знаю, справлюсь ли я, если вы не вернетесь.

Он приподнимает мой подбородок так, чтобы я снова смотрела ему прямо в глаза. Я всегда ненавидела эту его манеру, когда он заставлял меня смотреть на него, словно я была какой-то крестьянкой, а он – моим всемогущим хозяином.

– Никто не знает, на что он способен, пока не приходит время себя проявить, – говорит он. – Когда мой отец был убит и я стал тем человеком, который отдал тот самый приказ, что лишил его жизни и сделал меня королем, я был уверен в том, что я на это не способен. Но я это сделал. Я научился это делать, я получил необходимый навык. Так что просто будь той, кем была рождена, и ты возведешь моих детей на престолы Шотландии и Англии. Или же будь глупой и потеряй все. Я считаю твоего брата глупцом, который потеряет все, что ему дорого, в погоне за тем, что ему недоступно. У тебя же может хватить мудрости сохранить то, что у тебя уже есть. Он же всегда будет ставить свои прихоти выше собственного королевства. Поэтому ты должна быть истинной королевой, а не рабой собственной глупости, как он.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, август 1513

Мне снятся кошмары. Я вижу, как Яков тонет, увлекаемый на дно волнами, а из его рта вырываются жемчужины. Я иду по берегу моря и зову его, а жемчужины хрустят у меня под ногами. Я сижу перед зеркалом, наблюдая за тем, как он застегивает у меня на шее роскошное бриллиантовое колье, которое сразу же превращается в жемчуга, как только касается моей шеи. Проснувшись в слезах, я говорю ему:

– Вы погибнете! Я знаю, что вы не вернетесь, и мне больше не суждено будет носить бриллиантов. Моей участью будет только вдовий жемчуг. Я останусь одна с сыном! И как же мне справиться со всеми опасностями и привести его к короне?

– Тише, – нежно говорит он. – Успокойся. Никому не избежать того, что предначертано.

Он церемониально прощается со мной, словно мы – король и королева из баллады. Он склоняет передо мной свою упрямую рыжую голову, на которую я кладу руку с благословлением. Затем он поднимается и целует мне руку, а я даю ему шелковый платок с вышитыми на нем моими инициалами, который он прячет у себя на сердце, словно это знак моей благосклонности, а он просто отправляется на турнир. На нем его лучший камзол, малиново-красный, на воротнике которого золотым шнуром вышито его имя, а грудь – его символами, чертополохом. Я сама вышивала его, и камзол выглядит прекрасно.

Отойдя от меня, Яков поворачивается и одним прыжком вскакивает на своего боевого коня. Он делает это как мальчишка, словно желая показать мне, что он так же молод и полон жизни, как мой брат. Он подымает руку, стража обступает его, и они отправляются в путь. Копыта сотен крупных лошадей бьют о землю в едином ритме, издавая громоподобный звук, и мне кажется, что это двигается один огромный зверь. Над всадниками поднимается облако пыли. Я жестом велю няньке увести нашего сына в детскую, а сама смотрю вслед мужу, пока они не скрываются из виду.

А потом начинается ожидание. Я надеюсь, что в последний момент Яков изменит свои планы. Я же символ вечного мира и никак не могу заставить себя принять мысль о том, что мира больше нет. Мне ежедневно докладывают о новостях. Яков захватывает замок Норем, затем замки Уорк, Итал и другие. Каждый из них – серьезная победа, потому что эти замки являли собой настоящие крепости, за которые жители приграничных земель бились с исступленной решимостью. Своим продвижением Яков двигал и границу королевства, с каждым шагом приближая ее к Ньюкаслу. У меня в голове не укладывалось, что все эти известия касались английских замков, стоявших на английской земле. И земли, которые раньше назывались спорными, теперь стали шотландскими, и с этого дня спорить больше было не о чем. Поход моего мужа превращался в большую кампанию: это был не набег, а полноценное победоносное вторжение.

Каждый раз, когда посланцы короля подходят к замку на озере и издалека становится различим развевающийся флаг Якова, мы обретаем все большую уверенность в победе. Как мы и предвидели, Томас Говард собирает под своим командованием всех, кто может держать оружие, однако им не хватает провизии, и Говарда явно что-то пугает. У него нет запасов и поддержки населения. Его собственные лорды приграничных земель ограбили его грузовой обоз и украли лошадей, его союзники ненадежны и крайне недовольны тем, что им приходится отправлять собственных слуг на битву, когда они и так уже выплатили королю требуемые им суммы на войну с Францией. Гарри забрал с собой во Францию весь цвет дворянства, оставив Англию печально беззащитной. Какой же он глупец. Мы можем победить в этой войне против отсутствующего короля и невольных его защитников.

Затем Яков направляет нам короткое сообщение о том, что он готовится к вступлению в открытый бой. Он собирается взять Брэнкстон Хилл, ему удалось вынудить Говарда занять невыгодную позицию, вместо того чтобы скрыться в Ньюкасле. Солдаты Говарда мучимы голодом и жаждой, воруют друг у друга пайки, а местные жители, вместе с дикими племенами англичан и шотландцев, настроены к ним крайне враждебно, убивая и мародерствуя. Армия Якова же, напротив, сыта и хорошо вооружена и сейчас расположена на возвышенности, что значит, что англичанам придется подниматься наверх во время сражения, подставляя себя под выстрелы шотландских стрелков.

Я с нетерпением жду новостей. Битва неизбежна, Говард не посмеет вернуться в Лондон, не предоставив Екатерине отчета о результатах сражения. Если он вернется с вестями о поражении, то это будет означать конец карьеры при дворе для него и его семьи. Он поставил на карту все, что у него было. От исхода этой битвы зависит его репутация и королевская милость, поэтому я знаю, как яростно и неукротимо он будет стремиться к своей цели. А вот Якову не обязательно сражаться, он всегда может отступить. Он вместе со своей армией мог тихо вернуться в Шотландию и уже дома праздновать успешный набег на английские земли и внятное напоминание Гарри, что у него не выйдет обращаться с северным соседом с пренебрежением.

Да, я даже уверена в том, что именно так Яков и поступит, потому что так шотландцы терзали английские земли. Однако вскоре приходит известие о том, что битва началась. Спустя полдня появляется другой гонец со словами о том, что король победил в сражении этого дня и что теперь армия продвигается на юг. Они могут дойти даже до Лондона! Что может остановить их, если они повергли английскую армию? Потом от солдата-дезертира приходит новая весть: битва была страшной и положение наших войск больше не выигрышное.

Пошел проливной дождь, и мне кажется, что поток воды взял наш замок в осаду, чтобы к нам больше не могли поступать вести с поля боя. Каждое утро я просыпаюсь от стука капель об окно и журчания воды, стекающей с водоотводов в виде каменных горгулий на мощенный камнем внутренний дворик. Я думаю о муже, который сейчас находится где-то там, под дождем и ветром, о его лучниках с отсыревшей тетивой в арбалетах, об оружейниках с промокшим порохом. Я отказываюсь верить во что-либо и разговаривать с кем-либо до тех пор, пока мы не получим известия от самого Якова. Я должна быть той, кем он просил меня быть: истинной королевой Шотландии, гордой и умеющей держать себя в руках. Однако вскоре мне сообщают, что от совета лордов в Эдинбурге прибыл гонец с точными известиями и что он ожидает меня в моей приемной. Я чувствую, как тяжело забилось мое сердце, и меня затошнило так, словно я снова была беременна. Приложив руку к горлу, я ощущаю пульс.

В моем приемном покое было многолюдно: там собрались все, кто должен был находиться там по долгу службы, и те, кому удалось найти повод там появиться. Я медленно иду от часовни, в которой я молилась о том, чтобы Яков вернулся домой, с победой или с поражением, это было уже не важно. Главное – чтобы он снова был дома. Стражи распахивают передо мной двери, и я слышу, как смолкает шелест шепотов. Окруженная гробовым молчанием, я вынуждена пройти сквозь это множество незнакомых мне лиц, подняться по ступеням до своего трона, развернуться и встать лицом к ним, чтобы обвести их спокойным взглядом. В это самое время я молча взываю к Всевышнему, прося его помочь мне выдержать это. Ведь мне всего двадцать три! Здесь должен стоять кто-то другой, а не я. Кто-то другой должен выслушать эти известия, кто-то, кто знает, что делать дальше. Екатерина бы знала, как надо стоять, как принимать эту новость, как отвечать на нее. Я чувствую себя так, словно я внезапно стала моей младшей сестрой Марией, слишком маленькой, чтобы принимать участие в важных событиях.

Передо мной стоит посланец, одетый в цвета Якова, и держит в руках документ от палаты лордов.

– Какие известия? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно. – Надеюсь, добрые?

Посланец стоит в дорожной одежде, испачканной в пути грязью от разлившихся рек, он вымок до нитки от макушки до пяток.

Похоже, ему велели не задерживаясь, немедленно доложить о своей новости лично мне. Он встал передо мной на колени, и по муке, исказившей его лицо, я поняла, насколько неуместно было мое уточнение: «Надеюсь, добрые». Вышло как-то глупо, по-детски. Эта новость не может быть доброй, и я знаю об этом.

– Говори, – тихо велю я.

– Поражение. – Он давится словами, как будто готов расплакаться.

– Король?

– Убит.

Я покачнулась, но резчик мяса, прислуживавший за моим столом за обедами, не дал мне упасть, словно я должна была принять эту новость только стоя. Только так мне следовало узнать о том, что мой муж пал и лежит сейчас лицом в грязи.

– Это точно? – спрашиваю я, думая о своем маленьком сыне, которому еще не исполнилось и полутора лет, а он уже лишился отца. И еще о том, что я, кажется, снова беременна. – Это точно? Палата лордов подтвердила это, значит, в этом нет никаких сомнений?

– Я был там, – говорит посланец. – Я видел это своими глазами.

– Расскажи, что ты видел.

– Если там кто-то выжил, то только чудом. – Его голос был лишен всяческих эмоций. – Мы пошли в атаку, а они оказались вооружены длинными кривыми ножами, которыми они сносили нашим головы так, как мы стрижем кустарники. Оружейникам недоставало пространства в ближнем бою, поэтому хоть орудия и стреляли, но снаряды пролетали над головами англичан, которым этот обстрел нисколько не вредил. Мы думали, что они будут измотаны боями, но они оказались полными сил. Король повел мощную атаку конников и пеших солдат, и люди кланов шли прямо за ним. Его не подвел ни один из воинов, не могу сказать ни слова упрека ни одному из домов, все были там, и все сражались. Однако нас предала земля: она проседала под ногами. Она выглядела твердой, когда мы осматривали ее издалека, с вершины холма, но на деле оказалась предательской, заросшей кустарником болотистой трясиной. Мы проваливались и увязали в ней, не могли встать, а они вынудили нас пойти в атаку на них через эту трясину. Они просто стояли и ждали нас, а мы двигались все медленнее с каждым шагом, а потом они просто посрубали наши головы, вспороли животы и добили коней.

Мои фрейлины сгрудились вокруг меня, шепча страшные вопросы, называя имена. Все они потеряли сыновей, отцов, мужей и братьев.

– Много ли пропало без вести? – спрашиваю я.

– Все мертвы, – настаивает он. – Мертвы. Около десяти тысяч.

Десять тысяч человек! У меня снова все поплыло перед глазами.

– Десять тысяч? – повторяю я. – Это невозможно. Во всей нашей армии было тридцать тысяч солдат. Они не могли убить треть армии в одном сражении.

– Могли. Потому что они убили и тех, кто сдался в плен, – горько говорит он. – Они добили умирающих и раненых, прямо там, где они лежали на поле боя. Они догнали тех, кто бросил свое оружие и повернул в сторону дома. Они объявили, что не будут брать пленных. Это было коварно и жестоко. Я никогда не видел ничего подобного. Такое могло бы произойти где-нибудь в варварской стране, такой как Испания, или где-нибудь в крестовом походе на земле неверных. Это была какая-то резня конкистадоров. Люди кричали. Молили о пощаде, пока их били ножами прямо в лицо, и это продолжалось весь день и всю ночь. Раненые замолкали, только когда им перерезали горло.

– Король? – шепотом спрашиваю я. Яков не мог умереть от садовничьего ножа. Только не Яков, с его уважением к чести и благородному ритуалу ристалища. Он не мог погибнуть в грязи от удара крестьянским орудием в лицо.

– Король пробился к самому Томасу Говарду, и они бились почти один на один. Но ему в голову попал нож, разбив ее вдребезги, и он был тяжело ранен в бок стрелой.

Я склоняю голову. Я не верю своим ушам. Не знаю, что мне теперь делать. Хоть я его и предупреждала, хоть мне и снились вдовьи жемчуга, в глубине души я все равно не верила в то, что он может не вернуться домой. Он всегда возвращается. Снова и снова он уезжает к своим любовницам, или повидать детей, или на паломничество, или в поездку по королевству, чтобы вершить правосудие или проверить, как идет строительство новой пушки и спуск нового корабля. Но он всегда возвращается домой. Он поклялся, что никогда меня не оставит. Он знает, что я слишком молода, чтобы бросать меня одну.

– Где его тело? – спрашиваю я. Мы должны провести торжественное захоронение, мне надо им заняться. Моего мальчика, Якова, провозгласят королем, и его надо будет отвезти в аббатство Скун на торжественную коронацию. Не знаю, как я буду все это делать без мужа, который всегда занимался сам всем необходимым и для меня, и для этого королевства. – Где его тело? Оно должно лежать в королевской часовне. Его должны отвезти в Эдинбург.

Он должен лежать в часовне в Холирудхаусе, чтобы люди могли с ним торжественно попрощаться. Там мы венчались, там он короновал меня своей королевой, и там все, даже его бастарды и их матери, смогут отдать последнюю дань уважения величайшему из королей со времен Малкольма и Роберта де Брюса. Главы кланов придут в пледах своих цветов, а знамена лордов будут биться над его гробом. Шотландцы оплачут и проводят своего короля, память о котором навеки останется в их сердцах. Мы похороним его в гробу из шотландской сосны под мантией из черного бархата, украшенной вышитым золотым шнуром крестом. Мы развернем над ним знамя крестоносца, которым он был по своему глубочайшему убеждению, и колокола на звоннице будут бить по удару за каждый год из прожитых им сорока. Отлитые им пушки тоже будут изрыгать пламя, словно выжигать свое сердце от горя. Мы почтим память нашего короля. Мы никогда его не забудем.

Но посланник внезапно падает на колени, как будто тяжесть слов, которые он готовился произнести, была для него невыносима. Он поднимает на меня взгляд, и я вижу в его измазанном грязью лице настоящую агонию.

– Его тело забрали, – говорит он. – Англичане. Они забрали его драгоценное тело, из грязи, изломанное и кровоточащее. И отправили его в Лондон. Ей.

– Что?

– Королева Англии, Екатерина, сказала, что желает получить его тело в качестве трофея. Поэтому его перевернули, прямо там, в грязи, сняли его нагрудник и камзол, его нарядный камзол, перчатки и сапоги. Он остался босым, как бродяга нищий. Они забрали его меч и сбили корону с его шлема. Его ограбили, как бесхозный труп, брошенный на поле боя. Все его вещи бросили в ящик, а его – на тележку, которую потом отправили в Берик.

У меня подкосились колени, и кто-то помог мне сесть на стул.

– Мой муж?

– Увезен с поля боя, как туша в мясницкую. Английская королева пожелала получить его в качестве трофея, и теперь он у нее.

Этого я никогда ей не прощу. Этого я никогда не забуду.

Во Франции Генрих одерживает победу в месте, называемом Териан, и в качестве поздравления с победой Екатерина пишет ему о том, что одержала победу, не уступающую королевской. Она хвалится тем, что хотела прислать ему отрубленную голову поверженного противника, но что английские советники отговорили ее от этой идеи. Тогда она хотела пропитать его в соли и потом отослать в качестве дара, но Томас Говард уже успел залить тело свинцом и отправить его в повозке в Лондон. Поэтому, лишившись тела, Екатерина высылает мужу камзол и знамя Якова. Тот самый красный камзол, который я собственными руками вышивала золотой нитью. Только теперь он залит его кровью и грязью, пропитан дымом. Его мозг забрызгал камзол там, где я вышивала золотой чертополох. Но, несмотря на это, Екатерина с триумфом отправила его в подарок Генриху, словно что-то подобное может быть подарком, хотя единственное место этой вещи – в гробу вместе с телом короля, в его собственной часовне.

Она – варвар, нет, она хуже варвара. Это же тело ее родственника, мужа сестры, священное тело короля. И это женщина, которая наблюдала за тем, как с телом ее мужа были проведены все необходимые церемонии и возданы все почести. Та самая женщина, которая носила траур и молила меня проявить к ней милость в ее горе. Однако же, когда меня настигает вдовья участь, она велит бросить тело моего мужа на повозку и отправляет его, как бычью тушу в мясницкий ряд Смитфилда. Каким же дикарем надо быть, чтобы пойти на такое? Только звери не станут возвращать тело короля на его родину для достойных похорон. Только звери станут искать поживы с его еще не остывшего тела, как это сделала она. Я никогда ей этого не прощу. Я никогда этого не забуду. Она больше мне не сестра. Она – гарпия, чудовище, терзающее плоть. И я никогда не смогу об этом говорить. У меня не находится слов, чтобы выразить свои чувства.

Однако никто из них не должен знать, как сильно я возненавидела их за то, что они сотворили. Я заключу мирное соглашение с этой воровкой, с этой мародеркой. Я признаю свое родство с волчицей, кормящейся с мертвых тел. Я буду отправлять к ним послов и писать письма, и даже встречусь с человеком, некогда бывшим моим братом, и хищницей-падальщицей, ставшей его женой. Если я намерена править и со временем возложить корону на голову нашего сына, то мне понадобится их поддержка и помощь. И я буду ее просить, но до поры не стану показывать ненависть в моих глазах. Я стану той, кем велел мне быть мой муж: великой женщиной, а не глупой девчонкой. А она – демоница, осквернившая честь своего положения, замаравшая трон моей матери кровью. Эта женщина желает быть равной королю, она сидела возле моего умирающего брата, и она же решилась на приказ убить моего мужа. Она – Лилит. Я ненавижу ее.

Необходимо перевезти малютку Якова в замок Стерлинг – в крепость, которая, как заверил меня его отец, самое безопасное место во всей Шотландии. Ему придется короноваться там. Я не смею вывозить его дальше на север, потому что это стало опасным. Томас Говард, и ранее не бывший мне другом, а теперь и вовсе ставший мне смертельным врагом, не сможет отказать себе в удовольствии вторгнуться в Шотландию на волне своей победы. И сейчас, когда все наши пушки либо ушли в море вместе с судами, либо увязли в грязи Флоддена, чем нам защитить нашу столицу? Что может остановить победоносное шествие Томаса Говарда к вратам моего дворца в Линлитгоу? Или еще дальше на север, в Стерлинг? Томас Говард, знающий традиции Шотландии не хуже меня, может уже находиться в пути, спешить со всех ног, чтобы успеть схватить маленького Якова до того, как он будет коронован.

Мы отправляемся в путь на следующий день, пока луна еще низка и небо на востоке отмечено лишь скудным серым штрихом, как росчерком портняжного мелка на траурных одеждах. Перед нами следует королевское знамя, вокруг которого плечом к плечу сомкнут круг из стражей. В центре этого круга на сильном коне едет поэт моего мужа, Дэвид Линдси, и перед ним на его седле сидит Яков, которому еще нет двух лет. Рядом с ними едет знаменосец с собственным знаменем принца, развевающимся над их головами. Никто не сможет напасть на нас, убить принца, а затем заявить, что он не знал о том, на кого совершал нападение. Яков сидит уверенно и ровно, чувствуя себя в безопасности на руках Дэвида. Они уже много раз выезжали вместе, только раньше им не приходилось уходить от преследования врага на огромной скорости. Дэвид замечает, как я побледнела, и криво улыбается. Я еду рядом с ними и к этому моменту уже не сомневаюсь в том, что снова беременна. Мои глаза не покидают одного ребенка Якова, которого мне надо сохранить во что бы то ни стало, а мысли – второго, которым мой муж наградил меня перед уходом. Больше я ни о чем не думаю, только смотрю на сына и на продуваемую всеми ветрами дорогу, по которой нам предстоит проехать. Если бы я позволила себе задуматься, то непременно остановила бы лошадь, прижалась к ее шее и заплакала бы от страха, как маленькая девочка. Поэтому я не смею задумываться. Я могу только ехать и надеяться, что мы доберемся до Стерлинга до того, как англичане успеют добраться до нас.

Как только мы выезжаем севернее Линлитгоу, ландшафт словно раскрывается и разворачивается перед глазами, а небеса становятся выше. Округлые холмы Лотиана, глубокие чаши долин и широкие просторы возвышенностей продолжают увеличиваться в размерах по мере того, как мы углубляемся в северные земли Стерлингшира. Когда солнце входит в зенит, мы уже въезжаем в густой перелесок на дне долины. Там нет дорог, лишь едва видимые тропы, вьющиеся вокруг давно упавших деревьев, и часто исчезающие из глаз там, где разлившиеся ручьи сливаются с ними. Нам приходится постоянно посматривать на поднимающееся солнце, с трудом пробивающееся сквозь густые ветви и листву, стараясь ехать на запад. Яков хорошо знал этот путь. Он часто здесь ездил, между Линлитгоу и Стерлингом, затем на север, чтобы следить за сохранением мира и верша правосудие. Больше он здесь никогда не проедет.

Я стараюсь об этом не думать. Взглянув на его сына, замечаю, что мальчик уснул прямо в седле, в осторожных руках Дэвида. Я отгоняю от себя мысли о том, что отец моего сына никогда не проедется с ним вот так, вместе, в одном седле. Его отец больше никогда не поднимется в седло.

Эти леса никто не сажал, никто за ними не ухаживает, никто не прореживает – ни на дрова, ни на древесину для строительства домов или на судовые верфи. Наверное, потому, что поблизости нет ни судовых верфей, ни домов, ни хижин лесорубов. Нет даже браконьеров, поскольку в лесах мало дичи, и разбойников, потому что нет людей и некого грабить. Здесь вообще нет никого, только иногда мимо промелькнет тень оленя или другого скрытного зверя, лисы, кабана или волка.

Охранники смыкают ряды и едут колено к колену вокруг Дэвида Линдси и моего драгоценного мальчика. Им приходится опустить знамена и держать их как копья, чтобы не зацепиться за низкие разлапистые ветви деревьев. Здесь совсем не так, как в Англии, даже не похоже на королевские угодья, где никому не позволено охотиться или рубить деревья. Эти леса похожи на первозданные чащобы, появившиеся до сотворения человека, и мы скользим через них как привидения. Нам не место здесь. Эти деревья старше современников Христа, и эта земля принадлежит не христианам, а маленькому народцу, о котором Яков когда-то рассказывал мне в сказках.

Холодный сумрак заставляет меня дрожать, хотя я знаю, что солнце высоко над головой. Мы не чувствуем его тепла, даже не видим его света. Кажется, что деревья и даже сам воздух давят на нас, и когда земля начинает подниматься и впереди начинает понемногу светлеть, мы все чувствуем облегчение. Лес редеет, и появляются кустарники с травой, тянущейся к свету, затем на смену старым деревьям приходят серебристые березы, и постепенно, шаг за шагом, лес нехотя выпускает нас из своих теней. Над нами снова появляется небо, и мы начинаем подъем по крутому склону холма. Лошади всхрапывают и опускают головы, взбираясь наверх по едва заметной тропинке, огибающей утес и ведущей нас через круглую макушку холма. Чем выше мы поднимаемся, тем больше холмов открывается нашим глазам, словно земля вздыбилась и застыла бесконечными волнами. Теперь мы идем на север, к низинам, постоянно оглядываясь назад и прислушиваясь к бряцанью железа и топоту копыт армии Говарда.

Мы едем весь день, остановившись только перед полуднем, чтобы поесть. Когда солнце опускается за верхушки холмов и тени удлиняются, падая на тропинку и заставляя нас опасаться, что мы можем случайно с нее сойти, Яков начинает плакать и тоненьким жалобным голоском говорит, что устал. Тогда Дэвид достает из кармана кусок хлеба и флягу с молоком. Мальчик ест, по-прежнему оставаясь в седле, потом откидывается назад, опираясь спиной на своего защитника, и засыпает. Мы продолжаем следовать дальше, не меняя скорости.

Мы все еще двигаемся на север, оставляя садящееся солнце слева от нас.

– Нам еще далеко ехать? – тихо спрашиваю я Дэвида. – Через пару часов совсем стемнеет.

– С Божьей помощью мы доберемся туда до темноты, – отвечает он. – И если нас преследуют, то туда они не посмеют сунуться ночью. Им придется разбить лагерь для ночевки, поскольку они будут бояться засады и совсем не знают здешних мест. Они не смогут передвигаться здесь в полной темноте.

Я киваю. У меня болит каждая кость, особенно спина, потому что я не могу наклониться вперед из-за округлившегося живота, или назад, потому что боюсь потерять равновесие.

– Вас ожидает роскошный ужин и крепкий сон в хорошей кровати, – тихо говорит Дэвид. – Под защитой крепких стен.

Я снова киваю, но думаю о том, что он может ошибаться. Что, если мы не успеем добраться до места засветло? Тогда и нам придется разбивать лагерь для ночевки? А что, если мы все-таки сбились с дороги и проехали городок? Что, если мы едем все дальше на север, а Стерлинг уже остался позади нас, и мы узнаем об этом только утром? Потом я понимаю, что, если я не хочу сломаться и утратить все оставшиеся силы, я не должна позволять себе думать таким образом. С этого момента я должна думать только об одном: о своей цели на настоящий момент. Я должна представлять себе путь к достижению цели как нить из жемчужин, цепь последовательных шагов, которые я должна сделать, и не думать о том, что жемчуг – символ слез. Я не буду вспоминать сон, в котором мой муж, мой веселый озорной муж, застегивал на моей шее колье из бриллиантов, которые тут же превратились во вдовьи жемчуга.

В конце концов высоко на холме перед нами мы видим несколько огней.

– Это Стерлинг, ваше величество. – Знаменосец придерживает поводья, чтобы оповестить меня об этом. Лошади настораживают уши и идут быстрее: они уже знают, что впереди их ждут стойла с приготовленным сеном и чистой водой.

Я возношу небесам молитву о том, чтобы на пути к Стерлингу нас не поджидала засада, чтобы Томасу Говарду не удалось каким-то чудом совершить немыслимый бросок и оказаться там раньше нас. Мы идем туда в поисках убежища, но можем найти смертельный бой.

Вдоль дороги, по которой мы поднимаемся к городку, сгущаются тени. Вечерние колокола уже отзвучали, и ворота были уже заперты. Трубачи играют королевское оповещение, и нам приходится подождать, пока стража у ворот отпирает тяжелые запоры. Наконец массивные ворота распахивается, и мы въезжаем внутрь.

Жители городка выходят мне навстречу, снимая шляпы и кланяясь. Кто-то дрожит в легких курточках, кто-то утирает рот, оторвавшись от ужина.

– Ваше величество, – приветствуют они меня, словно я все еще великая королева Шотландии, жена мужа, отправившегося на победоносную войну.

Я делаю усталый жест, который говорит сразу обо всем: о нашем поражении, о смерти Якова, о конце всего привычного.

– Вот ваш король, – говорю я, показывая на маленького мальчика, уснувшего в седле, в руках своего хранителя. – Король Яков V.

Они тут же понимают, что отец этого мальчика мертв, и тяжело опускаются перед ним на холодную мостовую. Их головы опущены, но я вижу, как один прикрывает глаза руками, чтобы не было видно, что он плачет, другой прижал к лицу шапку.

Со времени начала войны Стерлинг не слышал новостей. Сюда доходили только слухи, и ни один из солдат еще не возвращался сюда. Дезертиры, успевшие уйти с поля боя до начала битвы, явно держали свою трусость в тайне, но сюда, далеко на север, никто из них еще не добирался. Поэтому сейчас везде распахивались окна и двери, люди высыпали на улицу, надеясь на то, что до Стерлинга добрался победоносный кортеж и я приехала, чтобы сообщить им, что их король уже на полпути к Лондону и его армия становится богаче день ото дня. Но увидев мое лицо, заметив, что я не улыбаюсь и не раздаю приветствия, они стихают и останавливаются.

Внезапно кто-то кричит:

– Что с королем?

– Король умер, – громко отвечаю я. – Да здравствует король!

Я вижу, как понимание тяжело оседает на их лицах. Мужчины снимают шапки, женщины прижимают к лицам платки и руки.

– Да здравствует король, – тихо отвечают они, почти шепотом, словно не решаясь произнести это громко. Они потеряли величайшего короля-воина в истории Шотландии. Они потеряли короля – музыканта, лекаря, строителя, изобретателя, учителя, ружейника, поэта, кораблестроителя и истинно верующего христианина, пекущегося не только о своей душе, но и о душе своего народа. От них ушел великий правитель и лучший из мужчин. Его камзол и знамена были отправлены во Францию, тело – на юг. А вместо него я предлагаю его народу беспомощного ребенка, в то время когда враг уже стоит у ворот. Но они шлют мне воздушные поцелуи, словно благословляя и призывая ко мне помощь небес. Я же мрачно смотрю на них и думаю, что не справлюсь с доставшимся мне бременем.

Замок Стерлинг,

Шотландия, сентябрь 1513

Я селюсь в своих чудесных комнатах в Стерлинге и отправляю семьям великих лордов приглашения на коронацию Якова. Большая половина лордов Якова погибла вместе с ним, а из оставшихся многие не отвечают на приглашение. Во всем королевстве осталось только пятнадцать лордов. Мы потеряли половину целого поколения мужчин. Однако семьи все же прислали ко мне сыновей, которые оказались слишком юны для участия в битвах, и стариков, оплакивавших уход своих сыновей. Со всех уголков королевства собирались они, чтобы принести присягу новому королю.

Моему сыну еще нет и двух лет, он все еще ребенок, но судьба уже возложила на него свою тяжелую длань. Он сидит на коленях у своей гувернантки, которая аккуратно раскрывает льняную рубашечку под золотой верхней рубашкой, и епископы наносят освященное масло на его маленькую грудь. От удивления он издает тихий звук и вопросительно смотрит на меня:

– Мама?

В ответ я киваю ему, словно говоря, что он должен сидеть спокойно и не плакать. Они смыкают маленькие пальцы на ручке скипетра, словно вручая ему бразды правления, и держат над его головой корону. Он с интересом наблюдает за происходящим, и только когда трубачи взрываются громкими звуками, его губы вздрагивают и он отворачивается.

– Да здравствует король! – восклицает епископ, но собравшаяся на коронации публика отвечает ему полным молчанием. Что-то пошло ужасно не так, они же должны кричать в ответ! Меня охватывает ужас от этого повисшего молчания. Что это значит? Они не принимают его? Они отказываются присягать ему? Неужели они втайне решили сдаться англичанам и сюда пришли, чтобы молчанием бойкотировать присягу Якову? В страхе я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на молчаливо стоящих позади меня лордов, выстроившихся в порядке старшинства. Все бледные лица подняты к тому месту, где епископ благословил Якова. И вдруг, один за другим, они начинают произносить «Да здравствует король!», только их слова звучат не как торжественные восклицания, а как выражение скорби. Их голоса охрипли от горя. Кто-то всхлипывает, кто-то утирает слезы.

– Да здравствует король, – тихо произносят они. – Да благословит его Господь, – говорят они, и кто-то из них добавляет: – Да воздаст Он ему по заслугам.

И я понимаю, что они думают не о моем сыне и о страшном бремени, которое падает на его плечи, а о моем муже, Якове, убитом короле.

Я пишу брату, который широко празднует свой военный триумф во Франции. Я окунаю кончик своего пера в мед и умоляю его отозвать Томаса Говарда в Лондон и не приказывать ему входить глубоко в Шотландию. Я рассказываю о том, что мой сын еще так мал и слаб, а Шотландия погружена в хаос и отчаяние. Я молю его не забывать о том, что я – его сестра и что наш отец желал бы, чтобы он меня защищал, особенно в такой сложной ситуации. Я напоминаю о том, что я – символ мира между Англией и Шотландией и что я сокрушена тем, что наши королевства сейчас воюют.

Стиснув зубы, я беру второй лист бумаги и пишу Екатерине, регенту Англии и создательнице моего персонального ада. Как бы мне хотелось написать ей правду: что я ненавижу ее, что виню ее в смерти Артура, что не сомневаюсь в том, что она пыталась соблазнить моего отца, что знаю, что она подмяла под себя моего младшего брата и настроила его против меня. Это она виновата в том, что Англия теперь воюет с Францией и Шотландией, это из-за нее погиб мой муж. Она – враг моему счастью и покою, как и моему королевству.

«Милая, дорогая моя сестра…»

Но тут дверь в мои покои открывается и входит одна из моих фрейлин. Она склоняется к моему стулу и шепчет мне на ухо:

– К вам пришел человек, один из слуг покойного короля. Он прибыл из Берика.

Я замечаю, как дрогнул ее голос, когда она произносила «покойного короля». Никто сейчас не может произнести его имя. Я откладываю свое письмо и говорю:

– Зови.

Кто-то накинул на плечи этого человека плед, чтобы тот мог согреться, но цвета выглядывающей из-под него теплой куртки говорят о том, что он принадлежал к охране Якова. Он встает передо мной на колено, зажав шапочку в грязной руке. Вторая висела на перевязи, и на плече виднелась промокшая от крови повязка. Ему повезло остаться в живых.

Я жду.

– Ваше величество, я должен вам кое-что сказать.

Я бросаю взгляд на письмо к Екатерине. «Милая, дорогая моя сестра», это она во всем виновата!

– Тело, которое отправили в Англию… это не король, – заявляет мужчина и тут же полностью перехватывает мое внимание.

– Что?

– Я королевский конюший. Я пошел за англичанами до Берика, думал, что надо омыть тело и подготовить его к погребению. – Он тяжело сглатывает, словно стараясь сдержать слезы. – Он мой господин, я хотел отдать последний долг.

– И?

– Мне позволили увидеть тело, не позволили его омыть. И гроба никакого не было. Тело просто закатали в свинец, чтобы отправить в Лондон. – Он замолкает. – Было жарко, – пытается объяснить он. – Тело в жару… мухи… им пришлось это сделать.

– Я понимаю. Продолжай.

– Я видел тело до того, как его закатали в свинец. Это был не он.

Я устало смотрю на мужчину. Нет, я не думаю, что он лжет, но то, о чем он говорит, просто не может быть правдой.

– Почему ты решил, что это не король?

– Потому что тело не было похоже на тело короля.

– Разве его голова не была разбита ножом? – резко спрашиваю я. – Разве у него сохранилось лицо? Как его вообще можно было узнать?

– Да, но дело не в этом. На нем не было вериг.

– Что?

– На теле, которое закатали в свинец и отправили в Лондон, не было вериг.

Это было невозможно. Яков никогда бы не стал снимать вериги перед битвой. Не могли же эти английские мародеры срезать их и оставить себе в качестве трофея? Может быть, ему удалось выжить в этом бою? Или его тело украли у Екатерины? Мысли роились в моей голове, но я никак не могла прийти к какому-то решению. Я снова смотрю на свое слезливое письмо к «сестре», которую я так ненавижу.

– А какое это имеет теперь значение, – с отчаянием говорю я. – Если бы он мог вернуться домой, он бы уже был здесь. Если бы он был жив, то продолжил бы сражаться. Это уже совершенно не важно.

Мы созываем совет лордов, переживших эту войну, и они признают меня регентом, как того велит завещание короля. Я должна буду править, прислушиваясь к их совету, сына оставляют при мне, и совет лордов обязуется мне помогать. Главой совета избран граф Ангус, которого они называют «Отважным» за прежние заслуги.

И вот он стоит передо мной, с печатью глубочайшего горя на лице. Двое его сыновей уехали с моим мужем, чтобы остаться под Флодденом, и больше не вернутся домой. Я знаю, что ему нельзя доверять. За долгие годы жизни в приграничных землях он неоднократно примыкал то к англичанам, то к шотландцам, и Яков однажды отправил его за решетку из-за женщины, матери одного из своих детей. Но он смотрит мне прямо в глаза, и взгляд его остер и искренен.

– Вы можете мне доверять, – говорит он.

По взглядам, которыми обмениваются лорды, я понимаю, что они не понимают, как могли оказаться тут, вместе с остальными, под рукой королевы из Англии. Да я и сама с трудом понимаю, что происходит. Все идет не так, как ожидалось, все не так. За этим общим столом нет ни одного человека, который не потерял бы в этой войне дорогого сына, брата, отца или друга. Мы остались без короля и находимся в неведении, что из оставшегося в королевстве еще можно спасти.

Мы договариваемся укрепить Стерлинг, он становится новым центром управления королевством, сосредоточием нашей обороны, и построить новую стену вокруг Эдинбургского замка, но мы все равно понимаем, что, если Говард подойдет к нему со всей его армией, крепость падет. Я рассказываю им, что написала своему брату и его жене с мольбами о мире, и они встречают это известие весьма недружественным молчанием.

– Нам придется заключить с ними мир, – говорю я, – что бы мы при этом ни чувствовали.

Я рассказываю им, что мой брат, Генрих, король Англии, велел мне отправить моего сына в Лондон на его попечение. Он желает растить будущего короля Шотландии вдали от его родного дома. От меня же ожидается, что я не позволю шотландским лордам соприкасаться с моим мальчиком и не дам отправить его на острова, потому что там он будет «в постоянной опасности и труднодосягаем для короля». Лорды коротко смеются, услышав мой рассказ, хотя в этот час нам всем не до смеха. Без всякого обсуждения мы соглашаемся в том, что маленький Яков V, юный король Шотландии, должен оставаться в своем королевстве и со своей матерью. Екатерина и так забрала тело моего мужа, но сына она не получит.

Законы королевства перестают действовать. Слишком многим сыновьям, лишившимся отцов, не удается получить свое наследство, слишком многих вдов некому защищать. Приграничные земли находятся в постоянном состоянии войны, потому что лорд Томас Дакр по приказу Екатерины каждый день совершает набеги, сжигая урожаи и разрушая жилища. Люди перестали доверять друг другу, соседи вооружаются друг против друга. Без Якова, моего мужа, который объединял все королевство, оно стало разваливаться на кланы и лордства, которые постоянно ссорились друг с другом.

Мы издаем законы, рассылаем указы. Солдат, возвращающихся из-под Флоддена, необходимо поддерживать, но они не должны воровать и насиловать. Сироты не должны оставаться без опеки. Однако нам не хватает лордов, чтобы проследить за исполнением законов, и просто хороших людей.

Это было тяжелое заседание совета лордов, но у меня есть для них и хорошая новость.

– Я должна сообщить вам, милорды, что я ожидаю ребенка, – тихо говорю я, опустив глаза вниз. Разумеется, подобные новости должен объявлять глашатай, а королева говорит подобное только своему супругу, но сейчас все идет не так, как надо.

Лорды отозвались на известие волной смущенных и сочувственных шепотков, но самый удивительный ответ дал мне старик Отважный. Он отреагировал не как лорд, а как отец. Он накрыл мою руку своей, хотя и не имел права прикасаться к особе королевской крови, и посмотрел на меня с грубоватым сочувствием.

– Да благословит Господь бедного малыша, – сказал он. – И будь благословенна ты, за то, что с тобой Яков оставил нам память о себе. Ребенок должен родиться весной?

Я лишаюсь дара речи от подобной фамильярности, и три моих фрейлины, сидевших позади меня, подскочили и подались вперед, словно намереваясь защитить меня от грубости. Кто-то вскидывает голову и произносит короткое грубое слово, но я замечаю слезы в глазах старого лорда и понимаю, что сейчас он думал обо мне не как о королеве или неприкасаемой английской принцессе, но как об одной из них. Одной из многих шотландских вдов, у которых остались дети в колыбели и в утробе, но их мужья больше никогда не вернутся домой и не придут им на помощь.

Замок Стерлинг,

Шотландия, Рождество 1513

Рождество у нас проходит тихо. У меня нет денег на пиры и балы, да и настроения на празднества тоже нет. Двор все еще в трауре, все еще оплакивает потерю такого большого количества доблестных людей. У нас больше нет красавца короля, который потребовал бы музыки, и вина, и денег, чтобы эти удовольствия оплатить.

Старый советник, граф Ангус, удаляется на покой в свой замок на утесе, Танталлон, где и умирает под крик чаек. Титул переходит к его внуку, молодому мужчине, служащему у меня при дворе резчиком мяса. Так я потеряла еще одного опытного и мудрого союзника. А совет лордов разделился на два лагеря: тех, кто стремится заключить мир с Англией, нашим опасным соседом, и тех, кто отказывается простить ему наши потери и страдания и настаивает на том, чтобы взять денег у французов и хорошенько проучить англичан.

К нам добирается один гость, преодолевая крайне сложный путь из Лондона, по льду и грязи, сквозь снежные заносы и короткие дни. Брат Бонавентура Лэнгли привозит мне соболезнования от моей сестры Екатерины, причины всех моих бед. Поразительно, что Екатерина, зная, что я овдовела, беременна и осталась совсем одна во враждебно настроенном королевстве, без гроша и с разбитым сердцем, решает, что больше всего мне в этом состоянии нужен исповедник.

Он мягко берет мои руки и осеняет меня крестным знамением. Я целую распятие, которое он протягивает мне, помогая мне встать, а затем спрашивает:

– Дочь моя, можешь ли ты поклясться мне, что он действительно мертв? По Англии ходят страшные слухи о том, что король Шотландии жив. Королева должна знать наверняка, она обещала своему мужу, что дознается до правды.

Я чувствую, как волна тошноты поднимается к горлу. Я подношу руку к лицу и с усилием делаю глотательное движение, чтобы не дать рвоте вырваться наружу вместе с моим гневом.

– Так она послала тебя прямо сюда, чтобы спросить меня об этом? По следам армии, которая его и убила?

– Она поклялась королю Англии в том, что это было сделано. Тело у нее. Она просто хочет знать наверняка, то ли это тело.

Какая бессердечная женщина!

– Он мертв, – горько отвечаю я. – Ах, успокойте же ее трепетное сердце, так преисполненное состраданием. Она не зря хвалилась своими подвигами перед мужем. И надругалась над тем телом. Она убила моего мужа и половину дворянства Шотландии. Он точно мертв, а она может спать спокойно. И непременно поблагодарите ее за такт и заботу.

Замок Стерлинг,

Шотландия, весна 1514

За холодные темные месяцы зимы вместе с моим животом росло и мое недовольство советом лордов и усталость от их подозрительности ко мне. Метели и темень запирают меня в моих комнатах раньше, чем пришло время моего уединения для родов. Я пишу своим сестрам, просто потому, что, кроме них, у меня не осталось никого в этом мире. Мне немного жаль себя, и я плачу, думая, что это может оказаться моим последним письмом.

«Дорогие мои сестры, Екатерина и Мария,

Пишу вам это письмо перед тем, как отправиться в уединение. Теперь я знаю о том, что дети не только рождаются в муках, а жизнь переменчива и беспощадна к ним. Если я не переживу эти роды, то молю вас, сестры мои, не оставить заботой моего сына и того ребенка, который родится, если он тоже выживет. Здесь нет никого, кому я могла бы доверять больше, чем вам, и я знаю, что вы любите меня и моих детей независимо от того, что произошло между нашими странами.

Мария, моя младшая сестра, призываю тебя проследить за тем, чтобы мой сын воспитывался как король Шотландии и в безопасности, вдали от врагов. Екатерина, как старшая моя сестра, призываю тебя и требую, чтобы ты проследила, чтобы мой сын унаследовал королевство, которое оставил ему отец, и все остальное, что причитается ему по праву. Ежели я выживу, то надеюсь послужить вам обеим доброй сестрой и надежным союзником. А еще, если я выживу, я все еще надеюсь получить оставленные мне бабушкой драгоценности и всю остальную часть моего наследства.

Да благословит Господь вас обеих,

Ваша сестра,

Маргарита».

У меня теперь нет мужа, который бы молился за здоровье моего ребенка, нет короля, который бы отправился в паломничество или дал слово отправиться в крестовый поход, поэтому роды оказываются долгими и болезненными, и нет никакого знака о том, что Господь не оставил меня. Однако в конце мучений я узнаю, что у меня родился мальчик, еще один сын в семье Стюарт. Я называю его Александром. Прошлый раз Яков так хотел увидеться со мной, что нарушил все правила пребывания в уединении. Прошлый раз он взял меня в свою постель сразу же, как была отслужена служба очищения, не обращая внимания на церковный календарь и предписанные и запретные для плотских утех дни. Он так хотел подарить мне еще одного ребенка перед тем, как уйдет на войну.

А в этот раз у меня нет мужа, который пришел бы к ширме в моей комнате, нет смеющегося нетерпеливого отца, который потребовал бы, чтобы ему показали сына. В этот раз я лежу совсем одна всю ночь. Ребенок передан в детскую в соседней комнате, и я прислушиваюсь к тихому поскрипыванию кресла-качалки ночной няньки. Я лежу, откинувшись на прохладных подушках, и думаю, что не услышу стука в дверь и не увижу мигающего пламени свечи, как было всегда, когда ко мне приходил король. На этот раз я одна, совсем одна. Это невыносимо.

Я пишу своему брату Гарри, который после триумфального возвращения из Франции обнаружил, что его жена, Екатерина, может убить короля и надругаться над его телом, но не может выносить его ребенка. Она потеряла сына, пока Гарри был на войне. Мне ее жаль, но я не удивлена. Я не могу представить себе, чтобы женщина, которая может отправить залитый королевской кровью камзол в качестве символа одержанной победы, может быть истинной женщиной, чтобы выносить ребенка. Как Екатерина может претендовать на подобную милость? Разве может Бог простить ее жестокость? Не может быть, чтобы вдова не была ближе к Богу, чем убийца. Не удивительно, что он даровал мне крепкого сына, а ей – мертворожденного ребенка. Большего она не заслуживает. Надеюсь, она никогда не сможет родить. Если эта женщина посмела преподнести моему брату в дар мертвого короля, пусть она никогда не сможет подарить ему живого сына.

Мария пишет мне письмо с поздравлениями. Однако в ее письме, написанном с ошибками и скачущими в разные стороны буквами, лишь краткий отрывок был посвящен рождению моего ребенка, а все остальное – ее новостям.

Чарльз Брэндон, лучший друг Генриха, был сделан шталмейстером. Чарльз Брэндон отправился во Францию вместе с Генрихом и не покидал его ни на мгновение, несмотря на все опасности и лишения битвы, и настолько очаровал эрцгерцогиню Маргариту во Фландрии, что теперь все говорят о том, что он непременно женится на ней. Люди сходятся во мнении, что для такой знатной дамы такой брак станет мезальянсом, но Мария с этим не согласна. А что думает об этом Маргарита? Разве плохо заключать браки по любви? Если бы Маргарита оказалась на месте эрцгерцогини, смогла бы она устоять перед ним? Перед Чарльзом Брэндоном сложно устоять, потому как он самый красивый и самый смелый мужчина в Англии и лучший боец на турнирах. Как Мария рада, что у меня родился сын! Мария так плакала над моим последним письмом, что Чарльз Брэндон сказал, что ее слезы подобны сапфирам в реке, в которой бравый рыцарь мечтал бы утолить свою жажду.

Я пишу короткий ответ:

«Разумеется, эрцгерцогиня, как и все дамы благородного происхождения, должна вступать в брак так, чтобы эта партия принесла наибольшую пользу ее семье и благополучию ее королевства, и эту партию для нее должен подбирать ее отец или опекун. К тому же мне казалось, что Чарльз Брэндон уже помолвлен, разве нет?»

Затем я беру еще один лист и пишу Екатерине. Я не жалею времени, и из-под моего пера выходит настоящий шедевр ехидства. Я говорю, как я расстроена, буквально разбита известием о том, что она потеряла еще одного ребенка. Как бы я хотела поделиться с ней моим счастьем от рождения сына, второго сына. Я рассказываю о том, что назову его Александром и он получит традиционный титул второго сына короля Шотландии, графа Росса, и на тот случай, если убийца об этом не помнит, я повторяю, что эти дети – все, что осталось у меня от моего мужа. Роды были долгими, но ребенок здоров. Его старший брат, юный король, тоже в полном здравии. Как же я рада, что у меня растут двое детей, два маленьких наследника, и как я надеюсь, что королева Англии и доверенный советник короля приложит усилия для установления мира между нашими королевствами. Ради меня, сестры короля, и моих детей, двух его племянников.

Она не отвечает, это меня не удивляет, но король отправляет мне послание со смотрителем границ, лордом Томасом Дакром, человеком, свалившим тело моего мужа на тележку. С тем самым человеком, который крушит покой этого королевства, вгрызаясь в приграничные земли, как собака в кость. Мой брат отправляет мне предупреждение о том, что французы собираются отправить к нам Джона Стюарта, герцога Олбани, рожденного во Франции кузена моего мужа, якобы для того, чтобы помочь мне, но на самом деле для того, чтобы править вместо меня. Генрих требует, чтобы я отказала ему в разрешении на въезд в королевство и проследила за тем, чтобы он не добрался до власти.

– Как? – спрашиваю я Джона Драммонда, председателя сессионного суда и могущественного лорда, который привез мне это письмо из Эдинбурга и сидит рядом со мной за обеденным столом. – Как он это себе представляет? Как именно я должна это сделать?

Молодой граф Ангус нарезает для нас сегодня фазана с мастерством, достойным похвалы. Сначала он кладет роскошный кусочек мяса на мою тарелку, затем на тарелку своего деда.

– Ему не придется отвечать на этот вопрос, – улыбается Джон Драммонд. – Он король, и прелесть его положения в том, что ему достаточно просто раздавать приказы.

– Однако бытность королевой не так уж и прелестна, – отвечаю я. – Мне не собрать налоги, половина моих слуг и подданных мертвы. Я не могу отправить стражников, чтобы они собрали деньги, и мне нечем им платить. А без денег и слуг я не могу управлять королевством.

– Вам придется продать корабль короля.

Я вздыхаю при мысли о том, что «Михаил Великий» отправится во Францию.

– Я уже это сделала.

– И если у короны нет денег, то вам необходимо защитить сокровищницу, – тихо говорит он. – Для себя. Вы должны обеспечить все необходимое для маленького короля.

Я вспыхиваю. Это же воровство, хоть и на нужды короля, но тем не менее воровство.

– Я уже это сделала, – отвечаю я. – Ключи у меня, и никто не может взять из казны ни монеты без моего согласия.

На его губах медленно появляется улыбка, которая говорит о его одобрении моих правильных, хоть и не во всем законных действий.

– А что лорды, которые согласились править с вами? У них есть ключи?

– Ключ всего один, не шесть.

И снова молчаливое одобрение в глазах.

– Браво, вот это действительно хорошо придумано. Это мы и скажем им, когда лорды об этом узнают.

– Им это не понравится. Им не нравится, что ими правит королева.

Он ненадолго замолкает.

– Возможно, новый брак был бы вам на пользу.

– Милорд Драммонд, мой муж погиб менее года назад. Я только что вышла из уединения. Мой муж назвал меня королевой-регентом и велел мне править Шотландией одной.

– Но он не знал о сложностях, с которыми вы столкнулись в совете. Мне вообще кажется, что такого не мог предвидеть никто. Видит Бог, без него это совсем другая страна.

– Император, – говорю я, размышляя о том, кто из правителей Европы ищет сейчас жену. – Но я еще не смогу выйти замуж в течение года. И король Франции только что потерял свою жену.

– Так вы об этом подумали? Какой же я глупец! Разумеется, вы об этом думали.

– Мне не с кем было это обсудить, пока я была в уединении, и у меня было достаточно времени для этого темными долгими вечерами. Конечно же я думала о своем будущем. Я знала, что мне придется снова выйти замуж.

– Вы так и сделаете, и ваш брат захочет посоветовать вам в выборе. Он захочет выдать вас замуж так, чтобы это было выгодно Англии. Ему не понравится, если приемный отец маленького короля Шотландии окажется врагом английской короны. Например, он запретит вам выходить замуж за короля Франции.

– Если моя сестра, Мария, выйдет замуж за Карла Кастильского, а я – за Людовика Французского, то я стану великой королевой. Если я стану королевой Франции, то я буду равной Екатерине.

– Важно не то, сможете ли вы встать выше ваших сестер, а то, чтобы у Шотландии появился могущественный союзник.

– Да знаю я, знаю. – Мне трудно сдержать раздражение. – Но если бы вы видели Екатерину Арагонскую, когда она выходила замуж за моего брата Артура, то вы бы поняли, почему я не хочу стоять на втором месте после нее. – У меня прерывается голос, когда я вспоминаю о залитом кровью камзоле. – А теперь больше, чем когда бы то ни было.

– О да, я понимаю вас, и неплохо. Но подумайте снова, ваше величество. Если вы выйдете замуж за кого-нибудь из этих далеких королей, вам придется уехать жить куда-нибудь в Бургундию или во Францию, а совет оставит ваших мальчиков в Шотландии. Но если вы выйдете замуж за шотландского дворянина, то вы останетесь королевой Шотландии, будете регентом, сохраните свой титул и состояние, будете жить вместе со своими сыновьями, и к тому же вас будет кому согревать долгими ночами. – Он замолкает, глядя на мое задумчивое лицо. – Да, и вы будете им повелевать, – добавляет он. – То есть вы будете ему и женой, и королевой.

Я смотрю вдоль стола на своих придворных, пеструю смесь дикарей и воспитанных людей. Там есть горцы, которые разрезают мясо в тарелке собственными кинжалами и едят с кончика ножа, юноши, воспитанные во Франции, которые пользуются новыми вилками и салфетками, переброшенными через плечо, чтобы вытирать пальцы. За приставными столами, на которых стоят только общие миски, сидят, споря на гаэльском, лорды с дальних островов и горцы, которые редко появляются при дворе. Они держатся семьями и стараются гордо не обращать внимания на соседей и говорят только на своем трудно понимаемом наречии.

– Да, но здесь нет никого, – задумчиво говорю я, – кому я могла бы доверять.

Джон Драммонд прав, размышляя о будущем. Почти сразу же, как я выхожу из уединения после родов, мне начинают поступать предложения о браке. Да простит меня Всевышний, но я с трудом сдерживаю радость от мысли о том, что королевские дворы Европы гудят от пересудов и предположений о том, как сложится мое будущее, и о том, что я снова стала желанным призом. Я снова превратилась в достойный борьбы трофей, а не жену, собственность, заткнутую за полу мужа, интерес к которой проявляется, только когда она беременна. Я – принцесса и должна выбрать себе мужа. Так кто же это будет? Пусть Екатерина увенчана короной Англии, но у нее нет детей, а у меня два сына, пусть Мария утопает в драгоценностях и помолвлена с Карлом Кастильским, но у меня есть возможность выбирать между Максимилианом, римским императором, и Людовиком, королем Франции. Это самые богатые и влиятельные монархи христианского мира. Я чувствую, как меня распирает от гордости.

Я принимаю посланников обоих дворов. Становится ясно, что оба короля были бы рады взять меня в жены, оба сулили мне несметное богатство в качестве выкупа и обещали сделать королевой над огромными странами и великолепными дворами. Один из них мог даже сделать меня императрицей. Я прекрасно понимаю, что речь идет не о выборе из личных предпочтений, а о заключении династического брака. Моему брату будет необходимо провести переговоры, обсудить все условия и дать мне совет. Моя задача – все хорошо обдумать, понять, что будет лучше для моего королевства, Шотландии, моего родительского дома – Англии и моего собственного будущего. Моим шотландским советникам тоже нужно дать высказаться, поскольку я – регент и мое решение отразится на судьбе всего королевства, у которого появятся новые союзники и новые враги. Если мое решение будет верным, то с новым мужем Шотландия обретет его богатства и защиту. Если я ошибусь – то могу наградить их тираном, моего сына злым опекуном, а себя обречь на жизнь, полную страданий. Самый важный выбор в моей жизни, потому что развод здесь – дело немыслимое, да и невыполнимое. Кого бы я ни выбрала, это на всю жизнь.

Внезапно я оказываюсь обласканной милостями и вниманием Гарри. Он вдруг вспомнил о том, что у него есть сестра, которая к тому же снова стала игроком на непрекращающемся поле борьбы за власть в Европе. Мой трон – тайная дверь в Англию, и мой будущий муж, кем бы он ни был, возьмет в жены и неспокойного соседа Англии. Мое королевство бедно, но хорошо укреплено и населено крепкими ремесленниками. Мое собственное приданое невелико, но я плодовита, молода и на пике красоты.

Гарри проникается ко мне теплом и нежной дружбой, торопясь донести до меня свои советы через лорда Дакра и всячески рекомендуя его как хорошего соседа и надежного советника и настоятельно рекомендуя мне в первую очередь подумать о том, что будет благом для меня и моих сыновей. Гарри считает, что лучше вступить в союз с императором. Ну еще бы он так не считал, будучи женатым на родственнице императора и отчаянно желая снова вернуться к войне с Францией.

Глядя на письмо Гарри, написанное убористым почерком одного из его секретарей, я решаю выбирать самостоятельно. Он явно диктовал его, будучи занятым чем-то другим, однако в конце он собственной рукой приписал мне свои пожелания и подпись. Екатерина тоже отметилась на полях короткими пожеланиями: «Я буду так рада называть тебя сестрой вдвойне и точно знаю, что дядюшка Максимилиан позаботится о твоем процветании и безопасности. Очень надеюсь, что ты не думаешь всерьез о Франции, моя дорогая. Я наслышана о том, что король Людовик весьма стар, болен и имеет крайне неприятные привычки. К тому же мы не сможем видеться с тобой, и будет так ужасно, если еще один твой муж станет воевать с Англией. Особенно если вспомнить, чем закончилась война для предыдущего».

Я читаю и перечитываю странные строчки, полные одновременно нежности, желчи и угрозы, где она предостерегает меня от брака с королем Франции и даже смеет грозить убийством еще одного мужа. Мария прилагает к этому письму целую страницу собственных новостей о том, как она изучает испанский язык и музыку и какие у нее новые наряды. С горечью я убеждаюсь в том, что пользуюсь не в пример большим вниманием с их стороны именно сейчас, когда передо мной появились такие перспективы. Если я стану императрицей, то приобрету больший вес и влияние, чем мой брат, и тогда уже я не стану писать ему письма собственной рукой. И, разумеется, в статусе императрицы я стану превосходить и Екатерину, и Марию, муж которой всего лишь внук императора и не получит свое наследство, пока император жив.

Есть над чем поразмыслить. Мне будет, безусловно, исключительно приятно занять трон рядом с человеком, превосходящим по рангу мужей моих сестер, но когда он умрет, я снова стану вдовой. Ему уже пятьдесят пять лет, сколько еще он протянет? Я больше не намерена становиться вдовой и, более того, не хочу, чтобы моя сестра Мария занимала мое место и отбирала у меня корону. Я точно знаю, что мне этого не вынести.

Разумеется, я хочу выйти замуж за влиятельного человека, но я хочу, чтобы он был мне и другом, и любовником, компаньоном и соратником. Мне категорически не нравится спать в одиночестве и есть за столом с другими людьми, когда возле меня пустое место. Единственным утешением за вечерними трапезами, когда я в одиночестве сижу напротив целого двора, становится мой резчик мяса, Арчибальд Дуглас, единственный мужчина, которому дозволено быть подле меня. На мой стол приносят целые куски туш, и он вырезает части, полагающиеся мне, и нарезает остальное для лордов. Он улыбается мне и тихо разговаривает со мной, чтобы мне не было так одиноко.

Нет, я не могу выйти замуж за Людовика. Он так стар, что его уже можно называть дряхлым, и крайне неприятен. Он развелся со своей первой женой, объявив ее слишком уродливой для того, чтобы исполнять с ней свой супружеский долг. Затем принудил к браку с ним другую женщину, но так и не смог родить живого и здорового ребенка. Брак с ним поставит меня во главе влиятельной силы, которая станет союзником Шотландии, без сомнения, но которая будет постоянно воевать с Англией. Я больше не хочу сталкиваться с английской армией на стороне ее противников. А еще я не думаю, что смогу родить этому королю здорового ребенка. Он точно вскоре умрет и оставит меня вдовой, поэтому я утрачу корону почти сразу же после того, как ее получу. К тому же этот человек – настоящее чудовище. Выходит, мне надо выбирать меньшее из двух зол. Единственный красивый молодой король в Европе – это мой брат, а у меня уже есть перед глазами пример того, что королей надо захватывать, пока они совсем юны. Любой же мой выбор рискован.

Я велю двору собираться в Перт на лето и обещаю себе, что там, среди зеленых холмов и вдали от зловещих писем Екатерины, я приму решение о том, что мне делать дальше.

Замок Метвен,

Перт, июнь 1514

– Так и не выходите ни за кого из них, – смеясь, говорит мне Арчибальд. Он приехал на пикник, чтобы нарезать холодную оленину, но прислуживает мне и в остальном: подает салфетки и вино. Я наслаждаюсь тем, что мы сейчас напоминаем семью на отдыхе, практически одни: этот внимательный молодой мужчина, мои дети и их няньки. Яков бегает по молодой траве, размахивая руками, а нянька бегает за ним, пока он не упадет, хохоча так, что не сможет встать. Его обер-камергер Дэвид Линдси кричит: «Беги, парнишка! Беги!» Крошка Александр спит в своей качалке в тени деревьев под присмотром своей сиделки, пока его кормилица дремлет вблизи на большой подушке.

– Но мне придется выйти замуж, – отвечаю я. – Сейчас все чудесно: дети здесь и двор отдыхает все лето. Хоть сейчас и кажется, что волноваться не о чем и лето будет длиться бесконечно, но мы-то знаем, что будет, когда придет осень. А зимой лорды снова начнут враждовать друг с другом, французы снова попытаются развязать войну с Англией нашими руками, а мой брат предъявит ко мне претензии, на которые мне нечем будет ответить. Проклятый лорд Дакр продолжит нападать на приграничные территории и поднимется голодный бунт. – К концу этого монолога мой голос уже дрожал. – Я не выдержу этого. Я не выдержу еще одной зимы в одиночестве.

Лицо Арчибальда моментально отражает наполняющее его сочувствие.

– Я готов отдать свою жизнь за вас. Мы все готовы это сделать, – говорит он. – А лорды приграничных земель – мои друзья. Скажите лишь слово, и мы приструним разбойников, соберем совет старейшин и убедим их действовать сообща. Вы же знаете, я происхожу из влиятельной семьи, одной из величайших в Шотландии. Мой дед, Джон Драммонд, – глава клана Драммондов, старика Отважного вы знаете, а мой отец пал при Флоддене, поэтому сейчас я глава семьи Дугласов. Это самые влиятельные семьи Шотландии. Только скажите, и мы вас защитим.

– Я знаю, что вы сделаете все, что в ваших силах, – говорю я. – И сейчас, летом, когда лорды здесь, при дворе, и рады этому, или на своих землях заняты своими делами, и охота удачна, и развлечений достаточно, я даже могу себе представить, что я в безопасности и что это будет продолжаться вечно. Но я знаю, что должна подготовиться к худшему. Я должна найти того, кто встретит невзгоды рядом со мной.

Он передает мне фрукты и бокал вина. Он двигается с такой легкой плавной грацией, что даже самые простые из его движений напоминают танец. Он никогда ничего не роняет и не проливает и не ругает собственную неуклюжесть, и он всегда очень хорошо одет. Среди других шотландский лордов, которые не отказывают себе в удовольствиях, в дальних поездках и отчаянных драках, и не утруждают себя гигиеной, он выделяется тем, что всегда хорошо выбрит, причесан, с чистыми руками, и его белье пахнет мылом и еще немного мускатом. Господь мне свидетель, юноша хорош собой, половина моих дам в него влюблены. Однако он относится к своему внешнему виду как к чему-то обычному, не отдавая себе отчета в том, как он хорош. Он помолвлен с девушкой, которая живет недалеко от его родного дома. Наверное, это было сделано, пока они были еще совсем детьми, как это принято в Шотландии. Однако он вовсе не ведет себя как мужчина, пообещавший свое сердце женщине. Джон Драммонд выставляет своего красавца внука, с его длинными ногами, стройностью и гибкой силой, широкими плечами и удивительно тонким кельтским лицом, темными глазами и волосами цвета осенних листьев, напоказ, как призового теленка.

– Джанет Стюарт из Тракуэра повезло, – замечаю я. Так зовут женщину, на которой он должен жениться. В ответ он склоняет голову и краснеет, но его глаза встречаются с моими.

– Это мне повезло, – говорит он. – Потому что я обещан одной из самых хорошеньких девушек Шотландии, а служу самой красивой королеве.

– О, между нами не может быть никакого сравнения, – тут же отвечаю я. – Я – мать двоих детей, вдова и уже старуха. Мне двадцать четыре года.

– Нет, не старуха, – возражает он. – Мне столько же лет, как и вам. Я и вдовец, так же, как и вы. А еще я граф Ангус, глава семьи. Я знаю, что такое ответственность.

– Джанет Стюарт ведь молода, не так ли? Она служанка?

– Ей почти тринадцать.

– Да она дитя! – с негодованием восклицаю я. – Я об этом не знала. Все говорят о том, как она хороша, вот я и подумала, что она – молодая женщина. Странно, что ты не предпочел кого-то своего возраста.

– Она моя маленькая суженая. Нас обручили, еще когда она была в колыбели. Я видел, как она росла, и ни разу не заметил в ней ничего дурного. Я женюсь на ней, когда она достигнет совершеннолетия. Но вы – моя королева, сейчас и навсегда.

Я наклоняюсь к нему, совсем немного.

– Так ты не покинешь меня, Арчибальд? Когда женишься на своей девочке-невесте?

– Называйте меня Ард, – шепчет он. – Мои возлюбленные зовут меня Ард.

Он любит меня. Я это знаю. Его пульс так же лихорадочно частит, как и мой, когда мы рядом, и у него тоже кругом идет голова. Я хочу, чтобы меня любил мужчина, я нуждаюсь в этом, и молодой граф Ангус, Ард, как я в уме называю его, явно это делает. И он никогда не покинет меня, всегда будет к моим услугам, рядом со мной на застольях, во время поездок, когда двор выезжает на прогулки, он будет играть с моими мальчиками, которых обожает. Ну разумеется, мне придется выйти замуж за кого-нибудь из правителей, короля Франции или императора, ради моего королевства и собственного будущего, но я всегда буду держать Арда рядом. Он будет моим рыцарем, моим кавалером, а я буду как дама в легендах и песнях трубадуров: обожаемая, но недоступная. И вообще, я считаю, что ему совершенно не обязательно жениться на Джанет Стюарт. Да, я даже позволю себе запретить эту свадьбу, пусть хоть эта девочка наполнит слезами целое озеро. Я же королева. И могу делать все, что сочту нужным, без всяких объяснений.

Я получаю письмо от Марии, моей сестры, которой в этом году исполнилось восемнадцать, но она все еще была дома и не замужем. Она пишет мне новости двора, который отправился в летнюю резиденцию. У них все в порядке, и потница не дошла до двора, который сейчас направляется на юг королевства. Иногда они пересаживаются на большие баржи, на которых играют музыканты, и тогда на берегах реки собираются зеваки, которые приветствуют их и бросают им мелочь и цветы, когда они проплывают мимо. Иногда двор путешествует верхом, и тогда перед ними движутся королевские знаменосцы, и в каждом городке им навстречу выходят горожане, чтобы восхвалить Генриха за его воинские доблести и победы во Франции и Шотландии и вручить ему кошели с золотом. У Марии в гардеробе уже нет места из-за платьев, купленных Испанией, и родня будущего мужа не перестает ее уверять в том, что невеста Кастилии достойна только самого лучшего. Они даже потребовали еще один ее портрет, и художник клянется, что Мария – самая красивая принцесса крещеного мира!

Она должна выйти замуж за Карла в следующем году, и они уже планируют неслыханную церемонию с множеством пиров, чтобы отпраздновать ее отбытие в Испанию. Чарльз Брэндон собирается непременно участвовать в турнирах и уверен в том, что победит. Генрих наградил его титулом герцога, что было превыше всяческих ожиданий. Некоторые при дворе считают, что ему был дарован такой высокий статус для того, чтобы он мог сделать предложение эрцгерцогине Маргарите, но Мария так не считает, о чем и спешит мне сообщить своим кривым детским почерком, ошибками, сделанными в ажитации, и комментариями и приписками на полях. Он вовсе не любит эрцгерцогиню, хоть она и без ума от него, она даже нисколечки ему не нравится. Он говорит, что сердце его отдано совершенно другой даме. И Мария считает, что ему был дарован такой титул, самый высокий в королевстве, просто потому, что Генрих очень его любит. Теперь Чарльза почитают как одного из величайших мужей Англии и воздают должное его заслугам. Он – лучший друг Генриха, и тот любит его, как родного брата.

Прочитав эти строки, я задумалась. У Генриха был брат, прекрасный юноша, достоинств которого драгоценному Чарльзу Брэндону и во сне не видать. Неужели он забыл Артура? Неужели Мария забыла о том, кто был настоящим братом Генриха? Как может она использовать в письме ко мне слово «брат» и не понимать, что оно значит для меня? Неужели они забыли и Артура, и меня вместе с ним?

«Без всякого сомнения, он – самый красивый мужчина при дворе, все от него просто без ума. Я доверю тебе тайну, Маргарита, но ты не должна говорить о ней ни слова ни одной живой душе! Он спросил, не может ли выступать на турнирах, посвященных моей свадьбе, со знаком моей благосклонности! Это будут самые большие турниры, и он точно победит в них всех. Он говорит, что поместит это знак от меня прямо возле своего сердца и будет счастлив умереть с ним там!»

В конце своего письма она вспоминает, что я теперь вдова с двумя детьми, с трудом удерживающая бразды правления весьма непростым королевством, и что ее болтовня о нарядах и делах сердечных может меня рассердить, и переходит на более проникновенный тон. Она училась быть очаровательной и хорошо знает, как себя вести:

«Мне так жаль, что тебя не будет с нами. Я была бы счастлива видеть тебя здесь. Я показала бы тебе мои платья и украшения. Как жаль, что ты не приедешь, без тебя этот праздник не будет полным. Екатерина тоже так говорит».

Брэндон оказывается не единственным прохвостом. Томас Говард, победитель в битве при Флоддене, наконец-то получает титул, который он потерял при Босуорте: он теперь зовется герцог Норфолк, а его сына будут называть граф Суррей. И все это в награду за садовничий нож, который размозжил коронованную голову моего мужа, и за стрелу, пронзившую ему бок. Или это в благодарность за залитый кровью камзол, который был отправлен во Францию? Или за тело, закатанное в свинец, которое лежит где-то непогребенным?

Судя по всему, мой брат считает, что нельзя хоронить жертву убийства, пока не наградил его убийц, поэтому Томас Говард носит геральдические листья клубники, пока тело моего мужа ждет вмешательства папы римского, чтобы наконец быть преданным земле и начать свое путешествие в рай.

Мария не рассказывает о почестях Норфолка, но я знаю, что его символом является лев, шотландский лев, челюсть которого пронзает стрела, в память о том, как садовничий нож вонзается в лицо моего бедного мужа. И в самом деле, благородный символ. Как бы мой брат не пожалел о том дне, когда воздал почести убийце короля.

Я держу на коленях полное глупого тщеславия письмо Марии и еще раз перечитываю строки о том, как ей жаль, что я не смогу приехать на ее венчание. Но, может, все же получится? Возьму с собой неполный двор, немного охраны в новой ливрее. Я могла бы нанести им официальный визит: королева, путешествующая во всем великолепии, и тогда я тоже буду заезжать в города, и люди будут выходить и читать мне поэмы. И Ард мог бы ехать подле меня и смешить меня, пусть он увидит, как народ Англии любит меня, свою первую и лучшую принцессу Тюдоров. Да, мне бы хотелось, чтобы он увидел меня в Англии, где меня будут приветствовать как великую правительницу и принцессу по праву рождения. А во время путешествия он бы помогал мне спуститься с лошади и прижимал к себе каждый день так, чтобы никто не замечал. Он будет стоять возле меня во время каждого ужина, и мы будем с ним танцевать. У меня будут новые платья, и художник напишет прекрасный портрет, и, может быть, я велю, чтобы его изобразили рядом, как моего фаворита. Мария так избалована и так глупа, что даже не прислала мне приглашения, просто решила, что я не смогу приехать. Но, возможно, я все же возьму и приеду, чем очень их всех удивлю.

Это все мечты, такие же обманчивые, как нашептанные Ардом обещания любви. У меня нет денег на поездку в Лондон, нет нарядов, чтобы затмить сестер, нет украшений, чтобы посрамить королеву Англии. У меня нет даже тех украшений, которые оставил мне мой собственный отец. И у меня нет приглашения.

Мария говорила, что Екатерина путешествует в повозке. Я снова переворачиваю страницу и перечитываю. Да, она ясно это говорит. Я знаю только одну причину, по которой Екатерина сядет в повозку, вместо того чтобы гарцевать на коне и стараться во всем не отставать от Генриха: должно быть, она снова беременна и истово молится о том, чтобы суметь выносить ребенка на этот раз.

Я кладу письмо в пустую шкатулку для драгоценностей и подхожу к маленькому арочному окну, выходящему на простирающиеся до самого горизонта холмы. Пейзаж здесь так не похож на низины и луга долины Темзы. Не видно красивых домиков и богатых аббатств, купающихся в яблоневых садах. Нет разбитых на аллеи парков или ровных лугов для игры в кегли. Здесь есть только высоко выгнутое небо над холмами, скалы и утесы, покрытые темными древними чащами, над которыми парят орлы.

Этим летом я была счастлива со своими мальчиками, упиваясь обожанием Арда и покоем. Но вся моя радость оборвалась после получения одного известия. Я представляю себе Екатерину, восседающую в повозке с шелковыми шторами, королеву Англии, снова ожидающую ребенка, и думаю о том, что она все время будет меня опережать. Она будет наслаждаться миром, тогда как я буду мучима раздорами. У нее есть муж, который ее защищает и одерживает победу, когда отправляется на войну. У нее есть повозка и королевство, по которому она может путешествовать в полной безопасности. Сейчас она беременна, и если у нее родится мальчик, то он станет наследником короны Англии, а мой мальчик получит только Шотландию, а это наследство очень непросто удержать. Я всегда буду на втором месте после нее. Я просто не вынесу, если к тому, что она стала королевой Англии, добавится и то, что она станет матерью принца Уэльского, в то время как я, забытая всеми, вынуждена прозябать в далеком, нищем и полудиком королевстве.

И в этот момент я думаю: «Хорошо же! Я покажу, что думаю о ее слащавых пожеланиях и лживых намеках на сестринскую любовь и заботу. Я выйду замуж за Людовика Французского и получу такого союзника для своего королевства, Шотландии, у которого достанет силы и богатства, чтобы разгромить Англию, если та снова решится на военные действия. И тогда я буду королевой Франции и Шотландии, с двумя крепкими наследниками, и, возможно, рожу еще детей, и это будет лучше, чем оказаться на месте королевы Англии, отчаянно цепляющейся в своей повозке за шанс не лишиться будущего».

Я отправляю частное письмо нашему послу во Франции, чтобы сообщать, что я приняла решение. Я поручаю ему связаться с королем, которого я сама называла монстром, и передать ему, что я готова выйти за него замуж. Людовик должен сделать мне официальное предложение, и я отдам ему свою руку. Я выйду за него замуж, каким бы зверем он ни казался, и превращусь в королеву Франции, злейшего врага Англии, стану выше Екатерины.

Замок Метвен,

Перт, июль 1514

Со мной произошло нечто ужасное, и я никак не могу в это поверить. Мне никак не принять, насколько лживой и коварной может быть моя сестра! Моя родная сестра! И насколько двуличен мой собственный брат. Мне кажется, что на самом деле я не знаю никого из них, к тому же они предали меня в редком согласии друг с другом. То, что они сделали, – немыслимо! Они словно публично признали себя лжецами. Да они недостойны даже презрения! Они намеренно стремятся уничтожить меня. Сначала они сделали меня вдовой, а теперь они хотят уничтожить и меня.

Мария расторгла свою помолвку с Карлом Кастильским. Расторгла! Так, словно никакой договоренности и не было! Словно она вольна давать свое слово, принимать в дар украшения и драгоценные камни, приносить клятвы, стоя под пологом из золотой парчи, а я не забыла ни золотого полога, ни гравюр, которые мигом разлетелись по всему королевству, а потом просто заявить, что ничего этого не было. Они никому ничего не обещала, и ничего особенного не происходило. Мария просто не пойдет замуж за Карла Кастильского.

Разве теперь кто-то станет верить слову принцессы, если Мария несколько лет провела в статусе невесты, не дни, а годы! Каждый месяц получала от жениха подарки, а потом просто разорвала помолвку, отвергнув своего жениха! А как быть с целым гардеробом дорогих платьев? А с самым большим рубином в мире? Что, внук императора внезапно стал для нее недостаточно хорош? Так куда же метит сейчас моя сестрица? Разве это не проявление греховного тщеславия? Разве не об этом грехе предупреждала ее наша бабушка с тех пор, как она была малышкой? Должен же кто-то объяснить ей, что нельзя вот так давать слово, а потом брать его назад! Слово принцессы должно быть на вес золота.

Я в ужасе. Я в ярости. Фрейлины столпились вокруг меня и наперебой спрашивают, не заболела ли я, потому что я сначала побледнела, потом залилась багрянцем. Я расталкиваю их, потому что не могу объяснить им, в чем дело. Никто не должен знать о том, какой жуткий удар настиг меня. Случившееся – худшее из всего, что могло со мной произойти. Самое худшее в мире. Это просто немыслимо. Она решила выйти замуж за Людовика Французского.

В тот самый момент, когда я решила принять его предложение, руководствуясь соображениями государственными и политическими, Мария решила встрять в мои дела! И теперь она выходит замуж за Людовика! Вместо меня! Да как он вообще смел делать ей предложение, если был в процессе брачных переговоров со мной? Разве это не бросает тень на его честь? Все говорят, что он – воплощение бесчестья и клятвопреступник, но никто не предупреждал меня о том, что он может бросить меня ради моей младшей сестры. А как же Генрих, который знал, что Людовик сделал мне предложение и что я обдумываю свой ответ на него? Разве не должен был он сказать: «Да как ты смеешь делать предложение великой королеве и в то же самое время ее младшей сестре?» Да, конечно, Людовик поступил как мерзавец и негодяй, но Мария и Генрих тоже! Почему Мария вообще обратила на него свое внимание? Он же ей в деды годится! Даже в прадеды! Разве он не покрыт весь рябью от оспы и не являет собой опасность любой жене? Разве он не довел одну свою супругу до монастыря, а другую – до ранней могилы? Почему Мария на это согласилась? Зачем этот брак понадобился Генриху? Почему Екатерина позволила этому случиться? Конечно же, это затея Генриха. Его и Екатерины.

Господь свидетель, это они потянули за веревочки, а Мария, как маленькая марионетка, стала игрушкой в их руках. Как Генрих мог так поступить с собственной сестрой, остается для меня загадкой. Людовик же его враг! Тот самый враг, против которого он только в прошлом году отправлялся на войну! И злейший и давнейший враг его испанской жены и ее семейства! Здесь замешаны такие сложные интриги, что их смысл просто ускользает от меня. Ясно только одно: отец Екатерины изменил свое отношение к Франции, а его дочери подчинились его воле. Они решили выдать мою младшую сестру за настоящего монстра, попутно унизив и растоптав меня, оставив без мужа и поддержки здесь, в Шотландии. О том, что принесет их решение для меня, никто и не подумал.

Мало мне одного этого несчастья, которое само по себе способно меня уничтожить, так наш посол во Франции доложил, что Генрих ведет переговоры о том, чтобы французы согласились отдать ему те города, которые он завоевал, и выплатили ему колоссальную мзду. Если Людовик женится на Марии, он должен будет заплатить полтора миллиона крон. Это целое состояние, такого выкупа за принцессу еще не видел свет. И это показывает всем, насколько высоко ценит Генрих свою красавицу сестру и на какие траты должны быть готовы ее женихи. Однако если Людовик решит жениться на мне, то я достанусь ему по дешевке: ему придется выплатить Англии всего сто тысяч крон. Я понимаю, что они сделали, что думает обо мне брат и все остальные. Теперь я понимаю, как много я для них значу. И Генрих продемонстрировал это всему миру. Меня публично опозорили. Рука Марии стоит полтора миллиона, без учета завоеванных городов, в то время как я – залежалый товар. Вот так Генри показал всем, что Мария стоит десяти таких, как я, а Людовик выразил готовность заплатить любые деньги за обладание ею. Меня в жизни так не оскорбляли.

Я мечусь по своей приемной в Метвене, проходя мимо окон, открывавших вид на бушующую весну. Юбки колышутся вокруг моих ног и хлещут, как хвост разъяренного кота. Кто-то из фрейлин бросается ко мне, но я отметаю ее в сторону. Никто не должен знать о распирающей меня ярости и о разрывающем меня на части уязвленном самолюбии. Как же мне быть спокойной и не показывать ничего из того, что творится на сердце!

Это просто невыносимо. Только подумать, я же дала свое согласие стать женой Людовика, была готова принести себя в жертву, чтобы стать королевой Франции, а теперь мое место займет Мария! И тут меня настигает еще одна ужасная мысль, от которой я замираю на месте: какое бы мне пришлось пережить унижение, если бы я поставила совет лордов в известность о том, что приняла предложение Людовика! А если бы мир узнал о том, что я согласилась на брак с Людовиком, а потом бы все увидели, что он предпочел мне Марию! Я не переживу, если кто-то узнает об этом. Я должна немедленно выйти хоть за коновала, чтобы никому и в голову не пришло, что я думала о Людовике. Я должна выйти замуж за императора. Я должна позаботиться о том, чтобы никто никогда не мог сказать, что отвратительный, опасный король Франции мог на мне жениться, но потом передумал. Нет, вы только подумайте, этот страшный старик сделал мне предложение, затем моей сестре, а потом предпочел ее! Марию, мою младшую сестру! Глупое дитя, у которого нет ничего, кроме ее хорошенького личика! Это она-то стоит десятка таких, как я, по оценке моего родного брата?

В приемной без объявления появляется Джон Драммонд в сопровождении своего внука, моего резчика Арчибальда. Я продолжаю метаться по комнате, а мои фрейлины – пугливо стоять вдоль стен, стараясь не попадаться мне на пути. Судя по всему, одна из них, испугавшись моей вспышки ярости, выскользнула из комнаты, чтобы позвать Драммонда. Он бросает на меня один-единственный взгляд и кивком отправляет моих фрейлин вон. Они слушаются его и с явным облегчением покидают мое присутствие, понимают, что только эти двое крепких мужчин способны выдержать мои проклятья.

– Что случилось, ваше величество? – мягко спрашивает Джон Драммонд. – Как я понимаю, из Англии пришли дурные вести?

– Они смеют… Они позорят себя!.. А я… – У меня срывается голос. Я резко разворачиваюсь и успеваю заметить едва заметное движение руки, словно пастух отдает команду хорошо выдрессированной овчарке, чтобы ты обогнула стадо и начала собирать его в загон. Ард делает шаг вперед, и я перевожу взгляд на его исполненное сочувствия лицо.

– Что они сделали с вами? – страстно спрашивает он. – Кто мог вас так расстроить?

– Мой брат! – В это мгновение гнев превратился в жалость к себе, я бросаюсь к нему и внезапно оказываюсь в его объятьях. Его сильные руки обвиваются вокруг меня, а я рыдаю на его груди, обтянутой нарядным камзолом. Он покачивает меня, словно я – обиженный ребенок, гладит мои волосы и шепчет что-то успокаивающее.

– Ард, Ард, они посрамили меня, они всегда, всегда так делают. Они сделали из меня дурочку, они поставили себя выше меня, как всегда! Как всегда! А я надеялась, что теперь буду в безопасности, что я буду хорошей королевой для Шотландии и что помогу…

– Моя дорогая, любовь моя, моя королева, – говорит он, и его слова звучат, как волшебная песня. Он укачивает меня в своих руках, качаясь вместе со мной. – Любимая моя, милая моя, моя драгоценная.

– Правда? – спрашиваю я, потом срываюсь снова: – Как они посмели так поступить со мной! Вместе, сговорившись!

Я слышу, как из-за моей спины доносится звук закрывшейся за Джоном Драммондом двери. Скрежет ключа, поворачивающегося в замке, чтобы оградить нас от чужого вмешательства, я уже почти не замечаю. Ард укачивает меня в своих объятиях, целует мои мокрые от слез веки, дрожащие губы, шею, грудь. Потом он усаживает меня на сиденье на подоконнике, накрывая мои губы своими. Я ощущаю сладость поцелуя, вздрагиваю от его прикосновений, а затем, почти изумляясь себе самой, чувствую, как откидываюсь на сиденье, поднимаю юбки и выгибаюсь навстречу ему. «Арчибальд», – шепчу я, и он овладевает мной и никуда не отпускает. Я слышу собственные всхлипывания, которые постепенно переходят в стоны, а потом в радостный крик. И тогда я вдруг осознаю, что мне нет никакого дела до моего самовлюбленного брата и до тщеславной сестры, Людовика Французского или кого бы то ни было.

Приходская церковь Киннул,

Перт, август 1514

Мы должны пожениться, немедленно. Разумеется, мы должны это сделать. Мы должны пожениться, потому что мною впервые в жизни овладела всепоглощающая страсть, и она придает мне столько сил, что я могу петь, танцевать и летать. Это мое лето. У меня никогда еще не было таких сезонов, чтобы я так полно ощущала себя женщиной, когда наслаждалась в себе всем, от тока крови в моих жилах до тепла собственной кожи. Я влюблена в себя, в свои полные груди, гладкое молодое тело, тепло и влагу, которую источают самые сокровенные его части. Это мое время, никогда еще я не была любима мужчиной сама по себе, а не в качестве залога соглашения между двумя королевствами. Я сама выбрала этого мужчину, этого поразительного, привлекательного, очаровательного, восхитительного мужчину, который дарит мне такое удовольствие, что я просто не могу расстаться с ним ни днем, ни ночью.

Как только я просыпаюсь утром, ощущая томление страсти, я желаю видеть его немедля. Двор уже привык к новому распорядку дня: теперь мы отправляемся на заутреннюю службу очень рано, и он должен непременно стоять возле моего кресла, чтобы я могла видеть его даже тогда, когда мы не можем разговаривать. Пока священник служит мессу, я закрываю глаза, словно в молитве, на самом деле мечтаю о том, как он меня поцелует и как прикоснется ко мне, когда мы останемся наедине. Мне кажется, что у меня жар, так я горю от страсти. Во время завтрака он должен стоять возле меня и нарезать ветчину и холодную говядину, и сейчас я съедаю кусок за куском просто ради того, чтобы он снова склонился надо мной, чтобы подложить мне еще. Иногда его рука касается моего плеча, и когда я поднимаю на него глаза, то замечаю, что он смотрит на мои губы, жаждет поцелуя. Когда мы куда-то выезжаем верхом, его конь обязательно должен идти рядом с моим, и он – единственный человек, с которым я желаю разговаривать. Любого, кто в этот момент ко мне обращается, я воспринимаю как нежелательную помеху, и я с трудом дожидаюсь, пока этот человек не уходит. Мы едем плечо к плечу, так близко, что наши колени соприкасаются и он может протянуть руку и коснуться моей, затянутой в перчатку. Я танцую только с ним и не выношу, когда он приглашает кого-то другого. Когда танец вынуждает нас сменить партнеров и я вижу, как он касается чьей-то руки, я немедленно ощущаю волну неприязни к этой женщине и возмущения от мысли, что она смеет являться к моему двору и привлекать к себе внимание.

Меня больше не интересуют государственные дела, и я даже не читаю письма от лорда Дакра, смеющего читать мне нотации о том, что составляет интересы Англии. Мне нет никакого дела до Екатерины и того, как протекает ее беременность, до Марии и ее помолвки. Скорее о ней и о том, как она опозорила данное ею слово, я вообще слышать не хочу. Они далеко, и им нет никакого дела до меня, так зачем же мне беспокоить себя их заботами? Я забываю о совете лордов, о своем королевстве, даже о моих мальчиках, подчиняя все одному сжигающему меня желанию: быть с ним.

Это любовь, и я поглощена ею. Я и представить себе не могла, что так бывает, не ожидала познать ее. Перечитываю баллады, чтобы сравнить мои чувства с тем, о чем пели трубадуры, и велю своим музыкантам петь о любви и страстном томлении.

Интересно, Генрих чувствовал то же самое к Екатерине? Он вообще мог чувствовать что-либо подобное? Может, именно это всепоглощающее желание заставило его не обращать внимания на те ее черты, которые так неприятны мне? И могла ли моя глупенькая сестра Мария испытывать то же непреодолимое влечение к Чарльзу Брэндону? Могла ли Мария, при всей ее молодости и глупости, ощущать то же, что я чувствую к Арду? Если могла, то мне искренне жаль ее. И уже не потому, что мне достался мужчина лучше, чем ей, что действительно так, а потому, что она вынуждена выбирать самоотречение и одиночество, в то время как я, обладая благословенной свободой, могу выйти замуж за того, кого люблю. Я никогда бы не смогла отказаться от него. И если она чувствует то же, что и я, то и она не сможет отказаться от Чарльза Брэндона, чтобы выйти замуж за короля Франции. Это просто разобьет ей сердце. Хвала небесам, что мне не пришлось идти по этому ужасному пути!

Вместо этого на рассвете нас встречает кузен Арчибальда, настоятель Данблейна, и открывает дверь в свою часовню. Я иду к алтарю в зеленом платье с распущенными волосами, словно я все еще невеста-девственница. А почему бы нет? Ведь так поступила Екатерина во время своего второго венчания. От голоса певчего, поющего псалмы, сладостно сжимается сердце, а первые солнечные лучи, падающие на пол сквозь высокие арочные окна, словно символизируют лежащий перед нами путь, осыпанный золотом и напитанный теплом.

Когда я узнаю, что у Арда нет кольца, то со смехом снимаю с правой руки одно из своих, и Ард возвращает его мне, надевая на место обручального. В этот момент я совершенно не думаю ни о Карле Кастильском, ни о рубине. Настоятель проводит причастие, и мы преломляем хлеб и принимаем вино. Служба была наполнена такой святостью и чистотой, что когда мы тихо выходим из часовни, я преисполняюсь благодарностью небесам за то, что и он, и я свободны, что мы оба молоды и красивы, что Господь благословил нас здоровьем и страстью друг к другу, и теперь эта страсть освящена узами брака. Я думаю, что теперь мы будем счастливы по-настоящему и навсегда, потому что я вышла замуж за молодого мужчину, который мог ухаживать за кем угодно, но полюбил именно меня. И выбрал он меня ради меня самой и любит во мне именно меня, а не титул или состояние. Мне даже кажется, что он – первый человек после Артура, который любил во мне меня.

– Да благословит вас Господь, – говорит священник, дядюшка Арчибальда, Гэвин Дуглас, настоятель прихода святого Эгидия и один из величайших поэтов двора моего первого мужа. – Я бы посвятил вам поэму, но сомневаюсь, что мне удастся описать радость, которую я вижу на ваших лицах. Я жалею лишь о том, что вы сочетались браком такой скромной церемонией и не получили благословение от епископа.

Я подаю ему руку, он кланяется и с почтением ее целует.

– Благословите вы меня, дядюшка, – неожиданно говорю я, склоняя голову, и он осеняет меня крестным знамением. – Ну вот, – торжественно говорю я. – Вот я и получила благословение от епископа, ибо я нарекаю вас архиепископом Сент-Андрусским.

В ответ он снова кланяется, стараясь сдержать свою радость.

– Вы оказали мне великую честь, ваше величество. Клянусь служить вам, вашему мужу и Богу.

Мы с Арчибальдом возвращаемся в замок и сразу же направляемся в мои комнаты, окрыленные смелостью, как двое любовников, которым больше нечего скрывать. Я все еще должна находиться в трауре, Ард нарушил свою клятву, данную при обручении с Джанет Стюарт, но это не имеет ни малейшего значения. Ничто не может встать у нас на пути. Мы женаты, у меня на пальце его кольцо, и, возможно, я уже беременна его ребенком. Рука об руку мы входим в мою спальню мимо потрясенных фрейлин. Дело сделано. Я вышла замуж за мужчину, которого люблю, и Екатерина Арагонская, которой пришлось ждать несколько лет, пока Генрих снизойдет до свадьбы с ней, и Мария, моя сестра, которая вскоре будет связана с отвратительным старикашкой, могут завидовать мне до конца своих дней. Теперь все изменилось. Теперь они завидуют мне.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбуг, август 1514

Совет лордов имеет дерзновение заявить, что я утратила право на регентство. Они смеют объявлять Арчибальду, что вызовут его к себе на рассмотрение его дела. Якобы он не мог жениться на мне без их разрешения. Они позволяют себе даже оспорить мое решение сделать Гэвина Дугласа архиепископом Сент-Андрусским, поскольку это место уже занято другим претендентом. Как будто не я управляю теми, кто занимает эти места! Как будто я не просила Генриха подтвердить назначение Дугласа! Я – регент и могу выходить замуж, тем самым оказывая честь своему избраннику, кем бы он ни был, по своему собственному усмотрению. И совет вызывает меня, регента! Только подумайте, вызывает регента! На встречу с ними! Мы с Арчибальдом мчимся на юг в Эдинбург, преисполнившись ярости и решимости отстоять свои законные права.

Мы ожидаем совета в тронном зале. Я решила встретить их стоя, с моим красавцем мужем по правую руку и его дедом, Джоном Драммондом, слева от себя. Мне нужно, чтобы они увидели, на что я опираюсь, отстаивая свои права: на клан Дуглас с одной стороны и клан Драммонд – с другой. Однако старейшины открыто не повинуются. Они отправляют ко мне посланца, сэра Уильяма Комина, Львиного лорда-герольдмейстера Ордена Чертополоха, чтобы объявить мне: они не признают меня как регента и забирают моих сыновей из-под моей опеки.

В самый первый момент, когда он входит в тронную после объявления о его появлении с соблюдением всех церемоний, приличествующих его чину, я ощущаю острый приступ леденящего страха. Мои проблемы оказались куда серьезнее, чем я могла себе представить. Я знала, что совету не понравится мое вступление в брак, но я и представить себе не могла, что они поднимутся против меня. Я не думала, что они посягнут на все, что у меня есть: на мой титул и моих сыновей. То, что я считала своим триумфом, на глазах превращалось в катастрофу.

Герольд обращается ко мне со словами:

– Миледи вдовствующая королева, мать его величества короля Шотландии…

Вот! Итак, все сказано. Он должен был обратиться ко мне как к королеве-регенту, но он отрекся от меня. Дед Арчибальда, вне себя от гнева, делает резкое движение вперед и наносит сокрушительный удар говорившему в лицо, лишая его тем самым возможности продолжать свои изменнические речи. Однако этот поступок является нарушением самых священных правил: посланник должен быть неприкосновенным.

Герольды – неприкосновенные посредники между двумя враждующими сторонами, и все правила чести держатся на этом устое. Сэр Уильям пошатывается от удара и почти падает, но один из лордов подхватывает его и помогает устоять на ногах, в то время как Арчибальд бросается к деду с криком:

– Нет, сэр! Нет! Только не герольда!

Посланец пребывает в потрясенном состоянии. Придя в себя, он объявляет лорду Драммонду:

– Это бесчестный поступок! Позор!

Арчибальд прыжком оказывается рядом с дедом, словно он сам собирается опрокинуть Львиного лорда-герольдмейстера.

– Не смейте навлекать на нас позор!

– Арчибальд, нет! – кричу я.

– Ангус! – ревет лорд Драммонд, словно бросает в воздух боевой клич, затем распахивает двери в мои покои, и мы втроем ретируемся туда, оставляя лордов, герольда и лорда-канцлера в полном ошеломлении. Когда мы оказываемся в моих покоях, я падаю в объятия Арда, мы так и стоим, вцепившись друг в друга, смеясь и плача одновременно из-за произошедшего. Из-за этого ужасного проступка, который только что совершил его дед.

– Какое у него было лицо! – хохочет Арчибальд, но я начинаю понемногу успокаиваться, и это событие перестает казаться мне смешным. Я оборачиваюсь и вижу все еще искаженное яростью лицо Джона Драммонда, который разминал кулак, пришедшийся на лицо Львиного лорда-герольдмейстера. Ард все еще хохочет.

– Милорд, – осторожно обращаюсь я к нему.

Драммонд переводит взгляд на меня.

– Они арестуют меня, – говорит он. – Кажется, меня подвела моя вспыльчивость.

– Как вы ему врезали! – хрипло восклицает Арчибальд.

– Успокойся! – с раздражением осаживает его дед. – Мне не стоило этого делать. И в этом нет ничего смешного.

Арчибальд честно пытается успокоиться, но его по-прежнему распирает от смеха. Я же больше не смеюсь. Теперь мне страшно.

Мы только что дали лордам серьезный повод для подачи жалобы на нас, и мне придется написать Генриху отчет о произошедшем, чтобы как-то замять этот случай. Я должна буду исправить впечатление о нашем первом совместном выходе к совету лордов, чтобы мы не выглядели неспособными держать себя в руках глупцами, истерящими против бунта.

Мы с мужем сидели на встрече совета лордов как малые дети, вызванные к разгневанным опекунам, и нас ожидало заседание парламента. Все кипят от ярости, лорды вспыльчивы, и между ними царит раздор, а парламентские заседатели, люди меньшего положения, и вовсе возмущены моим поведением. На Арда они были злы, ведь он решился жениться на мне, ко мне же – полны отвращения за то, что я приняла предложение, а теперь еще и вспомнили все известные им жалобы на клан Дуглас. В вину моему мужу ставятся древние легендарные события, о которых я даже и не слышала, как будто преступления, которым был не один век, внезапно стали его заслугой. Я сохраняю спокойствие, на какое только способна, стараясь встретиться почти с каждым членом по отдельности, чтобы объяснить – Арчибальд станет силой, которая сможет объединить эту разрозненную страну. Он поможет мне стать хорошей королевой для всех кланов. Я заверяла их в том, что не стану давать особое предпочтение ни клану Дуглас, ни клану Драммонд. Однако в ответ я слышала утверждения в том, что клан Дуглас и раньше совершал поползновения на обретение власти, что мой покойный муж ставил целью своей жизни смирить это неспокойное семейство. Они рассказывают об этой семье и о самом Джоне Драммонде такие вещи, в которые я отказываюсь верить. Они говорят, что он продал собственную дочь моему мужу, что второй дед Арчибальда, Отважный, сражался с моим мужем, Яковом, из-за благосклонности Джаннет Кеннеди, и Яков бросил его в тюрьму на пожизненный срок, выпустив только тогда, когда ему понадобились его сыновья и клан под их началом в походе на Флодден.

– Не надо так говорить, – прерываю я собеседника. Мне невыносимо думать о том, как замарана юная честь моего Арчибальда этими старыми грехами. Мы с Ардом сейчас пребываем в свежем счастье молодоженов, и я просто отказываюсь возвращаться мыслями к любовницам моего мужа или грязным и путаным интригам и ссорам шотландских лордов. Мы молоды и чисты, а то, о чем мне говорят, – старая, грязная история. – Граф Ангус верен мне, и что бы ни делали его деды или отцы, это сейчас не имеет никакого значения.

Но они со мной не согласны. Они говорят, что он – глава Рыжих Дугласов, семьи еще более бесчестной, чем Черные Дугласы, и что они представляли собой опасность трону еще со времен Якова II.

– Но это уже древняя история, – заверяю их я. – Кому сейчас до этого есть дело?

Однако лорды не желают забывать старые обиды, они намерены помнить их вечно. В Шотландии никто не рождается невинным, все наследуют кровные обиды и все должны за них мстить. Стоит мне обмолвиться, что Ард разделит со мной регентство, так они взрываются и кричат, что никогда этого не допустят. Что бы я ни говорила, как бы ни напоминала об их присяге мне и моему сыну, они не желают ничего слышать. Они намерены послать за герцогом Олбани, чтобы тот занял мое место и правил вместо меня.

Этот герцог вырос во Франции и тоже является наследником короны Шотландии, и это тот самый человек, которого, по наказу брата, я должна держать как можно дальше от власти.

– Он не должен сюда приезжать, – говорю я.

– Мы запрещаем это, – добавляет Ард.

Лорд Хьюм заявляет, что я потеряла регентство, отказавшись от вдовства. Герцог Арран считает, что, как Гамильтон, он должен получить более высокое положение при троне, чем Дугласы.

– Нам нельзя здесь оставаться, – просто шепчет Ард мне на ухо. – Здесь небезопасно. Надо ехать обратно в Стерлинг.

И мне не сдержать радости при мысли о побеге отсюда, от всей этой злобы и раздора. Тем же самым вечером мы берем своих лошадей и малый отряд охраны и покидаем мою столицу, словно бродяги, а не правящая королева-регент и ее консорт, или сорегент, которым я пообещала сделать Арда по возвращении.

Замок Стерлинг,

Шотладния, осень 1514

Я получаю залитое слезами письмо от моей сестры Марии, ее последнее письмо из Англии и последнее письмо от нее как от английской принцессы. Она говорит, что следующий раз напишет уже как королева Франции. Я стискиваю зубы и напоминаю себе, что, по меньшей мере, я сама выбрала себе мужа и очень счастлива. Я вышла замуж по любви, и мне нет дела до того, что об этом думает совет лордов.

По мере того как я читаю письмо, моя обычная зависть, наполнявшая меня при перечислении восемнадцати повозок, опечатанных королевской геральдической лилией, символом гораздо более элегантным, чем шотландский чертополох, начинает улетучиваться, и я чувствую жалость к своей маленькой сестренке. В некоторых местах буквы настолько размыты, что не читаются, и я понимаю, она плакала, когда их писала. Она рассказывает, что влюблена, глубоко и искренне, в джентльмена, дворянина, самого красивого при дворе, а может быть, даже и в мире. Она заключила с Генрихом договор и отчаянно надеется на то, что он сдержит свое слово. Они договорились, что в случае смерти короля Франции она получит полную свободу в выборе своего следующего мужа. Она кокетливо не называет его имени, но, помня о ее еще детской влюбленности в Чарльза Брэндона, я догадываюсь, что, должно быть, речь идет о новоиспеченном герцоге.

«Ты поддержишь меня? О, Маргарита, ты же будешь мне доброй сестрой? Ты ведь напомнишь Генриху о его обещании мне? Должен же прийти день, когда я стану вдовой, потому что старый король не сможет жить вечно. Я очень надеюсь, что это настанет скоро. Ты же поможешь мне последовать твоему примеру и наконец выйти замуж не ради блага моего королевства и семьи, а ради собственного счастья?»

Ее рука дрожит от переполняющих эмоций, когда она рассказывает, как невыносима ей мысль о том, что она уезжает во Францию, чтобы там выйти замуж за старика короля. Она совершенно не уверена, ей надо лишь недолго продержаться, и придет день, когда она тоже обретет свое счастье.

«Я не смогу это вынести без надежды на будущее. Слышала, что твой муж, граф Ангус, молод и красив. Как же я рада за тебя, дорогая Маргарита. Будешь ли ты доброй сестрой и для меня, поможешь ли мне тоже обрести счастье с мужчиной, которого я люблю?»

Я думаю о том, как она смешна, даже предполагая подобное сравнение. Ард, настоящая моя любовь, потомок одной из самых благородных семей Шотландии, был рожден и воспитан, чтобы вести за собой один из величайших кланов. Его родственники были членами палаты лордов, его дед был лордом королевских судьей, его отец принял благородную смерть под Флодденом, в его жилах течет королевская кровь. Чарльз Брэндон же – простой искатель приключений, который женился на приданом и обручился с прицелом на будущую выгоду. Он похитил жену, которая позже умерла в родах. Он женился на престарелой даме ради ее состояния и бросил ее. Он прокладывал себе дорогу в жизни с помощью обаяния, умения играть в крикет и тем, что был постоянным и послушным компаньоном Генриха. Мой Арчибальд аристократ, а Брэндон – мальчик из конюшен.

Но я пишу ей доброе письмо в ответ, моей глупенькой сестренке, улыбаюсь, мысленно разговариваю с ней. Я говорю, что в подарок на свадьбу отправляю ей часослов, чтобы он помог ей молиться и думать об исполнении Божьей воли, что Он заберет ее мужа тогда, когда придет время. И если этот день настанет, я с радостью напомню нашему брату о том, что она желает сама выбрать себе мужа. Я думаю, хоть и не пишу ей этого, что она напрасно мечтает испортить свое будущее, принизив себя ради любви. Я пишу, что она должна постараться стать достойной королевой Франции и женой королю Людовику. Я считаю его старым развратником, но, разумеется, об этом тоже ей не говорю, лишь пишу, что надеюсь, она сможет родить ему ребенка, хотя от этой мысли у меня поджимаются от отвращения губы. Как такой больной мужчина сможет зачать сына? Я пишу, что надеюсь, она найдет счастье в своем новом королевстве и с мужем и желаю ей этого от чистого сердца. Она же моя родная сестра, милая сестренка, хорошенькая, как куколка, и такая же глупенькая. С высоты своего опыта и счастья я обещаю, что помолюсь за нее. Я боюсь того, что он может с ней сделать, и я очень за нее переживаю. Я стану молиться вместе с ней о том, чтобы этот дряхлый монстр поскорее освободил ее от этих тягостных уз.

Я ищу посланника, которого смогу отправить с письмом, и выпускаю его из лаза в крепостной стене, что заставляет меня почувствовать себя замком в осаде. Лорды – члены совета прибыли сюда с подкреплением и обосновались в той части города, которая лежит в основании холма. Мы держим мост поднятым, а заградительную решетку опущенной, поэтому никто не покидает крепости и не входит в нее без личного распоряжения Арда. За охрану замка и меня отвечает его клан. Я в восторге от истовой преданности его людей. Они служили его деду, его отцу, и теперь стоит ему призвать их, и они оказываются в его полном распоряжении. Такая верность мне непривычна и очень трогает, потому что моя семья совсем недавно воцарилась на троне и у нас нет подданных с многовековой историей служения.

– Вот что значит быть шотландским лордом, – говорит мне Арчибальд. – Я здесь родился и вырос, как и мои люди. Как бы ни сложилась моя жизнь, я должен их вести за собой, а они – следовать за мной. Мы – одной крови, поэтому верны друг другу. Мы – единый клан.

– Это прекрасно, – говорю я. – Это высшая степень любви.

Разумеется, люди говорят, что мои срывы доказывают – я неподходящая королева для Шотландии, не имею власти и понимания для каждого лорда и не смогу воспитать своего сына так, чтобы он стал королем для каждого шотландца. Говорят, что мое нынешнее положение показывает, я нахожусь в лагере Дугласа, но что еще мне остается делать? Парламент выполнил свои угрозы, отверг мое регентство и призвал герцога Олбани. К тому же я получаю письмо от короля Франции с крайне деликатным обещанием, что он пошлет сюда герцога только в том случае, если я сама об этом его попрошу, но он должен меня оповестить о том, что шотландские лорды требуют, чтобы герцог заменил меня на троне.

Ко мне с визитом прибывает лорд-канцлер Джеймс Битон, принеся с собой печать, закрепляющую все законы. Я говорю ему, что он должен отдать ее мне, а он заявляет, что намерен оставить ее при себе. Что законы творятся тогда, когда король управляет парламентом, а не в исполнение прихотей некоей женщины, все заслуги которой заключаются в том, что она – мать короля. Я прихожу в неописуемую ярость от того, как он позволяет себе со мной разговаривать. Бросив взгляд на Арчибальда, я замечаю, как побелели его губы.

– Ты смеешь оскорблять меня, – говорю я. – Регента. Не забывай, кто вершит закон на этой земле.

– Это вы не забывайте, кто держит печать, – отвечает он. – Я – лорд-канцлер.

И как хвастливый глупец, он протягивает ее мне прямо в лицо. Печать представляет собой большой предмет, примерно с обеденное блюдо, сделанный из серебра, с глубокой резьбой, которую при необходимости использования заполняют расплавленным воском. Когда он протягивает ее мне, как зеркало, в его изрезанном отражении я вижу, как исказилось от гнева мое лицо.

– А это легко поправить, – вдруг говорит Арчибальд и, как ребенок, выхватывает печать из рук лорда-канцлера и отскакивает на другой конец комнаты.

– Арчибальд, – в ужасе выдыхаю я.

– Ангус, нет! – кричит его дед, но больше ему никто ничего не успевает сказать, потому что Ард вылетает из комнаты вместе с печатью Шотландии в руках.

Лорд-канцлер смотрит на меня с раскрытым от изумления ртом, теперь больше напоминая не напыщенного вельможу, а выловленного из реки карпа.

Мне нечего ему сказать. Проделка Арда так смешна и проказлива, так много меняет, но от этого не становится менее детской. Я бросаю всего один лишь исполненный ужасом взгляд на деда Арчибальда, затем подхватываю юбки и выскакиваю в свои комнаты до того, как он успеет мне что-то сказать. Оказавшись у себя, я нахожу там Арда, танцующего по комнате с печатью над своей головой. Он сияет таким триумфом, что у меня не находится сил, чтобы упрекнуть его.

– Нам придется ее вернуть, – говорю я.

– Никогда, – заявляет он, как пират в рыночной пьесе.

– Придется, и мы призвали огромные неприятности на нашу голову.

– Что они могут? Что они посмеют нам сделать?

– Они уже перестали присылать мне деньги, они могут потребовать приезда Олбани, забрать моего сына… – начинаю я перечислять. – И это только начало.

– Да ничего они не сделают, – заявляет он. – Вы – королева Шотландии, а я – ваш муж. Вы мать будущего короля, поэтому они могут лишь приползти к вам на коленях. Они всего лишь ренегаты и изменники. А теперь, когда печать у нас, мы вообще можем издать любой закон, который захотим.

Как же мне хочется, чтобы он был прав, и его дед вместе со всем его родом, и Драммонды, и Дугласы согласны с ним.

Они говорят, что мы можем игнорировать лордов, отказывающихся нам повиноваться, и когда мы займем решительную позицию, другие лорды непременно к нам примкнут. Лорд Дакр говорит, что лорды, которые противятся мне и требуют сместить меня, заменив французским наследником, являются мне врагами и что я должна воспользоваться силой клана Дуглас, чтобы подчинить их своей воле. Англия поддержит меня, если я объявлю им войну. Арчибальд говорит, что мы должны сформировать собственное правительство, и я назначаю его дядю, епископа Гэвина Дугласа, новым лордом-канцлером и созываю заседание парламента в Перте, под нашим командованием.

Мне кажется, что мы делаем умный, сильный ход, который может дать нам большой выигрыш. Те же самые лорды, которые взбунтовались против меня, вынуждены переслать мне ответ герцога Олбани, который опрокинул всю их интригу, написав мне исключительно достойное и прямое письмо, где ставит меня в известность о том, что согласен прибыть в Шотландию исключительно в качестве моего советника и никак не узурпатора власти. Он объявил, что прибудет в мое королевство только по моему призыву, а не повинуясь призыву лордов.

Однако что же мне делать с самими лордами? Они бунтуют против меня, а у меня нет ни денег на оплату армии, ни людей, которых я могла бы собрать под свои знамена. Арду легко говорить, что мы подготовимся к осаде и они не смогут взять Стерлинг. Не дело нам отсиживаться в крепости, пока парламент призывает собственного регента из Франции.

Я пишу Генриху с призывом отвлечься от его забот о Марии и ее роскошных платьев, чудесной помолвки и величественного отбытия во Францию и послать мне армию, поскольку я преследуема собственным народом. Я рассказываю о том, что укрылась в Стерлинге, опасаясь за собственную безопасность, и что теперь не могу покинуть эту крепость. Я – узница в собственных владениях, и только Генрих может меня спасти.

Генрих отвечает мне через лорда Дакра, смотрителя границ, которого я теперь должна считать своим истинным союзником и верным другом. Генрих явно не расположен мне помогать. Он пишет, что не может послать в Шотландию армию на защиту мою и моего мужа, сорегента, потому что знает, как мы напали на Львиного лорда-герольдмейстера и вырвали печать из рук лорда-канцлера. Генрих заявляет, что мне грозит опасность в окружении мятежных лордов и что я должна избавить себя и своих сыновей от их влияния и общества. Он настоятельно рекомендует мне бежать к лорду Дакру, который привезет меня в Лондон. Он обещает, что мои сыновья будут выращены как английские принцы, а Яков будет назван его наследником. Но для того, чтобы исполнить его рекомендации, мне необходимо выбраться из Стерлинга и доехать до границы до того, как появится Олбани и заключит меня под стражу. Генрих сообщает, что приложил все усилия, чтобы его новый родственник, король Франции, не отправлял Олбани, однако, если его призывают сами мятежные лорды Шотландии, помешать его прибытию уже ничто не может.

Я протягиваю Арчибальду письмо.

– Он не будет направлять сюда армию, – коротко говорю я. – Он говорит, что мы должны бежать в Англию. Ард, что нам делать?

Он выглядит полуживым от страха. Мой юный бесстрашный муж испуган впервые в своей жизни. Я чувствую, как на меня накатывает огромная волна нежности к нему. Он так рассчитывал на военную поддержку моего брата.

– Я не знаю, – говорит он. – Я не знаю, что делать.

Замок Стерлинг,

Шотландия, зима 1514

В ноябре проходит коронация Марии во Франции. Я слышу о том, что ее муж каждое утро дарит ей огромные украшения, что на коронации она была одета в платье из золотой парчи и проехала по Парижу в открытой карете под арками, увитыми французскими лилиями и розами Тюдоров. Король страдает от подагры и едва стоит на ногах, но все не устают восхвалять красоту и манеру держаться его юной невесты. В благодарность за такую чудесную кобылку он отправляет в дар Генриху нарядную сбрую. Именно так, слово в слово. Когда нам рассказывает об этом наш посол, мне становится дурно. Вот какова судьба принцессы, которую выдают замуж в интересах короны. Не всем же суждено быть такими счастливыми, как мы с Ардом.

О, сколько радости он дарит мне! Даже оказавшись в западне, которую сами себе и создали своими поступками, я не ощущаю горечи поражения, потому что он рядом со мной. Я с нетерпением жду ночей, когда он приходит в мою спальню, а приходит он каждую ночь, невзирая на посты и запреты, потом со смехом говоря, что ему придется исповедаться в грехах страсти, плотских желаний, любви и даже идолопоклонничестве. Так говорит он, целуя мои губы, болезненно напряженные соски и даже потаенные части моего естества. Он любит меня без всякого стыда и сомнений, словно я и есть его королевство, которым он полностью владеет. И я, раскрывшись и лишившись всякой воли, жаждущая его прикосновений, позволяю ему говорить и делать все, что ему заблагорассудится, пока его губы рядом с моими. Я стала бесстыдной, я зачарована. Мне никогда не приходило в голову, что удовольствие может быть настолько всепоглощающим, что мужчина способен будить в женщине такую чувственность, что она буквально теряет голову, становясь уже и не королевой, и не матерью. Я превратилась в сгусток желания, ожидая его исполнения весь день, изнемогая до наступления ночи, когда он тихо входит в мою спальню, закрывая за собой дверь. Я ловлю его улыбки, обещающие мне скорую встречу, и ненавижу восходы, заставляющие нас вставать с кровати и идти в часовню, строя соответствующе отрешенные лица и делая вид, что мы не поглощены друг другом без остатка.

Днем я должна быть королевой, думать и планировать, как начальник караула и как лорд-канцлер. К нам продолжают приходить плохие вести. Несмотря на то что я даровала кузену Арчибальда Гэвину Дугласу архиепископство, шотландские лорды не приняли его, а папа римский, несмотря на ходатайство Генриха, отменил мое назначение. Лорды отправили в крепость Сент-Андрус войска, и Гэвин Дуглас оказался в засаде, как и мы в Стерлинге. Плохой подарок сделала я ему в день своей свадьбы.

Затем наступает время рождественских поздравлений. Сначала мне приходит длинное письмо от Марии с описанием ее роскошных украшений и блеска французского двора. Они осыпали ее дарами на свадьбу, и сам ее брак оказался потрясающе удачным. На турнире, посвященном их венчанию, Чарльз Брэндон выступал под ее цветами, а двор гудит от сплетен о том, что наследник ее мужа, Франциск I, влюбился в нее с той же страстью, что и сам старый король Людовик. Мария подтверждает эти слухи, и я почти вижу ее кокетливую улыбку, когда читаю эти строки.

«Это так неловко, он так страстно в меня влюблен. Говорит, что готов умереть за свою любовь. Мой муж, король, твердит, что я должна отослать его прочь. Он ревнует».

Дальше следует длинный перечень подарков, сделанных ей королем, и перечисление всех тех, кто сказал ей, что она красива, как картинка, как ей идут роскошные наряды и как король настаивает на том, что она всего этого достойна. Она пишет о своей коронации, о том, как богат Париж, о своих фрейлинах, развлечениях, и далее, и далее, я перелистываю целых три страницы, едва пробегая их глазами.

«Ты была бы поражена, увидев, как меня здесь почитают. Французы так глупы! Они говорят, что я красива, как святая, а король говорит, что закажет дюжину моих портретов, но ни один из них не сможет отразить мою истинную красоту. Он говорит, что ни в одном королевстве христианского мира нет королевы, подобной мне, и никакую из них не любят так, как меня, и что все королевы мира мне завидуют».

Я же думаю, что я не завидую ей. Нет, не зачисляй меня в ряды женщин, желающих выглядеть, как ты, иметь твои драгоценности и твои наряды. Я намерена завоевать свое королевство собственными способностями как правительницы, а не прелестями красивой женщины. Я – правящая королева, а не кукла.

Затем я беру в руки короткую записку от Екатерины.

«С сожалением извещаю о том, что я потеряла еще одного ребенка. Роды начались слишком рано, и хотя мы надеялись, что нам удастся его спасти, ребенок умер. Это был мальчик. Мой четвертый ребенок, который не выжил. Да смилуется надо мной Господь и избавит меня от еще одного такого дня! Молись за меня, Маргарита, умоляю тебя, и за эту бедную невинную душу. Не думаю, что смогу перенести еще одну потерю. Я не знаю, как пережить эту, после всех уже перенесенных».

Я сижу возле камина, держа письма на коленях. Я постоянно слежу за перипетиями судеб этих двух женщин, наконец обуздав свою зависть. Мне сложно судить, кто из нас теперь находится в лучшем положении: я, замужем по любви, но в осаде собственного народа, Мария, проданная в красивое рабство, мало чем отличающееся от бань Сазерка, или Екатерина, стоически переносящая самые страшные неудачи, ежегодно принимая очередную потерю. Четвертый мертвый ребенок? Разве это возможно без проклятья? Разве послал бы Всевышний четыре подобных трагедии королеве, которая близка Его сердцу? Значит ли это, что Господь отказывается принимать наследника Тюдора на трон Англии? Это Он хочет нам сейчас показать? Или дело в Екатерине, которую настигло проклятье? За смерть моего кузена Уорвика и мальчика, которого мы назвали Перкином, и за убийство моего мужа, помазанного короля?

В комнату входит Ард, и я знаю, что мое лицо озарилось радостью, когда я его увидела.

– Вы сидите в полутьме? – спрашивает он с улыбкой. – Думаю, мы можем позволить себе жечь свечи! – И он быстро и грациозно проходит по комнате и зажигает одну дорогую свечу за другой, словно он все еще был моим резчиком и находил счастье в услужении своей самой красивой королеве.

Замок Стерлинг,

Шотландия, январь 1515

Рождество не принесло для нас, молодоженов, особой радости. Мы окружены силами герцога Аррана, Джеймса Гамильтона, который сам выбрал меня в жены своему королю, танцевал на моем венчании через посредника и получил свой титул после моей коронации. Теперь мы стали врагами, он взял мой замок в осаду в самый разгар зимы и постоянно терпит неудобства от Олбани, который продолжает отказываться покинуть Францию без гарантий возврата ему дома его предков, его титула и земель.

– Как же они не понимают, что он острижет их, как стадо овец, – обращаюсь я к Арчибальду. В ответ он лишь качает головой. Он играет с Яковом, выстраивая в ряд качающие головой игрушки так, чтобы, опрокинув одну, можно было бы повалить весь ряд. Они старательно выставляют этот ряд снова и снова, пока я сижу за столом и перечитываю невыполнимые требования от лордов, и когда стук падающих игрушек снова отвлекает меня, готова кричать от раздражения.

Раздается звук быстрых шагов, и я слышу короткий обмен репликами возле дверей. Я подскакиваю, потому что сейчас постоянно пребываю в страхе. Если раньше я думала, что объединение с кланом Дуглас даст мне их верность и защиту, то сейчас понимаю, что для меня с этим объединением изменилось лишь то, что я унаследовала их врагов. В комнату входит посланник с целой охапкой писем.

– Просмотришь? – спрашиваю я Арчибальда.

– Если вы этого хотите, – без всякой охоты отвечает он. – Но разве не лучше будет, если вы сделаете это сами? Это же письма от вашего брата. Может, нам с Яковом пойти поиграть в башню, в детскую?

– Ради всего святого, открывай уже их! – не выдерживает угрюмый Джон Драммонд, все это время сидевший в темном углу. Он так долго молчал, что я уже подумала, что он уснул, убаюканный игрой Якова и Арчибальда. – Открывай, и давайте узнаем, какие новости они принесли. Господь свидетель, хуже уже быть не может.

Лорды не должны обращаться к сорегенту подобным образом, но я делаю доброжелательное лицо, согласно киваю и сажусь рядом с Яковом.

– Я поиграю с тобой, пока твой отец прочитает письма, – говорю ему я.

– Нет, – тут же начинает хныкать он и ищет глазами Дэвида Линдси, чтобы тот забрал его отсюда. Я не могу расставить игрушки так, как он хочет, и мальчик продолжает хныкать и просить Арда вернуться и поиграть с ним.

– Вот, посмотри-ка, – говорит Дэвид и показывает мальчику только что вырезанные из дерева кегли и маленький круглый мячик.

– Идите и поиграйте с этим, – нетерпеливо говорю я.

– Святые угодники, – вдруг произносит Арчибальд, читая письма. – Людовик скончался. Ослаб и умер.

– Яд? – уточняет Джон Драммонд.

– Да нет, говорят, от истощения, – отвечает Арчибальд, продолжая внимательно читать, но в его голосе слышны нотки смеха. – По милости своей молодой и красивой жены. Король Англии пишет, что его место займет Франциск I, а он вовсе не настроен к Англии дружелюбно. Ваш брат говорит, что мы не можем позволить Олбани явиться в Шотландию, потому что он просто передаст ключи от севера Англии французам.

Он продолжает медленно читать, хмуря гладкие брови.

– Ваш брат пишет, что он сделает все, что от него зависит, чтобы задержать выезд Олбани, но вам следует отменить решение совета лордов и помешать ему.

– Каким образом? – спокойно спрашиваю я. – Я истратила все золото и драгоценности в этой осаде, у меня нет армии и нет власти. Твои люди уходят каждый день. Мы просто не выдержим.

– Напишите и расскажите об этом брату, – рекомендует Драммонд. – Скажите королю, что вы готовы исполнить его указы, но если он не хочет, чтобы на трон Шотландии сел француз, он должен прислать нам денег. Мы сохраним Шотландию независимой или в качестве придатка Англии, это уже не имеет значения, но он должен прислать денег! Смотрите, это же лучшее, что могло произойти! Теперь мы нужны ему. Донесите до него, что он должен будет заплатить, чтобы удержать Шотландию. Мы назовем свою цену.

– Но как же Мария? – спрашиваю я, возвращаясь к столу и беря перо, чтобы написать умоляющее письмо. – Что он говорит о ней?

– Ничего. – Арчибальд внимательно просматривает почерк секретаря. – Ах да, он говорит, что отправляет во Францию герцога Саффолк, Чарльза Брэндона, чтобы он вернул ее в Англию, если она не беременна наследником французской короны.

– Он отправил Брэндона? – Мне с трудом верится в безрассудство брата. Он же собственными руками бросает их в объятия друг другу в самый первый месяц ее вдовства! Кого, по его мнению, она так страстно желала, когда добивалась от него согласия на ее свободный выбор второго мужа? Не может быть, чтобы он совершенно об этом не думал!

Замок Стерлинг,

Шотландия, апрель 1515

Спустя несколько недель лишь до меня доходят вести о том, что наш брат был одурачен нашей милой младшей сестрой и что она доигралась до утраты его королевской милости. Ее письмо доходит до меня через руки торговца, получившего его от одного из своих покупателей в Париже, который знал, что тот отправляется в Шотландию. Письмо потерто от долгого путешествия, но печать на нем цела. Мария пишет:

«В моей жизни произошло нечто совершенно ужасное и нечто совершенно прекрасное. Я знаю, что ты поддержишь меня, ты обещала. Я вынуждена призвать тебя в помощь, сестра моя. Честное слово. Я требую твоей поддержки как сестры. Я призываю на помощь и брата, но он обозлен на меня. Екатерина даже не отвечает на письма. Не могла бы ты сказать ей, что я просто не могла поступить иначе? Что пришла моя очередь полюбить! Пожалуйста, постарайся убедить ее! Она послушает тебя и сможет уговорить Генриха. Я так люблю его, Мэгги, что я просто не смогла отказать. Вообще-то, честно говоря, это он не смог отказать, потому что я плакала и молила его, а он был так чудесен, так полон любви, что поднял меня на руки и поклялся, что женится на мне, чего бы ему это ни стоило. Поэтому мы и поженились! О да, мы, я и Чарльз Брэндон, женаты, и с этим уже никто не может ничего поделать! А я так счастлива, как не могла даже мечтать! Кажется, я любила его всю свою жизнь. Ну разумеется, все теперь очень злы на нас обоих, но что нам оставалось делать? Я бы не вынесла еще раз покинуть дом, чтобы выйти замуж за совершенного незнакомца! Генрих сам обещал мне, что мой второй брак будет заключен по моему собственному выбору, так почему мне нельзя было на него рассчитывать? Екатерина сама выбрала себе второго мужа, ты тоже. Но все почему-то злы на меня!

Тайный совет заявляет, что Чарльза теперь обвиняют в измене! Но я точно знаю, мы с ним получим прощение, если вы с Екатериной замолвите о нас слово. Пожалуйста, напиши Генриху и умоли его простить меня. Я всего лишь хочу быть счастливой. Ты же счастлива, Екатерина тоже, почему же мне нельзя этого испытать?»

Письмо кажется мне таким наивным и одновременно эгоистичным, что я не нахожусь с ответом. Потом, поразмыслив, я прихожу к выводу, что мои текущие неприятности показали: у королевы может и не быть права выходить замуж по любви. Оказывается, очень опасно превращать простолюдина в принца, даже ради любви. И, по-моему, Брэндону не повредит несколько месяцев в Тауэре за дерзость. В итоге я пишу Екатерине:

«Дорогая сестра,

Наслышана, что Мария боится утратить расположение брата из-за своего брака. Насколько я знаю, он обещал, что она может сама выбрать второго мужа, и сейчас она именно так и поступила. Она так молода, и не было рядом с ней во Франции человека, к которому она могла обратиться за советом. Надеюсь, ты сможешь убедить Генриха проявить к ней доброту, хотя, видит Бог, ее проблемы не идут ни в какое сравнение с моими. Когда будешь говорить с Генрихом, молю тебя, напомни ему, что я не могу удержать эту страну в повиновении и не пустить к власти французов без его помощи. Когда же он пришлет мне денег?»

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, август 1515

Наконец я свободна от преследователей, державших меня в осаде, но лишь для того, чтобы я могла встретить противника лицом к лицу, как королева. Я одета в церемониальное платье, каждый дюйм которого подтверждает, что я – принцесса рода Тюдоров и королева-регент Шотландии. Стоящий рядом со мной Арчибальд умопомрачительно хорош: высокий, с каштаново-рыжими кудрями и пронзительными глазами, которые сейчас смотрели строго и с достоинством. Мы провели церемонию официального венчания перед лордами, и, стоя рядом друг с другом так, что наши пальцы соприкасались, мы черпали силу друг у друга. Мы ожидаем прибытия герцога Олбани, который, несмотря на мои возражения, прибыл сюда, чтобы занять место правителя Шотландии.

Генрих поклялся, что не станет продлевать действия договора о мире с Францией, если Олбани выдвинется в Шотландию, однако договор все же был подписан и Олбани был свободен в своих действиях. Мирное соглашение, которое было скреплено браком Марии, оказалось продлено, несмотря на то что она вскоре снова вышла замуж. Однако мир, который скреплял мой брак, был давно забыт.

Для меня было оскорблением уже то, что Олбани был приглашен без моего участия, но это стало своеобразной платой за любовь. Парламент не желал принимать во внимание ум и таланты моего мужа, как и заслуги его семьи. Арчибальд теперь вызывает целую бурю зависти и ревности, уж я-то знаю, что, кроме зависти, им нечего ему предъявить.

За нами стоят представители его семьи, кланы Дуглас и Драммонд. Рядом с мужем стоит его дед, лорд Джон, и дядя, епископ Гэвин Дуглас, кандидат на должность архиепископа Сент-Андрусского. И я сейчас окружена семьей, которая любит и ценит меня, как мне всегда и мечталось. Они не сравнивают меня с другими женщинами, и я занимаю место, которое принадлежит лишь мне одной. Я – их родня и их королева, так же выделяющаяся среди них, как выделялась моя бабушка среди широкой семьи и кузенов. Я – сосредоточие влияния, богатства и власти. Я – их глава, их сердце, они – мой народ.

Однако сегодня мое влияние подвергается угрозе. До этого момента власть принадлежала мне, но вот появляется герцог Олбани, чтобы занять мое место во главе стола совета лордов и чтобы подчинить королевство влиянию Франции. Его не было бы здесь, если бы флот моего брата перехватил его корабль на подходе к нашим берегам, и Генрих намеревался захватить или даже потопить корабль герцога. Они видели его в великом Северном море, но не успели броситься ему на перехват, и вот он здесь, только что высадившийся в Дамбартоне, в сопровождении целой тысячи, только подумайте, человек. Можно подумать, будто он уже стал королем.

Он эффектно появляется в комнате, и я чувствую, как тает моя решимость ненавидеть этого человека. Он прекрасно одет в бархат и шелк, но на одежде нет отделки горностаем, значит, он не представляет себя нам как короля. На его руках переливаются перстни, и в шляпе блестит огромный бриллиант, но он не создает впечатления ходячего ларца с драгоценностями, как мой брат. Он кланяется мне точно рассчитанным образом, выказывая свое уважение ко мне как королеве-регенту и принцессе Тюдор, но это поклон равного, а не подданного. Я возвращаю приветствие, и, когда выпрямляюсь после поклона, мы обмениваемся поцелуями в знак признания родства. От него прекрасно пахнет флердоранжевой водой и чистым бельем. Он безукоризнен, как принцесса в день свадьбы, и я сразу же начинаю испытывать восхищение и зависть. Передо мной французский дворянин самых благородных кровей и лучшего воспитания. Рядом с ним весь совет лордов выглядит безродными нищими.

Позади него мягко улыбается знакомое лицо сьер де ла Басти, моего некогда кавалера, белого рыцаря, участвовавшего в турнирах, посвященных моему венчанию и рождению первенца. Он низко кланяется мне и целует мою руку, и мне тут же кажется, что я снова стала юной девочкой, а он снова обещает сражаться в мою честь. Теперь, увидев сьер де ла Басти вместе с Олбани, я начинаю думать, что могу доверять им обоим. Я представляю его Арчибальду и обострившимся от напряжения вниманием замечаю короткий взгляд, который Олбани бросает на меня, словно бы удостоверяясь в том, что я действительно выбрала этого юношу себе в мужья. Это кажется ему невероятным после брака с таким великим королем, как мой покойный муж.

Мы отходим в сторону, чтобы обменяться парой слов. Жестом я приглашаю Арчибальда присоединиться к нам, но герцог берет меня под руку и идет так близко ко мне, что Арду только и остается, что следовать за нами. Он не может ни расслышать всей нашей беседы, ни принять в ней участие.

– Ваше величество, ваши советники доложили мне о некоторых здешних происшествиях, – с улыбкой начинает он. – Я искренне надеюсь, что смогу помочь вам с ними разобраться.

– Я должна защищать наследие моих сыновей, – говорю я. – Я поклялась их отцу, вашему кузену, что его сын унаследует корону и продолжит дело его жизни, превращение этого королевства в богатую и развитую страну.

– Так вы тоже сопричастны достижениям науки, как и ваш муж? – спрашивает он меня с внезапным интересом.

– Нет, – вынуждена я признать. – Но я продолжаю его дело, поддерживая школы и университеты. Мы – первая страна Европы, в которой все рожденные свободными дети обучаются в школе. Мы гордимся тем, как образованны дети в Шотландии.

– Это действительно значительное достижение, – соглашается он. – И я буду горд помогать вам в этом. Можем ли мы согласиться с вами в том, что Шотландии следует и далее развиваться собственным путем, не попадающим под влияние интересов Англии?

– Я – английская принцесса, но королева Шотландии. Шотландия должна быть свободной.

– В таком случае дядюшка вашего мужа, Гэвин Дуглас, должен отказаться от своих притязаний на Сент-Андрус, – тихо произносит он. – Потому что нам всем известно, что он получил этот пост благодаря английскому влиянию на папу римского, и только лишь из-за того, что его племянник удачно женился.

Я подавляю возмущенное восклицание.

– Я категорически не согласна.

– А деду вашего мужа придется ответить за нападение на Львиного лорда-герольдмейстера, – продолжает он, не меняя тона голоса. – Вы не можете давать вашей новой родне никаких особых привилегий, иначе это погубит вашу репутацию справедливой королевы.

– Он едва коснулся его! – протестую я. – Разве что краем рукава!

Он смотрит на меня с сочувствием, но его голубые глаза улыбаются. Он совершенно уверен в себе, очарователен, обладает такими замечательными манерами, что мне сложно сохранить непреклонность.

– Обдумайте это еще раз, ваше величество, – говорит он. – Я не смогу удержать вас на вашем месте, возобновить ваши платежи с земель, доставшихся вам в качестве свадебного дара, и заставить правительство относиться к вам с должным уважением, если вы не сможете заставить свою родню вести себя так, как им следует.

– Мне необходимо получить причитающиеся мне деньги. Я практически без средств.

– Вы их получите. Но вашим родственникам придется подчиниться закону.

– Но я – королева-регент! – восклицаю я.

Он кивает в ответ. Я замечаю, что теперь в его поведении появился оттенок превосходства: судя по всему, он предполагал, что наш разговор пойдет именно в таком русле.

– Так и есть, – соглашается он. – Однако, как мне ни жаль это говорить, ваш юный муж не обладает ни королевским титулом, ни надлежащим воспитанием, а его семья – известные бродяги и разбойники.

Я разозлена, оскорблена и на самом деле очень напугана. Настолько напугана, что вызываю в свои королевские покои епископа Гэвина Дугласа, лорда Джона Драммонда и Арчибальда и отсылаю фрейлин прочь.

– Кажется, нам не стоило настаивать на том, чтобы сделать вас епископом, – признаюсь я Гэвину. – И давать взятку, чтобы вас поставили во главе собора Данкелд.

– Лучшего кандидата, чем я, все равно не было, – отвечает он, нисколько не смущаясь.

– Возможно, вот только парламенту не понравилось, что Дугласам и Драммондам выделяются привилегии.

– Но это неразумно, – говорит лорд Драммонд, держа руку на плече моего мужа. – Мы же природные правители.

– И не так уж много у нас привилегий, – добавляет Гэвин, словно надеясь на то, что их станет больше.

Арчибальд кивает.

– Вы – королева-регент и имеете право лично назначать на пост лидеров церкви. Кто посмеет вам указывать? И что странного в том, что вы выделяете мою семью? Кого еще тогда выделять? Кто вообще оказал вам какую-либо поддержку?

– А вам не следовало бы распускать руки в отношении особы Львиного лорда-герольдмейстера. – Я с трудом нахожу в себе смелость выдвинуть эту претензию лорду Драммонду, хоть он и метнул на меня такой взгляд, что у меня чуть не дрогнул голос. – Мне очень жаль, милорд, но герцог говорит, что вам придется за это ответить. Я не знала, чем ему возразить.

– Вы там были, вы же знаете, что оскорбление было ничтожным.

– Я знаю, что вы его ударили.

– Вам просто надо было все отрицать, – говорит он.

– А я и отрицала! Но герольд явно подал жалобу, и теперь это его слово против вашего.

– Нет, его слово против вашего, – уточняет он. – Продолжайте все отрицать. Никто не посмеет оспорить слово королевы.

– Уже посмели! – рыдаю я, потому что теперь мне становится по-настоящему страшно. – Мне не отдадут причитающихся мне денег с моих же земель, если Олбани не удостоверится в том, что я во всем справедливая королева. И он собирается забрать у меня мальчиков на воспитание! Он заберет их у меня!

Я кладу руку на округлившийся живот.

– Вы же знаете, что я ожидаю ребенка. Как же мне отправляться в уединение, оставляя все дела в таком беспорядке? Кто позаботится… – И тут я умолкаю, потому что чуть не сказала «кто позаботится об Арчибальде». – Кто позаботится о моих сыновьях? – нахожусь я.

– Это сделаем мы, – говорит лорд Драммонд. – Их родня Дугласы и Драммонды, их приемный отец Арчибальд. А этот глупец Олбани допустил первую ошибку. Он оскорбил лорда Хьюма сразу же на первой их встрече, а значит, потерял своего крупнейшего союзника. Хьюм перешел на нашу сторону и перетянет за собой Ботвеллов. Скоро на нашей стороне станет больше лордов, чем у Олбани, и тогда мы сможем выкинуть его из страны и отправить обратно во Францию.

Это хорошая новость, вот только благосклонность лордов не дает мне ни денег, ни власти, пока они не проголосуют за меня в парламенте. До того времени свита Олбани составляет тысячу человек, за которыми идет еще десять тысяч из Франции, а в моем распоряжении только люди клана Дуглас и полное отсутствие денег, чтобы им заплатить. У меня нет денег не то чтобы заплатить слугам, даже их прокормить.

– Может быть, вам будет лучше отправиться к брату? – спрашивает Арчибальд. – Как предлагал лорд Дакр? И как советовал ваш брат? Первый раунд здесь мы проиграли. Может быть, стоит поехать в Англию за деньгами и армией?

Я смеряю его обжигающим взглядом.

– Вот как, в Англию? И оставить тебя тут? Ты уже хочешь от меня избавиться?

– Любовь моя! Конечно нет! – Он ловит мою руку и подносит ее к губам. – Но подумайте о своих мальчиках. Разве вы не хотите отвезти их к королю Генриху? Он же приглашал вас, так езжайте ради собственной безопасности! А когда все уляжется, вернетесь домой.

– Ехать к брату, как нищенке-побирушке? И идти в хвосте за Екатериной? – Конечно же, он не понимает всей важности и значения протокола.

– Здесь все пошло не так, как надо, – говорит он просто, как мальчишка. – Страна распадается на группки, где кланы воюют друг против друга, как это было и раньше. Вы не смогли удержать лордов в единстве, как делал это ваш муж. Что еще вы можете сделать, кроме как вернуться к брату? Даже если бы вы были просто вдовствующей королевой или женщиной, которая некогда была королевой. Главное – это ваша безопасность. И безопасность ваших детей. Неужели ради нее вы не сможете идти в свите королевы Англии?

– Да будь я проклят, если они заставят ее смириться! – внезапно взрывается дед Арчибальда, и мое сердце екает от гордости. – С какой стати она должна это делать, если у нее есть все, чтобы вести борьбу здесь? И куда денешься ты? Тебе что, уже надоело сражаться? Когда ты предлагаешь ей спасаться бегством, куда собираешься ехать ты? Назад, к Джанет Стюарт?

Я не думала, что снова услышу это имя. Переводя взгляд с разгневанного советника на побелевшего мужа, я спрашиваю:

– Что? Что это значит? Кто говорит о Джанет Стюарт?

– Это ничего не значит. – Арчибальд качает головой. – Я думал только о вашей безопасности. Нам сейчас это совершенно ни к чему. – Он бросает хмурый взгляд на деда. – Разве это идет нам на пользу? – тихо требует он ответа. – Наши ссоры между собой? Это так ты мне помогаешь?

– Мы возвращаемся в Стерлинг, – внезапно говорю я. Больше я не могу терпеть происходящего ни минуты. – И ты едешь со мной, Арчибальд. Снова подготовим замок к осаде. Мы защитим моих сыновей, и там я рожу ребенка. – Тут я впиваюсь взглядом в его глаза. – Нашего ребенка. Твоего и моего, нашего первенца. И больше я не желаю слышать об отъезде в Англию. И о том, чтобы нам разделиться. Мы венчаны в глазах Божьих, один раз наедине, второй – перед народом, и мы не станем расставаться.

Он встает передо мной на колени, берет мою руку и отчаянно прижимает ее к губам.

– Моя королева, – произносит он.

Я склоняюсь над его головой, целую шею. И чувствую губами его мягкие кудрявые волосы. Он пахнет чисто, как мальчик. Он – мой, и я никогда его не оставлю.

– И я больше не хочу слышать о Джанет Стюарт из Тракуэра, – шепчу я. – Больше ни единого слова.

Вдруг раздается громоподобный стук в дверь. Мы отскакиваем друг от друга. Дверь рывком распахнулась, и в ней появились люди Олбани во главе с капитаном стражи, с мечом на перевязи на французский манер. В руках он держал приказ на арест, с развевающимися лентами на печатях.

– Что вы тут делаете? – вопрошаю я. Мой голос даже не дрогнул, и я очень этим горжусь. А поскольку я возмущена подобной наглостью, то именно возмущение в нем и слышится.

– У меня приказ на арест лорда Джона Драммонда по обвинению в нападении на сэра Уильяма Комина, Львиного лорда-герольдмейстера, и Гэвина Дугласа, епископа-самозванца, за мошенничество в получении в его ведение собора Дункельд.

– Вы не можете их арестовать. Я вам этого не позволю. Я, королева, запрещаю вам это делать.

– Это распоряжение регента, – говорит начальник караула, в то время как его солдаты входят в комнату и выводят из нее Гэвина и лорда Драммонда. Когда за ними тихо закрылась дверь, мы с Арчибальдом остро ощутили, насколько одинокими мы остались. Теперь никто не окажет нам поддержку. Ард поднимает руку, собираясь запротестовать, но начальник караула одаряет его суровым взглядом.

– Таков закон, – говорит он. – Эти люди его нарушили, и должны предстать перед судом, чтобы ответить за свои преступления. Таков приказ герцога регента.

На следующий день я требую личной встречи с герцогом Олбани. Я велю седлать моего коня и добавить на седло дополнительную подушку. Я еду по Королевской дороге[9] от дворца Холирудхаус до замка, расположенного на самой вершине холма. По дороге меня все приветствуют, потому что в моей столице я все еще любима, и люди все еще помнят, как мой муж вез меня в замок, посадив позади себя на своего коня.

Я улыбаюсь и машу рукой, надеясь, что так называемый герцог услышит эти приветственные крики и поймет, что не имеет права что-то предпринимать против меня и тех, кто со мной.

Меня принимают без промедления, и я прохожу из официального приемного зала в личные покои, где меня и встречает Олбани, как обычно разодетый и надушенный. Он низко кланяется мне, приветствуя как подобает, я тоже соблюдаю этикет, и мы оба соглашаемся с тем, что нам будет удобнее разговаривать сидя. Нам приносят стулья, и мой стул оказывается чуть выше того, что предлагают герцогу. Я сажусь, но не позволяю себе вздоха облегчения, поскольку у меня ужасно разболелась спина, и не откидываюсь на спинку, чтобы снять давление на мой округлившийся живот. Я сижу ровно и строго, как раньше делала Екатерина Арагонская.

– Все обвинения против Гэвина Дугласа ложны, и его следует немедленно освободить, – говорю я.

– Обвинения? – повторяет Олбани, как будто сам факт того, что он велел арестовать дядюшку моего мужа, как-то ускользнул из его памяти.

– Насколько я понимаю, ему предъявлены обвинения в том, что он вступил в сговор с англичанами против интересов Шотландии, – смело заявляю я. – И я прибыла для того, чтобы сообщить вам, что он этого не делал и делать бы не стал. Мое слово будет тому ручательством.

Он вспыхивает румянцем, и я, торжествуя, думаю, что сумела одержать над ним победу и что ему придется отпустить Гэвина. А как обрадуется этому Арчибальд! С момента ареста дядюшки Ард пребывал в панике, не доверял моему суждению и всеми силами старался убедить меня скрыться в Стерлинге. Он очень боялся последствий допущенных нами ошибок и не находил себе места от переживаний за судьбу деда. Вот, теперь он увидит, что я – действительно великая королева, которую он так полюбил, и что я по-прежнему могу управлять событиями. Однако, как оказалось, Олбани залился краской стыда не за свои слабые позиции. Ему было стыдно за меня. Покачивая головой, он поднимается со стула и идет к письменному столу, чтобы взять с него какие-то бумаги.

– У нас есть письма, – неохотно говорит он. – Письма Гэвина Дугласа к вашему брату, королю Англии, которые он передавал через лорда Дакра, непримиримого врага нашего мира. Они показывают, что дядюшка вашего мужа просил Англию поддержать свои притязания на Сент-Андрус и Дункельд, и эти притязания были поддержаны. Они также показывают, что он заплатил за свое назначение. Он бесчестный человек, и ваш брат поддержал его по вашей просьбе.

– Я… – У меня пропадает дар речи, и я чувствую, как мои собственные щеки заливает жаркая волна. – Но то, что он сделал, не противоречит интересам Шотландии. – Я лихорадочно пытаюсь найти опору своим доводам.

– Но это сговор с иностранными властями, – просто парирует Олбани. – Что означает измена. У меня также есть письма, которыми обменивались ваш брат и вы, – продолжает он очень тихим голосом. – Вы предлагали ему дать шотландскому парламенту ложные заверения о мире, чтобы не вызывая подозрений подготовить и произвести вторжение. Вы просили его, врага Шотландии, вторгнуться в вашу собственную страну. Вы тайно обменивались с ним письмами, вы использовали специальный код. Эти письма показывают, что вы предали Шотландию англичанам.

Я не могу посмотреть в его карие, полные упрека, глаза.

– Я просила брата о помощи. В этом нет ничего предосудительного.

– Вы предлагали ему обмануть ваших собственных лордов.

– Против меня восстали мои собственные подданные. А лордам я доверять не могу…

– Мне жаль, ваше величество, но я знаю, что вы плетете заговор против Шотландии. Я знаю, что вы планируете бежать отсюда, и лорд Дакр готов отвезти вас к вашему брату.

Мне становится так страшно, что я чувствую, как у меня на глаза наворачиваются слезы, но не делаю ничего, чтобы их остановить. Я прикладываю одну руку к пылающему лбу, а вторую к животу.

– Я совсем одна, – шепчу я. – Королевская вдова! Но я должна защитить сыновей короля! Я не смогу этого сделать без помощи своей семьи. У меня должна быть свобода писать к брату, к моим дорогим сестрам. – Исподтишка я бросаю взгляд на Олбани, чтобы понять, удалось ли мне тронуть его сердце.

Он подходит, чтобы взять меня за руку, но держится отстраненно.

– Помилуйте Гэвина Дугласа, – молю я его. – И лорда Драммонда. Все их преступление состоит лишь в том, что они пытались меня защитить. Вы не представляете, какими могут быть лорды! Они обратятся и против вас!

Все-таки он и правда умеет себя вести. Он умоляет меня не плакать и достает из недр своего шелкового камзола собственный носовой платок, вышитый руками его жены, наследницы французской короны, с ее гербом и инициалами. Кто носит с собой носовой платок в Шотландии? Да они тут и не знают, что это такое! Я промокаю им глаза и ощущаю легкий аромат туалетной воды. Затем я бросаю на него еще один взгляд.

– Милорд? – вопрошаю я. Мне кажется, что я уже его достаточно смягчила.

Он низко кланяется, но голос его крайне холоден.

– Увы, ваше величество, в этом я не могу вам помочь. – И с этими словами он выходит из комнаты.

Выходит! Не получив на это высочайшего разрешения! А я так и остаюсь там со своими слезами, и мне приходится вставать и ехать обратно к Арчибальду, чтобы сказать ему, что его дед и дядюшка останутся в заключении, что Олбани знает о том, что мы задумали, и что мы проиграли. Я не могу заставить этого герцога что-либо сделать. Он несгибаем. Из этой нашей встречи я вынесла лишь понимание того, что он знает все наши планы и носит с собой шелковый платок.

Но потом, как я и предсказывала, лорды восстают против герцога Олбани. Они не находят ничего лучше, как в приступе гнева на иностранные манеры и французский этикет потребовать немедленного освобождения лорда Драммонда. Возможно, он и был не прав, атаковав Львиного лорда-герольдмейстера, но он остается шотландским лордом, и если у кого в Эдинбурге и есть право ошибаться, так это у шотландских лордов. Они подчиняются только тем правилам, которые уважают, и не позволят, чтобы их учил манерам какой-то выращенный во Франции чужак.

Я пишу брату, что у меня остается всего один шанс. Лорды уже наигрались с Олбани и теперь жаждут возвращения истинного короля. Если Генрих мне поможет, то я подкуплю одних, найму других и убеждением переманю на свою сторону оставшихся из них. Но он должен знать, что меня окружают враги. Если меня заставят писать ему против моей воли, то я стану подписывать свои письма так, как подписывала их наша бабушка Маргарита – «R». Если буду писать сама, то подпишусь только своим именем, Маргарита. Он должен следить за подписью, должен прислушаться ко мне, должен немедленно выслать солдат. Теперь у нас есть все необходимое для игры, у нас, Тюдоров. Мы должны выиграть.

Замок Стерлинг,

Шотландия, лето 1515

Герцог Олбани, может, и потерпел поражение в парламенте, но лорды согласились с ним в том, что моему сыну, юному королю, небезопасно оставаться на моем попечении. Поэтому он собирается забрать его у меня. Вернее, обоих моих сыновей. Он собирается забрать Якова вместе с маленьким Александром. У меня собираются отобрать детей, а я не могу им помешать.

Возможно, Олбани и ловкий интриган, но я – королева. Я позволяю членам парламента подойти к подъемному мосту замка Стерлинг и встаю в воротах, держа своего старшего мальчика за руку. Мы выглядим одновременно и слабыми, и несгибаемыми. Я велела Якову высоко держать голову и не произносить ни слова, не переминаться с ноги на ногу и не глазеть по сторонам. Заодно я обучаю его, как надо вести себя за пределами крепостных стен, за которыми для него начинается совсем другой мир, и получаю возможность увидеть, что будет происходить, когда французский герцог привезет только что назначенных французских опекунов, чтобы забрать маленького короля от его матери.

Мы готовим для них настоящее представление, и я прилагаю все усилия, чтобы мы выглядели в их глазах именно как героиня и ее малое дитя. За мной стоит мой двор в сто слуг и охрана на изготовку. Все в полном молчании, с мрачными лицами. Мой юный красавец муж держит руку на рукояти меча, словно он готов дать отпор любому, кто посмеет напасть на меня.

Крошка Яков совершенен. Я одела его в зеленый и белый цвета, чтобы напомнить всем о том, что он – принц рода Тюдоров, но на его спине висит лира его отца. И это напоминание было не напрасным. На мне белое платье, как у мученицы, и в напоминание о вдовьем белом цвете, но у платья золотой шлейф и тяжелый тюдоровский чепец в золотом цвете, который венчает мою голову, как корона. У меня уже большой живот, и он напоминает окружающим, что это я родила королю Якову наследников. Рядом со мной стоит нянька, держащая на руках маленького Александра, одетого в чисто-белую кружевную рубашку.

Все, кто видит меня сейчас, видят вдовствующую королеву, короля Шотландии и его брата, маленького графа Росса. Белые одежды делают нас небожителями. Кто посмеет разлучить нас? Кто посмеет опустить с небес на землю?

Увидев нас, народ начинает бушевать в знак одобрения. Мы – королевская семья Стюарт, нас тут любят. Люди поднимают такой крик, что в нем уже ничего другого не слышно. Народ сходит с ума, увидев своего маленького короля и его мать одетыми в мученический белый цвет, бледными, с явными признаками моей новой беременности еще одним ребенком Шотландии. Когда делегат от парламента делает шаг вперед, я обращаюсь к нему:

– Остановитесь и назовите цель вашего визита!

И тут же вижу, как перекосилось лицо советника, стоявшего ближе всех остальных. Он понял, что при таком настроении толпы им не удастся легко выполнить свою задачу. Он явно желает оказаться где-нибудь подальше отсюда и уже сомневается в том, что ему удастся что-то сделать. Очень тихо он говорит мне, что пришел, чтобы забрать короля, что мальчик должен жить под опекой новых доверенных лиц, выбранных герцогом Олбани, но толпе не нравится его скрытность. Она разражается криками:

– Громче пой!

– Что он там говорит?

– Шепчет, как злодей, чего скрывать-то?

Я делаю едва заметное движение рукой, и между нами падает решетка, оставляя делегацию парламента снаружи, а мою семью – в безопасности внутри. Яков вздрагивает от грохота цепей, но я щиплю его за руку, чтобы напомнить – он не должен плакать.

Толпа разражается одобрительным ревом, и я изо всех сил кричу, что я сама опекун для своих детей, поскольку я их мать. А раз так, то они останутся со мной. Закрыв глаза, я купаюсь в народном одобрении и обожании, позволяя ему восстановить мои силы, затем размыкаю веки и смотрю прямо в лицо парламентариям. Этот поединок я выиграла, а они проиграли. Я улыбаюсь им и увожу сыновей и слуг внутрь крепости. Арчибальд следует за мной.

Я стараюсь удержать это ощущение победы, запомнить гул и рев толпы и осознание того, что Шотландия любит меня. Я стараюсь запомнить нежное прикосновение руки Якова к моей руке, утверждающее меня в осознании того, что у меня есть сын, этот сын – король на своей земле. Что может быть больше этой радости? Я достигла того, на что у бабушки ушла долгая и непростая жизнь, а мне всего двадцать пять. У меня есть семья и муж, который рискнул всем, чтобы быть со мной. Я изо всех сил цепляюсь за любовь шотландского народа к моему погибшему мужу, к сыну и, надеюсь, ко мне тоже. Я стараюсь найти силы в своей любви к Арду и в то же время не думать о том, чего она мне стоила, и как раз в этот момент я получаю письмо из Англии с неразборчивой подписью Марии на конверте, запечатанное королевской печатью Франции. Она использует королевскую печать, и я понимаю, что теперь она будет считать себя королевой Франции, отныне и навсегда.

«Дорогая, милая моя сестра,

Я так счастлива! Это самый лучший день в моей жизни. Я вышла замуж за Чарльза, второй раз, в Англии, и Генрих и Екатерина были на моем венчании и радовались моему счастью. За это нам придется выплатить огромную сумму, и у нас никогда не будет денег. Нам придется жить на пожертвования, как францисканцам, но главное, что мне удалось настоять на своем. Даже королевы могут выходить замуж по любви. Так сделала Екатерина, так сделала ты, а теперь так сделала и я. Почему я должна отказываться от своего счастья, когда вы с ней не стали этого делать? И те, кто говорит мне о том, что я сглупила, пусть спросят себя: кто вышел замуж за величайшего из королей христианского мира, а потом еще раз по любви? Это я!»

И она пишет и пишет в этом же духе, предсказывая, что Генрих не сможет сердиться на нее вечно. Он вынудил их жить в бедности, и они никогда не смогут вернуть ему колоссальный долг, но он любит своего друга Чарльза и души не чает в своей сестре. В длинном письме она повторяет одно и то же снова и снова, добавляя глупые высказывания и восторги по поводу своего счастья на полях.

В самом конце она говорит, что почти уверена в том, что вскоре ей простят назначенный долг, потому что Генрих пребывает в очень приподнятом настроении из-за беременности Екатерины. Они уверены, что на этот раз она сможет выносить ребенка весь срок, и все лекари говорят, что у нее все идет хорошо.

Я кладу письмо на колени и выглядываю в окно. Я напоминаю себе о том, что в моей детской растут два сына и что я ношу третьего ребенка. И я вышла замуж не за безродного искателя удачи, которого теперь пытаюсь навязать своей семье и вытащить в благородные. Если у нас с Ардом родится сын, то он не будет принцем, но дворянином по крови при своем праве.

Кем была семья Чарльза Брэндона всего в прошлом поколении? Что будет с Марией, когда пройдет первый восторг и она увидит мужчину, чье положение полностью зависит от нее? Неужели она думает, что радость первого года замужества будет длиться вечно? У меня молодой муж, красавец, потомок влиятельной семьи с богатым прошлым, и он меня любит, лишь одну меня, а Екатерине приходится закрывать глаза на интрижки Генриха и делать вид, что они ее не задевают. Я – королева, ничуть не хуже ее, вернее, даже лучше, и намного, потому что у меня уже есть сын, который был коронован. Она же может рожать только мертвых детей, или даже если они рождаются живыми, то умирают вскоре после рождения. Должно быть, она просто проклята. Нет, она точно проклята, и она это заслужила. Стоит мне подумать о том, что она со мной сделала, я понимаю, что она должна быть проклята навечно.

Но меня не утешают даже мысли о том, как она, сгорбившись над своим раздувшимся животом, молится о том, чтобы на этот раз Господь наградил ее жизнеспособным ребенком и чтобы в этот раз, когда она отправится в уединение, Генрих не отправился к очередной любовнице. Несмотря на то что мне больно и я по-прежнему ей завидую, мне совсем не нравится представлять ее в муках и агонии проклятья. И как бы я ни перечисляла свои поводы для гордости – своего красавца мужа, двоих сыновей и новую беременность, – я все же ощущаю проклятой и себя.

Пока мы ожидаем ответа герцога Олбани и совета лордов, Арчибальд каждый день выезжает верхом с Яковом, обучая его справляться с беспокойным конем, как держать копье, как бить по мишени. Он разговаривает с мальчиком о боях и сражениях. Мне не нравится, что они выезжают далеко в поле, потому что я опасаюсь того, что, потеряв терпение, совет лордов может просто напасть и захватить моего маленького короля. Эту беременность я выхаживаю тяжело и напряженно, иногда мне кажется, что я позволяю себе пугаться даже теней, а в другое время – что в моей нынешней жизни слишком много событий, которых стоит бояться. Мне начинают сниться яркие сны о беременности.

Теперь я отношусь к Олбани со страхом и трепетом, словно он оказался воплощением самого дьявола, а не осмотрительным и вежливым политиком. Мне кажется, что он готов отобрать у меня Якова силой. И Арда тоже. Я думаю о том, как он лишил лорда Джона Драммонда всего состояния просто за то, что он был мне хорошим советником и надежной опорой. Да, они пообещали выпустить его из застенка уже в следующем году, но это заключение уже уничтожило его. Олбани отобрал все его земли и замки. Ард потерял свое наследство, и теперь у нас вообще нет денег. Епископ Гэвин Дуглас находится за решеткой без надежды на освобождение, а мои тайные письма Генриху стали всеобщим достоянием. Теперь все знают, что я намереваюсь натравить Англию на собственное королевство, а семья моего нового мужа получала выгоду от моей измены. Джордж Дуглас, младший брат Арда, уже бежал в Англию, превратив теперь всю семью в предателей.

Я потеряла друзей, а Ард из-за меня лишился семьи. Мой брат не торопится отправлять мне денег или людей в помощь, а Екатерина не торопится убеждать его в том, что мне необходимо компенсировать потери. Ведь это из-за нее я оказалась в такой опасной ситуации.

Я знаю, что герцог Олбани не станет ждать вечно, и действительно, в конце июля он посылает за моим сыном, Яковом. Совет полон решимости добиться того, чтобы я передала маленького короля его новым опекунам. Я снова разговариваю с ними через опущенную решетку, только в этот раз нас не окружают поддерживающие меня зрители. Я заявляю, что Стерлинг – мой замок, что сам король передал мне его, что мои сыновья останутся на моем попечительстве, потому что так пожелал мой муж, их отец, сделав меня регентом и их заступником. Я никому их не отдам. И я не стану передавать им ключи от замка.

Тогда они обращаются к Арчибальду, молчаливо стоящему возле меня, и приказывают ему убедить меня подчиниться их воле. С уверенной улыбкой я поворачиваюсь к нему, чтобы увидеть его реакцию, но он поражает меня. В том самом месте, во дворе замка Стерлинг, где он так часто признавал себя счастливейшим мужчиной, если я позволяла ему подсадить себя на седло, он говорит, что как муж всегда рекомендовал мне подчиниться воле правителя, герцога Олбани, которого парламент назначил регентом. Он говорит, что такова воля лордов Шотландии и нам следует подчиняться воле правителей этой земли. Я замолкаю, не сводя горящего взгляда с бледного лица человека, который только что меня предал, полностью и абсолютно, вежливо и на людях, и не произношу ни слова, пока мы не входим обратно в крепость и за нашими спинами не закрываются двери в мои покои. Тогда, оставшись со мной наедине, он поворачивается ко мне, сомкнув руки за спиной и опустив голову с насупленным лицом, как мальчик, ожидающий взбучки.

– Как ты мог? Как ты мог?

Он бледен и выглядит очень уставшим, словно ребенок, который был вынужден повзрослеть слишком быстро и взвалить на плечи непосильную ношу.

– Я сделал это, чтобы мне не предъявили обвинение в измене, как моему деду, – отвечает он.

– Как ты мог предать меня? Ты обязан мне всем. Я все сделала для тебя, без меня ты представляешь из себя не больше, чем Чарльз Брэндон для моей сестры. Мы обе оказали честь мужьям гораздо ниже нас по сословию и которые без нас ничего не стоят.

Он лишь качает головой, но это злит меня только еще сильнее.

– Я тебе этого никогда не прощу, – срываюсь я на него. – Я лишилась короны из-за любви к тебе! Если бы я не вышла за тебя, то по-прежнему была бы регентом! Это ты во всем виноват! Но когда к тебе обращаются за решающим словом, ты проявляешь редкостное послушание врагам! Только вот ты не имеешь права отвечать им, потому что ты подчиняешься мне! Ты мой муж, а я – королева-регент! Ты вообще не должен был открывать рта, когда они к тебе обратились!

– Я так ответил, чтобы сохранить свои земли и состояние, – медленно и ровно произносит он. В его голосе не слышно гнева, и в отличие от меня он сумел сохранить спокойствие. – Я оставил за собой мои замки и земли. А теперь я уеду, чтобы собрать войско, чтобы защитить вас. Здесь, в Стерлинге, у нас уже никого не осталось, и у нас нет денег, чтобы собрать армию. Но если я вернусь домой и соберу всех, кто живет на моих землях, и всех моих друзей, и возьму денег в долг, то смогу вернуться сюда и вызволить вас отсюда.

– То есть ты защищаешь меня? – И мой гнев исчезает, оставляя место изумлению. Я снова чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

– Да, конечно. Конечно.

Я хватаю его за руки, и по моим щекам текут горячие слезы. Теперь меня мучает стыд с той же силой, с которой только что наполнял гнев.

– Ты клянешься? Ты не бросаешь меня тут? Не стараешься спасти свою шкуру, оставив меня одну?

– Нет, конечно, нет. – Он целует мои руки, мое залитое слезами лицо. – За кого вы меня принимаете? Конечно же, я отправляюсь в свои земли, чтобы собрать армию и спасти вас. Я ваш муж. Я знаю, что должен делать.

– Я думала, что ты предал меня. Перед всеми ними! Я думала, что ты переметнулся на их сторону и оставил меня.

– Я знал, что вы так и подумаете. Но вы должны были в это поверить, потому что только это могло их убедить. Это было необходимо, чтобы я мог вам служить.

– О, Арчибальд, останься со мной!

– Нет, я должен идти, чтобы собрать своих людей и спасти вас. Я должен вернуться домой.

– Но ты же не станешь встречаться с ней? – Эти слова сорвались с моего языка раньше, чем я успела его прикусить.

Из его лица тут же исчезла нежность, и он внезапно стал очень похож на своего деда: такой же немолодой и уставший.

– Мне придется встретиться с ней, если мне нужны люди, которые живут на ее землях. Она мила и отличается верностью и всегда была исключительно добра ко мне. Даже сейчас она готова на все, чтобы мне помочь. Мне придется встретиться с ее семьей, чтобы склонить их на вашу сторону. Но я не оставляю вас, чтобы сойтись с ней. Я помню о том, что мы с вами женаты. Я знаю, каков мой долг, хоть наш брак оказался совсем не таким, каким я его себе представлял.

– Мы снова будем счастливы, – обещаю я ему, как будто разговариваю с ребенком, не старше Якова. Я готова на все, лишь бы вернуть любовь в его глаза. – Твой долг снова станет приятным. Мы вырвемся из этого кошмара, Генрих пришлет нам армию. У нас родится ребенок, и ты снова будешь радоваться жизни. Я рожу тебе сына, я знаю, что смогу это сделать. Я подарю тебе следующего графа Ангуса. Тебе это понравится. А еще мы вернем себе власть.

Он чуть заметно улыбается.

– Да, все именно так и будет. А сейчас я должен ехать, чтобы как можно скорее вернуться к вам.

– Ты точно вернешься? Не сбежишь в Англию, как твой брат Джордж?

Он качает головой.

– Я дал вам слово Дугласа.

И я остаюсь в замке одна. Свита и союзники наводнили городок Стерлинг, и крепость оказалась в осаде. Я должна защищать сына и противостоять парламенту, лордам и правителю. Я пишу Генриху, рассказываю ему о том, что осталась одна, взятая в осаду собственным парламентом, что они намерены отобрать у меня моих сыновей, его родных племянников и наследников короны. Если он не придет мне на помощь, я не могу ручаться за исход этого противостояния. Ответа на это письмо я не получаю.

В тайном послании лорд Дакр сообщает мне о том, что Генрих и новый французский король, Франциск, пришли к совместному решению не вмешиваться в дела Шотландии. Я понимаю, что это значит: Генрих от меня отвернулся. Мой брат меня предал.

Мне невыносима мысль о том, что мой родной брат решил бросить меня на волю судьбы, но потом я понимаю, что у этого соглашения есть и второй смысл. Олбани лишился покровителя, и теперь в своих попытках обуздать Шотландию он не получит от Франции никакой поддержки. Выходит, мы с ним оба оказались в полном одиночестве на поле битвы. Только он стоит лагерем в городе Стерлинг, а я заперта в крепости. У его притязаний на управление Шотландией теперь нет поддержки французской короны, а у меня больше нет любящего брата, который бы защищал меня и помог мне восстановиться в правах королевы-регента. У меня больше нет сестер, которые бы помогали защищать мои интересы. Нам с ним придется разрешить свое противостояние, как петухам на ринге, сойдясь в ближнем бою. Пока один не перережет горло другому.

Я все время жду возвращения Арчибальда, но его по-прежнему все нет. Я играю с мальчиками и отдыхаю после полудня. Я не даю голове покоя, пытаясь придумать, кто может прийти мне на помощь, если мой брат предал меня, а Арчибальд еще не вернулся. И я понимаю, что мне больше не к кому обратиться. Наступает конец недели, и у меня истекает время для раздумий. Я больше не могу тянуть с ответом и соглашаюсь передать своих мальчиков под опеку лордам, но тем, которых выберу сама. И я выбираю моего мужа, графа Ангуса, и нашего друга, лорда Хьюма. Олбани даже не трудится делать вид, что обдумывает мои условия. Он просто требует выдать мальчиков. Я отвечаю ему, не опуская моста и приказав изготовить пушки к бою. Я понимаю, что мы приближаемся к столкновению, но иного пути у меня нет. Мне не выиграть это сражение. Я отправляю мужу записку с одним из его слуг: «Если ты не придешь, я потеряю сыновей. Спаси меня».

Такое же письмо я отправляю Генриху. Ни от одного из них не приходит ответа.

У нас заканчиваются хлеб и мука, из которой этот хлеб выпекают. В крепости глубокий колодец, поэтому запасы воды не оскудевают, но у нас заканчивается мясо и сыр. В крепости есть свои коровы и курицы, которые кормятся травой, но сена у нас мало. Я велю выгнать коней из ворот, навстречу солдатам Олбани, которые ловят их и кричат глумливые слова благодарности, но у нас все равно остается фуража только на несколько недель. Когда мы забьем весь скот и птицу, то останемся без яиц и молока. Но моим сыновьям необходима свежая пища, они же еще дети, их нельзя морить голодом в осаде. Я не знаю, что еще можно предпринять.

Я сижу в ночном платье, положив руку на раздувшийся живот, в котором шевелится ребенок, когда дверь в мою спальню приоткрывается. Одна из фрейлин тихо вскрикивает и указывает на нее одной рукой, второй прикрывая рот.

– Ваше величество!

Я поднимаюсь на ноги и чувствую, как у меня дрожат колени. Я уже почти готова увидеть перед собой самого герцога Олбани, и то, что он входит ко мне через потайную дверь, могло означать только одно: крепость пала. Но вместо Олбани я вижу Арчибальда.

– Ты пришел! Ты пришел.

Он врывается в комнату, схватывает меня в объятия и покрывает мое лицо поцелуями.

– Я же обещал. Разве нет?

– Обещал. Господь Всемогущий! О, хвала небесам, ты пришел! Мне было так страшно! Сколько у тебя людей?

– Недостаточно, – произносит его брат, выходя из дверей позади Арчибальда. – Всего шестьдесят человек.

– Джордж? Ты вернулся! А я думала, ты уехал в Англию навсегда.

Он склоняет свою темноволосую голову над моей рукой.

– Я уезжал лишь за новостями и за помощью, – говорит он. – Только для того, чтобы послужить своему брату и вам. – Он сверкнул мимолетной улыбкой.

Я заливаюсь краской, понимая, насколько преданы мне Дугласы. Они готовы положить жизнь ради своей семьи, а теперь и я стала одной из них.

– За стенами стоит шесть сотен изменников, – говорит Арчибальд. – Я не смог найти людей, готовых ввязаться в битву ради нас. Со мной пришли только мои слуги и кое-кто от лорда Хьюма. Мне и в голову не приходило, что Олбани сможет собрать такое войско.

– Но мое дело правое! Я – королева-регент!

– Я знаю. – Джордж трет рукой свое молодое лицо. – Но простолюдины не станут подниматься на своего правителя, а в Англии мне не удалось получить никакой помощи.

– Что нам делать?

– Бежим, – призывает меня Арчибальд. – Бежим немедленно, мальчиков берем с собой. Надо бежать в Англию. Лорд Дакр сказал, что, как только мы пересечем границу, мы будем в безопасности. И тогда мы все отправимся в Лондон.

– Это опасно, – тут же отзываюсь я.

– Не опаснее, чем здесь, – парирует Джордж.

Арчибальд кивает.

– Эта крепость не выдержит осады.

– Мой брат пришлет подмогу, стоит ему только узнать о нашем бедственном положении.

– Я уже пытался до него донести, – говорит Джордж. – Я говорил с лордом Дакром и другими северными лордами. Они не хотят войны. Ваша сестра, принцесса Мария, привезла из Франции договор о мире, и ваш брат не намерен его нарушать.

– О, как я ей благодарна! А о нас они не думают?

– Вам не за что ее благодарить, – замечает Арчибальд. – И Генриха тоже. Она вернулась из Франции с триумфом, выйдя замуж за мужчину, которого любила, только ее приняли при дворе и простили. Но вы, сделав то же самое, оказались в западне здесь, и я вместе с вами. Про вас все забыли! Вы должны написать ему! Вы должны ему сказать, что он не должен нас предавать!

– Только не сейчас, – вмешивается Джордж. – Сейчас не время для писем. Александр Хьюм ожидает нас у ворот с лошадьми. Идемте, ваше величество, и берите мальчиков с собой.

– Я не могу. – Из моей груди вырывается стон. – А если они нас схватят? Они поймут, что я бегу к Генриху, и посадят меня за решетку, чтобы я не попала в Англию. Они отнимут у меня детей, навсегда, а ты, – я всхлипываю, – Ард, ты лишишься головы за измену.

– Ничего, – отмахивается он. – Я готов рискнуть.

– Нет, – говорю я, внезапно приняв решение. – Я не собираюсь подвергать тебя такому риску. Я этого не вынесу. Я не хочу тебя терять. Иди же, спрячься, а я постараюсь подобраться как можно ближе к границе. Ты приедешь за мной, когда это будет безопасно.

– Я останусь с королевой и буду охранять ее здесь, – смело заявляет Джордж. – А ты иди и собирай людей, Арчибальд, и передай сообщение Дакру. Скажи ему, что она направляется в Англию. Пусть он нас встретит.

– Да, – говорю я. – Только не дай им себя схватить, Арчибальд. Они не посмеют причинить вред мне или моим мальчикам, но тебя они точно лишат головы. Иди же, иди, любовь моя.

Я оттесняю его к дверям, обменявшись с ним страстным поцелуем перед тем, как он исчезает. Джордж выходит из комнаты в прихожую, где стоит охрана. Когда дверь за ним закрывается на засов, я чувствую, как проясняется у меня в голове. Я прислоняюсь спиной к дверям и облокачиваюсь на них. У меня болят ноги, мой муж ушел куда глаза глядят, близится время родов, и я снова осталась совсем одна.

Я завела себе привычку по вечерам прогуливаться по крепостным стенам. Иногда ко мне присоединяется Яков вместе со своим камергером Дэвидом Линдси. Мне полезно двигаться, потому что подходит время родов. Я обхожу крепость по крепостной стене, от одной башни до другой, любуясь дорогой, вьющейся между деревьями и ведущей к маленькому городу. Под постепенно темнеющим небом я думаю, как эта зеленая, ведущая на юг и исчезающая в густом лесу дорога станет моим путем к свободе. Вдруг мой взгляд натыкается на облако пыли и блеск металла.

Я спасена! Это армия Генриха! Победоносного Генриха, который пришел сам, собственной персоной, и пошел на север, взяв Эдинбург. Он явился сюда, чтобы освободить меня от Олбани и показать шотландским лордам, что если они посмеют пренебречь английской принцессой, то их настигнет быстрое наказание. Я была готова кричать от радости при виде блеска английских доспехов сквозь деревья, ожидая увидеть собственного брата, спешащего на выручку своей сестре принцессе.

– Смотри! – Смеясь, я показываю Дэвиду в ту сторону. – Что ты видишь? Что это там, на дороге, ведущей в Эдинбург?

Дэвид встает на возвышение для дозорного и внимательно смотрит туда, куда я показываю. Потом он спускается, но не произносит ни слова, и я замечаю, как он побледнел. За ним, возле одной из башен, стоит Джордж Дуглас.

– Смотри, Джордж! – говорю я ему и показываю в сторону облака пыли, скрывающего марширующих солдат. Теперь за ними показываются лошади и повозки. Я тру глаза, думая, что мне это привиделось в неверном вечернем свете, но сейчас мне все видно безошибочно четко. По дороге из Эдинбурга идут люди не под дорогими моему сердцу английскими знаменами, и под самыми стенами замка собираются не наши освободители. Теперь до меня даже доносится грохот колес по дороге и натужное мычание волов, тянущих непомерную тяжесть. Передо мной появляется орудие моего покойного мужа, то самое, которое он придумал и создал сам и которым он очень гордился. Во главе приближающейся к нам колонны двигалась самая большая пушка в Европе, знаменитая Монс Мэг. Яков рассказывал мне, что ни одна крепость мира не устоит против ее сокрушительной мощи, и герцог Олбани привез лучшее орудие моего покойного мужа, чтобы использовать его против меня. С ним пришла армия в тысячу солдат, и это означало, что моему противостоянию пришел конец, равно как и моим надеждам. Мне придется капитулировать, пока он не разнес стены моего любимого замка и не превратил Стерлинг в прах. Я поворачиваюсь к Джорджу.

– Мне придется сдаться, – говорю ему я. – Предупреди Арда.

Он угрюмо кивает.

– Я отправлюсь прямо сейчас.

Эдинбургский замок,

Шотландия, август 1515

Я взята в плен собственным народом. Мой сын, законный король Шотландии, и его брат, следующий наследник, содержатся под стражей в замке Стерлинг, почитаемы как гости, но на деле – заключенные лжерегента, герцога, держателя ключей от крепости. Я же, королева-регент, нахожусь в Эдинбургском замке, словно преступница, ожидающая суда и казни.

Одному Богу известно, какая судьба нас ожидает. Джордж Дуглас сумел скрыться еще до того, как пушки были доставлены к стенам замка. Вот так он исполнил свое обещание оберегать меня, чтобы его брат Арчибальд смог скрыться от преследования: просто спрятался при первом появлении пушек. Остальные слуги тоже сбежали в неизвестном направлении. Я не знаю, где сейчас Арчибальд, и не понимаю, почему Генрих не требует от Олбани, чтобы тот вернул мне мой замок. Я отвела маленького Якова вниз, ко входу в крепость, чтобы сдать ее нападавшим, и он, как истинный король, держался великолепно. Ему всего три года, но он достойный сын своих родителей. Мой маленький мальчик взял ключи от замка и передал их французской марионетке, не колеблясь ни секунды.

Настоящий мужчина, истинный рыцарь, никогда не стал бы разлучать мать с ее детьми и изгонять ее из ее же собственного дома. Однако Олбани отдал меня во власть присягнувших ему лордов и отправил в Эдинбургский замок. Мои мальчики остались в детской замка Стерлинг. Дэвид Линдси вместе с ними, чуть заметно поклонившись мне, словно говоря, что верный хранитель маленького короля последует за ним везде, куда бы того ни бросила судьба. Олбани же велел своей армии охотиться за моим ни в чем неповинным мужем и его семьей. Он утверждает, что сделает так, что вся Шотландия, от одного моря до другого, станет жить по закону, что он стал правителем по воле совета лордов и намерен править по справедливости. А я считаю, что этому человеку не удастся стать справедливым правителем. Был только один человек, способный выполнить эту задачу, но его больше нет, и Екатерина Арагонская спрятала его тело, предав его свинцовому забвению в безымянном ящике где-то в Лондоне.

Я получаю спешные послания от лорда Дакра и небрежные записки от Арчибальда, призывающие меня спасаться бегством при первой же возможности. Теперь мы знаем, как далеко готов зайти герцог Олбани, на какие поступки он способен. Я знаю, что зависимость от него сулит мне только опасность и я должна непременно от него избавиться. Я не могу рожать в заключении. Если я умру в родах, то оставлю двух сирот в руках врага.

Я пишу Олбани письмо, в котором говорю, что хочу удалиться для родов в Линлитгоу, и он заставляет меня подписать письмо Генриху с заверениями о том, что я отправляюсь в уединение и что я довольна тем, что оставляю своих сыновей на попечении их двоюродного дяди. Конечно, это все ложь, я сама не своя от беспокойства.

Я подписываю письмо «Маргарита R», чтобы Генрих понял, что я нахожусь в опасности, но у меня нет никакой уверенности, что он запомнил мое предупреждение. Я даже допускаю, что шпионы могли перехватить то мое письмо и отправить неверную копию адресату или что лорд Дакр не сообщил королю о том, какой ужасной опасности я подвергаюсь. А еще я не знаю, где сейчас мой муж.

В эту ночь я не могла найти себе места, лихорадочно мечась с одного бока на другой, чувствуя, как тяжело опустился в моем животе ребенок. Я ощущаю себя как орех, у которого вот-вот лопнет скорлупа. Меня не покидают мысли о том, что мне нигде не найти безопасного укрытия, если мой брат не защитит меня, как и положено брату. И если сестры не вступятся за меня, как им и должно поступить. Мне никто не прислал ни святых реликвий, ни хотя бы добрых пожеланий. Я даже не знаю, вспоминают ли они обо мне.

Как только приходит время для выезда в Линлитгоу, я опускаюсь в кресло и говорю фрейлине:

– Мне нездоровится. Я больна. Передайте герцогу, что я должна увидеться с мужем.

Она мнется в нерешительности.

– Это вопрос жизни и смерти, – настаиваю я. – Передайте герцогу, что я чувствую, как меня покидают силы. Кажется, близится конец.

Эти слова пугают ее, и она бросается вниз по ступеням словно мышь, спасающаяся от веника. Она торопится разыскать французских слуг герцога, чтобы передать ему, что королева-регент опять что-то замыслила.

Спускаясь по лестнице, я обеими руками опираюсь о плечи фрейлин, и они плавно выносят меня во двор, куда выходит конюшня и где меня ожидает повозка. На последнем пролете я почти теряю сознание, и нам приходится остановиться. Я не могу стоять на ногах, и мне приходится опереться на окно. К тому времени, как мы выходим во двор, в котором уже не было места из-за огромного каравана повозок с моими вещами и необходимой утварью, герцог Олбани уже ожидает меня и приветствует с поклоном.

– Простите меня, милорд, – произношу я еле слышно. – Я не могу ответить на ваше приветствие. Мне предстоит очень долгое путешествие, и, добравшись до места, я сразу лягу в постель.

– О, прошу вас! – Он буквально танцует вокруг меня, демонстрируя озабоченность и сочувствие. – Могу ли я чем-нибудь вам помочь? Может быть, вам что-нибудь нужно? Лекаря?

Я пошатываюсь.

– Я боюсь, – говорю я. – Боюсь, мой ребенок родится раньше времени. А сейчас очень опасный срок. Я вынуждена путешествовать в крайне опасное время для ребенка. Моя жизнь…

Он бледнеет при мысли о том, что его тирания может стоить мне ребенка или даже жизни. Он явно получил строгий наказ от короля Франции править, но не создавать волнений и не усугублять трения в и без того непростых отношениях Шотландии и Англии. Если он убьет меня, то мои сестры и брат будут вынуждены предпринимать какие-то действия. Если я умру, то для всего мира виновником моей смерти станет именно он, герцог Олбани, и те, кто не ценил меня при жизни, будут страдать от мук совести.

Я резко сгибаюсь.

– Какая боль! – задыхаюсь я.

Фрейлины бросаются ко мне и помогают сесть в повозку. Прикладывают к ногам разогретый камень и глиняную флягу с теплой водой к моему животу.

– Мой муж, – я уже еле шепчу. – Я должна увидеть Арчибальда, в последний раз. Я не могу отправляться в уединение без его благословения.

Я вижу, как Олбани останавливается и разворачивается. Я знаю, что он разыскивает Арчибальда с обвинениями в измене, полный решимости увидеть его на эшафоте.

– Вы должны помиловать его, – я тяжело дышу. – Я должна увидеться с ним. Попрощаться с ним. Что, если я не вернусь из уединения? Что, если я никогда больше его не увижу?

Разумеется, Олбани не хочет, чтобы его запомнили как правителя, который довел королеву до смерти, в то время как сам гонялся за ее юным мужем по холмам и долинам Шотландии, страны, где ни один иностранец в жизни не поймает местного.

– Но он виновен в измене! – как-то неуверенно возражает он. – Он же виновен! Он не подчинился приказу и не присоединился к другим лордам.

– По-вашему, он мог бросить собственную жену? – огрызаюсь я, на мгновение забывая о своей роли, затем спохватываясь и хватаясь за спину. – Ой, что-то пошло не так! Где повитухи?

– Я помилую его и отправлю к вам в Линлитгоу, – уверяет он меня. Как и любой другой мужчина, он сейчас отчаянно желал оказаться подальше от женщины, страдающей от таинственных болей. – Я извещу всех, что он свободен и может вернуться к вам. Берегите себя, миледи, берегите себя, ваше величество. Вам действительно так необходимо ехать? Может, вам стоит остаться здесь?

– Я настаиваю на отъезде, – слабо возражаю я. – Я должна родить ребенка в Линлитгоу, и чтобы рядом со мной в это время был мой муж.

– Я позабочусь об этом, – обещает он мне.

Я киваю, не трудясь даже поблагодарить его, и откидываюсь на сиденье, демонстрируя, как меня внезапно покинули силы, отдаваясь заботливым рукам фрейлин. Они подкладывают мне под спину подушки, набитые гусиным пухом, и я взмахом руки требую опустить шторы в повозке. Шторы из золотой парчи опускаются, дамы садятся на своих лошадей, чтобы сопровождать меня, и Олбани исчезает из виду, я сажусь и прижимаю руки ко рту, чтобы сдержать радостный смех.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, сентябрь 1515

Я сижу возле камина в свободном серебристом ночном платье. Мои волосы расчесаны и струятся по плечам, как золотистый водопад. Когда капитан гвардии Олбани вводит в мою комнату Арчибальда, я поднимаю глаза и жестом показываю, что не могу встать. Мой муж, улыбающийся, загорелый от многих недель, проведенных верхом, бросается ко мне и прячет свою рыжую голову у меня на коленях.

– Ваше величество, – приглушенно произносит он. – Жена моя, моя возлюбленная.

– Я вас покину, – торопливо говорит капитан, стремясь как можно скорее выбраться из заполненной благовониями комнаты.

– Лорд Арчибальд Ангус, вы освобождаетесь под ваше слово. Я доложу герцогу Олбани о том, что вы благополучно добрались сюда и поклялись честью не покидать эти стены.

Мой муж поворачивается к нашему врагу и улыбается.

– Поблагодарите его за этот дар, – говорит он. – Я благодарен ему. Что бы ни произошло в будущем, он проявил себя как достойный человек и дворянин.

Капитан надувается от гордости, кланяется и выходит.

Арчибальд тихо поднимается на ноги, неслышно подлетает к дверям и запирает их. Затем разворачивается ко мне.

– Вы готовы? – Его глаза мерцают от возбуждения.

– Готова, – отвечаю я и сбрасываю свободное ночное платье. Под ним оказывается платье для верховой езды. Арчибальд склоняется передо мной и помогает надеть сапоги. Одна из фрейлин подает мне темный плащ с капюшоном, который я тут же набрасываю на голову.

– Вы собрали все необходимое?

– Том, мой слуга, везет мои украшения и те немногие деньги, что у меня остались, – говорю я. – А повозки с багажом последуют за нами позже.

Он кивает.

– Вы знаете, как отсюда выйти?

Я веду его через потайную дверь в маленькую часовню, где за алтарем скрывается еще одна дверь, которой пользуются только приезжающие на проповедь священники. Она открывается без единого звука, и я беру с алтаря свечу и начинаю спуск по винтовой лестнице. В конце спуска мы оказываемся возле двери, которая тоже не заперта. Арчибальд распахивает ее, и я сталкиваюсь с ожидающим нас Джорджем Дугласом и парой слуг, вместе с несколькими вооруженными людьми.

– Вы можете ехать верхом? – спрашивает Джордж, окидывая взглядом мой огромный живот.

– У меня нет выбора, – просто отвечаю я. – Когда нам нужно будет остановиться, я дам вам знать.

На седло Арчибальда приторочена подушка, и мне помогают сесть позади мужа. Моя служанка и одна из фрейлин седлают своих лошадей, а слуги ведут с собой пару запасных скакунов.

– Только не быстро, – говорю я Арчибальду.

– Нам надо бежать, – напоминает он. – И встретиться с Александром Хьюмом и его людьми, чтобы добраться до моего замка, пока они не поняли, что вы от них ускользнули.

Я обвиваю его руками и прижимаюсь животом к его спине. Отец моего ребенка спасет нас. Он уже избавил нас от незаслуженного заключения. Мы свободны.

Замок Танталлон,

Фирт оф форт, сентябрь 1515

Мы всю ночь едем по земле, которую я не вижу, но ощущаю. Надо мной высокое небо, а вокруг – необъятные просторы. Я слышу уханье сов, и однажды мимо нас проносится белая, как призрак, сипуха, пугая лошадь, и я в страхе цепляюсь за Арда еще сильнее. Большую часть пути я слышу крики чаек.

С рассветом мы приближаемся к замку Танталлон, который принадлежит Арду, его родовому гнезду. Когда я впервые вижу его сквозь деревья, я не могу удержать восторженного восклицания. Это внушительно здание, украшенное четырьмя гордыми орудийными башенками с коническими крышами по углам. Стены замка выложены серым известняком, кое-где он осыпался от воздействия ветров и непогоды, и насыщенный цвет местного камня освещает стены мягким светом лучей восходящего солнца.

Замок выходит прямо на Северное море, в неспокойные воды которого и садилось солнце. Шум волн становится таким же громким, как и стук копыт наших лошадей, а насыщенный запах моря заставляет меня поднять голову и сделать глубокий вдох. Позади замка в лучах молодого солнца виднеется остров – скала Басс Рок, кажущаяся в этом свете белой. На той его части, которая обращена к берегу, виднеется небольшой форт. Замок и укрепление на острове кажутся одинаково неприступными.

Вокруг замка носятся стаи ласточек, и теперь я отчетливо слышу их крики.

– Нам нельзя здесь оставаться надолго, – говорит Ангус. – Замок слишком маленький, и в нем нет тех удобств, к которым вы привыкли. К тому же он не выдержит осады.

– Он выглядит так, будто продержится целую вечность!

– Только не против пушек Олбани. – Ард качает головой. – Мы все знаем, что Монс теперь у него. Если он запрет нас в крепости, мы уже не сможем выбраться, а он спокойно дождется нашей капитуляции. Этот замок хорош для коротких сражений, для атак и для обороны. Но мы не сможем здесь дождаться вашего брата. Вы уверены в том, что он пришлет помощь?

– Он не забудет меня. – Это звучит несколько неуклюже. – Мои сестры скажут ему…

– Он пришлет лорда Дакра?

– Генрих любит меня, уверяю тебя. Его жена призовет его вмешаться, и вдовствующая королева Франции тоже будет ходатайствовать за меня. Он не сможет забыть о судьбе принцессы Тюдор, и теперь, когда я сбежала из плена, он начнет действовать. Он придет ко мне, или я доберусь до него.

– Очень на это надеюсь, – как-то неприятно говорит Арчибальд. – Потому что если он не станет вас спасать, я уже не знаю, что нам делать. Куда нам идти дальше.

– Дальше? – переспрашиваю я. – Но мне необходим отдых, Арчибальд. Мне нужен безопасный кров, где я могла бы родить ребенка. – Восторг от побега постепенно испарился, и я не могу найти себе места от беспокойства за судьбу моих мальчиков, которых герцог держит в Стерлинге. Кто-нибудь обязательно скажет им, что их мать сбежала, оставив их на милость врага.

– Вы можете отдохнуть здесь, – нехотя говорит Арчибальд. – Мы можем дать знать лорду Дакру, что сбежали из-под стражи, как он и рекомендовал. Мы уже недалеко от границы. Возможно, вы правы и он действительно приедет за вами.

Мы едем по узкой дороге и пересекаем ров такой ширины, что в него мог провалиться целый конный отряд. Если бы они спустились сюда, то выбраться обратно уже никогда не смогли бы. Переехав деревянный мост, мы подъехали к крепости.

Стража узнает моего мужа, и я испытываю прилив гордости, когда подъемный мост опускается вниз и поднимается решетка, без единого слова. Ард въезжает в свою крепость как настоящий хозяин.

За крепостной стеной оказывается бедное поселение, больше похожее на деревеньку, чем на город. Крестьяне и подданные Арчибальда узнали, как народ всегда узнает, что их лорд пошел против воли правителя ради служения своей жене, королеве-регенту. Возможно, они не понимали всего значения этой перемены, но они уже почувствовали, что на них надвигается беда. Все, кто жил недалеко от крепости, постарались переселиться за городские стены, вместе со своим скотом и скарбом. Теперь я понимаю, что имеет в виду Ард, говоря, что эта великая крепость не выдержит осады. С таким количеством поселенцев крепость поглотит все свои запасы провианта за несколько дней.

– Что они тут делают? – тихо спрашиваю я Арда. – Тебе придется отослать их по домам.

– Это мой народ, – торжественно заявляет он. – Поэтому нет ничего удивительного в том, что они приходят ко мне, когда нам угрожает опасность. Они разделяют наше бремя.

Арчибальд спрыгивает с лошади и поворачивается ко мне, чтобы помочь спуститься. Меня мучают судороги от долгого пути верхом, я устала и хочу есть.

– Даже лучшие комнаты не слишком комфортны, – предупреждает он. – Вас проводят туда фрейлины.

Я даже не хочу размышлять о том, почему он привез меня в место, где нет достаточной защиты или комфорта, и просто поднимаюсь в отведенные мне комнаты без слова упрека. Он прав. В этих стылых стенах оказывается сыро и мало света. В моих покоях разожгли камин, но он дымит, и дым выходит наружу сквозь небольшие окна-бойницы, а когда я выглядываю в окна, смотрящие на море, меня охватывает дрожь от вползающей в них сырости. Я, конечно, рада, что мою башню не смогут атаковать с суши, но все же мне не сдержать грусти при воспоминании о том комфорте, который я оставила в Линлитгоу.

– Несите грелку, я лягу спать, – решаю я.

Но тут разворачивается живейшая беседа о том, где может лежать эта пресловутая грелка и можно ли вместо нее нагреть простой камень, и что постель, которая оказалась жесткой, а белье колючим, не так уже холодна и сыра. Я настолько устала, что просто ложусь на кровать и укрываюсь своим дорожным плащом, предоставив им дальше решать самим, как удобнее устроить для меня комнату и что тут есть из съедобного, чем можно меня накормить.

Вся моя королевская мебель осталась в Линлитгоу и не доберется сюда еще несколько дней. У меня с собой только одна смена одежды. Я понимаю, что мы не можем путешествовать со всем моим багажом и драгоценностями, но такие условия меня не устраивают. Я не хочу так жить. Я впадаю в дрему и просыпаюсь от того, что к кровати подходит Ард.

– Что еще стряслось?

Он прикусывает губу и выглядит крайне взволнованным.

– Я получил письмо от Олбани. Он знает, что вы здесь. Мы должны переехать в замок Хьюма, Блакаддер. Он больше защищен и сильнее охраняется. Они обещали защитить вас. Им нечего терять, потому что их и так объявили изменниками. К тому же им неплохо платят.

– Им платят? Кто?

– Лорд Дакр, – коротко отвечает Арчибальд. – Он платит всем приграничным лордам.

– Но за что?

Это же из-за его советов я попала в такую опасную ситуацию. Я доверилась этому человеку полностью!

– Он платит лордам, чтобы на границе всегда было неспокойно, – отвечает он. – Чтобы получить возможность постоянно вторгаться туда под предлогом миротворчества и чтобы беспрепятственно грабить самому. Так он добивается того, что некоторые лорды начинают зависеть от английских денег и поддержки, и чтобы у вашего брата был повод говорить во дворах Европы о том, что шотландцы – неуправляемый народ. И еще это делает нас глупцами, не знающими закона.

– Но это же старший советник моего брата! – протестую я. Он верен мне, я это точно знаю. Он оказывает и мне помощь своими советами, ему небезразлична моя безопасность.

– Что не мешает ему при этом быть врагом Шотландии, – спокойно заявляет Арчибальд. – В общем, он платит лорду Хьюму, и достаточно для того, чтобы удержать его на вашей стороне. Мы можем ехать туда.

– А как же мои вещи? Мои платья и драгоценности? Ведь весь мой багаж прибудет сюда?

– Все это будет сохранено здесь в неприкосновенности, пока вы не пошлете за багажом.

– А мы не можем остаться здесь и вступить в переговоры с Олбани? – спрашиваю я со слабеющей надеждой.

– Он потребует мою голову, – мрачно отвечает он. – Ради вас я нарушил слово, не забыли?

Я вздрагиваю.

– Хорошо, едем.

Мы выезжаем с первыми лучами солнца, и я с большим трудом снова усаживаюсь позади Арчибальда. Чувствую щекой его куртку, и это ощущение успокаивает меня, как объятие. Его аромат, его профиль, когда он оборачивается ко мне и с улыбкой спрашивает: «С вами все в порядке?» – все это дает мне ощущение заботы и безопасности.

Я гоню от себя все неблагодарные мысли. Я не хочу думать о том, что мы едем к лорду Хьюму потому, что Ард не знает, что еще можно предпринять. И что еще хуже, если лорд Дакр платит приграничным лордам, чтобы они продолжали борьбу, значит ли это, что и мой муж получал от него мзду? Что получали от него Дугласы до того, как я вышла замуж за Арда? Может ли быть, что я вышла замуж за шпиона Дакра?

Там, где мы едем, нет дорог, лишь тонкая тропа, настолько узкая, что по ней может ехать только одна лошадь. Иногда мы едем полями, где урожай уже был сложен в копны. Направление мы угадываем только по окаймляющим морской берег утесам, которые мы держим слева от себя, двигаясь на юг. Оглядываясь по сторонам, я не устаю удивляться нескончаемым просторам полей, которые уходят вдаль до самого горизонта, к далеким холмам. Арчибальд хорошо знает земли вокруг своей крепости, и потом в каждом новом селении мы берем проводника из местных, чтобы он показывал нам дорогу до следующего.

От усталости и боли я проваливаюсь в забытье, просыпаясь от новой зловещей боли в бедре и иногда не сдерживая стонов. В одно из моих пробуждений я вижу, как к нам приближается всадник, чей конь оказывается грязным по самые плечи и покрытым белыми потеками пота.

– Кто это? – испуганно спрашиваю я.

– Один из моих, – успокаивает меня Арчибальд и соскакивает с коня, чтобы подойти к новоприбывшему.

Когда он возвращается, его лицо оказывается угрюмее, чем обычно.

– Нам нельзя ехать в Блакаддер, – отрывисто бросает он. – Олбани собрал войско и идет за вами из Эдинбурга. Нам придется ехать сразу к границе. – Он на мгновение задумывается. – Дакр был прав, нам надо было сразу ехать в Англию. Олбани поклялся снова взять вас под стражу и собирает серьезную армию.

– Армию? – У меня дрожит голос. – Он ведет эту армию против меня?

– Сорок тысяч человек. Против такой силы мы ничего не сможем сделать. Блакаддер не выстоит. По эту сторону границы нам не найти безопасного укрытия.

– Сорок тысяч? – Я уже кричу. – Сорок тысяч? Зачем ему отправлять за мной столько человек? И преследовать меня лично? Если бы он только принял мои условия, то я бы сама мирно присоединилась к своим сыновьям!

– Время переговоров прошло, – обрывает меня Ард. – Вот о чем говорит такая армия. Это объявление войны. Это уже больше не частное дело между вами и ним, вы разделили народ. Армия правителя осадит замок лорда-гофмейстера, если вы окажетесь внутри нее.

Он поворачивается к своему коню и прижимается лицом к его шее, будто собираясь заплакать.

– Это именно то, чему не давал произойти ваш муж, это то, чего хотел меньше всего на свете: разделить Шотландию и натравить ее на войну с самой собой, чтобы брат шел против брата. И я помог вам в этом. Я навлек на вас опасность, я подверг опасности ваших сыновей и создал совершенно новую войну, которой у нас еще не было.

– Мы в этом не виноваты, – не соглашаюсь я. Я щелкаю пальцами, чтобы кто-то из слуг помог мне спуститься с седла, не обращая внимания на острую боль, пронизывающую мое бедро, до самых кончиков пальцев. Я изо всех сил цепляюсь за стремя, чтобы удержаться на ногах. – Если бы они приняли мое правление…

– Нет, во всем этом виноваты именно мы, – возражает он. – Если бы вы были более сговорчивы с Олбани, когда он только приехал, или справедливее с шотландскими лордами, если бы мы повременили со свадьбой, если бы сначала испросили разрешения совета…

– С какой стати я должна была спрашивать их совета? – взрываюсь я. – Моя сестра, Мария, вышла замуж за того, кого выбрала сама, и мой брат тут же простил ей это. Почему она может выйти замуж за того, кого полюбила, а мне ты, мой возлюбленный муж, говоришь о том, что я не имею прав там, где она совершенно свободна? Неужели я в меньшей степени принцесса, чем она? Неужели я должна быть одинокой вдовой, когда она празднует вторую свадьбу, даже не отбыв должного траура по усопшему мужу? Да как можешь ты говорить мне о том, что Мария может быть счастливой, а я – нет?

– Да никому, кроме вас, нет никакого дела до Марии! – кричит он мне на глазах у всех остальных. Все тут же оборачиваются к нам, а фрейлины бледнеют, услышав, какому оскорблению подвергается их королева, принцесса рода Тюдор. Но Арчибальд уже был вне себя от гнева. – Ни до нее, ни до ее подарков и приключений, ни до Екатерины никому нет дела! То, что сейчас происходит, никак не связано с соперничеством между тремя глупыми женщинами! Сейчас решается судьба Шотландии! Господь всемогущий! И того, как мы исполняем волю вашего погибшего супруга. Как же мудр он был! А я руководствовался не его советами, а вашими, и еще теми, что давали враги Шотландии. Мы все здесь прислушивались к тому, что говорил нам человек, забравший тело вашего мужа с поля боя как трофей! Да! Это был лорд Дакр! И не надо сейчас делать вид, что вы об этом не знали! А теперь он велит мне привезти вас в Англию, как будто вы – еще один королевский труп! Я же прекрасно знаю, что если я это сделаю, вы никогда не вернетесь в Шотландию! Вы никогда сюда не вернетесь. Мы никогда не вернем домой тело нашего короля. Ваш сын никогда не будет править страной. Этот человек рекомендует мне разрушить королевскую семью Шотландии, и других советников у меня больше нет!

– И как он тебе платит за службу? – выплевываю я. – Что получаешь за это ты? А твой друг Александр Хьюм? А твой брат Джордж? Что Дугласы получают от лорда Дакра? Чем он вам заплатил за заговор против моего мужа, короля?

Ответом мне была жуткая тишина.

– Вы оскорбляете меня, – наконец произносит он с побелевшим лицом и таким тихим голосом, что мне тут же становится страшно. Мы никогда так не ссорились, и я никогда не видела его таким злым, а потом таким холодным. Нет, мы, конечно, ссорились, но как любовники, быстро забывая сказанное в запале и страстно примиряясь. Но то, что произошло сейчас, ни на что уже не похоже, и это ужасно. – Я отвезу вас в Англию, где вы будете в безопасности, и там я вас оставлю. Если вы считаете, что я вас предал, я не могу больше вам служить.

– Арчибальд!

Он не смеет оставлять меня! Я – королева-регент! Он должен ждать, пока я его не отпущу! Но он низко кланяется мне и делает знак слуге, чтобы он подсадил меня обратно в седло.

– Садитесь, – произносит он. – Мы едем в Берик.

Я прижимаюсь лицом к его гордой спине и тихо плачу. Живот вздрагивает в такт всхлипываниям, и я думаю, что этому несчастному ребенку досталась худшая из подготовок к появлению в этот мир. Вряд ли он ее переживет. Да и я могу ее не пережить. Я не хочу ее переживать, я не хочу больше жить. Пусть Арчибальд и дальше сражается со своей честью и совестью, а мой брат радуется жизни со своей женушкой и сестричкой. Пусть все забудут о том, что я когда-либо существовала и старалась выполнить свой долг по отношению к двум королевствам и двум моим сыновьям, пока они все тратили состояния и жертвовали политическими интересами в пользу личных интересов. И так, предаваясь этим скорбным размышлениям, я засыпаю, уткнувшись лицом в спину мужа и спрятавшись от начавшегося дождя под капюшоном.

Я просыпаюсь, когда лошадь останавливается: было решено устроить привал, чтобы люди могли поесть. Дождь прекратился, и небо залилось великолепным синим цветом с прозрачной дымкой облаков. Арчибальд спускает меня с седла и помогает усесться на уже разложенное кем-то на земле покрывало. Мне подают вина и немного хлеба с мясом, и служанка опускается рядом со мной на колени, чтобы помочь мне удержать бокал. Я не смею сказать кому-либо о том, как мне сейчас плохо.

Вокруг нас раскинулись дикие приграничные земли, где никто не живет из-за постоянных угроз ограблений. Я мрачно радуюсь тому, что нас тут никто не найдет, слишком много тут земли и мало дорог. Никто не догадается, куда мы поехали.

Я съедаю немного хлеба и выпиваю чуть вина и воды. Фрейлины уговаривают меня поесть еще, но мой живот так болит, я боюсь, что меня стошнит, если я сделаю хоть еще один глоток. Арчибальд подходит ко мне как раз когда они уговаривают меня выпить немного слабого эля.

– Мы должны ехать дальше, – говорит он без предисловий.

– У меня болит нога. Кажется, я не могу сесть обратно в седло.

– Мне жаль, но у вас нет выбора. Нам необходимо добраться до Англии. Олбани поймет, что мы направляемся в Берик. Сейчас мы только на полпути, нам еще надо проехать около шести миль. Мы должны пересечь границу. Лорд Дакр говорит, что мы ни в коем случае не должны допустить вооруженного столкновения с людьми Олбани. Так велел король Генрих. Даже один выстрел будет означать начало войны с Англией и Шотландией, и тогда Франция пошлет армию на помощь Шотландии. Он сказал, что мы не должны стать теми, кто нарушит мир между королевствами.

– Мне нет до этого никакого дела. Пусть приходит Олбани! Давайте останемся и начнем войну. Так я хоть отплачу Генриху за то, что он не пришел раньше.

– А вы знаете, где находитесь? – спрашивает Арчибальд. Его голос звучит насмешливо, словно он дразнит ребенка. – Вы хоть знаете, где находитесь, говоря о начале войны?

Я качаю головой. Тогда одна из фрейлин склоняется и шепчет мне на ухо:

– Мы находимся как раз на том пути, по которому ваш муж шел во Флодден, ваше величество. Мой муж тоже погиб здесь, по дороге туда, и похоронен здесь недалеко.

Арчибальд видит ужас на моем лице и жестко смеется.

– Никакой войны не будет. Мы будем мертвы еще до того, как армия Генриха успеет выйти из Лондона. Пушки снова пропашут эту землю раньше, чем ваш брат созовет парламент. Вы забываете о том, каким великим полководцем был ваш муж, а он говорил, что с появлением этой пушки старому способу ведения войны пришел конец. Конец благородству на поле боя! И он был прав. А нам придется жить в том мире, который он предвидел. А теперь вставайте. Нам пора ехать.

Когда меня поднимают и снова усаживают в седло позади Арчибальда, из моей груди вырывается крик. Мне кажется, у меня сломано бедро, настолько сильна боль. Стоит мне шевельнуться, и мне кажется, что в бедро вонзается меч. Я вздрагиваю при каждом шаге коня, но мы все равно устремляемся на юг.

– Мы едем в крепость Берик. – Арчибальд плотнее прижимает мои руки к своей талии и мягко похлопывает по ним. Он снова добр ко мне. Я с обидой думаю, что теперь он нежен только в пути, а когда мы останавливаемся, он так напуган, что старается спрятать свой страх гневом. – Мы едем в Англию и будем там примерно через два часа.

– Я не выдержу два часа, – шепчу я. – Не смогу.

Он тянется рукой к карману своей куртки и протягивает мне флягу из рога.

– Выпейте, – советует он. – Только глоток. Это виски.

Из фляги пахнет так, как пахло от зелий старого алхимика Якова.

– Фу, – говорю я.

– Просто выпейте, – говорит он с легким раздражением. – Это поможет вам справиться с болью, – говорит он. – И с характером, – добавляет потом, гораздо тише.

Я послушно делаю глоток, и у меня обжигает горло. Потом по горлу и животу распределяется ощущение тепла, которое наполняет все тело.

– Мне уже лучше, – говорю я.

– Будьте храброй, – рекомендует он. – Сегодня мы доберемся до безопасного укрытия. В Англии.

Замок Берик,

Англия, сентябрь 1515

Город закрыт, комендантский час от заката до рассвета. Джордж Хьюм подъезжает к воротам в крепостной стене и бьет в них кулаком. Когда он видит веревку от колокола, то дергает и за нее тоже. Тяжелый колокол разливается звоном над нашими головами, и я вижу, как в комнатке охраны зажигается свет. В створке ворот открывается смотровое окно, и оттуда выглядывает темное лицо.

– Кто там?

– Ее величество королева-регент Шотландии и граф Ангус, ее муж. Требуем нас впустить, – кричит Джордж. Я стараюсь выпрямиться в седле, ожидая услышать звук открывающихся засовов и раскрывающихся ворот. Это укрепленный городок, как принято в Англии. Я прибыла домой, в городок в родном королевстве. Я помню Берик, городскую площадь и замок с опускной решеткой и поднимающимся мостом. Я помню, как меня здесь принимали и приветствовали, когда я останавливалась тут по дороге в Шотландию. Я мечтаю об ужине и долгожданном избавлении от боли в спине, когда я лягу в кровать.

– Кто?

– Ее величество королева-регент Шотландии и граф Ангус, ее муж. Впустите нас немедленно. Пошлите за губернатором, чтобы немедленно вышел их приветствовать.

За воротами слышится шум, но запоры по-прежнему на месте. Арчибальд бросает на меня взгляд через плечо.

– Мы не могли послать никого, чтобы предупредили о нашем приезде.

Совершенно ясно, что мы должны были это сделать, отправить кого-то вперед, чтобы подготовить нам встречу, но он об этом просто не подумал, и поэтому нас теперь холодно принимают. И мне придется дольше ждать, пока они откроют ворота и устроят все так, чтобы мне наконец было удобно. В смотровом окне появляется свет, и нас кто-то очень внимательно разглядывает. Наконец ворота приоткрываются, но не для того, чтобы нас туда впустить. Оттуда выходит человек в плаще, явно накинутом на ночную рубашку, в сопровождении двух стражников. Он какое-то время смотрит на меня, затем низко кланяется.

– Ваше величество, прошу прощения!

– Непременно! Если вы впустите меня и обеспечите ночлегом, – отвечаю я, стараясь, чтобы в голосе не было слышно, насколько я зла. – Я очень устала и беременна. И проделала очень далекий путь, прямо из Шотландии. От страны, где я родилась и выросла, я ожидала более теплого приема.

Он склоняет голову и переводит взгляд на Арчибальда.

– У вас есть охранная грамота?

У нас ее определенно нет. Как нет еды, моих драгоценностей, моих платьев, туфель. А еще нет моих лошадей, моих ястребов и моей мебели. И гобеленов, и серебряной посуды. И моих книг, и моих музыкантов, и моего секретаря. И лютни моего покойного мужа. У нас нет охранной грамоты, потому что мы спасаемся бегством.

– Перед вами королева-регент! – кричит Арчибальд. – Ей не нужна охранная грамота, чтобы попасть в замок собственного брата! А вы должны уже приветствовать ее, стоя на коленях! Она беременна моим ребенком! Она – мать короля Шотландии! Немедленно открывайте ворота, или Бог мне свидетель, я… – И он смолкает. Он не знает ни что сказать, ни что сделать. И эти его слова, разумеется, лишь утвердили остальных в этом предположении. В нашем отряде дюжина человек, трое из которых – дамы, и одна из них на восьмом месяце беременности. Что мы будем делать, если губернатор откажет нам в крове?

– Сэр Энтони, – мягко говорит Джордж. – Из соображений чести и верности королевской семье вы просто обязаны впустить сестру короля, прибывшую к вам под покровом ночи, спасаясь бегством от шотландцев-предателей.

– Не могу, – несчастным голосом отвечает губернатор. Он опять низко кланяется мне. – Мне самым строгим образом приказано самим королем не пускать никого, прибывшего от шотландских границ без охранной грамоты, подписанной лично королем. Без этого документа с надлежащей подписью и печатью мои ворота должны оставаться закрытыми.

– Даже для сестры короля? – уточняю я.

Он снова склоняется в молчании, и я думаю, что ощущаю на себе плоды сестринской любви.

– Что же нам теперь делать? – Арчибальд быстро перешел от гнева к беспомощности. – Мы должны отвезти ее в безопасное место. Ей осталось меньше месяца до родов. Нам необходимо найти для нее безопасное место!

– Может быть, вам стоит поехать в монастырь Колдстрим? – предлагает сэр Энтони, отчаянно желая убрать нас от своих ворот. – Аббатиса ее примет, а оттуда вы уже можете послать за помощью в Лондон.

– Она должна остановиться здесь! – Арчибальд снова рассержен. – Я настаиваю.

– Как далеко до монастыря? – просто спрашиваю я.

– Всего четыре часа, – быстро отвечает губернатор. – Три, – поправляется он, увидев выражение моего лица.

Джордж перекидывает повод своего коня одному из слуг и подходит к нам с Арчибальдом.

– Он нас не пустит, не сможет, – говорит он. – Если мы продолжим его упрашивать, мы просто потеряем время и свою гордость. Этот монастырь – наша лучшая надежда. Теперь мы в Англии, и опасность нам не угрожает. Не думаю, что Олбани решится пересечь границу. Давайте заставим этого несчастного дать нам еды и поедем дальше, на поиски ночлега. Может быть, мы найдем какой-нибудь дом по дороге к монастырю, а в сам монастырь тогда поедем утром.

– Я так устала, – тихо говорю я. – Я просто не выдержу.

– Мы остановимся, как только сможем, – обещает Джордж.

– Говорю же вам, я не выдержу, – всхлипываю я.

– Вам придется выдержать, – отвечает Арчибальд. – Если вы не были готовы бежать в Англию, не стоило покидать Линлитгоу.

Монастырь Колдстрим,

Берикшир, сентябрь 1515

На этот раз у моего мужа хватает ума послать человека вперед нас, чтобы он предупредил аббатису о нашем приезде, и когда мы до них добираемся, ворота уже распахнуты настежь и я вижу выходящих нам навстречу монахинь. Аббатиса тоже стоит возле лошади, когда Арчибальд снимает меня с седла, и изумленно восклицает, видя мои мучения, мой огромный живот. Она тут же призывает трех монахинь, чтобы те помогли мне дойти до комнат. Но ноги меня совсем не держат, а с бедром произошло что-то непоправимое. Тогда они посылают за стулом, и келейницы вносят меня в сам монастырь.

Дом для гостей оказывается просторным и удобным, и в нем находится большая кровать с хорошим постельным бельем и пологом. Я жду, пока с меня снимут мое грязное платье, и ложусь прямо так, в грязном белье.

– Оставьте меня, – говорю я. – Я должна поспать.

Меня не будят до полудня, и тогда приносят мне миску жидкой овсяной каши и говорят, что обед будет подан, как только я изъявлю желание откушать. Я могу прийти в зал для гостей и пообедать в компании аббатисы или приказать подать еду мне в комнату.

– Где Арчибальд? – спрашиваю я. – Где будет обедать он?

Арда разместили в доме для паломников, находящемся в некотором удалении от зданий самого монастыря. Он живет там с братом и слугами-мужчинами, но он может навещать меня в доме для гостей, если я того пожелаю.

– Он должен явиться сюда немедленно, – говорю я. – И я буду обедать в зале. Позаботьтесь о том, чтобы мне нашли подходящее кресло.

– Но у вас нет никаких регалий, – напоминает мне фрейлина. – И Алиса почистила ваше платье, но оно еще не полностью отстиралось. Аббатиса одолжила вам белье.

Это замечание тут же заставляет меня замолчать. Я не могу показываться на публике без надлежащих регалий, красивой одежды и королевского размаха. Всю свою жизнь я ела только за лучшим столом, рядом с троном. Что мне теперь делать? Как жить, подобно нищенке, в единственной смене одежды и белья, в изгнании?

– Я буду есть здесь, – надувшись, отвечаю я. – И вам придется раздобыть мне новую одежду.

Я не обсуждаю с ней, как именно она собирается это организовать, в незнакомом месте вдали от дома, а она достаточно умна и опытна в обращении с королевскими особами, чтобы об этом не спрашивать. Она отправляется на кухню распорядиться о моем обеде и позвать Арчибальда, а я на мгновение напоминаю себе, как проделала тот же самый путь двенадцать лет назад. Когда я прошлый раз приехала в Берик, меня ждали торжественные речи и хвала небесам за то, что я, старшая принцесса из рода Тюдоров, почтила этот городок своим присутствием.

Арчибальд появляется посвежевшим, выглядит почти мальчишкой. Возможность поесть и вымыться восстановила его силы и энергию. Конечно, его же не отягощает беременность и не корчит от боли. Юный мужчина может вынести серьезные испытания и после недолгого сна встать снова полным жизни и радости, но юной женщине, а я все еще юна, приходится гораздо сложнее.

– Моя бедная возлюбленная, – говорит он, встав передо мной на колени. Он где-то одолжил чистую одежду, и его волосы еще не высохли после омовения, блестят и кудрявятся по-прежнему. Он буквально пышет жизненной силой.

– Мне негде пообедать, – жалуюсь я. – И у меня нет одежды.

– Вы не можете одолжить платье у аббатисы? Она весьма образованная леди, и, уверен, у нее есть красивое белье.

– Я не могу одеваться, как монахиня, – отрезаю я. – И не стану носить белье другой женщины, как бы она тебе ни понравилась. Я должна одеваться, как должно королеве.

– Ну да, – как-то отстраненно соглашается он. – Может, стоит написать Олбани и потребовать, чтобы он выслал вашу одежду? Может быть, ваш багаж уже прибыл в Танталлон и его можно перенаправить сюда?

– Мы можем написать Олбани? И известить его о том, где мы находимся?

– Теперь вы в безопасности, в Англии. Наверное, уже можно начинать переговоры. Нет, в самом деле, надо поставить его в известность о том, чего мы от него ожидаем.

– Правда? – Во мне ожила надежда.

До этого момента мне казалось, что мы спасались бегством, как преступники, от целой армии в сорок тысяч вооруженных солдат, исполненных решимости схватить Арчибальда и судить его за измену. Они хотели схватить и меня, чтобы я умерла в застенке. Но сейчас мы в безопасности, я вернулась домой, в Англию, и все изменилось.

– Я спас вас, – тем временем говорил Арчибальд. – Я это сделал. И это потрясающе, как в рыцарских балладах! Как в детских сказках! Каково было путешествие! Господь всемогущий, да эта поездка была бесконечной! И вот теперь мы здесь, и мы победили!

– Принеси мне перо, чернила и бумагу, возьми у аббатисы, – распоряжаюсь я. – Я немедленно начну писать письма.

Сначала в источающих такой холод словах, что письмо могло покрыться инеем, я ставлю герцога в известность о том, что я нахожусь в безопасности, в Англии. Я не говорю ему, где именно я остановилась, потому что страх перед его армией еще не совсем улетучился. Далее я объясняю ему, что готова вернуться, но на определенных условиях, и тут уже себе ни в чем не отказываю. Я требую возвращения полагающихся мне налогов с моих земель, полного возмещения моего состояния, мои драгоценности и, особенно, мои платья. Я требую помилования для Арчибальда и для всех тех, кто меня защищал, независимо от того, какие обвинения им могли предъявляться. Я требую свободного доступа к своим сыновьям и права самой назначать им воспитателей и наставников, вплоть до прислуги. Фактически я требую вернуть мне все то, что у меня отобрал Олбани. Однако не оспариваю присвоение им титула правителя, при том условии, что он будет управлять королевством при моем согласии (то есть в подчинении у меня) и на благо Шотландии, как и предполагал парламент, когда вызывал его к нам.

Я отдыхаю, у меня хороший аппетит. Меня не мучают ночные кошмары. Постепенно боль в бедре утихает, и я чувствую, как ребенок шевелится в моем животе, значит, с ним тоже все в порядке. Я подолгу разговариваю с аббатисой, Изабеллой Хоппринг, которая оказывается проницательной и хорошей собеседницей. Она рекомендует мне дождаться ответа от лорда Дакра и только потом решать, что делать дальше, и не доверять герцогу Олбани. Она уверена в том, что лорд Дакр меня спасет. Я же по своей беспечности заверяю ее в том, что теперь, когда я одержала словесную победу над герцогом, могу быть уверена в том, что моя жизнь снова принадлежит только мне. Я показываю ей письма, которыми мы обмениваемся, когда он предлагает мне уступку за уступкой, а я требую их все больше и больше. Я считаю, что неплохо разыграла свою партию. В этой игре у королевы есть весомые преимущества, и я не собираюсь уступать ему лучшие карты. Я побеждаю. Сбежав в безопасное для меня окружение, я восстановила свою власть и стала силой, с которой им придется считаться. Герцог Олбани направляет ко мне французского посла для ведения переговоров, и я ожидаю его появления в монастыре, куда он должен будет принести все извинения и заверения в наилучших намерениях от самого герцога и парламента. Посол привезет мне предложения, к которым герцог принудил парламент, страстно желая вернуть меня на мое место. Меньше всего на свете герцог хотел бы втянуть Францию в войну с Англией, тем более из-за интересов Шотландии. Он даже получил четкие распоряжения своего короля ни при каких обстоятельствах не дать конфликту развития. Олбани должен был принести в Шотландию мир и порядок, а сейчас все обвиняют его в том, что в королевстве воцарился хаос и оно оказалось на грани войны. Изгнание королевы из ее собственного замка является действием, угрожающим положению всех без исключения королей христианского мира. Он больше никогда и ни у кого не найдет поддержки. Итак, я должна вернуть себе детей, снова получить возможность жить там, где мне этого захочется, возместить потерянную выгоду от налогов и получить гарантии амнистии для своего мужа и его семьи.

Посол должен прибыть в середине дня, и его подписи на соглашении будет достаточно для того, чтобы оно получило законную силу. Я не побеждаю, я уже победила.

Я прогуливаюсь по саду вместе с аббатисой и рассказываю ей, как я рада скорому возращению в Эдинбург и воссоединению со своими сыновьями, и что я никогда не думала, что меня будет так тянуть назад, в Шотландию, к своему народу и к государственным делам, но сейчас я чувствую именно это. Я рассказываю ей о том, как моя глупая сестра покинула свой новый дом, не успев родить наследника французской короне, вышла замуж за простолюдина и вернулась в Англию. Теперь жизнь для нее будет идти так, словно она никуда и не уезжала, а французы забудут о ней в течение недели. Ей придется вернуть свои украшения. Разумеется, она сохраняет привилегии английского двора и своего рождения, но это тривиальные удовольствия для недалекой девочки, потому что долг женщины, призванной Богом служить стране своего мужа, было бы остаться там, как это сделала я. Воспитание наследника – величайшее призвание женщины, и я стала равна по величию своей бабушке, которая родила принца и сделала его королем. Господь благоволил ей в каждом ее действии, и на мне лежит то же благословение. Я ближе к Богу, чем сама аббатиса, у меня есть призвание и долг, и я получила свое величие, чтобы служить ему и Шотландии.

Как, оказывается, приятно гулять по благоухающему саду вместе с аббатисой, касаться краем юбки поздних цветов лаванды, заставляя ее тем самым источать свой аромат еще сильнее. Аббатиса срывает веточку мяты и вдыхает ее запах, я касаюсь рукой розмарина. В саду растет еще рута, цветет ромашка и видны разноцветные лепестки фиалок и душистые листья мелиссы.

– Странно, что вы ему доверяете, – замечает аббатиса.

– Что?

– Я имела в виду ваше доверие герцогу Олбани. – Она произносит его имя на французский манер, и это почему-то сделало его неправильным, ненастоящим. – Он обманывал и предавал вас каждый раз, когда вы заключали с ним какие-либо соглашения, с самого его появления в Шотландии. Он же явно не намерен быть с вами честным. Это он использовал пушки вашего мужа против вас в Стерлинге, он опозорил вас перед сыном, он забрал ключи от крепости из рук вашего мальчика, он разлучил вас с детьми. Неужели вы готовы снова ввериться его власти?

– Он же герцог, – говорю я. – Человек достоинства и чести. А теперь он вынужден признать тот факт, что я остаюсь королевой. У меня есть письменные свидетельства всех его обещаний.

В ответ она строит гримасу и просто пожимает плечами.

– Он француз, – отмахивается она. – Хоть и не по рождению. Женился на француженке ради приданого, присягнул французскому королю. Он и не француз, и не шотландец и лжет и тем и другим. Боюсь, что в борьбе за свои интересы он и парламент просто раздавят вас.

– Как вы можете так говорить? – От этих слов меня охватывает ужас.

– Так с первого дня своего пребывания в Шотландии он методично вас уничтожает! – восклицает она. – Как бы вы оказались здесь, если бы вас не принудили к бегству, к добровольному изгнанию! Вы по своей воле оставили Стерлинг? Вы сами решили уехать из Эдинбурга? Разве вы бежали из Линлитгоу не спасая собственные жизни? Разве вам не пришлось отбыть из замка Танталлон лишь в том, что было на вас надето?

Я на мгновение задумываюсь о том, что она на удивление много знает для аббатисы приграничного монастыря, но, возможно, она уже успела поговорить с Джорджем.

– На вашем месте я бы вернулась в Эдинбург только во главе значительной армии, – продолжала размышлять она. – Я бы прислушалась к совету лорда Дакра и остановилась в его прекрасном особняке в Морпете и стала бы собирать там вокруг себя силу.

– Послушать вас, так я превращусь в нечто подобное воинственной матери королевы Екатерины и ей самой, – неуверенно смеюсь я.

– Уверена, вы не уступите ей в храбрости. Я готова поклясться в том, что вы ничем ей не уступаете.

– О, так и есть, со всей определенностью. Екатерина не смелее меня. Я хорошо ее знаю, поэтому это не простая догадка.

– А еще ваш муж не уступает в отваге Фердинанду Испанскому.

– Да Арчибальд стоит десятерых таких, как он.

– Тогда почему вы не хотите взять боем Шотландию, как Изабелла и Фердинанд взяли Испанию? И тогда вам не придется ни спорить, ни уступать герцогу. Вы просто отправите его назад, во Францию. – Она на мгновение замолкает. – Или просто лишите его головы, если сочтете это необходимым. Если бы вы были настоящей правящей королевой, а не регентом, то во всем придерживались бы только собственных решений и интересов.

Раздается громкий стук в ворота монастыря. Я в тревоге поворачиваюсь ко входу.

– Французский посол не мог пожаловать раньше объявленного времени? Изабелла, проводите его в зал дома для гостей, пусть он подождет, пока я переоденусь. Я должна подписать с ним соглашение.

Она остается и ждет, пока к ней подбегает от ворот монахиня, быстро кланяется мне и что-то шепчет ей на ухо. Изабелла смеется и берет меня за руку.

– Вам повезло. Великим всегда везет, а вам сопутствует везение королевы и особое благословение от Всевышнего. У ворот стоит лорд Дакр, на день опередивший французского словоблуда. Он привез вам охранную грамоту, позволяющую вам свободно передвигаться по всей Англии. Он готов прямо сейчас отвезти вас в Лондон.

Я тихо вскрикиваю, сжимая в руке лист руты, и ее терпкий запах тут же усиливается в воздухе.

– В Лондон?

– Прибыл лорд Дакр! – говорит она с такой радостью, словно это была ее собственная победа. – Вы теперь свободны!

Я не могу поверить, что он действительно прибыл в сопровождении конной гвардии и с охранной грамотой, в полной готовности немедленно сопроводить меня на юг. Я целую Изабеллу, как родную сестру, и мы с радостью расстаемся.

Меня по-прежнему немного беспокоит боль в ноге во время поездки в седле за моим мужем, но я уже хорошо представляю разворачивающиеся передо мной перспективы. Изабелла права: я могу убедить Генриха исполнить свой долг по отношению ко мне и вернуться в Шотландию, возглавляя армию. Я вернусь в Эдинбург с триумфом. Я смогу воспитать своих мальчиков такими, каким хотел видеть их отец, достойными наследниками короны Шотландии и Англии.

И только оказавшись в седле, я вспомнила:

– Ах да, лорд Дакр, герцог Олбани отправил ко мне французского посла с предложениями. Может, мне стоит дождаться его, чтобы дать ему ответ? Что, если он предлагает мне регентство? Что, если он согласен на все мои требования?

– Тогда он может перенаправить их в Морпет, мой замок, и там же встретиться с нами, – отвечает мне старый смотритель границ. – Вам будет удобнее обсуждать с ним условия, которые он привез в своем предложении, находясь под защитой крепких английских стен, которые ни разу не знали поражения в осаде, а не одетой в единственное платье в приграничном монастыре, окруженной памятью о погибших при Флоддене.

– Но что, если он везет заявление о капитуляции? – продолжаю настаивать я.

– Неужели вы бы хотели, чтобы он увидел вас в таком виде? – вопросом отвечает он. – Такой потрепанной долгим путешествием и неухоженной? И, простите, ваше величество, но ваш живот уже неприличного размера. Разве вам не пора в уединение? Вы действительно желаете встретиться с французским послом в таком состоянии? Вы хотите, чтобы он потом рассказывал всем, что видел вас на сносях, разъезжающей верхом вдоль своих границ, как какая-то простолюдинка?

Какой ужас! Если бы у меня было с собой мое белье и одежда и мебель из Линтитгоу, то я могла бы встретиться с ним, и пусть бы он только посмел бросить хоть один взгляд на мой живот! Но лорд Дакр прав, у меня нет ни малейшего повода для уверенности в себе в таком виде. Я встречусь с послом после того, как хорошенько вымоюсь и переоденусь. Пусть приходит ко мне, когда я буду готова принять его со всеми регалиями. А сейчас я выгляжу так же жалко, как Екатерина Арагонская, когда бабушка учила ее смирению.

– Да благословит вас Господь! – кричит Изабелла. – И пусть он вернет вас на ваше место!

Мы отправляемся в путь подобно лордам, а не так, как приехали сюда: как шотландские воры. Перед нами следует знаменосец с флагом лорда Дакра и моим знаменем королевы-регента впереди. У него все оказалось готово для этого путешествия, и я понимаю, что он мог готовиться к нему вот уже несколько месяцев. Он знал о том, что я вернусь в Англию, еще раньше, чем я поняла это сама.

– Я все же считаю, что из соображений вежливости нам все же стоило дождаться французского посла, – говорю я лорду, который едет рядом со мной, чтобы иметь возможность разговаривать. Лорд Дакр не дает себе труда признавать моего мужа, хоть я и еду на его седле. Он относится к моему супругу как к конюху, и Арчибальд платит ему истовой мальчишеской неприязнью.

– А почему бы нам не направиться прямо в Лондон, где вы могли бы с комфортом отправиться в уединение, а на Рождество вернуться сюда? – спрашивает Дакр.

– Я считаю, что у посла были все полномочия, чтобы сделать именно то предложение, которое было мне нужно, – не унимаюсь я. – В письмах от герцога явственно видно, что он разговаривал с парламентом и принудил их принять все мои требования.

– Он врет, – просто говорит лорд Дакр, качая головой. – Потому что слаб и за ним не стоит никакой силы. Вас обманывают. Посол едет сюда не для того, чтобы подписывать с вами договор, а чтобы задержать вас здесь, в неохраняемом приграничном монастыре. Чтобы, пока вы обменивались письмами с герцогом и вели переговоры с его послом, армия герцога могла пробраться сюда и схватить вас и вашего мужа. Ваше величество, вас бы просто схватили и держали бы в монастыре или в нескольких милях отсюда, в Гламисе, где бы мы не смогли до вас добраться. А вы, милорд, болтались бы, как простой вор и убийца, на воротах Колдстрима.

Я чувствую, как Арчибальд застывает в седле.

– Тогда хорошо, что мы уже уехали, – говорит он. – Я вызволил ее из Линлитгоу и отвез в Берик, а потом в Колдстрим. А теперь я спас ее от захвата здесь.

– Ах какой молодец, – говорит Дакр тоном, которым взрослый мужчина хвалит мальчика. – Теперь вся Англия будет знать о том, что вы для нас сделали.

– Причем с риском для собственной жизни, – продолжает настаивать Арчибальд. – С огромным риском и без всякой оплаты.

– О, ваши усилия не останутся без награды, – легко отвечает Дакр.

Арчибальд склоняет голову.

– Всех остальных уже наградили. Сколько заплатили аббатисе?

Лорд сухо смеется, но оставляет вопрос без ответа.

– Так, здесь мы должны разделиться, – вдруг объявляет он. – Для вас, милорд, у меня нет охранной грамоты. Я не имею права провозить вас в Англию или пускать под свою крышу в Морпет. Все делалось в такой спешке, что ни вы, ни ваш брат, ни лорд Хьюм не были включены в списки на получение грамот. Я могу сопроводить ее величество, но только ее одну.

– Но Арчибальд должен ехать со мной, – возражаю я, не понимая, что происходит. То вся Англия оказывается в долгу перед Арчибальдом, то он внезапно не имеет права въезжать в эту страну. – Он мой муж. Охранная грамота для меня распространяется и на него.

Дакр подает команду, и сопровождающие нас воины останавливаются на перекрестке двух дорог.

– Мы должны доставить вас в замок как можно скорее, – говорит он. – Вы должны уйти в уединение уже на этой неделе. А вы, милорд, должны проявить свое терпение. Я отправлю гонца в Лондон с запросом на охранную грамоту для вас и вашего брата, и тогда вы сможете присоединиться к нам в Морпете. Это всего лишь небольшая задержка.

– Я бы предпочел ехать с вами прямо сейчас, – отвечает Арчибальд. Он бросает взгляд на дорогу, ведущую обратно в Шотландию, и я догадываюсь, что он думает об армии в сорок тысяч бойцов, поджидающую нас где-то на границе.

– Так вы и поедете, – заверяет его Дакр. – Но вы же не захотите задерживать ее величество на пути к комфорту и безопасности? Вы же так легко можете найти себе убежище. Просто не привлекайте к себе внимания, не глупите, пока я не пришлю за вами, чтобы вы сопровождали ее величество, свою жену, в Лондон. Я знаю, что король Генрих с нетерпением ждет знакомства с вами и возможности поприветствовать вас как нового члена семьи. Представьте, каким вы будете героем, если сможете выбраться из Шотландии самостоятельно, а не на одном мягком седле с вашей женой.

– Ну да, – неуверенно соглашается Арчибальд. – Но я думал, что поеду в Морпет вместе с вами.

– Нет охранной бумаги, – с сожалением повторяет лорд Дакр. – Соблаговолите спуститься с седла, милорд. Я приготовил для вас и вашего брата свежих коней и кошель с золотом, который убрал в седельную сумку, чтобы никто из слуг не прибрал его к рукам.

Арчибальд по-мальчишески соскакивает с нашего коня, потом разворачивается и берет меня за руки. Без закрывающего меня от взглядов седока гримаса боли на моем лице становится заметной всем.

– Вы этого хотите? – напряженно спрашивает он меня. – Чтобы я оставил вас здесь, сейчас, с лордом Дакром, на его попечении, а потом приехал за вами в замок Морпет, когда будут готовы мои охранные грамоты?

Я поворачиваюсь к Дакру:

– Он может поехать с нами?

– Увы, но нет, – отвечает тот.

И Арчибальд оставляет меня, а я стараюсь успокоить себя мыслью о том, что он найдет себе безопасное укрытие. Когда он со мной, его несложно найти, а мне невыносима мысль о том, что я могу подвергать его жизнь еще большей опасности. Сейчас он, его брат и Александр Хьюм мчатся на полном скаку на свежих лошадях. Я смотрю на них, как они прижимаются к шеям скакунов, перегоняя друг друга, словно беззаботные юноши, которых ничего не беспокоит. На мгновение меня посещает мысль о том, что Арчибальд получил свободу и теперь может сам выбирать игры, в которые будет ввязываться, и опасности, которых станет избегать. Он освободился от меня. Он скачет, как рожденный в седле и для скачек приграничный лорд. Он словно создан для противостояния опасностям и ночным погромам. Он исчезает из виду как раз в тот момент, когда я готова сойти с ума от боли разлуки с ним.

Я поворачиваю замершее, скованное холодом лицо к лорду Дакру, человеку, который должен был стать моим спасителем, но пока приносил мне только боль и утраты.

– У меня начались схватки. Я скоро рожу. Вам придется найти место, где я могу спокойно родить.

Даже здесь нам не найти ровной дороги до комфортного убежища. Мы едем весь день, и я цепляюсь за сидящего передо мной незнакомца, и ничто не может смягчить резких рывков, с которыми конь движется под нами.

Долины вокруг нас покрыты сочной зеленью, и в ее тени я чувствую, как мне становится все холоднее. Я оглядываюсь по сторонам, опасаясь, что там, в густой лесной чаще, нас поджидает засада, устроенная шотландскими лордами. Дорога вьется между деревьями и выводит нас на высокую, поросшую вереском пустошь, где везде, куда бы ты ни кинул взгляд, был виден лишь живой цветущий ковер да редкие кустарники. Дорога практически теряется в этих зарослях и продолжает петлять и вести нас к следующему возвышению, за которым мы видим только еще одно, а потом еще одно, и так до бесконечности. Постепенно мы снова спускаемся к широкой пойме реки. Если бы эти места были населены, то эти богатые долины давали бы отличный урожай, но они покрыты лишь сочной травой. Впрочем, если здесь все же кто-то живет, то, должно быть, они хорошо овладели навыком моментально прятаться при приближении незнакомцев, как зайчата, или бежать в укрытие ближайшей крепости. Иначе на этих открытых всем ветрах землях не выжить. Здесь не принято приветствовать проезжающих путников. Правда, здесь и нет путников. Здесь нет даже дороги.

Я размышляю о том, что не принесла своему королевству особой пользы, не заключив мира и сбежав сюда. Мы едем под лучами теплого солнца, но я чувствую, как изнутри меня наполняет холод.

Мы едем и едем, и в какой-то момент я подзываю лорда Дакра, чтобы он поравнялся со мной.

– Как далеко еще ехать? – спрашиваю я сквозь зубы.

– Уже недалеко.

– Еще час?

– Может быть, дольше.

Я делаю глубокий вдох. В таком случае это может означать и еще полдня верхом. Я уже поняла, что его светлость не особенно точен в оценке времени в пути.

– Я определено заявляю вам, что больше не могу ехать.

– Я знаю, что вы устали…

– Ничего вы не знаете. Я серьезно говорю. Я больше не могу ехать.

– Ваше величество, весь мой замок в полном вашем распоряжении. Он вполне удобен и…

– Вам что, надо все говорить прямым текстом? Я сейчас рожу. Ждать больше нельзя. Мне необходимо попасть под крышу. Мое время пришло.

Разумеется, он напоминает мне о том, что мне рожать только в следующем месяце, на что я отвечаю ему, что, как женщина с двумя выжившими детьми и несколькими потерянными, я разбираюсь в этом вопросе лучше него, и мы останавливаемся. Мы так и стоим на дороге, пока холодный восточный ветер не пригоняет с собой дождь. Тогда я не выдерживаю и спрашиваю лорда:

– Вы что, хотите, чтобы я рожала прямо тут, в яме?

Лишь тогда он отказывается от идеи добраться до Морпета и говорит, что мы сейчас свернем с дороги и направимся в его маленький замок Харботл.

– Он далеко?

– Нет, совсем близко, – отвечает лорд, и уже по этому ответу я понимаю, что меня опять ожидает несколько весьма болезненных часов в пути.

Я кладу голову на широкую спину слуги и просто жду, чувствуя, как конь спускается в долины и поднимается на холмы. Время от времени я поднимаю голову, чтобы осмотреться, но пейзаж не меняется. На моих глазах большой канюк облетает лесок и лиса быстро прячется под сваленным деревом на обочине дороги. Ее рыжий мех заставляет меня вспомнить об Арчибальде. Где он сейчас?

Потом мы проезжаем через небольшую деревеньку, которая состоит из нескольких ветхих хижин, перед которыми играли дети. Завидев нас, дети попрятались по домам. Вдруг лорд Дакр говорит:

– Вот мы и приехали.

Прямо от деревеньки круто вверх уходила дорога, ведущая в замок. Пока мы взбираемся по ней, перед нами падает подъемный мост и раздается цокот поднимаемой цепью решетки. Конь склоняет голову и продолжает восхождение наверх. Замок располагается на небольшом утесе, нависшем над деревенькой, окруженной такими же отвесными утесами, но уже без следа строений. Мы проходим сквозь ворота в каменных стенах и оказываемся внутри крепости. Слуга спрыгивает с моего коня, и я позволяю лорду помочь мне спуститься. Мне приходится цепляться за него, потому что ноги отказываются меня держать, пока он проводит меня сквозь сторожевую часть крепости.

Замок Харботл,

Нортумберленд, октябрь 1515

Я отдыхаю и сплю, просыпаюсь и ем. Еда не отличается ни разнообразием, ни вкусом, но здесь хотя бы есть веревочная кровать, а не набитый соломой матрас. Но нет хорошего белья и полога над кроватью, которые могли бы спрятать меня от сквозняков, и мне дали всего одну маленькую подушку. Эта спальня принадлежит старшему в замке, что все равно не делает ее удобной. Матрас на ощупь кажется набитым чем-то, напоминающим камни: ни у одной птицы не бывает таких жестких перьев, и он населен клопами, или вшами, или другой какой-то живностью, которая кусается. Вся моя кожа покрыта красными отметинами. Но главное – я спустилась с лошади, и за пару дней мои боли утихли. Я начинаю думать, что, может быть, мой ребенок все же появится в срок. Да и если он все-таки родится сейчас, то он появится на свет под крышей, как и подобает христианину, а не в берлоге, как зверенок.

Я больше не беспокоюсь об Арчибальде, которому сейчас придется жить в спорных землях между Шотландией и Англией, не имея возможности въехать на территорию одного из них и будучи преследуемым в другом. Я не думаю о своем сыне, Якове, который остался в замке Стерлинг с Дэвидом Линдси и наверняка спрашивает обо мне и на личном опыте познает, что путь к трону часто бывает тернистым. Я не думаю о его младшем брате, Александре, моем малыше, моем любимце. Меня не заботит, что Екатерина снова беременна и надеется, что сможет родить сына, будущего короля Англии. Меня не интересует то, что Мария тоже беременна. Какая, собственно, разница? Даже при самом лучшем исходе она всего лишь родит сына Чарльза Брэндона, наследника долгов своего отца и глупости его матери.

Я – единственная королева, способная произвести на свет жизнеспособного сына, и мне бы следовало ликовать по этому поводу, но я настолько устала, что неожиданно ощущаю, как мы наконец стали истинными сестрами, породненными страданиями и разочарованиями.

Боли не привели к родам, и я впадаю в странное пассивное состояние, как корова, в которой на полпути застрял теленок. Я ничего не могу сделать, чтобы как-то ускорить процесс рождения или чтобы сохранить дитя внутри живым и здоровым. Я боюсь, что не прекращавшаяся несколько дней гонка нанесла ребенку непоправимый вред. Я боюсь, что, если ребенок умрет в моей утробе, лекарям придется меня резать, и тогда я точно умру. Мне кажется, что я достигла собственного Флоддена, моей личной битвы с врагом, и я почти наверняка проиграю. Я знаю, что должна набраться отчаянной храбрости и не забывать о том, что сюда меня привел мой долг. Да и в любом случае мне отсюда уже не сбежать.

Попытавшись в очередной раз встать с кровати, я обнаруживаю, что меня парализовало. Те боли, которые я испытывала, не имели никакого отношения к родам. Это болели кости, глубоко пораженные неизвестной болезнью. Мне нужен лекарь, а не повитуха. Я заявляю лорду Дакру, что должна встретиться с французским послом немедленно, что у меня нет выбора. Я должна примириться с герцогом Олбани, потому что я, судя по всему, скоро умру. Он должен прислать мне лекарей из Эдинбурга.

– Отправьте за французским послом, – говорю я. – Он может встретиться с нами здесь. Дайте ему охранную грамоту.

– Я не знаю, где он. Он вполне может все еще находиться в Берике.

– Он был в Берике?

Лорд Дакр сообразил, что сказал лишнего.

– Да, мы с ним немного разминулись, – признает он.

– Так вы знали о том, что он был неподалеку?

– Если вы помните, нам было необходимо уехать как можно скорее. Что, если бы его люди арестовали вашего мужа? Вы же не были готовы пожертвовать жизнью вашего супруга?

Разумеется, безопасность Арда стояла на первом месте, но если бы я просто увиделась с послом и мы смогли бы с ним договориться, то мне не пришлось бы мчаться сюда, в этот жалкий форт, чтобы страдать от мучительной боли без помощи лекаря, или опытной повитухи, или хотя бы травника, которому я могла бы доверять.

– Пошлите за ним! – приказываю я. – Если мы с ним сумеем прийти к соглашению, то он пришлет мне лекаря из Эдинбурга.

– Нет, пока рано, ваше величество, – осторожно отвечает лорд Дакр. – Мы же можем подвергнуть опасности вашего храброго мужа.

– О чем вы говорите? Чем он занимается? – спрашиваю я.

В ответ лорд Дакр улыбается, поблескивая старческими глазами.

– Мне думается, вскоре вы узнаете, что бравый молодой лорд способен и на что-то большее.

– Он спасает моих сыновей, – говорю я, не сомневаясь ни секунды, и лорд хитро подмигивает мне.

– Так и есть, помоги ему Господь, – говорит он. – Представьте, как будет хорошо, когда все вы, вместе с вашими детьми, окажетесь в безопасности, под защитой каменных стен замка Морпет.

– Он собирается привезти их в Англию?

– Больше некуда. И тогда вы сможете снова быть вместе.

Я качаю головой. По какой-то причине мне не хочется думать о том, что мои сыновья будут расти в Лондоне. Жаль, я не помню, что мне говорил Яков о принцах в Тауэре.

– Возможно, мы не поедем в Лондон, – осторожно предполагаю я.

– Вам придется это сделать, ваше величество. Какой еще у вас есть выбор?

Я не отвечаю на его вопрос. Он прав. Каждый шаг, который я делала, каждое принятое мной решение приводили меня туда, где я не хотела находиться, заставляя принимать все более и более сложные и неприятные решения.

– Посмотрим, – говорю я. Я снова вспоминаю свою бабушку, которая никогда не говорила никому о том, что было у нее на уме или что она собиралась делать. – Я решу это после родов.

– Я уже послал за лекарями в Берик, – говорит лорд. – А если бы мы смогли добраться до Морпета, я бы смог устроить вас с гораздо большим комфортом. Там находится моя жена со своими фрейлинами, они бы заботились о вас, и вы бы выбрали себе любые комнаты, которые бы вам понравились.

– Я знаю, – отвечаю я. – Но это невозможно. Я не могу даже ходить, не то что ехать.

Внезапная боль пронизывает мое нутро, и я корчусь и вскрикиваю.

Дакр вскакивает на ноги.

– Уже?

Я киваю.

– Сейчас. Да, я правда думаю, что все начнется сейчас.

У меня уходит три дня на то, чтобы родить. Два дня и три долгих ночи, полных боли, эля, который меня усыплял, и пробуждений к новой боли. А потом мне протянули пищащий сверток и сказали: «Это девочка, ваше величество. Девочка». Я настолько устала, что мне все равно, кто именно у меня родился. Я просто рада, что все закончилось и что в результате таких мук у меня родился живой младенец. Я поднимаю залитое слезами лицо и вижу крохотного ребенка, прекрасного, как бутон розы, как маленький марципановый ангел. Я не могу говорить от боли и изнеможения. Мне кажется, что я умру, давая ей жизнь. Хорошо, что я хотя бы успела ее увидеть и что у Арчибальда останется на память обо мне ребенок.

– Как вы ее назовете? – кто-то спрашивает меня.

– Маргарита. Маргарита Дуглас. Она родилась и останется маленькой шотландской леди, даже если это будет стоить жизни ее матери.

Я правда готова умереть. У меня продолжаются схватки, хотя роды уже остались позади, и не прекращается кровотечение. Что бы ни делали повитухи, мне не становится легче. Все очень напуганы. Меня окружают бедные невежественные женщины, которые зарабатывают какие-то гроши, помогая при родах своим соседкам. Чаще всего с ними расплачиваются яйцами. Они впервые оказались внутри замка, и им ни разу не доводилось заворачивать младенца в целые чистые простыни. Они делают все, что могут, но этого недостаточно, чтобы не дать мне погрузиться в жар и лихорадочное состояние. Я не понимаю, где нахожусь, и начинаю звать Якова, моего дорогого погибшего мужа, и упрашивать его не ходить на войну, не дарить мне жемчугов плакальщицы. Мне снится, что он где-то рядом со мной и что Екатерина захватила не его тело. Мне снится, что он живет как дикий зверь где-то в этих лесах и что сейчас, в момент моей смерти, он обязательно придет ко мне.

Проходят долгие, полные боли дни, которые я почти не помню из-за постоянного опьянения, потому что меня поят крепким элем, смешанным с виски. То теряю сознание, то возвращаюсь в него, то вижу дневной свет в окнах, то мерцающие свечи, то холодный рассветный свет. Откуда-то издалека до меня доносится тоненький плач, а потом чьи-то шаги и шепот.

Дочка меня почти не радует. Арчибальд не прибудет сюда, рискуя жизнью, чтобы на нее посмотреть. Дугласам не нужны девочки, им нужен следующий глава клана. Но я рада, что она выжила. Я очень боялась, что долгие поездки верхом прямо перед родами могли ее убить. А еще я рада, что жива сама, правда, я все еще не могу сидеть или стоять от боли и меня все еще не слушается нога.

Я поднимаю голову.

– Напишите моему брату, – говорю я. – Скажите ему, что я только что родила еще одного здорового ребенка, дочь, и надеюсь, что он согласится стать ее крестным отцом. Скажите ему, что она нуждается в защите своего дяди.

После этих слов я снова откидываюсь на подушку и понемногу засыпаю, наблюдая за тем, как ее пеленают. Мне не смогли найти кормилицу в ближайших селах, а отъезжать далеко сейчас очень опасно из-за скрывающихся в лесах мародерских банд и одиночных разбойников. Девочку пытаются кормить хлебом, обмакнутым в разведенное молоко, выдавливая получившийся бульон ей в рот.

– Хватит, я сама покормлю ее, – с раздражением говорю я, а затем не могу сдержать стона от боли, когда девочку прикладывают мне к груди.

После того как она немного поела, ее уносят и говорят, что я наконец могу немного отдохнуть. Я лежу на тонкой подушке, мокрой от моего пота, но у них нет чистого белья на смену. Меня перевязывают мхом, и наконец все затихают. Я слышу только качание люльки, и все остальные шумы уходят куда-то далеко. Наверное, все остальные уходят поесть или поспать.

Свечи мерцают и понемногу гаснут, затухает огонь в камине. Я никак не могу поверить в то, что я, принцесса Тюдор, могла оказаться запертой здесь, в какой-то приграничной сторожке, и теперь мне остается только наблюдать за тем, как тени ползут по потолку, и слушать, как скребутся мыши. Я закрываю глаза. Нет, совершенно непонятно, как я могла пасть настолько низко с заоблачной высоты?

От окон тянет сквозняком, из-за которого мерцают свечи. В окнах нет стекла, поэтому холодный воздух беспрепятственно попадает в комнату. Я слышу ночную жизнь вокруг замка: настойчивое уханье совы, короткий лай лис, и откуда-то издалека доносится волчий вой.

Замок Харботл,

Нортумберленд, ноябрь 1515

Прошел месяц, и малышка расцвела. Мы нашли для нее кормилицу, и у меня прекратились боли. Лорд Дакр подходит к дверям в мою комнату в сопровождении начальника караула замка и спрашивает разрешения войти. Все идет совершенно не так, как должно было. Меня причастили прямо в кровати, ребенка окрестили в крохотной часовне. Мы сами походили на разбойников, ютясь в этой хибаре в диких приграничных землях. Я разрешаю ему войти. Нет никакого смысла пытаться придерживаться высоких стандартов моей бабушки, пока мы сами живем на положении отщепенцев.

Лорд внимательно смотрит на мое бледное лицо, на нищенство комнаты.

– Ваше величество, я надеялся, что сейчас вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы отправиться в путь до замка Морпет, где моя жена сможет позаботиться о вас.

Я качаю головой.

– Не думаю, что перенесу эту поездку. Что-то случилось с моими костями. Я уже оправилась после родов, но меня одолевает странная слабость. Я не могу ходить. Я даже не могу сидеть. Лекари из Берика не видели ничего подобного.

– Мы могли бы двигаться медленно и делать частые остановки.

– Я не могу ехать, – повторяю я.

Одна из женщин, которых нашли, чтобы они мне помогали, делает шаг вперед и просто говорит:

– Она не может встать с постели. Ее мучают страшные боли.

Лорд снова смотрит на меня.

– Все настолько плохо?

– Да.

Он некоторое время молчит.

– Ваш брат прислал вам несколько повозок добра, чтобы устроить вас в Морпете как можно удобнее, – потом говорит он. – А королева Екатерина прислала вам прекрасные платья.

Я чувствую, как меня охватывает страстное, непреодолимое желание.

– Екатерина прислала мне платья?

– А еще много, много роскошной золотой парчи.

– Я должна их увидеть. Вы можете привезти их сюда?

– Меня просто ограбят по дороге, – отвечает он. – Но я могу отвезти вас к ним. Если вы найдете в себе силы отправиться в путь, ваше величество.

Мысли о Морпете, целых караванах добра, чистом белье и приличном вине и моих платьях помогли раскрыть мои скрытые резервы.

– Я велел лекарям отправляться в Морпет и ждать вас там, – говорит лорд. – Ваш брат полон решимости вернуть ваше здоровье. А потом вы сможете отпраздновать Новый год в Лондоне.

– Лондон, – мечтательно произношу я.

– О да. А еще половина Европы крайне возмущена тем, как с вами обращались. Королевства грозятся пойти на Францию войной, объявить войну герцогу, вы – их героиня. Если бы вы только смогли снова подняться на ноги, то вы непременно смогли бы вернуть себе корону.

– Но как же я доберусь до Морпета?

– Очень просто. Мои слуги понесут вашу кровать.

Моя фрейлина бросается вперед:

– Милорд, ее величество не может лежать в кровати, пока ее будут нести простолюдины.

Лорд Дакр поворачивает свое испещренное морщинами лицо ко мне.

– А вы что скажете, ваше высочество? Или кровать и солдаты, или нам придется разбивать гарнизон здесь на Рождество. Кстати, на нас могут в любой момент напасть.

– Я согласна, – говорю я. – Сколько платьев, вы говорите, она прислала?

Меня привязывают к кровати, чтобы я не упала с нее в пути, и я изо всех сил цепляюсь за эту веревку, пока меня спускают по трем ступеням из спальни в зал. Я прячу лицо в подушке, чтобы подавить крики, потому что каждый рывок отдается острой, как кинжал, болью в бедре. Я никогда не знала такой боли и теперь считаю, что у меня, должно быть, сломана спина.

Когда моя кровать оказывается в зале, солдаты собираются вокруг нее и пропускают под ней шесты, на тот манер, как переносят гробы. Они выстраиваются по шесть человек с каждой стороны и осторожно выносят меня из зала, через мост и вниз, по крутой петляющей дорожке, прочь от замка. Перед нами идут охранники, среди которых едет верхом сам Дакр, а моя дочь едет на руках одной из фрейлин, которая сидит верхом, в дамском седле.

Местные жители и простые бедняки, поселившиеся тут в наспех построенных хижинах в поисках защиты от непогоды у стен замка, с изумлением смотрят, как я проплываю мимо, раскачиваясь, как икона, которую проносят по приходу в день окончания поста. Если бы мне не было так больно, я бы чувствовала себя крайне глупо. Я лежу на своей подушке и смотрю в небо, на собирающиеся надо мной снежные облака, и призываю все оставшиеся во мне силы Тюдоров, чтобы выдержать это кошмарное путешествие и не сломаться.

Замок Картингтон,

Нортурмберленд, ноябрь 1515

Проходит несколько часов, прежде чем мы добираемся до следующего бедного форта, устроенного на холме и смотрящего на небольшое нищее селение. Форт тоже окружен каменной стеной, и мою кровать вносят в центральный его зал и ставят там. Люди измождены, и я не могу себе представить, как они будут нести меня вверх по крутой лестнице. Мне так больно, что я не могу больше терпеть.

Здесь мы отдыхаем пять дней. Я пребываю в болезненном забытьи, и каждый раз, когда я хоть немного шевелюсь, я чувствую, как кости трутся друг о друга, и захожусь криком в агонии. Каждый раз, поднимая меня, чтобы усадить на горшок, мне дают хороший глоток виски, чтобы я не потеряла сознание от боли. Я ем лежа, меня кормят бульоном с ложки. Мне прикладывают дочку к груди, чтобы она поела, но я даже не могу ее держать.

На утро пятого дня я понимаю, что мы должны двигаться дальше.

– Это недалеко, – успокаивающе говорит лорд Дакр.

– А как долго? – спрашиваю я, отчаянно жалея, что голос выдает мой ужас. Но я знаю, что должна делать.

– Около трех часов, – говорит он. – И в этот раз вас будут нести аккуратнее, потому что они уже научились ходить в ногу.

Я сжимаю челюсти, чтобы не позволить себе запротестовать, но я все равно понимаю, что кровать будет вздрагивать при каждом шаге все эти три часа. Мы без сожаления покидаем маленький форт, но кто-то из солдат спотыкается о корень, и я не сдерживаю крика.

– Уже недалеко, – твердо говорит лорд Дакр.

Монастырь Бринкберн,

Нортумберленд, ноябрь 1515

Монастырь оказывается маленьким строением, в котором жило около шести монахов, которые должны были исповедовать учение святого Августина, но в итоге решили не усложнять себе жизнь. Сам монастырь обнесен каменной стеной, и в нем есть большой колокол, который должен извещать о напастях, но грабежи происходили редко, местные жители знали, что у обитателей этих стен попросту нечего брать. К тому же монахи не отказывали местным в помощи: подкармливали голодающих, давали приют путешественникам и врачевали больных.

Монахи были крайне взволнованы моим появлением, и настоятель предложил поставить мою кровать в зале маленького гостевого дома. Ее с большим трудом проносят в двери, и она занимает почти все пространство крохотной комнаты, больше напоминающей келью. Но пол оказывается чисто выметенным, и на ужин мне приносят хорошо потушенную баранину, чему я несказанно рада. Мне даже подают жидкое красное вино, и сам настоятель приходит, чтобы благословить меня и помолиться за мое выздоровление.

По горестному выражению на его лице я понимаю, что выгляжу не просто больной, а умирающей, и когда он предлагает помолиться за здоровье мое и моего новорожденного младенца, я просто отвечаю шепотом:

– Пожалуйста, помолитесь.

Мы отдыхаем здесь еще два дня, потом слуги лорда Дакра снова берутся за свои шесты и мы отправляемся в заключительную часть этого мучительного пути. Это оказывается самым длительным нашим переходом: он занимает практически весь день, от рассвета до заката. В середине пути лорд Дакр приказывает всем остановиться. Мою кровать ставят на землю, и по приказанию лорда все мужчины поворачиваются ко мне спинами, давая возможность мне и моим дамам перекусить и выпить немного эля. Затем настает очередь для трапезы мужчин, что они и делают, глядя на дрогу, по которой мы сюда пришли, или в ту ее сторону, куда нам еще предстояло продвигаться. Мы все время готовы к нападению и всегда его опасаемся. На лице лорда Дакра застыло постоянное недовольство.

Я размышляю о том, что мне рассказал Арчибальд, как лорд Дакр платил разбойникам за постоянные набеги на приграничные земли, чтобы не давать им жить спокойно и чтобы не позволить королю Шотландии беспроблемно править. Интересно, каково ему сейчас, в созданной им собственноручно стихии, когда он понимает, что люди, которым он платил, могут обратиться против него самого.

На закате я вижу огромное строение замка Морпет. Лорд Дакр натягивает поводья и говорит:

– Вот мы и прибыли. Вы будете здесь в безопасности, ваше величество.

И в то мгновение, когда мы проходим сквозь ворота, я позволяю себе расплакаться от облегчения. Я одержала настоящую победу, добравшись сюда, мне больше ничего не угрожает. Но я никому об этом не говорю. Все торопятся меня приветствовать, и я изо всех сил желаю, чтобы это был не Морпет, а Виндзорский дворец и чтобы сквозь раскрытые ворота ко мне спешили мои сестры.

Замок Морпет,

Нортумберленд, Рождество 1515

В замке меня действительно ожидают письма и подарки, о которых говорил Томас Дакр. По распоряжению леди Дакр их разложили в большом зале, чтобы я могла рассмотреть сразу все, что прислали мне Генрих и Екатерина, и все увидели, как ценит меня мой брат. Там были платья из золотой парчи, из ткани с блестящей нитью, рукава из горностая, огромные свертки красного и фиолетового бархата, теперь я могла сшить из него все, что пожелаю, головные уборы из золотой проволоки, как и полагается носить особе королевской крови, плащи и туфли с золочеными каблуками, свертки вышитого льняного полотна и накидки, отделанные мехом, бархатные капоры с золотыми брошами, надушенные кожаные перчатки и вышитые чулки. И, наконец, меня ожидают драгоценности из моей доли наследства: гранаты моей бабушки, ее распятие, украшенное жемчугами, и принадлежавшее матери бриллиантовое ожерелье. У меня есть все, что полагается королеве, и я знаю, что это все отбирала Екатерина, чтобы, отослав мне эти дары, показать, насколько мой брат ценит мою самоотверженность в служении Англии.

Вместе с дарами меня ожидают и письма. Эта часть сюрприза не приносит мне никакой радости. Екатерина пребывает в самом благостном расположении духа, и я чувствую, как ее торжество лишь сильнее отягощает горечь моих утрат. У нее так высоко расположен живот, что она уверена, будет мальчик, и ребенок однозначно сильнее и здоровее всех остальных, это она тоже знает наверняка. Они все были так огорчены, узнав, что мне пришлось бежать из собственного королевства. Прочитав эти строки, мне опять приходится сжать челюсти. Если бы только Генрих поддержал меня, а Екатерина убедила его вмешаться, то мне бы удалось удержать свой трон. Они были шокированы известиями о том, что я оставила своих детей. А что, по ее мнению, я должна была делать? Она что, забыла, что мои дети лишились отца по ее приказу?

Мне не приходится долго размышлять о причине, по которой она не торопилась мне на помощь. Зачем ей спасать моего сына и наследника, если она надеется посадить на трон своего собственного? Ее забота обо мне не может быть искренней, и Екатерине лишь на руку то, что я все еще в опасности, а мои сыновья и вовсе находятся в заточении. Я это точно знаю, и никакие ее слова не убедят меня в обратном.

«Ах, моя дорогая, как тебе, должно быть, страшно и одиноко без мужа!» И это пишет мне та, кто сделала меня вдовой! Я бы посмеялась, если бы мне не было так горько. «Надеюсь, тебе понравятся наши подарки. Мы все так хотим, чтобы ты встретила Рождество с радостью, после всего того, что тебе пришлось вынести в этом году. Приезжай к нам, как только сможешь».

Я тщательно слежу за своим лицом, чтобы на нем не отразилось той горечи и ненависти, что я ощущаю. Екатерина в своем величии ожидающей наследника королевы решила снизойти до меня сочувствием. Да, конечно, сейчас она вознеслась высоко, а я упала на самое дно. Я даже не могу стоять без костылей. Но я восстановлюсь, и какой бы уверенностью она ни сияла сейчас, она все равно не может гарантировать появление здорового сына. В рождении детей вообще нет никаких гарантий. Ни к чему ей ворковать надо мной. Я вполне еще могу отвоевать свою страну, и у меня по-прежнему растут два сына королевской крови, в то время как ее колыбель пуста.

Пусть она шлет мне наряды и меха, даже мое наследство, которое и так давно принадлежало мне, это не изменит того факта, что я все еще королева-регент и мать нового короля.

Мария тоже пишет мне. И она беременна и тоже уверена, будет мальчик. Но, право слово, кому есть дело до ребенка, который станет следующим герцогом Саффолк? Мария стоит ниже меня по линии наследования, как и ее дети стоят после моих, а у меня растут два сына. Она никогда не коронует своих детей.

В своем письме Мария перечисляет все новости двора и осенние события. Генрих построил и оснастил новый корабль, величайшую галеру в Европе, и все называют ее «Принцесса Мария», в качестве неслыханного и незаслуженного комплимента моей сестре. Она пишет, что им было ужасно весело и что Генрих пригласил их всех на борт, и что сам был одет в костюм моряка, только из золотой парчи, и что он собственноручно взялся за штурвал, а Мария била в барабан, и они летели быстрее ветра, быстрее, чем любое парусное судно. Затем, страница за страницей, она хвалилась вниманием двора и хвасталась своим счастьем с таким чудесным и верным мужем, это я воспринимаю как издевку над моим расставанием с Ардом. Она рассказывает о своих счастливых хлопотах по устройству семейного гнездышка где-то за городом, из чего я делаю вывод, что ей уже рассказали о том, что я не смогла остаться в Танталлоне.

Я сминаю эти письма в большой ком и протягиваю слуге.

– Сожги это, – велю ему.

Он берет их так, словно я передаю ему горящие угли.

– Это государственные тайны? – спрашивает он со священным ужасом на лице.

– Нет, это греховное тщеславие, – отвечаю я в лучших традициях моей строгой бабушки.

Я лежу в хозяйской спальне, лучшей комнате этого дома, которую для меня торопливо освободили лорд Дакр и его жена. На стенах висят шпалеры с королевскими символами, привезенные из Лондона, и знамя с фамильными знаками над креслом возле очага. Массивные, вырезанные в камне гербы семьи Грейсток, наследницей которой была жена лорда Дакра, тоже во всеуслышание говорили о том, как он гордится родословной своей семьи. Однако, пока я здесь, им придется довольствоваться меньшей комнатой.

На Рождество в мою честь готовят настоящий пир. Никогда еще в этом замке не принимали королевских особ на рождественские праздники, и слуги превзошли себя в приготовлениях. Дакр назначил весьма сообразительного актера ведущим и организатором празднеств, и каждый день нас развлекают музыкальными концертами, песнями, танцами, пьесами и играми, охотами и скачками.

И без того небогатое население близлежащих к замку деревень лишилось запасов провианта, только ради того, чтобы в замке могли устроить праздник. Даже леса были вырублены и разобраны по домам, чтобы на каждой двери был зеленый венок, в каждом очаге по полену и воздух благоухал свежей хвоей. На фоне глубокой тьмы, окутавшей Северную Англию, замок сияет ярким светом. Путешественники издалека видят его, потому что в нем зажжены все камины и все канделябры наполнены дорогими свечами.

Половина дворянских семей Шотландии и весь свет Северной Англии приезжает сюда, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение и отпраздновать начало нового года, который может быть таким многообещающим. Они все сходятся во мнении о том, что Англия должна пойти войной на подчиненную Олбани Шотландию. И тогда все они получат немалые земельные наделы и прочие блага этой земли. Постоянное неспокойное бурление в народе, которое Томас Дакр поддерживал в течение правления двух королей, достигает высшей точки, когда он объявляет каждому своему гостю, что король Англии не потерпит подобного оскорбительного обращения со своей сестрой и что теперь он точно пойдет на вторжение в Шотландию, чтобы отплатить за мои страдания. Ну и просто ради явного удовольствия от кровавого ремесла войны, о чем он, разумеется, не говорит вслух.

Я не встречаюсь с посетителями и никого не принимаю, хоть лорд Дакр и уговаривает позволить ему переделать их большой зал в приемную для меня и на собственных руках перенести меня на высокое кресло, уложенное подушками и украшенное королевскими гербами. Но я не могу подняться с кровати, больная нога отекла так, что теперь сравнялась по размеру со всем моим телом. Я принимаю только тех, кому могу разрешить доступ в свою спальню, но выйти отсюда я не могу ни для кого. Я стала калекой, такой же беспомощной, как те, что просят милостыню возле церквей на праздники.

Леди Босуэл и леди Масгруов навещают меня в моей спальне, а леди Дакр заходит ко мне по дюжие раз на дню, чтобы убедиться в том, что мне ничего не требуется. Я принимаю лорда Хьюма, который был верен мне, несмотря на то что это стоило ему земель и собственной безопасности, и мы обсуждаем с ним, как я вернусь в Шотландию и как мне вернуть моих сыновей. Он выглядит немного недовольным, когда я заговариваю о мальчиках, и я снова вспоминаю, как Яков говорил, что мальчикам будет грозить опасность под опекой Тюдоров.

– Мои сыновья должны жить со мной, – поясняю я. – Я не собираюсь передоверять их заботам брата или его жены. Просто они должны быть со мной, и все.

– Конечно, конечно, – произносит он, с теми же неожиданными для этого разговора интонациями, которые появляются у давно женатого мужчины, который по опыту знает, что не стоит спорить с болеющей женщиной. – Мы еще поговорим об этом, когда вы будете чувствовать себя лучше. К тому же у меня есть для вас новости, которые станут лучшим лекарством.

Я слышу звук шагов, доносящийся из коридора.

– Я не принимаю посетителей, – начинаю я протестовать.

– Но вы не откажете этому, – с уверенностью возражает он и распахивает дверь в мою спальню. Охрана расступается в стороны, и появляется Арчибальд, мой муж.

Я подпрыгиваю в кровати и тут же вскрикиваю от боли, в тот же самый момент он бросается ко мне через всю комнату.

– Любовь моя, любовь моя, – шепчет он в мои волосы. Целует, прижимает к себе, затем мягко отстраняется, чтобы увидеть мое лицо, по которому текут слезы.

– Арчибальд, ах, Арчибальд! Я думала, мы больше не увидимся. А наша крошка! Ты должен на нее посмотреть!

Леди Босуэл уже послала в детскую, и в спальню уже входила старшая гувернантка с маленькой Маргаритой на руках. Ард берет ее на руки, но не прижимает к себе, вглядываясь в ее спящее личико, и качает головой от тихого восторга.

– Какая она маленькая! – восхищается он. – И такая красивая!

– Я уже думала, что потеряю ее и умру сама.

Он аккуратно отдает ее гувернантке и снова оборачивается ко мне:

– Как же вам было тяжело. Я так хотел быть рядом.

– Я знала, что это невозможно. Ты же не мог находиться в Англии без охранной грамоты. – И тут меня громом поражает одна мысль. – Ард, любовь моя, но теперь-то ты в безопасности?

– Ваш брат, король, прислал из Лондона охранные грамоты для меня, лорда Хьюма и моего брата. И мы все сможем отправиться с почестями в столицу, как только вы достаточно окрепнете для путешествия.

– Я скоро поправлюсь, – обещаю я ему. – Болит ужасно, и даже лучший лекарь лорда Дакра не знает, что случилось с моей ногой. Но отдых в кровати облегчает боль, и я уверена, что отек уже спадает. Я поправлюсь, и мы поедем в Лондон. Обещаю поправиться, если ты поедешь со мной.

В столовой подают лебедей и цапель, оленину и мясо дикого кабана. Лучшие куски приносят в мою комнату, и Ард кормит меня с ложки. Он составляет мне компанию все двенадцать дней празднеств, и мы вместе слушаем доносящиеся снизу звуки веселья. Ему приходится сидеть на жестком стуле возле моей кровати, потому что любое движение на моей постели, проминающее матрас, доставляет нестерпимые муки. Я лежу всего на одной небольшой подушке, чтобы не беспокоить спину и ноги.

– Какая я тебе жена, – беспокоюсь я. Я не могу обнять его, не могу любить его, не могу даже просто встать рядом с ним. Всего за какие-то месяцы я превратилась в старуху, а он стал гораздо сильнее и привлекательнее, чем когда он, совсем еще юноша, получил назначение служить при мне резчиком мяса. Зима, проведенная в скитаниях, закалила его. Ему пришлось командовать людьми, сопротивляться опасности, противостоять регенту Шотландии. Он похудел, приобрел порывистость в движениях и готовность к действиям в любой момент. А я измучена болью, располнела от беременности и неспособна двинуться с места без мучительной ломоты в костях.

– В том, что вы оказались в этом положении, как раз виноват именно брак со мной, – отвечает он. – Если бы вы остались вдовствующей королевой, то по-прежнему жили бы в Стерлинге. – Он говорит тихо, успокаивающе, почти не думая о своих словах, но вдруг их смысл настигает его, и он замолкает и смотрит мне в глаза. Потом тяжело сглатывает, как будто стремится избавиться от жгучей горечи этих слов. – Я стал вашей погибелью.

Я спокойно возвращаю его взгляд.

– А я – твоей.

И это чистая правда. Он потерял свой замок Танталлон, их прекрасное родовое поместье, которое так горделиво возвышалось над утесом. Он потерял свои земли, а все люди, которые веками считали себя частью его клана, потеряли своего лидера. Теперь он объявлен преступником и изгоем, у него нет ничего, кроме того, что на нем надето: человек без земли, дома и соратников. В Шотландии это равносильно нищенству. Теперь его считают сторонником английской короны, а для шотландцев это равносильно ярлыку предателя.

– Я ни о чем не жалею, – говорит он. Он лжет, потому что ему есть о чем жалеть. Как и мне.

– Если Генрих отправит армию…

Он кивает в ответ. Конечно, конечно, именно это мы всегда и говорили друг другу. Если Генрих отправит свою армию, то весь мир изменится в одночасье. Наверное, мы должны превратиться в кровожадных хищников, таких, как большой поклонник войны Томас Дакр, чтобы желать безжалостного нападения на Шотландию. Чтобы требовать отмщения, требовать флота. Если мой брат поведет себя по отношению ко мне как истинный брат, а Екатерина станет ходатайствовать за меня, как истинная сестра, то я снова стану королевой-регентом. Теперь все зависит от Генриха и от его жены.

– Я должен кое-что вам сказать, – тем временем осторожно произносит Ард. – Вам не доложили об этом раньше, потому что боялись за ваше здоровье.

Я чувствую, как в груди зашлось мое сердце, словно я падаю. Внезапно меня поглощает дикий страх.

– Что такое? Говори быстрее. Это Мария? Моя младшая сестра? Только не говори, что она умерла в родах! Господи упаси! Это же не про нее?

Он качает головой.

– Тогда Екатерина? Она опять потеряла ребенка? – уже спокойнее спрашиваю я.

– Нет, это ваш сын.

Я знала. Я сразу это поняла, увидев тяжелое, мрачное выражение его лица.

– Он умер?

Арчибальд кивает.

Я прячу лицо в ладонях, не желая видеть жалость в его глазах. Слезы из-под ладоней стекают по моим скулам прямо в уши. Я не могу поднять голову, чтобы вытереть лицо, не могу кричать от боли, потому что уже сорвала голос от криков из-за другой боли, телесной.

– Господи, спаси его душу, – шепчу я. – Благослови его и охрани его в царствии своем.

Даже в этом поверженном состоянии я думаю о том, что у меня было два принца, и сейчас, со смертью одного из них, у меня все еще остается второй, наследник короны Шотландии и Англии. Если умер старший сын, у меня все еще остается мое сокровище, зеница моего ока, мой малыш.

– Вы хотите знать, кто из них умер? – как-то неловко спрашивает Арчибальд.

Я почему-то сразу подумала, что это был король. Это было бы худшим из исходов. Если умирает коронованный правитель, то что может противопоставить узурпатору маленький мальчик, один и без матери?

– Разве это не Яков?

– Нет, умер Александр.

– Нет, Господи! Нет! – И тут я уже не могу сдержаться. Александр! Мой милый мальчик, мое чудо, мой малыш! Мое сокровище, которое оставил на память о себе мой покойный муж. Даже новорожденная Маргарита не смогла занять его место в моем сердце.

– Только не Александр! Он же был таким веселым и таким сильным!

Арчибальд кивает, он очень бледен.

– Мне очень жаль.

– Как он умер?

Арчибальд пожимает плечами. Молодому мужчине не понять, от чего умирают дети.

– Он заболел и ослаб. Моя дорогая, мне очень, очень жаль.

– Я должна была быть рядом с ним!

– Да, я знаю, должна была. Но за ним хорошо ухаживали, и он не мучился…

– Мой мальчик! Александр! Мой малыш! Это третий сын, которого я теряю! Третий!

– Я предоставлю вас заботам ваших дам, – официально говорит он. Просто не знает, что сказать или что сделать в этой ситуации. Ему все время приходится меня утешать, и у нас самого начала все шло не так, как мы задумывали. А теперь еще он оказался привязан к калеке, которая кричит от горя, потеряв сына.

Арчибальд поднимается, кланяется мне и выходит из комнаты.

– Мальчик мой! Мой малыш!

Герцог Олбани заплатит за это, я клянусь! Что бы ни стало причиной смерти Александра – в этом виноват герцог Олбани. Меня нельзя было изгонять из Стерлинга, прочь от моих детей. Меня нельзя было с ними разлучать. Моя сестра, вдовствующая королева, как я, тайно вышла замуж и все равно могла покинуть королевство со всеми надлежащими ей почестями. Почему же меня тогда отправили в изгнание, назначив цену за голову моего мужа и оставив моего младшего сына умирать? Как всегда, как всегда меня лишают того, что принадлежит мне по праву старшей принцессы Тюдор.

Томас Дакр полностью согласен со мной, и вместе с ним мы составляем жалобу на восьми страницах, которую отправляем в Лондон. К моим претензиям Дакр добавляет описание каждого случая набега шотландцев на земли Северной Англии, перечень всего украденного ими, всех сожженных ими домов, список всех ограбленных ими путников. Мы смешаем герцога с грязью, мы убедим Генриха выступить войной. Если это станет причиной войны с Францией, то эта война станет малой ценой мести королевы за загубленного сына.

Герцог пишет мне письма с выражениями соболезнований и поздравлениями с рождением дочери. Он надеется, что мы сможем достичь соглашения, и с тем направляет к Генриху специального посла. Он рассчитывает на мирное соглашение.

– Я никогда его не подпишу, – просто говорю я Дакру. – Я скажу ему, что именно он должен сделать, чтобы я хотя бы подумала о мире с ним. Он должен освободить Гэвина Дугласа, помиловать лорда Драммонда, снять все несправедливые обвинения против моего мужа, выслать мне все мои драгоценности и вернуть моему мужу все отнятые у него владения и состояние.

– Он не сможет этого сделать, – замечает Дакр, уже начиная проявлять признаки беспокойства.

– Ему придется, – заявляю я. – И я напишу ему об этом сама.

Старый лорд теперь выглядит совершенно обеспокоенным.

– Не стоит вести с ним переговоры, раз уж он уже отправил посланника к вашему брату. Пусть мужчины сами договорятся между собой.

– Вот еще, – яростно бросаю я. – Это я королева-регент Шотландии, а не они. И именно я буду диктовать ему свои требования, которые он должен будет удовлетворить.

Я пишу своей сестре, королеве Англии, Екатерине, которая на этот раз вынашивала беременность полный срок. Говорю ей, как молюсь о ней и о приближающемся времени родов, и прошу ее написать мне сразу, как родится ребенок, кузен или кузина для моей Маргариты. Я думаю о своих сестрах, готовящихся к родам в покое и роскоши, под присмотром лекарей, и с уже ожидающими младенцев золотыми колыбельками, и думаю, что больше всего на свете меня обижает именно эта несправедливость. Они даже не представляют, какую боль я вытерпела, и никогда не почувствуют ничего подобного. Они не знают, в какой опасности я была. Они всегда вместе, как истинные сестры, я же – вечный изгой.

Олбани шлет мне обещания мира и согласия, но в то же самое время его посланники пишут моему брату. Может быть, он действительно стремится к миру, разговаривая со мной и с моим братом одновременно, но я бы предпочла, чтобы он обращался ко мне напрямую. Я не могу позволить Генриху согласиться с тем, чтобы мой сын, король Шотландии, остался под опекой Олбани, как не могу убедить брата в важности для меня моих украшений.

Все считают, что больше всего я пекусь о тривиальных, мирских заботах, что свойственно женщине. Но я знаю, что Олбани относится ко мне и моим союзникам с пренебрежением, и, похоже, никто, кроме меня, не понимает, что я должна освободить из заключения тех, кто боролся за меня. Гэвин Дуглас все еще в тюрьме. Он должен получить свободу и то место, которое я ему обещала.

Верность моих сторонников не потерпит пренебрежительного отношения к ней. Они, как мои украшения, принадлежат только мне, и тот, кто пытается забрать их у меня, – вор.

Иногда мне кажется, что я должна тайком пробраться в Стерлинг, рискнув снова оказаться в осаде, только бы снова быть с моим мальчиком. Иногда я размышляю о том, что должна отправиться в Эдинбург и начать переговоры с герцогом лично. Но вот однажды в мою комнату, где я сижу в кресле возле камина, приходит лорд Дакр и приносит мне пачку писем.

– Давайте, – обрадованно говорю я.

– Здесь есть одно и от королевы. – Лорд протягивает их мне, показывая на королевский крест на одном из писем.

Я изображаю восторг и нетерпение, торопливо ломаю печать и принимаюсь за чтение. Мне нельзя показывать Дакру, как мне страшно увидеть строки, в которых Екатерина говорит, что наконец, после стольких попыток, она родила здорового мальчика. Если у нее родился сын, то мой Яков теряет право на английскую корону и у Генриха пропадает причина стремиться к нему на помощь. Я прикрываю глаза рукой, словно заслоняясь от тепла камина, и думаю, что это известие может стать худшим из всех, что мне довелось пережить в этом году.

И потом я понимаю, что Екатерина не справилась со своим долгом королевы. Господь не дал ей своего благословения. Хвала Небесам, она снова оплошала и сердце ее снова разбито. В самом низу письма ее рукой сделана крохотная приписка, которая заставляет меня улыбнуться.

– У нее родилась девочка.

– Прости ее Господи! Какая жалость, – искренне говорит Дакр, как сказал бы и любой англичанин. – Какое разочарование!

Я же думаю о том, что родила четырех сыновей королевской крови и один из них выжил, а у нее есть только дочка.

– Она собирается назвать ее Марией. Принцесса Мария.

– В честь ее вдовствующей сестры? – обрадованно спрашивает лорд Дакр.

– Сомневаюсь, – не выдерживаю я. – Особенно с тех пор, как она впала в немилость короля, выйдя замуж без разрешения. Имя выбрано в честь Богоматери, потому что после всех прошлых бед Екатерина захочет, чтобы у ее дочери была такая небесная покровительница. Мы должны молиться о том, чтобы малышка выжила, потому что пока ее детям этого не удавалось.

– А я слышал, что они очень дружны, принцесса Мария и королева, – замечает лорд Дакр.

– Не особенно. Кстати, теперь она графиня Саффолк.

– Здесь еще есть письмо от слуги вашего брата, – говорит Дакр. – Он написал и мне тоже.

– Можете прочитать свое письмо здесь, – разрешаю я, и мы ломаем печати и вместе читаем свои письма.

Именно этого письма мы оба так ждали. Шталмейстер Генриха докладывает, что направил за мной специальную повозку, с торжественным караулом, сменой лошадей, крытыми повозками для моих вещей и солдатами, чтобы я могла безопасно и с удобствами проехать по северным землям. Генрих своей рукой сделал приписку о том, что я должна выехать к нему немедленно.

– Что насчет Арчибальда? – спрашиваю я, улыбаясь мужу, входящему в комнату. Он встает за моим креслом, и я ощущаю, как его рука мягко ложится на мое плечо. Я горделиво выпрямляюсь, не обращая внимания на боль в бедре. Я знаю, что мы хорошо смотримся вместе, и вижу, что Дакр заметил силу Арчибальда и мою решимость.

– С радостью сообщаю вам, что ваш брат, король, прислал охранные грамоты для вашего мужа, – с улыбкой возвещает он. – Вы поедете в Лондон вместе и будете там жить как королева-регент и консорт. Ваш муж получит все причитающиеся ему почести и будет предшествовать всем, кроме королевы. Вы же, ваше величество, предшествуете вашей сестре, вдовствующей королеве Марии, и ее мужу.

– Ты своими глазами увидишь то, что я пыталась тебе описать, – говорю я Арду. – И увидишь мой дом и меня дома. А я представлю тебя брату. Мы будем идти следом за ним и его женой на общие ужины, и все вокруг, все остальные будут равняться на нас. Ты будешь величайшим мужем в Англии после короля, а я – величайшей женщиной после Екатерины.

Он обходит меня и становится рядом на одно колено. Когда его красивое лицо приближается ко мне, я не могу удержаться от того, чтобы не прикоснуться к его гладкой щеке. Боже, как он хорош. Я чувствую, как меня охватывает желание. Я столько дней была вынуждена пролежать без движения как бревно, а он просто сидел рядом, не решаясь коснуться меня, чтобы не причинить новой боли. Я так хочу снова стать его женой, его женщиной, его королевой, горделиво идущей рядом с ним.

– Ваше величество, жена моя, я не могу ехать с вами, – просто говорит он.

Мы с лордом Дакром обмениваемся недоумевающими взглядами.

– Что?

– Я не могу ехать в Лондон.

– Но тебе придется это сделать, – объявляю я.

– Если я поеду с вами как шотландский изгой, у моих сородичей отберут все их земли, а все мои замки будут разрушены. Все, что оставил мне отец, все, чем владеет мой дед, будет истреблено. У моего клана не станет лидера, а мои люди умрут с голода. Я оставлю позади все, что принадлежало мне по праву рождения, и все будут думать, что я бросил их ради того, чтобы спрятаться за вашей спиной в Лондоне, тогда как я должен был сражаться за свой родной кров. Они подумают, что я сбежал, спасая свою жизнь, и бросил их в беде.

– Вы не можете оставаться здесь и бороться, – говорит Дакр. – Сам король стремится к заключению мира, и сейчас вы не должны бередить людей и поднимать бунт.

– О, так его лордство теперь кроткий голубь? – парирует Арчибальд. – Вот уж никогда не думал, что услышу, как вы будете говорить, что шотландцу не стоит воевать против шотландца.

И пока лорд Дакр пытался найтись с ответом, он снова обернулся ко мне:

– Любовь моя, моя королева. Я не могу бросить тех, кто рискнул всем ради вас. Лорд Хьюм тоже может потерять свои земли. Олбани уже грозил его жене и матери заключением. Мы не можем бежать, оставив свои семьи.

– Но я твоя жена! Я и есть твоя семья!

– Если я сбегу, это будет бесчестием для меня.

– Твой долг быть рядом со мной!

– Мой долг – служить Шотландии, – твердо говорит он. – Ваш брат защитит вас и позаботится о ваших нуждах, пока вы в Англии. Но никто не защитит и не позаботится о моих людях, если я оставлю их.

– Подумайте еще раз, – советует Дакр. – Не торопитесь с решением. Кто знает, может быть, вам придется еще долго прятаться в горах, а король добьется мирного соглашения с Францией, которое не коснется ваших интересов. Если вас не будет в Лондоне, про вас просто забудут. – Теперь он смотрел на меня. – Так мыслят умы великих, мне очень жаль вам об этом говорить. Если вашего мужа не будет на виду, про него просто не вспомнят.

Это насмешка надо мной и над моим братом. Дакр в первую очередь слуга Генриха и только потом – мой. Я прекрасно знаю, что они забудут про Арчибальда, они и меня-то уже не помнят. Кто, как не, я знает, что, как только принцесса пересекает границу с Шотландией, она исчезает из людской памяти? Кто, как не я, знает, что они будут сражаться за тебя, только когда твои беды заденут их интересы? Я не Мария, которая может жить, как ей хочется, и при этом не терять заботу и внимание брата, своевольничать, но все равно быть принимаемой и любимой дома, где ее всегда встречают с празднованиями. Я не Екатерина, которая год за годом терпит неудачи в самом главном деле – обеспечении короля наследниками и все равно остается его любимой женой и королевой двора. Нет, я Маргарита, королева Шотландии, и они полностью забывают обо мне до тех пор, пока угрожающая мне опасность не касается их самих.

– Он поедет со мной в Лондон! – жарко говорю я. – И они увидят нас вместе! И запомнят нас!

Но Дакр оборачивается к Арчибальду и с легкой улыбкой ожидает его ответа. Я вспоминаю, что этот человек провел многие годы, натравливая одного шотландца на другого, одного англичанина на другого, шотландца на англичанина и наоборот. Теперь он занимается тем, что настраивает жену против мужа. Дакр – житель приграничных земель до кончиков ногтей. Он думает, что знает таких, как Арчибальд, видит их насквозь и может заставить плясать под свою дудку. Он всегда считал его продажным, легко убеждаемым и тем, кем можно легко пожертвовать.

– Я не могу ехать, – говорит Ард. – Не важно, запомнят меня или забудут, но я не поеду.

И мы уезжаем без него. Мне всего двадцать шесть, а я, кажется, провела большую половину жизни, уезжая от тех, кто мне дорог, и теряя тех, кто мог меня защитить. Мы оставили моего сына, Александра, в холодной шотландской земле. Оказывается, Олбани похоронил моего мальчика еще до того, как я узнала о его смерти. Мы оставили моего старшего сына, короля, мальчика всего четырех лет от роду, на попечении его учителей. Я молюсь о том, чтобы Дэвид Линдси оставался рядом с ним, потому что, кроме него, некому будет утешить моего малыша. Маргариту мы берем с собой, вместе с ее кормилицей, нянькой и прочими помощницами.

Мы путешествуем налегке, но за нами все равно тянется длинная вереница с телегами с моим багажом и вещами Дакра, с вооруженной охраной и лордами, сопровождающими нас, с радостью воспользовавшимися возможностью попасть в Лондон после долгих лет, проведенных на границе. Мы берем с собой половину Нортумберленда, но оставляем моего мужа.

На прощание он целовал мои руки, мои мокрые веки, мои губы и снова руки. Он клялся, что любит меня еще сильнее, чем в самом начале, когда он был всего лишь красавцем резчиком при столе ее величества королевы Шотландии, моим рыцарем и моим другом. Он старается объяснить мне, что не может бросить своих друзей и союзников, своих людей и простых фермеров, живущих на его землях, которые знать не знают ни о короле, ни о королеве-регенте, но бросят все и последуют за ним, как только он позовет их за собой. Он не может бросить свой замок, этот крепкий форт, стоящий над морем под крик чаек. Он обещает, что настанет день и мы снова будем вместе. И что снова будем счастливы. Когда-нибудь.

– Я вернусь, – обещаю я. – Я вернусь к тебе, ты только дождись меня. Я заставлю Генриха заключить мир с Францией и шотландскими лордами, и тогда они позволят мне вернуться домой. Я снова буду королевой-регентом, а ты – моим консортом.

– Возвращайтесь ко мне, а я удержу свои замки и свои земли. – Его ясный взгляд так же полон любви, как и в его бытность простым резчиком. – Возвращайтесь в Шотландию, и я буду приветствовать ваше возвращение, как возвращение королевы. Возвращайтесь скорее.

По дороге на юг,

весна 1516

Путешествие оказывается долгим, но я постепенно вижу, как ко мне возвращается власть. Чем дальше мы продвигаемся, медленными, болезненными переходами, тем длиннее становится наша процессия. Я въезжаю в Йорк и проезжаю по улицам города, который помнил, как я была там еще принцессой, много лет назад. Каждый день к нам присоединяются все новые последователи. Я назначаю все новых слуг и постепенно обрастаю приживалами и просителями.

Дакр говорит, что не может прокормить столько народу в пути, но я пожимаю плечами и говорю – меня всегда любили в Англии. И ему надо было меня послушать, когда я говорила, что люди будут тянуться ко мне, они хотят быть рядом.

Я получаю письма из Лондона: от Екатерины, говорящей, что ее девочка здорова и крепка, и Марии, которая родила мальчика. Мне трудно радоваться за нее. Ее сын не станет наследником величия его матери, моей сестры, не займет видное место в мире. Его родители нищи, поскольку должны выплачивать казне огромную сумму, штраф за свой брак. И титул, который наследует этот мальчик, всего лишь награда его отцу за веселый нрав и добрую компанию королю. У Брэндона нет ни таланта, ни родословной, ни богатства. Родители назвали малыша Генрихом, в попытке вернуть благосклонность короля. Думаю, крестным отцом они предложат стать Томасу Уолси, как в свое время сделала я. Они непременно будут стараться развернуть фортуну к себе лицом, поэтому я не могу радоваться рождению этого мальчика, который принесет нашей семье одни расходы.

Но в то же время я рада, что Марии ничего не угрожает. Я всегда знала, что она будет плодовитой и крепкой, как и вся материнская ветвь нашей семьи. Плантагенеты в этом похожи на сорняк, название которого послужило им именем[10]. Я была уверена, она не окажется такой, как Екатерина, и очень рада тому, что она уже встала с постели и чувствует себя хорошо и сможет поприветствовать меня, когда я прибуду в Лондон.

Мысль о том, что я скоро увижу ее и Екатерину, понемногу начинает захватывать и радовать меня все больше и больше. Подумать только, я провела тринадцать лет в изгнании и никогда не думала, что смогу вернуться домой. Не думала, что снова буду спать под английскими крышами и над моей головой будет развеваться знамя Тюдоров. Были времена, когда я и не хотела видеть кого-либо из них.

Но даже сейчас, радуясь возвращению, я ни на мгновение не забываю, что причиной моих несчастий стало нарушение Генрихом мирного договора с Шотландией и то, что Екатерина приказала Говарду вести безжалостный бой и пленных не брать. Это все она, кровожадная и бессердечная, как ее мать, мечом прорубившая себе дорогу к трону Испании. И что бы она ни писала мне сейчас в теплых письмах, какие бы жаркие объятия при встрече ни дарила, я не забываю о том, что обнаженное тело моего мужа было отвезено моему брату как военный трофей. Женщину, способную на подобные дела и мысли, я никогда не смогу называть сестрой. А ведь я так и не знаю, где захоронено тело бедного Якова, как не знаю, где сейчас его залитая кровью куртка. Может быть, на дне какого-нибудь сундука?

Между мной и Екатериной пролегла глубокая пропасть. Она была щедра и добра ко мне, с тех пор как я оказалась в этих унизительных обстоятельствах, и ее нечистая совесть оказалась мне полезной, но именно эта женщина была причиной моего падения, и этого я ей не забуду и не прощу.

В день отъезда из Йорка в дверь моей комнаты раздается осторожный стук, затем она распахивается без моего разрешения. Я поднимаю глаза, чтобы увидеть, кто смеет входить в личные покои вдовствующей королевы без объявления, и вижу перед собой сжимающего шляпу в руках, улыбающегося и умопомрачительно красивого мужчину, моего мужа, Арчибальда.

Я вскакиваю на ноги, теперь я могу стоять, не боясь боли, и протягиваю к нему руки. В то же мгновение он оказывается на коленях у моих ног.

– Идите, – шепчу я фрейлинам, и они выпархивают из комнаты, закрывая за собой дверь. Тогда Арчибальд поднимается и заключает меня в жаркие объятия. Он целует мои глаза, губы, шею, я ощущаю жар его рук даже сквозь тугой корсет. Он склоняется и целует мою грудь, и я чувствую, как он раздевает меня.

– Идем, – только и могу я сказать, поворачиваюсь и веду его за собой в спальню. Я позволяю ему раздеть себя, словно я – простая крестьянка на сеновале. Он задирает юбки и входит в меня с той же страстью, которой мы пылали друг к другу в самом начале нашего романа, когда мы поженились и мечтали вместе править Шотландией. Это было блаженством.

Мы лежим рядом, в ворохе одежды и постельного белья. Солнце светит над нашими головами, и издалека доносится звон колоколов, призывающий прихожан на вечернюю молитву.

– Любовь моя, – сонно бормочу я.

– Моя королева, – отвечает он.

Я беру в ладони его улыбающееся загорелое лицо и целую его в губы.

– Ты пришел ко мне, – говорю я. – А я думала, что потеряла тебя навеки.

– Я не мог вас так отпустить. Вот так, без того, чтобы вы знали наверняка, что моя любовь пребудет с вами навеки, как и я. И эта любовь не иссякла.

– Я так рада, – тихо говорю я. Положив голову ему на плечо, я чувствую сквозь ткань его рубашки ровное биение его сердца.

– С вами хорошо обращаются? – воркует он. – Я вижу на вас прекрасное платье, и вы окружены фрейлинами и слугами.

– Обо мне заботятся, как должно заботиться об урожденной принцессе рода Тюдоров и королеве Шотландии. И Дакр – мой самый преданный слуга.

– Как и должно быть, – с раздражением говорит Ард. – А он передал вам деньги от вашего брата?

– Да, я снова богата. И все заверяют меня в том, что я непременно получу все свои драгоценности и имущество от Олбани. Не беспокойся за меня, милый, у меня всего в достатке.

– Слава богу. А когда вы собираетесь вернуться в Шотландию?

– Никто не знает. Сначала придется решить все вопросы с Олбани. Но Генрих говорит, что ни с кем не будет вести переговоров, пока не выслушает меня. И мы с Дакром составили целую книгу моих претензий к Олбани. Ему придется за все ответить, как и тем лордам, что поддерживали его. Мы с тобой будем отмщены.

Раздается стук в дверь, и слышится голос:

– Ваше величество, вы будете ужинать в зале?

С ленивой улыбкой я поворачиваюсь к Арду:

– Теперь все будут знать, что мы были в постели.

– Мы же муж и жена, – отвечает он. – Пусть они об этом узнают. Я даже могу сказать им, что буду спать в вашей постели сегодня ночью, если они пожелают знать.

– И каждую ночь всю дорогу до Лондона, – смеюсь я.

По его лицу пробегает тень.

– Не говорите об этом, любовь моя.

– Почему? – Теперь я снова встревожена. Позвав фрейлин, я велю им вскорости зайти и помочь мне одеться.

– Я не могу поехать с вами в Лондон. В Шотландии для меня ничего не изменилось, хотя вы теперь снова богаты и хорошо охраняемы. Только вот я все еще изгой и все еще скрываюсь в горах, спасая свою жизнь.

– Но ты можешь остаться со мной сейчас, и тогда ты тоже будешь богат и хорошо охраняем.

– Не могу, – почти нежно говорит он. – Я все еще нужен моим людям. Я должен вести их и защищать от ваших врагов.

– Так ты пришел попрощаться?

– Не смог удержаться, – шепчет он. – Простите меня. Мне не стоило этого делать?

– Нет, нет. Я рада даже короткой встрече, это лучше, чем ничего. Но Ард, ты уверен, что не можешь ехать со мной?

– Мой замок, земли и мои слуги, все это подвергнется опасности, если я не вернусь. Вы простите меня?

– Да, о да! Я прощу тебе все, что угодно. Мне только невыносима мысль о том, что ты меня покидаешь.

Он встает с кровати и натягивает старые, потертые до мягкости и изношенные долгими месяцами в седле кожаные штаны для верховой езды.

– Но ты же не сейчас уедешь?

– Я бы хотел остаться на ужин, если вы позволите. За последние несколько недель мне не часто удавалось хорошо поужинать. А еще я бы хотел спать сегодня в вашей постели. У меня не было мягких подушек и нежных объятий. А потом, на рассвете, я уеду. Это мой долг.

– На рассвете? – спрашиваю я и чувствую, как дрожат мои губы.

Я люблю в нем эту его гордость и достоинство. На рассвете я встаю вместе с ним и наблюдаю, как он снова натягивает потертые кожаные штаны.

– Вот, возьми хотя бы эти рубашки, – говорю я и даю ему дюжину льняных рубашек с красивой вышивкой и отделкой кружевами.

– Откуда они у вас? – спрашивает он, набрасывая одну из них на стройную спину.

– Велела лорду Дакру их принести, – приходится мне признать. – Ему совершенно не хотелось делиться, но он закажет себе еще, а у тебя должно быть все самое лучшее.

Он коротко смеется и обувает высокие сапоги.

– У тебя есть провизия? Где ты ночуешь?

– Я останавливаюсь у таких же изгоев, как и я сам, в их замках и фортах вдоль границы. Иногда приходится ночевать по-простому. Под открытым небом, но чаще всего я нахожу знакомых или друзей, поддерживающих вас и готовых пойти на риск принять меня под своей крышей. А иногда я подбираюсь к Танталлону, где все готовы рискнуть своими жизнями, чтобы дать мне кров на ночь.

Я знаю, что Джанет Стюарт с радостью распахнет свои двери для него, но о ней я говорить не буду.

– Тебе нужны деньги?

– Деньги бы не помешали. – Он криво усмехается. – Мне надо покупать оружие, одежду и провиант для тех, кто скитается со мной, и мне бы хотелось хоть как-то платить людям за гостеприимство, особенно если они бедны.

Я подхожу к своему сундучку.

– Вот, забирай все. Дакр передал мне это от моего брата, чтобы я давала милостыню по дороге в Лондон. Он может дать еще. Бери.

Арчибальд взвешивает кошель на руке.

– Это золото?

– Да. И вот еще, возьми вот это. – Я достаю длинную золотую цепь с массивными звеньями. – Можешь разъединить ее и продавать по мере необходимости. Бери, носи на шее и никому не показывай.

– Но это же стоит целое состояние!

– Для меня ты стоишь любых состояний, – уверяю я. – Бери. И вот это. – Я нащупываю на дне ящика пригоршню тяжелых золотых монет.

– Но этого слишком много. – Арчибальд возражает, но позволяет мне вложить золото в его руку. – Жена моя, вы слишком добры ко мне.

– Я бы сделала для тебя гораздо больше, если бы могла. Когда я вернусь в Шотландию, ты получишь половину королевства в собственное распоряжение. Ард, будь осторожен. И будь верен мне.

Он преклоняет колено и склоняет голову, чтобы получить мое благословение, затем встает и заключает меня в объятия. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю его запах, обожая его всем своим существом. Я готова отдать ему кольца со своих пальцев, каменья из своих волос, я готова пообещать ему весь мир.

– Вернись ко мне, – шепчу я.

– Конечно, – отвечает он.

Поместье Комптон Уайнайтс,

Уорвикшир, май 1516

Я ожидаю встречи с братом в доме его доброго друга и слуги сэра Уильяма Комптона. На мне мое лучшее платье из пурпурного бархата с золотой парчой. Генрих собирается встретить меня здесь, чтобы сопроводить в Лондон. Мы собираемся превратить мой приезд в великое представление. Мы, Тюдоры, знаем, как важны эти представления для народа, да и мой авторитет в глазах шотландцев значительно поднимется, когда они узнают, что сам король Англии сопровождал меня во время моего возвращения домой.

Прошло уже тринадцать лет с тех пор, как я последний раз видела его, хвастливого, тщеславного маленького мальчишку. За это время мы оба потеряли нашего отца и бабушку, он стал королем, я стала королевой, и мы оба неоднократно теряли детей. Все вокруг говорят, что он превратился в удивительно привлекательного молодого мужчину, и, стоя возле окна прекрасных приемных покоев в Комптон Уайнайтс, я ощущаю смесь восторга и волнения. Вот за дверями раздается бряцание оружия охранников и звук множества шагов. Наконец двери распахиваются и входит Генрих.

Как он изменился! Я уезжала от мальчика, а вернулась к мужчине. Он очень высок, даже выше Арчибальда, на голову выше меня, и первое, что бросается мне в глаза, вызывая у меня волну отвращения, – тщательно подстриженная и причесанная густая рыжая борода. Из-за нее он выглядит уже взрослым, зрелым мужчиной, разительно отличающимся от оставшегося у меня в памяти образа легконогого и светлокожего младшего брата.

– Гарри? – неуверенно произношу я. Потом сразу вспоминаю, что передо мной стоит король Англии, и опускаюсь в поклоне. – Ваше величество.

– Маргарита, – тепло приветствует он. – Сестра моя. – Он помогает мне подняться и целует в обе щеки.

Он оказывается обладателем пронзительных голубых глаз, правильных черт лица, выдающих сильную волю. Он улыбается и демонстрирует белые ровные зубы. Генрих действительно хорош. Не удивительно, что все дворы христианского мира называли его самым красивым принцем Европы. На короткое мгновение мне приходит в голову мысль о том, что Екатерине дьявольски повезло, что она успела привязать его к себе еще в ранней юности, пока он не знал себе истинную цену. Сейчас за моего брата с радостью выйдет любая женщина, и становится понятно, почему Екатерине приходится так ревностно следить за своими фрейлинами.

– Я бы узнал тебя где угодно, – говорит он.

Я вспыхиваю от удовольствия. Я знаю, что хорошо выгляжу. Теперь, когда ушла боль из ног, я могу спокойно стоять и ходить без хромоты. Я сбросила вес, который набрала до рождения Маргариты, и, благодаря Екатерине, сейчас хорошо одета.

– Где угодно! Ты так же красива, как наша мать.

Я шутливо кланяюсь ему.

– Рада, что вы находите меня красивой.

Он предлагает мне свой локоть, и я беру его под руку, чтобы немного отойти вглубь комнаты и поговорить без лишних ушей.

– Нахожу, дорогая. Я горд тем, что у меня такие красивые сестры.

Ну конечно, он уже заговорил о Марии. Едва успел меня поприветствовать, и уже вспомнил о ней.

– Как поживает маленькая тезка нашей сестры? – спрашиваю я. – Как чувствует себя ваша дочь? Здорова ли?

– О да. – Он озаряет меня улыбкой. – Конечно же, мы хотели, чтобы первенцем был мальчик, но наша дочь, без всякого сомнения, вскоре обретет маленького брата. А ты, как старшая сестра короля, можешь многому ее научить.

Мне нечему ее учить. Я была младше Артура, нашего брата, которого воспитывали как короля. Но я улыбаюсь и спрашиваю:

– Как поживает ее величество? Она тоже здорова?

– Она уже вернулась ко двору, и ты будешь сидеть рядом с ней на огромном турнире, который мы проведем в этом месяце. Это будет самое большое празднество из всех, что мы устраивали. Мы посвящаем его твоему возвращению, рождению нашей дочери и сына Марии.

Снова Мария.

– Я должна показать вам Маргариту, вашу племянницу. – Я киваю няньке, которая с низким поклоном подносит девочку ближе к королю. Малышка с пухлыми щечками, темными волосами и карими глазами расцветает лучезарной улыбкой и машет Генриху ручками, словно понимая, что от его милости будет зависеть ее судьба.

– Мила, как ее мать, – с удовольствием говорит Генрих, касаясь пальцем пухлого кулачка. – И так же покладиста, я уверен.

– Она хорошая девочка, – говорю я. – Особенно учитывая все тяготы, которые выпали на ее долю.

– Святые угодники, сколько же вам пришлось вынести!

Я мягко касаюсь головой его плеча.

– Да, на мою долю выпали страдания, – соглашаюсь я. – Но я верю, что вы все исправите.

– Клянусь, я так и сделаю, – он торжественно обещает. – Ты вернешься в Шотландию как королева-регент, и никто не посмеет больше так обращаться с тобой. Подумать только! – Кажется, он раздулся от этих возмутительных мыслей, где-то в глубине своего прекрасного зеленого камзола, став еще шире в плечах. – А где твой муж? Я ожидал увидеть его здесь, рядом с тобой.

Разумеется, он обо всем знает. Дакр докладывает ему обо всем, что происходит, причем немедленно.

– Ему пришлось остаться в Шотландии, чтобы защитить своих сторонников. Он очень страдал, ему так хотелось быть со мной. Больше всего ему хотелось быть представленным тебе, но он считает, что лорды, оказавшие мне поддержку, и простые бедняки, которые пострадали из-за меня, будут подвержены опасности мести герцога Олбани, если его не будет рядом, чтобы их защитить. Мой муж – человек чести.

Я ловлю себя на мысли, что я говорю слишком много и слишком быстро, в попытках объяснить Генриху всю опасность и сложность жизни в Шотландии. Откуда ему знать об этом, живя под защитой крепких стен Вестминстера, Виндзорского дворца? Что он может понимать об управлении государством, в котором все вершится только по соглашению и даже воля короля должна быть принята его народом?

– Арчибальд остался в Шотландии, чтобы выполнить свой долг. Он решил, что так будет лучше.

Вдруг во взгляде моего брата я прочитала производимую жесткую оценку, маскируемую улыбкой.

– Ну что же, поступил, как шотландец, – только и сказал он. И в его голосе мне слышится отвращение к человеку, оставившему свою жену в опасности. – Как истинный шотландец.

Замок Бейнардс,

Лондон, май 1516

Екатерина прислала мне белую лошадь для торжественного въезда в Лондон. А еще она передала мне тяжелый головной убор из золотой проволоки, в строгом стиле, из тех, что предпочитает сама, еще платьев и тканей на новые наряды. Мне кажется, это она распорядилась поставить роскошную деревянную мебель в каждую комнату замка и рассыпать по полу душистую таволгу и лаванду. Она явно подобрала слуг таким образом, чтобы этот замок стал по-настоящему роскошным местом, и велела заполнить его кладовую запасами провианта. Король сам платит жалованье моим слугам: резчику мяса, сэру Томасу Болейн, капеллану, моим фрейлинам и всем прочим. Екатерина еще одолжила мне своих драгоценностей, в дополнение к тем, что она отправила мне в Морпет, и у меня теперь есть все необходимое для королевского гардероба, включая рукава, украшенные горностаем.

Наконец она лично наносит мне визит. Утром одна из моих дам, жена сэра Томаса Парра, приходит ко мне с известием о том, что, если я не возражаю, ее величество королева Англии окажет мне честь своим визитом после полудня. Я выражаю свою радость и готовность ее принять, прекрасно понимая, что мое согласие – не более чем формальность. Екатерина может приехать, невзирая на то, удобно ли мне это или нет. Она – королева Англии и может делать все, что ей заблагорассудится. Я стискиваю зубы и стараюсь не раздражаться от мысли, что теперь она может ездить где хочет, а я должна быть ей благодарна за внимание к своей персоне.

Я слышу шаги почетного караула, сопровождающего ее через ворота, и приветствия людей. Англичане обожают испанскую принцессу, которая долгие годы ждала дня, когда станет их королевой. Как я не прижимаюсь лбом к стеклу, из моего окна ее не видно, и поэтому мне остается только вернуться на свой трон в приемной палате и ожидать ее появления.

Вот двери распахиваются, и я встаю, чтобы поприветствовать ее. Какой бы я ни помнила ее с детства: бледной, исстрадавшейся и нищей, сейчас она королева Англии, а я – изгнанная своим народом королева Шотландии, и это я хочу переломить ход своей судьбы, а не она. Я кланяюсь ей, она кланяется мне, потом она раскрывает свои объятия, и мы обнимаемся. Я удивлена теплу, с которым она меня приветствует. Она касается моего лица и говорит, что я превратилась в настоящую красавицу, и о том, какие роскошные у меня волосы и как идут мне мои платья.

Я внимательно оглядываю ее и еле сдерживаю смех. После пяти беременностей она сильно располнела, а ее кожа стала рыхлой и приобрела землистый оттенок. Ее роскошные золотистые волосы убраны под арселе, который не делает ее красивее. Вся ее шея увешана тяжелыми золотыми цепями, спускающимися к широкой талии, у самого горла висит распятие, а на пухлых руках на каждом пальце красуется по перстню. С торжеством, не делающим мне чести, я замечаю, что она выглядит на все свои тридцать лет, уставшей и разочарованной, а я все еще молода и красива, и у меня впереди еще вся жизнь.

– Давай не будем говорить здесь, перед всеми, – сразу же говорит она. – Мы можем пойти в твои комнаты?

И я узнаю этот знакомый и невыносимо раздражающий испанский акцент, который она сохранила нарочно, без всяких сомнений. Она думает, что он ее выделяет и делает особенной, даже сейчас, после четырнадцати лет жизни, проведенной на английской земле.

– Конечно. – И хотя здесь живу я, мне приходится сделать шаг в сторону и показать ей, в какой стороне находится комната, ведущая в мои личные покои.

Она садится на подоконник, подчеркивая неофициальность своего визита, и зовет меня присоединиться к ней, сесть на одном уровне, словно мы – равные. Ее и мои фрейлины сидят на стульях на достаточном отдалении, чтобы не слышать нашего разговора, но все они явно изнемогают от любопытства: им всем интересно, как же мы поладим. Всем известно, что нас с Екатериной связывает много событий и не все они добрые.

– Ты так хорошо выглядишь! – замечает она с большим теплом. – Такая красавица, после всего, что тебе довелось пережить!

– Ты тоже. – Я вынуждена солгать. Когда я видела ее в последний раз, она была молодой вдовой, надеявшейся вопреки всем обстоятельствам, что мой отец позволит ей выйти замуж за Гарри. Она была так хрупка, так изящна в своих черных платьях, словно куколка. Теперь, когда ее желание сбылось, оказалось, что ей этого мало. Они поженились по любви, по страстной мальчишеской любви со стороны Гарри, но их брак подарил им пять беременностей и только одного ребенка, девочку. Каждый раз, когда Екатерина беременеет, у Гарри появляется новая любовница, а Екатерина беременеет почти каждый год. Они не стали благословенной супружеской парой, которую она представляла в своих мечтах. Наверное, она думала, что они будут как ее отец и мать, одинаково гордыми, одинаково красивыми, одинаково могущественными и одинаково влюбленными друг в друга всю свою жизнь. Однако все вышло иначе.

Гарри вырос и стал выше и красивее, богаче и властнее, чем она ожидала, и она оказалась в его тени. Как и все мы, наверное.

Она устала и страдает сейчас от таинственных болей. Она боится, что Господь лишил их брак своего небесного благословения, и проводит теперь по полдня на коленях, испрашивая его, в чем же именно заключается Его воля. Она совершенно не обладает и частью сияющей уверенности, которой обладала ее мать, воительница. Сейчас она пришла ко мне в поисках дружбы, но даже сейчас ее преследует чувство вины. Ее руки по локоть в крови: это ее армия уничтожила моего мужа, и я никогда этого не забуду.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты побыла с нами подольше, – говорит она. – Как приятно, что обе сестры короля сейчас при дворе.

– Обе? Мария тоже часто бывает? Не думала, что она может позволить себе жизнь при дворе.

Екатерина вспыхивает и заливается румянцем.

– Она часто бывает, – с достоинством отвечает она мне. – В качестве моей гостьи. Мы стали хорошими подругами. Я знаю, что она очень хочет увидеться с тобой.

– Не знаю, как надолго я смогу остаться. Мне придется вернуться, как только шотландские лорды согласятся принять мое правление. Это мой долг, я не могу бросить королевство моего мужа.

– Да, тебе досталось очень важное дело, – соглашается королева. – В стране, которая известна своей неуправляемостью. Я приношу свои соболезнования о смерти твоего мужа, короля.

На мгновение я лишаюсь дара речи. Я не могу даже кинуть на нее ненавидящего взгляда. Да как она смеет говорить о его смерти, словно это было каким-то давним событием, произошедшим само по себе, без чьего-либо вмешательства!

– Военная удача коварна, – добавляет она.

– Война была необычно жестокой. – Я нахожу в себе силы заговорить. – До того момента я никогда не слышала о том, чтобы английские войска получали приказ не брать пленных.

Ей хватает наглости выглядеть смущенной.

– На тех границах всегда царили жестокие обычаи. Так бывает всегда, когда между собой воюют соседи. Лорд Дакр рассказывал…

– Это он нашел тело моего мужа.

– Это так грустно. – Она перешла на шепот. – Мне так жаль. – Она отворачивается и, скрытая своим огромным арселе, утирает слезы. – Прости меня. Я недавно потеряла отца и…

– Я слышала, что после Флоддена ты была весьма горда победой, – отваживаюсь я ее перебить.

Она склоняет голову, но не пытается заслониться от правды.

– Была. Разумеется, я гордилась тем, что Англии больше не угрожала опасность, пока король был в отъезде и сам вел боевые действия. Я исполнила свой долг королевы. Говорят, король Шотландии собирался пойти на Лондон. Ты и представить себе не можешь, как я боялась его приближения. Конечно, я радовалась победе. Но я очень сожалела о том, какая судьба ждала тебя.

– Ты отправила его куртку Генриху. Куртку, залитую его кровью.

Повисло долгое молчание. Потом она медленно встала с сиденья с достоинством, которого я не знала в ней раньше.

– Да, – только и произнесла она.

Позади нее все дамы тоже поднялись, потому что никому не дозволено сидеть в присутствии стоящей королевы Англии. Фрейлины переглядываются, и никто не знает, что делать. Я тоже неловко встаю. Они уже уходят? Королева обижена? Я что, посмела поссориться с королевой Англии в то время, как живу в ее доме, в который она меня любезно впустила? В первом достойном жилище за многие месяцы?

– Да, чтобы король Англии, сражающийся за свое королевство, знал, что его северные границы надежно защищены. Чтобы он знал, что я исполнила свой долг по отношению к нему, моему мужу, даже ценой жизни твоего мужа. Чтобы он знал, что английские солдаты одержали победу. И потому что я была рада этой победе. Мне очень жаль, дорогая сестра, но так устроен мир, в котором мы живем. На первом месте для меня стоит мой долг по отношению к мужу, потому что Господь объединил наши судьбы, и никакому человеку не дано встать между нами. Даже любовь, которую я испытываю к тебе и твоей семье, не может встать между мной и моим мужем, королем.

Она сейчас настолько величественна, что я чувствую себя мелочной и грубой рядом с ней. Я и думать не могла, что Екатерина превратится в такую королеву. Я помню, как старалась ее поддеть, пока она была бедной приживалкой при нашем дворе, но не представляла, что в ней могла скрываться такая гордость. Теперь я явственно вижу перед собой настоящую королеву, которая была такой вот уже семь лет, пока я боролась за сохранение своего трона, проигрывала борьбу за власть, выходила замуж за лорда, которого сейчас даже нет рядом со мной.

– Я понимаю. – Мой голос едва слышен.

Она колеблется, словно очнулась и только что увидела себя, гордой, уже на ногах, готовой выйти из моей комнаты.

– Я могу снова сесть? – спрашивает она наконец с легкой улыбкой.

Это весьма элегантный жест, потому что ей не нужны ничьи разрешения.

– Пожалуйста.

Мы вместе опускаемся на сиденья.

– Мы похоронили его со всеми почестями, – звучит ее тихий голос. – В церкви при монастыре. Если хочешь, можешь посетить его могилу.

– Я не знала. – Мне почти удается подавить всхлипы. Сейчас я ощущаю жгучий стыд. – Я об этом не знала.

– Конечно. И я заказала его отпевание. Мне очень жаль. Для тебя это время было невыносимо тяжелым. А за ним последовало другое, еще худшее.

– Говорят, это было не его тело, – шепчу я. – Говорят, его видели живым после Флоддена. На том теле, которое привезли в Англию, не было вериг.

– Люди любят придумывать сказки, – жестко произносит королева. – Но мы похоронили его с почестями, достойными короля, ваше величество.

У меня не выходит ни запугать, ни пристыдить ее.

– Называй меня Маргаритой, как раньше.

– А ты зови меня Екатериной. Может быть, мы сможем быть не только сестрами, но и подругами. Может быть, ты сможешь меня простить.

– Спасибо за платья и все остальное, – неловко благодарю я. – И я была рада получить свое наследство.

Она накрывает мою руку своей.

– На меньшее тебе и не следовало рассчитывать, – мягко произносит она. – Ты должна вернуть себе свой трон и богатство Шотландии. Мой муж, король, поклялся, что возместит тебе все, что ты потеряла, и я сама буду ходатайствовать за тебя.

– Благодарю. – Почему-то это слово мне далось с большим трудом.

Я чувствую, как тепла ее ладонь и как тяжелы перстни на ее пальцах.

– Раньше мы были не слишком хорошими сестрами друг другу, – продолжает она очень тихо. – Я очень боялась, что так и не выйду замуж за твоего брата, тосковала по дому и была бедна, как церковная мышь. Ты не можешь представить себе, через что я прошла за те годы, пока ждала свадьбы. После смерти твоей матери я уже никогда не была счастлива. Вместе с ней я потеряла единственного друга, родную душу в семье.

– Но бабушка…

Она поводит плечами, и рубин на ее шее отбрасывает яркие блики.

– Миледи бабушка, мать короля, никогда меня не любила, – бросает она. – Она бы отправила меня домой, если бы это было в ее силах. Она попыталась… – Тут ее голос замолкает. – Да много чего она пыталась сделать! Она старалась предотвратить брак между мной и Генрихом, она старалась настроить его против меня. Однако, получив корону, он все же взял меня несмотря ни на что.

– У нее всегда были большие планы на него, – отзываюсь я и про себя думаю, что в этом бабушка была абсолютно права. Он мог не привязывать себя к вдове, неспособной родить ему сына.

– Так что я хорошо знаю, каково это, быть далеко от дома, там, где тебя никто не любит, где ты подвергаешься опасности и тебе не к кому обратиться за помощью, потому что никто не поможет. Мне было очень, очень жаль, когда я узнала о том, что ты овдовела, а потом потеряла опеку над сыном. Тогда я поклялась, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе и стать тебе доброй сестрой. Мы обе сейчас королевы, обе принадлежим роду Тюдоров. Мы должны помогать друг другу.

– А я всегда думала, что я тебе не нравлюсь, – признаюсь я. – Ты всегда казалась такой недосягаемой.

Она разражается таким заливистым смехом, что ее фрейлины тут же поднимают на нее глаза и улыбаются.

– Это я-то была недосягаемой? Да я питалась лежалой рыбой, которую мы покупали по дешевке на рынке! Я распродала посуду, чтобы заплатить слугам. Я была принцессой-нищенкой.

Я сжимаю ее руку в своей.

– И я тоже.

– Я знаю. Именно поэтому я призывала Генриха отправить армию, чтобы восстановить тебя на троне.

– Он прислушается к тебе? – спрашиваю я с любопытством, вспоминая, как Яков щекотал меня под подбородком и все делал по-своему, не обращая ни малейшего внимания на мои слова. – Он прислушивается к твоим советам?

По ее лицу пробегает тень.

– Раньше прислушивался. Но совсем недавно у него появился новый советник, Томас Уолси. Ты и так знаешь, что он высказывает королю свои суждения по всем вопросам. Он – лорд-канцлер и обладает очень большим, чрезвычайно большим влиянием. Однако он озабочен лишь тем, чтобы придумать способ исполнить желания короля. Божья воля его заботит в значительно меньшей степени. Да и вообще, сейчас все стараются ни в чем не перечить королю.

– Король есть король, – просто замечаю я, хотя мне совершенно непонятны ее переживания. Зачем вообще кому-либо перечить королю?

– Да, но он не непогрешим, – говорит она с тенью легкой улыбки.

– А Томас Уолси настроен на мое возвращение на трон Шотландии? Разве он не желает лучшей доли для моей дочери, своей крестницы?

Она отвечает не сразу.

– Мне кажется, у него на уме более грандиозные планы на тебя, нежели твое возвращение в Шотландию. Он знает, что шотландцы должны принять тебя и что твой сын должен вновь вернуться под твою опеку, но мне кажется, он хочет…

– Чего?

Она склоняет голову словно в молитве и словно обдумывая свои следующие слова.

– Мне кажется, он хочет аннулировать твой нынешний брак и выдать тебя замуж за императора.

Я настолько потрясена, что не могу вымолвить ни слова, а просто смотрю на нее, раскрыв рот.

– Что? – только и могу сказать я, когда речь снова возвращается ко мне. – Что?

Она кивает.

– Я так и думала, что ты об этом не знала. Томас Уолси делает большие ставки на Европу. Он был бы очень рад обзавестись союзником, связанным с Англией обязательствами, чтобы противопоставить объединенные силы против Франции. А сейчас он особенно заинтересован в том, чтобы выбить французское влияние из Шотландии.

– Но я уже замужем! О чем он вообще думает?

– Лорд-канцлер думает, что твой брак может быть аннулирован, – тихо отвечает она. – А потом Генрих заметил, что твой муж не сопровождает тебя здесь, хотя у него и были для этого необходимые бумаги, вот он и решил, что вы отдалились друг от друга. Ему показалось, что ты даже обрадуешься разводу.

– У Арчибальда есть обязанности в Шотландии! Я же сама рассказала об этом королю! Он просто обязан был остаться, это дело чести…

– Ты бы стала императрицей.

Эта ремарка снова заставляет меня замолчать. В качестве жены императора Священной Римской империи я стану обладательницей огромных земель, половины Европы. Я стану выше Екатерины. Мало того, я буду замужем за ее родственником. А Мария, связанная браком с ничтожеством по имени Чарльз Брэндон, по сравнению со мной станет и вовсе ничем. Ей придется прислуживать мне ползком на коленях. И мне вообще не придется видеться ни с кем из них, плюс я стану богаче самого Генриха. Эта судьба ускользнула от меня, когда я рассматривала кандидатуры в мужья, выбирая между королем Франции и императором, и когда я узнала, что Людовик променял меня на мою младшую сестру. Выйдя замуж за Арчибальда, я упустила свой шанс стать одной из величайших повелительниц Европы. И вот теперь эта возможность появляется снова.

– И как это можно сделать?

Екатерина больше не улыбается. Она выдергивает свою руку из моей так, словно мое нечестивое прикосновение может ее осквернить.

– О, я уверена, что при твоем согласии лорд-канцлер найдет способ это исполнить, – холодно отвечает она. – Я выполнила свою задачу и спросила твоего согласия. Король говорит, что во время твоего венчания с лордом Ангусом Шотландия была отлучена от церкви, в таком случае лорд-канцлер утверждает, что браки, заключенные в этот период, нельзя считать законными. К тому же твой муж был обручен с другой женщиной, не так ли? Лорд-канцлер также собирается утверждать, что имело место не просто обручение, а брак, заключенный до твоего. То есть твой муж женился на Джанет Стюарт, еще когда Шотландия находилась под покровительством Римской католической церкви, и этот брак был заключен раньше твоего, а значит, твой не законен.

– Это неправда! Он не видится с ней! – яростно шиплю я. – Ему нет до нее никакого дела! Он женился на мне, и когда он это делал, он был свободным мужчиной. Он верен мне.

Екатерина поднимает на меня такой взгляд, что я понимаю, что тяжесть в нем появилась не только из-за потери четырех ее младенцев. Она испытала разочарование, и разочаровал ее Генрих, ее муж.

– Верен муж или нет, это уже не важно, – тихо говорит она. – Как не важно то, кого он любит, тебя или другую женщину. А важна лишь клятва, которую вы давали друг другу пред лицом Господа. Брак нельзя отменить просто потому, что великие мира сего желают, чтобы женщина была свободна, или потому, что мужчина оказался настолько глуп или слаб, что влюбился в другую женщину. Брак, заключенный перед Богом, не может быть расторгнут. Ни при каких обстоятельствах. – Ее взгляд плавно скользит от меня к ее фрейлинам, болтающим друг с дружкой и дожидающимся возможности вернуться в Гринвичский дворец, чтобы пойти на ужин вместе с мужчинами. Кто-то из них, а может, и не одна, уже привлек внимание короля, кто-то, а может, и не одна, уже побывал в его постели, кто-то, а может, не одна, на это надеется.

– Это я знаю и согласна с тем, что нет ничего важнее брачных клятв. И мы с Арчибальдом их произнесли. Он – мой муж и останется им, пока смерть не разлучит нас.

Она склоняет голову.

– Я тоже именно так и считаю, – говорит она. – И если Генрих спросит моего мнения, то я скажу, что в глазах Божьих ты – мужняя жена и ни лорд-канцлер, ни император Римской империи, ни сам король Англии не в силах это изменить.

Дворец Гринвич,

Лондон, май 1516

Турнир, посвященный моему возвращению, будет происходить в Гринвиче, и я добираюсь до него на королевской барже. Как я жалею, что Арчибальда нет рядом со мной сейчас! Я бы хотела, чтобы он услышал, как приветствуют нашу баржу люди Гринвича, как играют музыканты и стреляют пушки, провозглашая мое возвращение домой!

Малышка Екатерины, принцесса Мария, сидит на руках няньки, и мать никогда не упускает ее из виду. Моя маленькая Маргарита старше ее всего на несколько месяцев, но намного бодрее и веселее. Она румяна и с любопытством оглядывает окружающих, улыбаясь, когда видит меня или свою няню. Но, глядя, как Екатерина и Генрих сдувают пылинки со своей дочери, можно подумать, что кроме нее в мире нет других детей. Я клянусь себе, что моя Маргарита будет признана более красивой девочкой, чем ее сестра. Я буду следить за тем, чтобы она всегда была идеально одета, и устрою ей удачную брачную партию. Может, она и не принцесса по рождению, и ее отец не может передать ей корону, но она достойный представитель королевской крови и наполовину Тюдор. Кто знает, как сложится будущее этих девочек? Я клянусь себе никогда не сравнивать своего ребенка с другими. Никто не отправит ее в далекое королевство, чтобы потом лишить поддержки. Никто не будет хвалить Марию, принижая ее достоинства.

Не могу сказать, что сейчас мной пренебрегают. Я прекрасно одета в наряды из королевского гардероба, и королева Англии – единственная особа, которой я уступаю по положению. Ко мне обращаются как к королеве-регенту Шотландии, и Томас Уолси без единого звука оплачивает все мои траты из королевской казны, поэтому сейчас, следуя по красной ковровой дорожке за Екатериной от королевской баржи к распахнутым дверям дворца и улыбаясь выстроившимся по обе стороны слугам, я ни на что не жалуюсь.

Иногда тоскую по Арчибальду. Его нет рядом, и он не видит меня во всем великолепии, и никто не видит, как красив мой муж и какое мастерство он мог показать на поединке, но я точно знаю, что я сама нахожусь именно там, где я хотела быть. Именно к этому я всегда стремилась.

– Идем сразу в гардеробные комнаты, – говорит Екатерина, улыбаясь. – Надеюсь, Мария уже там, выбирает себе платье.

Наконец-то я снова ее увижу. Мария, милая моя сестренка, приехала во дворец из своего маленького домика, чтобы посмотреть на турнир, посвященный моему возвращению. Чарльз Брэндон займется тем, что у него получается лучше всего, помимо охоты за каждой юбкой и бросания денег на ветер: они с Генрихом берут на себя приветствие всех гостей.

– Она уже здесь? – Мне не терпится ее поскорее увидеть, и я надеюсь, что мы попадем в гардеробные раньше нее, чтобы она не успела забрать себе лучшие платья. Очень надеюсь, Екатерина определила специальных слуг в гардеробную, чтобы позаботиться о том, что каждая из королев получит по платью одинакового качества. Ну нельзя же, чтобы у Марии оказался лучше украшен лиф или более элегантен крой! Она давно привыкла получать все самое лучшее, но сейчас ей нельзя позволить превзойти королеву. Какой пример мы подадим всем остальным, если позволим ей пользоваться благами, которые ей не положены в ее нынешнем положении? Пусть она – вдовствующая королева Франции, но сейчас она замужем за простолюдином, а не за таким дворянином, как Арчибальд. Я не хочу, чтобы она выделялась среди нас, и не хочу, чтобы люди кричали ее имя и бросали цветы к ее ногам и чтобы она красовалась перед всеми, как она делала, когда была маленькой.

Стражники, стоящие по обе стороны от входа в королевскую гардеробную, отдают честь и распахивают перед нами двери в затененную комнату, где хранятся парадные платья в больших льняных чехлах, проложенные засушенной лавандой, чтобы отпугнуть моль. В полумраке комнаты я различаю тонкое, почти бесплотное лицо под изящным арселе, и мне кажется, что моя сестренка, моя маленькая девочка, моя куколка, с которой я рассталась тринадцать лет назад, совершенно не изменилась. У меня вылетает из головы все, что я думала о лучших платьях, заслуженном положении и прочая глупость.

– Мари, – просто говорю я и протягиваю к ней руки. Она бросается ко мне в объятия и прижимает меня к себе.

– Маргарита! Дорогая моя! Мэгги! Мне так жаль, так жаль твоего мальчика, твоего Александра!

Услышав его имя, я тихо вскрикиваю. Никто не заговаривал о нем со мной с тех пор, как я покинула Морпет. О нем даже никто не вспоминал. Все выражали соболезнования о смерти короля, но никто из них не упомянул моего ребенка. Как будто Александра никогда не было. И в следующий момент я понимаю, что плачу навзрыд, оплакивая его, и Мария, больше не маленькая девочка, но женщина, познавшая одиночество и боль, держит меня в объятиях, снимает с моих волос жесткий арселе, прижимает мою голову к своему плечу и начинает укачивать и что-то шептать, как мать, утешающая дитя.

– Тише, – говорит она. – О, Мэгги, не плачь. Господь не оставит его, он заберет его к себе в царствие небесное.

Екатерина подходит ближе.

– Это из-за сына, – говорит ей Мария через мое плечо. – Она оплакивает Александра.

– Да хранит Господь его душу, – тут же отзывается Екатерина, и я чувствую, как ее рука тоже обвивается вокруг моих плеч. Пока мы вот так сидим, обнявшись и прижимаясь друг к другу головами, я вспоминаю, что Екатерина тоже теряла сыновей и что о ее потерях тоже никто не говорит. Ей тоже приходилось хоронить маленькие гробы, и ей тоже запрещали о них вспоминать. В мире нет ничего страшнее смерти ребенка, и мы оказываемся породненными и в этом уделе, связанными горем и потерями.

Вот так мы и остаемся, втроем, в объятиях друг друга, в затененной комнате, пока меня не отпускают слезы. И тогда я поднимаю голову, смотрю на них и говорю:

– Должно быть, я сейчас ужасно выгляжу.

Я знаю, что у меня спутались волосы, лицо и шея покрыты красными пятнами и распух нос и веки. Екатерина выглядит старше на десять лет, став сразу какой-то некрасивой. На густых ресницах Марии застыли две слезы, идеальные, как две жемчужины, ее щеки тронуты нежным румянцем, а дрожащие розовые губы складываются в улыбку.

– И я, – говорит она.

Арена, на которой проходит турнир в Гринвиче, ничем не уступает любой другой в Европе. Ложа королевы располагается напротив ложи короля, и мы с сестрами и нашими дамами усаживаемся на отведенные нам места. Генрих с друзьями, разумеется, не показывается в своей ложе. Они – участники этого действа, а не зрители.

Арена огорожена высокими флагштоками, на которых трепещут флаги, и земля насыпана просеянным песком, белым как снег. Зрительские места все заняты людьми, надевшими свои лучшие одежды. Приглашение на турнир могли получить только дворяне и их фавориты. Билетов на это зрелище не продают, потому что оно доступно только элите. Лондонские торговцы и простые фермеры тоже могут прийти посмотреть на турнир, но стоять им дозволено только за забором, да и то проводя собственные турниры за лучшее место. Самые молодые или самые дерзкие норовят забраться на забор, где им тут же отвешивают оплеух и сталкивают вниз, стоит их головам появиться там, где сидят вельможи. И когда искатели приключений падают вниз, все с удовольствием над ними потешаются. Бедняков во дворец не пускают, поэтому они устраиваются на набережной, где могут наблюдать за бесконечным движением барж, привозящих благородных зрителей к месту турнира. Зеваки стоят вдоль улицы, ведущей от обнесенного стеной дворца к Гринвичу и причалам. Именно по этой дороге ведут коней, и люди могут рассмотреть богато украшенные седла и костюмы участников, норовящих пойти боком и храпящих мощных боевых коней, ведомых под уздцы королевскими конюшими.

В воздухе появляется характерный запах турнира: дым от костров, где люди жарят бекон, чтобы было чем подкрепиться, когда турнир закончится, и от кузнечных горнов, возле которых коням быстро меняют подковы, конского пота и навоза, к которому примешивается странное ощущение азарта, как на скачках, и аромат цветов из гирлянд, которыми украшены зрительские ложи. Ради нашего удовольствия фруктовые сады лишились немалой части цветущих веток яблонь, а обилие дорогих белых и розовых цветов превратили ложу королевы в настоящий букет. Везде лежат небольшие букетики из первых роз, чтобы мы могли бросать их самым смелым рыцарям. В гирлянды и цветочные панно вплетены многочисленные, подобные звездам цветы жимолости, и их насыщенный медовый аромат наполняет окрестности. Королева и мы с сестрой, и даже фрейлины, искупались в розовой воде, и наше белье было надушено лавандой, так что несчастные пчелы, залетевшие в ложу королевы, путают ее с фруктовым садом.

Внезапно меня быстро, как молнией, настигают воспоминания о том, как мой муж, Яков, в расцвете своей силы и красоты, выехал на поле в зеленом костюме, как у простого горца, а сьер де ла Басти – в белом, и как я была королевой турнира, посвященного рождению моего первенца. Тогда я думала, что буду счастлива и успешна во всем и буду вечно править своей страной.

– Что случилось? – тихо спрашивает меня Мария.

– Ничего, все в порядке. – Я решительно гоню прочь свою грусть.

Все замерли в ожидании короля. Песок разровняли так чисто, что кажется, его вылизал морской прибой. У каждого прохода стоят слуги в ярких ливреях. Постепенно гул нервных шепотков и смеха начинает расти все громче, до тех пор пока внезапно не раздается рев труб, заставляющий всех замолчать. Огромные двери распахиваются, и на арену выезжает Генрих.

Сейчас я смотрю на него глазами посторонних зрителей, а не как его старшая сестра. Передо мною великий король и великолепный мужчина. Он сидит верхом на мощном черном жеребце с широкой грудью и крепкими ногами. Генрих велел подковать его серебром, и шляпки гвоздей теперь поблескивают на черных копытах. Седло, узда, нагрудник и стременные ремни сделаны из роскошной ярко-синей кожи, самой лучшей, выкрашенной в дорогой цвет индиго, и черная шкура коня сияет так, словно ее отполировали. Попона коня сшита из золотой парчи и расшита золотыми колокольцами, которые звенят от каждого шага мощного животного.

На Генрихе темно-синий бархат, расшитый золотыми цветами жимолости, которые мерцают на свету, когда он делает круг по арене, одной рукой держа повод своего великолепного коня, другой удерживая копье, обтянутое тисненной золотом кожей, возле сапога из темно-синей кожи.

Вся публика испускает синхронный вздох восторга, и мне кажется, что я слышу дуновение теплого летнего ветра: вот он, рыцарь из древних баллад, бог со старинных шпалер. Генрих так высок, так умопомрачительно красив, а его конь так могуч, и бархат его одежд так красив и богат, что он скорее кажется королем с парадных портретов, чем реальным человеком. Но вот он останавливает своего коня напротив ложи королевы и снимает перед ней украшенную сапфирами шляпу, и его лучезарная улыбка говорит всем о том, что этот мужчина, самый красивый во всей Англии, являет собой еще и самого любящего мужа в мире.

Короля приветствуют все – даже те, кто не может его видеть с набережных реки, с разветвленных улочек, услышав приветственные крики знати, присоединяют и свои басовитые голоса к их возгласам. Генрих сияет, как актер, вызванный аплодисментами на сцену. Затем он оборачивается и приглашает своих компаньонов.

На турнире всего четыре претендента на звание лучшего, одетые в тон королю. Среди них и Чарльз Брэндон, хвастливо принимающий приветствия со всех сторон. За ними на арене появляются восемнадцать рыцарей, тоже одетых в синий бархат, за которыми уже пешими идут их оруженосцы в одеждах из темно-голубого сатина, потом слуги, конюхи, трубачи, седельные мастера, разносчики воды, посыльные, дюжина за дюжиной, и все в темно-синей одежде.

Они все выстраиваются перед ложей королевы, и Екатерина, тоже в синем платье, которое неожиданно меркнет и становится невзрачным рядом с павлиньим мерцанием наряда ее мужа, встает, чтобы принять приветствия от претендентов на звание лучшего.

– Турнир начинается! – объявляет герольд. Раздается резкий сигнал труб, и все боевые кони начинают возбужденно перебирать ногами. Генрих медленно подъезжает к своему месту, где его слуга поджидает его с королевским шлемом и тисненными золотом перчатками наготове.

Когда приготовления заканчиваются и король надевает свои перчатки и шлем и опускает забрало, а конь нервно перебирает ногами возле начала линии для поединка на копьях, отгороженной искусно расписанным длинным щитом, где на другой стороне Генриха уже ожидал его противник, Екатерина поднимается, держа в обнаженной руке белый платок. Ее перчатка спрятана под нагрудником Генриха, прямо возле сердца, он предельно внимателен к деталям и рыцарским традициям ухаживаний. И вот платок поднимается высоко над ее головой, затем королева выпускает его из пальцев.

В тот же момент, как королева разжимает пальцы и платок начинает падать, Генрих пришпоривает коня, и тот делает мощный прыжок, устремляясь навстречу второму поединщику, который уже замечает движение. Вот их кони почти сблизились друг с другом. У Генриха руки длиннее, чем у его противника, он низко сидит в седле и направляет удар копья прямо вперед. С громким клацаньем и грохотом король бьет наконечником копья прямо в нагрудник второго поединщика и тут же отдергивает руку назад, чтобы его самого не отбросило силой его же удара. Мгновение спустя копье его противника, разбалансированное от только что принятого удара, вскользь попадает ему по плечу, однако король удерживает равновесие с помощью копья и проезжает мимо, в то время как его противник хватается за переднюю луку седла и за шею коня рукой в латной перчатке, постепенно съезжает с седла и сваливается на спину с оглушительным грохотом доспехов. Его конь встает на дыбы, а сам рыцарь так и остается на земле без движения, явно раненый, если не хуже.

Подбежавшие слуги в синих одеждах ловят коня и осматривают упавшего рыцаря. Когда они поднимают забрало у его шлема, становится видно, как свешивается набок его голова.

– У него что, сломана шея? – нервно спрашивает младшая сестра.

– Нет, – отвечаю я, как раньше, когда она была еще малышкой и переживала за каждую лошадь и каждого рыцаря. – Скорее всего, просто оглушен.

К рыцарю подбегают лекарь и хирург. Следом четверо слуг приносят носилки. Рыцаря осторожно укладывают на них, и к ним подходит уже спешившийся и держащий под мышкой шлем Генрих на негнущихся из-за лат ногах. Король с улыбкой говорит несколько слов проигравшему противнику, и мы видим, как они соприкасаются перчатками, словно пожимая руки.

– Вот, видишь? Все в порядке.

Раненого рыцаря уносят с арены, и публика разражается восторженным ревом, под который Генрих обходит арену по кругу, принимая похвалу и сверкая улыбкой. Напротив ложи Екатерины он прикладывает руку в латной перчатке к груди, кланяется ей и уходит. Мимо него на гнедом жеребце проезжает Чарльз Брэндон, приветствуя своего короля товарищеским салютом и поклоном, делает круг по арене и останавливается перед ложей королевы. Он приветствует сначала Екатерину, потом меня, а потом уже свою жену.

– Разве он не взял твоей перчатки? – Я замечаю, что на руках Марии надета полная пара.

Она чуть морщит лобик.

– Он забыл. А мне как-то не хотелось бежать за ним следом, чтобы напомнить.

– Он не носит знака твоего расположения?

– Я не могу себе позволить выбрасывать пару перчаток каждый раз, когда он участвует в турнире, – чуть раздраженно отмахивается она. – Король платит за его амуницию и сбрую, а мне позволено пользоваться королевским гардеробом. Но за свое белье и перчатки я должна платить сама, а мы бедны, как приходские мыши. Нет, Мэгги, так и есть.

Я ничего не отвечаю на это, просто сжимаю ее руку. Подумать только, принцесса Тюдор помещена в такие стесненные обстоятельства, что вынуждена учитывать, сколько стоит пара перчаток! Генрих должен быть щедрее к Марии и ко мне тоже. Отец не стал бы обременять нас долгами, как не стал бы облагать Марию штрафом за своеволие в выборе мужа. Генриху не следует забывать о том, что мы все – Тюдоры, несмотря на то что он – единственный выживший сын. Мы все – наследники короны Англии.

Весь день желающие вызывали претендентов, и песок на арене стал грязным и покрылся рытвинами. Великолепные доспехи и нарядная одежда участников изорвалась и испачкалась, сбруя истрепалась и потеряла парадный блеск, когда к закату команду короля признали победителями турнира и лучшим рыцарем среди них – короля Генриха.

Когда Генрих подходит к ложе королевы и кланяется, Екатерина приветствует его стоя, и мне кажется, что она выглядит теперь, как наша мать, усталой, но усилием воли отвечающей на постоянную потребность Генриха в похвале и обожании. Она улыбается так же тепло, как наша мать, награждая его призом в виде золотого пояса, украшенного сапфирами, – целое состояние в подарок юноше, у которого и без того все есть. Она хлопком соединяет ладони, словно не в силах сдержать восторга перед его победой, и, выполнив все, чего от нее ожидали, она разворачивается и уходит обратно во дворец. Мы следуем за ней, чтобы присутствовать на длительном ужине, посвященном турниру. Вечером нас ожидают представления, торжественные речи и бал-маскарад почти до самого утра. Я замечаю, как она украдкой бросает взгляд на свою малышку, Марию, которую принесли в ложу, чтобы она стала свидетельницей триумфа своего отца и чтобы показать ее ликующей толпе. Мне становится ясно, что она с гораздо большим удовольствием провела бы этот вечер в детской, наблюдая за тем, как ее девочка ест и играет, затем просто отправилась бы спать.

У меня нет ни капли сочувствия к ней. Она же королева Англии, самая состоятельная и самая влиятельная женщина этого королевства. Ее муж только что одержал победу над всеми противниками. Да она должна быть вне себя от радости! Если бы я была на ее месте, я бы точно была счастлива, Господь мне свидетель!

Мне предстоит встретиться с шотландскими лордами, которые прибывают в Лондон для переговоров с Генрихом о заключении мира. Они намерены просить его оставить меня здесь, в Англии, в изгнании из Шотландии, и позволить герцогу Олбани править моим королевством. Они желают напомнить ему, что мой муж является изгоем в своем королевстве и что ему не следует изменять статуса, чтобы они могли продолжить охоту за ним, как за диким зверем, поймать его наконец и казнить. Держу пари, им приходится понервничать, потому что я вернула свой статус принцессы Тюдор и переменчивую милость своего брата. Он даже отказывается их принимать.

– Они должны сначала попросить аудиенции у тебя и только потом прийти ко мне, – говорит он мне за ужином в Гринвичском дворце. Я сижу слева от него, а Екатерина – справа, а рядом со мной в элегантном платье бледно-желтого цвета сидит моя младшая сестра. На ее волосах красуется арселе в тон ее платью и усыпанный мерцающими бриллиантами. Безо всяких сомнений, она самая красивая из всех сестер, но она сидит дальше всех от трона, а не вплотную к нему, как я.

– Ты должна будешь предъявить им свои претензии, а они – объясниться перед тобой.

– Вы примете их после нашей встречи?

Он кивает.

– А ты расскажешь, что они тебе говорили. Мы обсудим это с Уолси. Мы прижмем их к ногтю, Маргарита, не сомневайся.

– Когда они прибудут? – Я не боюсь встречи, я знаю, что смогу их переубедить. Я могу быть достойным регентом. Народ Шотландии представляет собой множество враждующих между собой кланов, но то же самое можно сказать и об Англии и Франции. На любую корону найдется не один претендент, и у любого короля есть оппозиция. Этому меня научил Яков, и теперь я готова использовать его уроки и стать великой королевой Шотландии, которую он видел во мне.

– Через несколько дней. Но тебе следует переехать. Как думаешь, куда?

На мгновение я задумываюсь. Я должна переехать в одну из резиденций королевской семьи? Может быть, в Ричмонд? Но потом я все понимаю.

– В Шотландский дворец[11], – спокойно отвечаю я.

Генрих смеется, признавая мою сообразительность, и протягивает золотой кубок, чтобы соприкоснуться им с моим.

– Ты совершенно права, – говорит он. – Я хочу, чтобы они встретились с тобой в лондонском дворце шотландских королей. Пусть это лишний раз напомнит им, что этот дворец принадлежит тебе, равно как и дворец в Эдинбурге.

Дворец Скотленд-Ярд,

Лондон, осень 1516

Они прислали епископа Галлоуэй и настоятеля аббатства Драйбург. С ними приехал и месье Дю Плей, чтобы представлять интересы французской стороны и проследить за тем, чтобы мы все пришли к компромиссному решению, в результате которого герцог Олбани остался бы регентом. В их делегацию вошли еще с полдюжины секретарей и пара малозначительных лордов. Я принимаю их в тронном зале.

Дворец ужасно обветшал, потому что им никто не пользовался с того самого дня, когда тринадцать лет назад здесь останавливались шотландские лорды, приехавшие для заключения брака между мной и представителем короля Якова. Но свежая солома с ароматными травами, насыпанная на пол, скрывает истертые камни и доски напольных покрытий, и Екатерина одолжила мне шпалер, чтобы прикрыть стены и сократить сквозняки. Само здание дворца величественно и красиво, и Генрих распорядился, чтобы в него поставили массивную дубовую мебель из его запасов, включая трон, инкрустированный серебром. Атрибуты власти, как и ее видимость, всегда имеют большее значение, чем истинная ее величина. Никто из входящих в тронный зал Шотландского дворца не усомнился бы в том, что я – великая королева.

Когда они входят, я встречаю их сидя на троне под своим титульным гербом. Я строга и величественна, как испанская принцесса, и принимаю их исключительно официально. Я принимаю их приветственные поклоны, не поднимаясь с трона. Разговаривая с ними, я не даю волю чувствам, апеллируя к дипломатии и правилам протокола. Перед встречей я успела тщательно продумать соглашение, которое хочу с ними заключить. Я не могу позволить себе роскошь быть в ярости за ужасную смерть своего сына Александра и мужа и за то, что они разлучили меня со старшим ребенком, Яковом. Я должна склонить их на свою сторону. Я должна заставить их желать моего возвращения.

Постепенно я вижу, как они смягчаются по отношению ко мне. Во мне есть обаяние Тюдоров, мы все им обладаем, Мария, Генрих и я, и все прекрасно понимаем это. Я изображаю внимание и заинтересованность, когда выслушиваю их мнения, я управляю ими, как раньше бабушка управляла влиятельными людьми английского королевского двора: спрашивая их мнения, советуясь с ними как с большими знатоками, изображая уважение и ни на мгновение не упуская из виду собственные планы. И все это время они стоят передо мной, а я сижу под своим королевским титульным гербом. Герцог, который правит ими сейчас и которого они называют регентом, может принимать какие-то решения, но он не может сидеть под гербом в их присутствии, его одежда не украшена королевскими соболями. Я говорю с ними прямо, без обиняков. Я заявляю, что они должны вернуть мне все мое имущество. Наряды и драгоценности, отправленные в замок Арчибальда, Танталлон, и мой летний гардероб, хранящийся в Линлитгоу, должны быть отправлены сюда, ко мне в Лондон. Регент должен вернуть мне всю ренту с принадлежащих мне земель в Шотландии, включая те, что я получила от мужа, самого короля Шотландии в качестве брачного подарка. Герцог Олбани не может утверждать, что справляется с управлением королевством и что оно пребывает в мире, а потом утверждать, что не может собрать с моих земель ренту и отдать ее мне. И я сама должна выбирать учителей для своего сына. Я должна получать от Якова известия. Я должна получить право свободно вернуться в Шотландию и право жить со своим сыном. Мой муж, его дед и вся их семья должны быть помилованы и иметь полную свободу жить со мной.

Шотландцы мягко возражают, говоря, что я не могу вернуться и рассчитывать на то, что меня примут как правителя. Я же говорю, что именно это я и собираюсь сделать. Они были не правы, позволив Олбани занять мое место, потому что тем самым они послушались французского короля, а не меня, их истинную королеву. Пусть они посмотрят, чем занимается их так называемый союзник Франция! Она же постоянно расширяет зоны своего влияния по всей Европе! Я слегка улыбаюсь месье Дю Плей, показывая, что прекрасно понимаю, в чем именно заключаются его интересы, и что ему меня не одурачить. Кто усомнится в том, что таким способом Франция намерена удерживать Шотландию у себя в подчинении? Если Шотландия так и будет находиться под управлением французского шпиона Олбани, его французской жены и его несомненных интересов, то она неизбежно будет втянута в войну с Англией. Мой брат не потерпит образование французской армии на своем пороге, у самых своих границ. Он настаивает на моем безопасном возвращении на трон. Неужели они действительно хотят войны с Англией? У них что, осталось так много сыновей, что они готовы отдать еще одно поколение очередному побоищу под Флодденом? В то время как мы еще не оплакали тех, кого уже потеряли?

Месье Дю Плей пытается возразить, утверждая, что Франция не старается подчинить себе Шотландию обманным путем, что герцог – шотландец по рождению и наследует корону вслед за моим сыном, что его нельзя в полной мере считать французом. Не глядя на него, я улыбаюсь епископу и настоятелю. Моя улыбка говорит: мы-то знаем, мы, трое шотландцев, знаем, что он нам лжет.

После встречи я сажусь на белого жеребца, одолженного мне Екатериной, и еду в Вестминстер, чтобы встретиться с братом и Томасом Уолси. Меня принимают в частных покоях короля, где кроме них находится еще с полдюжины его компаньонов и несколько слуг. Быстрым взглядом я определяю, что никто из присутствующих не смеет находиться к королю так близко, как его новый друг, сын ипсвичского мясника. Должно быть, шустрый пройдоха простолюдин крепко щиплет себя каждое утро, чтобы удостовериться в том, что его новая жизнь ему не снится, потому что никогда раньше человек такого низкого положения от рождения не пользовался таким доверием короля. Никто и никогда не поднимался с самого дна до таких высот. Однако так устроена новая Англия, которую создают Екатерина и Генрих: здесь способности значат больше, чем право рождения, и то, что ты делаешь, имеет больший вес, чем то, кем ты являешься. Для такого человека, как я, чья сущность полностью определяется рождением, принять эти перспективы оказывается весьма непросто. Это мне видится категорически неправильным. Ни один король по линии моей матери никогда не сделал бы сына мясника лордом-канцлером, и я уверена в том, что бабушка никогда бы не допустила ничего подобного.

Я прилагаю все усилия, чтобы мои мысли не отражались у меня на лице, и приветствую брата с теплотой и вежливостью, а потом протягиваю руку его советнику так, словно я рада его видеть.

– Как они тебе? – быстро спрашивает мой брат.

Совершенно очевидно, что Томас Уолси уже знает, кто такие «они», и намерен участвовать в нашем разговоре.

– Они вернут мои драгоценности, – говорю я с тихой гордостью. – Они признали, что были не правы, забрав их у меня. Они хранят их в надежном месте и под строгой отчетностью. Они пришлют их все мне, вместе с моими нарядами.

– А вы умелый дипломат, ваше величество, – улыбается мне Уолси.

Я на самом деле так считаю и склоняю голову.

– И они согласились с тем, что должны мне вернуть все ренты с земель. Они должны мне приличную сумму, около четырнадцати тысяч фунтов.

Генрих тихо присвистывает.

– И что, они обещают их выплатить?

– Так они пообещали сделать.

– А что они говорят о герцоге Олбани? – спрашивает Томас Уолси. – Раз уж мы разрешили вопрос с нарядами.

Я склоняю голову при неслыханно дерзком вмешательстве в мой разговор этого простолюдина.

– Они настаивают на том, чтобы он остался регентом, но я донесла до них со всей ясностью, что подобное решение равносильно добровольной передаче королевства Шотландии в руки французам.

Генрих кивает.

– Я также позаботилась о том, чтобы они поняли, вы этого не потерпите.

– Все правильно, не потерплю, – соглашается мой брат.

– Поэтому мы договорились о следующей встрече, на которую они привезут мои украшения.

– А пока я сам переговорю с ними, – заявляет Уолси. – Однако сомневаюсь, что мне удастся донести до них больше, чем это уже сделала ее величество. Вы – великолепная королева-регент, вы добились двух целей сразу за одну лишь встречу!

– Я должна вернуть себе сына.

– Ваш сын в полной безопасности, – мягко отвечает Уолси. – Но у нас есть дурные вести из Шотландии касательно Александра Хьюма и его брата Уильяма.

Я молча жду продолжения. Александр Хьюм известен своей способностью быстро менять стороны и неуемной гордостью. Он был сторонником Олбани, потом обратился против него, встав на мою сторону только из-за того, что герцог позволил себе шутку о его малом росте. Этот человек был действительно вспыльчив и неукротимо горд, как и все невысокие люди, но, пока он служил мне, я знала его только как решительного и верного подданного. Он спас меня из Танталлона, он бежал вместе со мной из Шотландии, он составлял компанию Арчибальду, и мы не смогли бы выдержать этот путь без его отваги. Но я знаю, что этому человеку доверять нельзя.

– Он переметнулся на другую сторону? – с подозрением интересуюсь я.

– Он уже не примет ничьих сторон, – грубо пошутил Уолси. – Он сдался Олбани на его милость, но затем нарушил слово и бежал, после чего был пойман и казнен за измену. Он мертв, ваше величество.

Я тихо вскрикиваю, и у меня подгибаются колени.

– Господь Всемилостивый! Его казнили после того, как он был помилован? Да Олбани больше никто не станет доверять!

– Нет. – У Уолси хватает наглости меня поправить. – Никто не станет больше доверять Хьюму. Потому что именно он нарушил свое слово. Он получил помилование, он присягнул на верность Олбани, а потом восстал против него. Он заслужил свою смерть. Никто не вступился за него.

Я готова с этим поспорить. В моем представлении обещания, данные Олбани, вообще не обязательно исполнять, но я не собираюсь препираться с советником моего брата, который, как мне кажется, вообще не должен был здесь раскрывать своего рта.

Уолси кивает Генриху, словно давая ему сигнал.

– Это означает, что королева лишилась поддержки очень могущественного союзника, – замечает он, словно рассуждая вслух. – Надо бы нам обзавестись новым, сильным союзником, который мог бы устрашить Францию. Может быть, склонить на свою сторону императора?

Генрих берет мою руку и кладет ее себе на локоть, отводя меня в сторону от всех – и Уолси, и слуг. Между его комнатой и лестницей пролегает длинная галерея, и мы медленно прогуливаемся по ней.

– Император будет рад сделать тебе предложение о браке, – прямо говорит Генрих. – А когда он будет твоим мужем, ты сможешь спокойно диктовать шотландцам свои условия. А с ним в качестве мужа и мной в качестве твоего брата ты станешь вообще самой влиятельной женщиной Европы.

На мгновение я ощущаю прилив гордости и азарта.

– Но я уже замужем.

– Уолси считает, что этот брак можно аннулировать, – отмахивается он. – Он был заключен, когда Шотландия была отлучена от церкви, поэтому он недействителен.

– Но он действителен в глаза Божьих, – тихо отвечаю я. – Я это знаю, и он знает это тоже. И такое решение сделает мою дочь Маргариту бастардом. Я не пойду на это, как не пошел бы и ты, не захотел бы такой участи для своей Марии. Я точно это знаю. Вот и я не хочу.

Генрих строит нетерпеливую гримасу.

– Но это дало бы тебе огромную власть, – напоминает он мне. – К тому же муж, которого ты сейчас так защищаешь, не находится на твоей стороне. А его самый главный союзник только что был казнен.

– Я не могу на это пойти, – повторяю я. – Брак – это брак. Ты сам знаешь, что его нельзя просто отбросить в сторону. Ты женился по любви, как и я, и ты знаешь, что это священный союз.

– Да, но только в том случае, если Господь не покажет, что его воля состоит в ином, – замечает он. – Он так сделал с нашей сестрой, когда ее муж скончался спустя несколько недель после их свадьбы.

Я не говорю вслух о том, что Марии просто удивительно повезло так быстро рассчитаться со своим долгом перед семьей, но я искренне в это верю.

– Если Господь явит свою волю, то я согласна. Но он благословил наш брак с Арчибальдом и ваш с Екатериной. Он даровал нам здравие и детей. Я вышла замуж на всю жизнь, как и ты. Пока смерть не разлучит нас.

– Да, и я, – отзывается Генрих, поддавшись моей убежденности. Он по-прежнему сохраняет на себе следы бабушкиного воспитания: он всегда примет совет религиозной женщины. В его представлении женщина, твердо уверенная в своих убеждениях, права в глаза Божьих – таковы последствия детства рядом с набожной бабушкой. Если он когда-либо сумеет расстаться с этим убеждением, то станет абсолютно свободным. – Но ты же подумаешь об этом, Маргарита? Потому что твой муж покинул тебя, и кто знает, где он сейчас? Может, его даже нет в живых. Возможно, Господь желает положить конец твоему браку.

– Он не покидал меня, – возражаю я. – И я точно знаю, где он сейчас. К тому же я вышла за него, чтобы быть рядом с ним и в радости, и в горе, и не брошу его сейчас, когда он стал изгоем, сражаясь за то, что ему принадлежит, сражаясь за меня.

– Если он все еще изгой и еще не сдался с лордом Хьюмом. А что, если он заключит с Олбани соглашение и предаст тебя?

– Он никогда этого не сделает. А я никогда не предам его. – В Генрихе есть нечто такое, что в разговоре с ним делает меня участницей какого-то представления. Все всегда выглядит немного театрально. Он никогда не говорит некрасиво и всегда знает, как он выглядит, пока произносит свои слова. Его природная склонность к напыщенности теперь обрастает достойными декорациями.

Сейчас он расцеловывает меня в обе щеки.

– Да благословит тебя Господь за твою честь и достоинство, – мягко говорит он. – Как бы мне хотелось, чтобы обе мои сестры были так же аккуратны в обращении со своими репутациями.

«Вот так тебе, Мария, получи щелчок по воображаемому носу!» – думаю я, улыбаясь этой похвале. Но я не могу не обращать внимания на намеки Генриха.

Я пишу лорду Дакру и спрашиваю, нет ли новостей об Арчибальде и о судьбе моих сторонников в Шотландии. Я рассказываю ему, что знаю о лорде Хьюме и что он может не воздерживаться от того, чтобы написать мне правду, и что я и так уже знаю самое худшее. Но даже с этими уверениями я не получаю от него ответа, что я воспринимаю как знак, что он либо ничего не знает, либо не хочет мне говорить.

Я снова встречаюсь с шотландскими лордами и по их тихой вежливости не могу определить, на чьей же сейчас стороне находится мой муж. В конечном итоге я прошу Томаса Уолси нанести мне визит.

Я показываю ему его крестницу, мою драгоценную крошку Мег, которая улыбается ему, и угощаю его пирожными с бокалом мальвазии. Затем, когда он расслабляется и приходит в умиротворенное состояние, я прошу его одолжить мне денег. Шотландцы привезли мои драгоценности и наряды, но рента по-прежнему осталась невыплаченной. Томас Уолси с готовностью соглашается. Ну разумеется, с чего бы ему отказывать? Как лорд-канцлер, он распоряжается королевской казной и делает это на удивление умело, не забывая и собственные интересы. Его толстенькие пальцы унизаны перстнями. Мы договариваемся о том, что он одалживает мне деньги, которые я верну казне, как только мне вернут полагающиеся мне ренты. Дакр соберет их на границе и отправит Уолси необходимую сумму.

Уолси поздравляет меня с соглашением, которое я заключила с шотландцами.

– Теперь вы можете уверенно возвращаться домой и править королевством в качество сорегента, – говорит он. – Они обещают выплатить причитающиеся вам деньги и отныне советоваться с вами в принятии решений. Это настоящий триумф, ваше величество, я потрясен.

– Благодарю вас. – Я улыбаюсь. – Я рада, что сумела многого добиться. Однако я хотела бы поговорить с вами о графе Ангусе.

Мне почему-то не хочется произносить его имя, как не хочется называть его мужем перед этим толстощеким простолюдином с яркими пронзительными глазами. Он очень умен, но не имеет ни малейшего представления о том, как сложна и опасна жизнь в приграничных землях.

Он ничего не отвечает, а просто склоняет голову.

– Я хотела спросить вас, не знаете ли вы, где он сейчас находится. Я обеспокоена… после того, что вы рассказали мне об Александре Хьюме. Они все путешествовали вместе, оба брата Хьюм и мой муж.

Он что-то знает, готова поклясться, и знал это вот уже несколько недель.

– Да, в самом деле. Я думаю, что граф, ваш муж, сдался вместе с братьями Хьюм, Александром и Уильямом, – ровно произносит он. – Мы думаем, что они втроем сдались регенту и приняли его помилование. Ваш муж оставил борьбу.

На мгновение мне кажется, что я ослышалась.

– Сдался? Отдал себя в его руки?

– Я только что узнал об этом сам, – говорит он. – Это настоящий удар. – Уолси говорит тихо, как священник во время исповеди. Но это ложь. Это просто не может быть правдой.

– Он не мог так поступить, – жарко спорю я. – Он не писал мне об этом. Он не стал бы делать ничего подобного, не поставив меня в известность. Он бы никогда не сдался, не выбив мне права видеться с сыном. Он просто не мог сдаться!

– Кажется, в награду он получил обратно собственные земли, – тихо замечает Уолси. – Он просто обменял ваши интересы на свои. Он вернул себе Танталлон. Я знаю, что этот замок очень важен для него и его… клана. Так они себя называют? Ну, и все его состояние, разумеется.

– А как же насчет моих интересов? – Я внезапно ощущаю ярость к этому неженке, который делится со мной такими ужасными новостями тихим, спокойным голосом. – Это же мой муж! Он должен за меня сражаться! Он не поехал со мной в Англию, чтобы продолжить эту борьбу! Именно этим он и должен сейчас заниматься!

Уолси растопыривает пальцы, унизанные перстнями с крупными бриллиантами.

– Возможно, он не поехал в Англию как раз для того, чтобы вернуть себе свои замки и имения. И он этого добился. Для него это победа.

Я настолько рассержена, что не могу говорить.

– Только вот для меня это победой не является, – все же говорю я.

– О нет, конечно, – говорит он с почти нежным выражением лица. – Вами просто пренебрегли. Опять.

Я чуть не плачу от того, как точно он называет причину моих страданий. Именно это раз за разом со мной происходит. Я всегда оказываюсь на втором месте. Мои интересы не учитываются даже там, где я должна быть главной. Даже мой собственный муж примиряется с моим врагом, вместо того чтобы сражаться за мое дело. Он предал меня.

– Я не могу в это поверить, – бормочу я и отворачиваюсь от Уолси, чтобы он не видел моего лица, искаженного гневом. Меня разрывает между яростью и отчаянием. Я не могу поверить в то, что Арчибальд мог сдаться, не сказав мне об этом. Что он решил поехать в Эдинбург, а не в Лондон. Что он мог вернуть себе свои земли и оставить меня ни с чем.

– Но жена императора станет величайшей женщиной в Европе, – вкрадчиво говорит Уолси. – Так вы станете первой, и так вы станете управлять всем и всеми в Шотландии.

Но даже в таком состоянии я не могу забыть своих брачных клятв.

– Возможно, Арчибальд и не выполнил свой долг по отношению ко мне, но я не стану забывать о своем по отношению к нему, – твердо говорю я. – Мы женаты пред лицом Господа, и ничто не сможет этого изменить.

– Ну, если вы в этом твердо убеждены, – прощаясь, говорит Уолси.

Я очень удивлена тем, что тут же не бросаюсь в слезы. Я обнаруживаю, что хочу поговорить о своих чувствах с человеком, который может понять меня, а не с тем, чей мягкий совет лишь заставляет меня чувствовать себя еще хуже.

Я вызываю своего конюшего и велю запрягать лошадь. Я надеваю свой лучший плащ для верховой езды и платье, отороченное куницей, и отправляюсь в королевскую резиденцию. Только добравшись туда, я не иду в приемные покои короля, а сворачиваю к покоям королевы, и моя старшая фрейлина спрашивает главного распорядителя слуг Екатерины, не согласится ли королева меня принять. Меня тут же провожают в ее покои, и я нахожу ее фрейлин тихо сидящими в приемной за закрытой дверью. Слуга говорит:

– Прошу вас, ваше величество, входите. Ее величество сейчас на молитве.

Я вхожу в ее комнату и закрываю за собой дверь. Я вижу Екатерину через открытую в часовню дверь. В крохотной часовенке, в которой места хватит только двоим, священник осеняет крестным знамением склоненную голову королевы. Она встает с роскошно украшенной скамьи для молитв, обменивается с ним парой слов и выходит со спокойным и улыбающимся лицом.

Увидев меня, она преображается от радости.

– Я как раз молилась о тебе, а вот и ты сама тут как тут, собственной персоной! – восклицает она и протягивает ко мне руку. – Я слышала новости из Шотландии. Ты наверняка счастлива, что твой муж жив и вернул себе свои земли.

– Не могу, – отвечаю я с неожиданной для себя честностью. – Я знаю, что должна радоваться за него. И я правда рада, что он жив. Я все время боялась, что произойдет что-то страшное, что будет какая-нибудь стычка или драка… Но я не могу радоваться тому, что он сдался Олбани и просто оставил меня тут. – Я проглатываю подкатившие к горлу слезы. – Я знаю, что должна радоваться, что ему ничего не угрожает. Но у меня не получается.

Она подводит меня к камину, и мы обе садимся на стулья одинаковой высоты.

– Да, это непросто, – соглашается она. – Должно быть, ты чувствуешь, что он тебя бросил.

– Да! – Я вырываю из себя это болезненное признание. – Я оставила его на полпути, потому что он хотел бороться за меня и появляться в Лондоне, когда наши дела так плохи. У меня чуть сердце не разорвалось от боли разлуки, и он был таким любящим, он последовал за мной до Йорка и клялся, что будет бороться за меня до самой смерти, а теперь я узнаю, что он заключил соглашение с нашим врагом и живет припеваючи в собственном замке! Екатерина, это ведь он прислал мои платья!

Она опускает взгляд и поджимает губы.

– Я знаю. Тяжело, когда ты считаешь человека очень хорошим, просто замечательным, а он тебя разочаровывает. Но, возможно, это пойдет только на пользу. Когда ты вернешься в Шотландию, тебе будет где жить, а у него будут деньги, чтобы тебя поддержать. Он будет членом совета и сможет говорить от твоего имени. И ты будешь женой великого шотландского лорда, а не изгоя.

– Тебя тоже разочаровывали? – Я спрашиваю так тихо, что мне кажется, что она не слышит меня сквозь потрескивание горящих поленьев.

Она снова поднимает взгляд четных голубых глаз на меня.

– Да, – говорит она. – Должно быть, ты уже что-то слышала о моих бедах. Да, кажется, все уже знают, что Генрих завел любовницу в самый первый год нашего брака, когда я была в уединении с нашим первым ребенком. С тех пор так и повелось, у него постоянно кто-то есть. И сейчас тоже.

– Кто-то из твоих фрейлин? – отваживаюсь я спросить.

Она кивает.

– Что делает это все только еще хуже. Двойное предательство. Я же считала ее своей подругой и относилась к ней хорошо и с заботой.

Я едва позволяю себе дышать. Мне очень хочется узнать больше, узнать, кто именно из фрейлин в этом замешан, но не решаюсь спросить. Есть в Екатерине такое, что не позволяет задавать подобные вопросы. Даже сейчас, когда мы сидим с ней на стульях одной высоты перед камином.

– Но это не может быть серьезно, – предполагаю я. – Это просто развлечение для молодого мужчины. Все молодые мужчины этим страдают. Генрих увлекающаяся натура и любит играть в кавалера.

– Возможно, для него это игра, – с достоинством говорит она. – Но для меня это все вполне серьезно, и, конечно, это очень серьезно для нее. Я не подаю вида и обращаюсь с ней так же по-доброму, как и раньше. Но меня это очень беспокоит. В те ночи, когда он не приходит ко мне в опочивальню, я все думаю, не с ней ли он. А еще, – ее голос задрожал, – мне очень страшно.

– Страшно? – Мне и в голову не приходило, что она может чего-либо бояться. Она сидит так прямо и так смотрит в огонь, словно знает все секреты мира и они нисколько ее не беспокоят.

– Я никогда не думала, что ты бываешь напуганной. Для меня ты всегда была несгибаемой и непобедимой.

Она смеется над моими словами.

– Ты уехала из Англии до того, как меня сломили. Но ты должна была слышать, что твоя бабушка меня совершенно уничтожила. Она поставила это себе целью и весьма преуспела.

– Но ты восстановила свое положение. Ты вышла замуж за Генриха.

Она чуть пожимает плечами:

– Да, я думала, что мне удалось его завоевать и что он будет моим навсегда. Девушка, это Бесси Блаунт, ну, знаешь, та, очень хорошенькая. Светловолосая и светлокожая, очень музыкальная, очаровательная…

– О, – произношу я, думая о светловолосой голове, склоненной над лютней, и о ясном, чистом голосе.

– Она очень молода и, как я думаю, плодовита. Если она родит ему ребенка… – Ее голос срывается, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами. Она просто часто моргает, не обращая на них никакого внимания. – Если она родит ему сына раньше, чем смогу это сделать я, то мое сердце просто не выдержит.

– Но у тебя все получится! Ты обязательно родишь сына! – объявляю я с уверенностью, которой не чувствую. Пока ей удалось родить только четверых мертворожденных детей и одну девочку.

Когда она переводит на меня взгляд, я понимаю, что эту женщину нельзя потчевать оптимистичной ложью.

– Если на то будет Божья воля, – говорит она. – Но я уже держала в руках мальчика, и даже назвала его Генрихом в честь отца, и похоронила его. Теперь я молюсь за его бессмертную душу. И я не вынесу, если Бесси родит сына от моего мужа.

– Да, но я уверена, что он никогда не назовет его своим именем, – изрекаю я, словно это имеет какое-то значение.

Екатерина улыбается и качает головой.

– Ну что же. Этого пока не произошло. Может, и не произойдет никогда.

– Значит, ее надо выдать замуж, – говорю я. – Ты хотя бы можешь распорядиться ее свадьбой и просто отослать ее от двора.

Екатерина легко взмахивает рукой.

– Не думаю, что это будет справедливо по отношению к ней или к ее мужу. Она ведь очень молода, и мне не хотелось бы приказывать ей выходить замуж за человека, который может ее возненавидеть. Он же будет понимать, что эта девушка – объедки с королевского стола. Он просто может быть очень жестоким с ней.

Я просто не понимаю, как она может заботиться о счастье этой Бесси, и, видимо, мое изумление отражается на лице, потому что Екатерина смеется и касается моей щеки.

– Ах, сестрица. Меня растила женщина, чей муж разбивал ее сердце снова и снова. Поэтому я все время на стороне женщины, даже если она – моя соперница. Она ведь просто любовница, не первая и, боюсь, не последняя. Но я всегда буду оставаться королевой, этого у меня никто не отнимет. И он всегда будет ко мне возвращаться, потому что я – его первая и истинная любовь. Я – его жена. Единственная жена.

– Как я – жена Арчибальда, – отзываюсь я, успокоенная ее уверенностью. – И ты права, мне действительно следует радоваться тому, что мой муж был помилован герцогом Олбани и что он снова может жить в своем замке. Конечно, я рада, что ему ничего не грозит. Я могу вернуться к нему, и, может быть, мой сын сможет жить с нами.

– Должно быть, ты очень по нему скучаешь, – говорит она.

– Да, – признаюсь я. Только я думала об Арчибальде, а она о моем сыне, Якове. – Он хотя бы живет своей головой на приграничных землях, – продолжаю я. – Там трудно найти себе кров над головой, трудно найти себе пропитание. И нет красивых девушек, поющих сладкозвучные песни. – Екатерина не улыбается.

– Надеюсь, он никогда от тебя не отвернется, где бы он ни жил, – говорит она. – Это очень тяжело, когда мужчина, завоевавший твое сердце и от которого зависит твое счастье, просто забывает о тебе.

– Так вот что ты сейчас чувствуешь? – спрашиваю я, вспоминая свои вспышки бешеной ревности, когда я узнавала об открытых связях Якова с другими женщинами, и о маленьких бастардах, бежавших ему навстречу. Я знала, что матери этих детей очень удобно проживают неподалеку и он наезжал к ним с визитами по пути во время паломничества.

– Я чувствую себя бесполезной и ни на что не годной, – тихо отвечает она. – И я не знаю, как напомнить ему, что его честь и его сердце принадлежат мне. Он сам мне их отдал. Я не знаю, как призвать его исполнить свой долг перед Господом, как я исполняю свой. Даже если у нас больше не будет детей, хотя я молюсь ежедневно о том, чтобы небеса даровали нам сына, но если даже у нас больше не будет детей, я его партнер и его помощница, на его стороне во время войны и во время мира. Я его жена и его королева. Он не может просто забыть меня.

Внезапно мне становится отчаянно стыдно, что мой брат так плохо обращается со своей женой.

– Он глупец! – резко заявляю я.

Она останавливает меня, поднимая унизанную перстнями руку.

– Я не могу позволить, чтобы его поносили, – говорит она. – Даже если так говоришь ты. Он – король. Я пообещала ему свою любовь и послушание. Навсегда.

Ричмондский дворец,

лето 1517

Я снова должна покинуть Англию. Год выдался долгим, сложным и прекрасным, но я все это время помнила, что мне придется вернуться на длинную дорогу, ведущую в Шотландию. Мне снова нужно будет попрощаться с семьей и друзьями и отправиться в путешествие, надеясь в конце его одержать победу.

– А тебе обязательно уезжать? – совсем по-детски спрашивает Мария. Гуляя, мы вышли за пределы садика и прохаживаемся вдоль берега реки. Когда мы свернули с дорожки и сели на скамеечку, теплые лучи солнца стали согревать нам спины. Мы наблюдаем за тем, как по реке ходят баржи, привозящие товары и людей, чтобы кормить и развлекать ненасытный двор. Рука Марии лежит на округлившемся животе: она снова беременна.

– Я так надеялась, что ты останешься.

Я не смею сказать, что я тоже начала на это надеяться. Так странно, что Екатерина живет здесь, вместе с Марией, а я – единственная из сестер, которой приходится так далеко уезжать и которую ждет такое неопределенное будущее в стране, которая оказалась ко мне так жестока.

– Когда ты приехала, все снова стало как в детстве. Почему ты не можешь пожить здесь еще? Почему бы тебе вообще не остаться тут и никуда не уезжать?

– Я должна исполнить свой долг, – сухо говорю я.

– Но почему именно сейчас? – лениво спрашивает она. – В самом начале лета, в самое лучшее время года.

– Это лучшее время для путешествия, и мне прислали охранную грамоту для возвращения в Шотландию. – Мне не удается не пустить горечь в свой голос. – Мой сын, мой пятилетний сын, прислал мне охранную грамоту.

Эти слова привлекают ее внимание, и она садится ровнее.

– Неужели тебе нужно было разрешение маленького Якова, чтобы приехать к нему?

– Конечно. Он же король, и государственная печать тоже у него. Ну, на самом деле это не он принимает все решения. Это Олбани решил, что я могу вернуться. И он же прислал мне условия для моего возвращения: не более двадцати четырех сопровождающих, никаких повстанцев на моей стороне и еще условия, касающиеся встречи с моим сыном. Мне нельзя видеться с ним в качестве его учителя или регента. Только в качестве его матери.

– Французы очень влиятельны, – замечает она. – Но я обнаружила, что, если следуешь их правилам, они могут быть очень добры к тебе. Они обожают все красивое и благородное. Если бы ты только согласилась…

– Ну конечно же, ты принимаешь их сторону, раз они выплачивают тебе содержание, – огрызаюсь я. – Всем известно, что тебе не на что жить и у тебя ничего нет, кроме тех денег, которые ты получаешь с земель, что тебе выплатили в качестве вдовьего наследства. Но мне они ничего не платят и не признают свои долги по отношению ко мне, так что не жди от меня, что я стану плясать под их дудку, как ты и Брэндон.

Она немного краснеет.

– Да, конечно, я нуждаюсь в деньгах, – говорит она. – Мы с мужем нищие. Королевской крови, но нищие. И здесь каждый день проходят то маскарады, то балы, то новые торжества, и король настаивает на том, чтобы я принимала в них участие. Если планируется турнир, он хочет, чтобы Брэндон там сражался. А одни кони стоят столько, сколько весят, в золоте, а амуниция стоит в десять раз дороже парадного платья. – Она снова кладет руку на живот, чтобы успокоиться. – Да ладно. Надеюсь, что у нас снова будет мальчик и он поможет нам разбогатеть. Он будет наследником трона, после своего брата и после твоего сына, Якова.

– Только в том случае, если Екатерина не родит сына сама, – напоминаю я ей.

– Да поможет ей в этом Господь. – И ведь она действительно желает рождения соперника ее сыну в наследовании короны совершенно искренне. – Но, Мэгги, я правда думаю, что тебе стоит попытаться договориться с Францией. Неужели ты не можешь заключить лучшее соглашение с Олбани? Он такой воспитанный дворянин. Мне очень нравился он и его жена. А сейчас она болеет, а он связан обязательствами и не может вернуться домой, к ней. А вдруг он уедет домой и оставит тебя в Шотландии, чтобы ты правила? Ему можно доверять. Может, тебе стоит просто поговорить с ним?

– Сколько тебе за это платят? – внезапно спрашиваю я. – Французы. Может, ты скажешь им, когда будешь докладывать своему начальнику шпионов, что я буду счастлива заключить с ними соглашение, если они отзовут своих солдат из моего королевства и проследят за тем, чтобы мне выплатили ренты с моих земель? Ну, с той же аккуратностью, с которой они платят тебе. Как же дешево тебя купили! Вот только у меня есть королевство, о котором я должна заботиться. За меня им придется заплатить более высокую цену.

Я вижу, как краснеют ее щеки от возмущения.

– Я не шпионка. Да, я беру французские деньги, но так делает половина нашего двора. И совершенно незачем бросать это мне в лицо. И я прекрасно знаю, что ты одалживаешься у Уолси, как и все мы. Ты ничем не лучше всех нас, и у тебя нет никакого права меня в чем-либо упрекать.

– Нет, оно у меня есть, – возражаю я. – Я твоя старшая сестра, и это мой долг указывать тебе, в чем ты не права. Ты ничем не лучше предателя, раз берешь деньги у французов. Вот и скажи им, пусть выплатят мне мои ренты, раз так дружна с ними.

– Не могу я им ничего сказать, – взрывается она. – Потому что, если я начну с ними разговаривать, тебе это ничего хорошего не даст. Какая же ты глупая! Это не они задерживают тебе твои ренты, а твой собственный муж! И не надо винить в этом Олбани! Твой муж все это время твоим именем собирал твои ренты, только тебе их не передавал.

– Какая ложь! Какая глупая ложь, и злобная ложь тоже! Арчибальд никогда бы не сделал ничего подобного! Он совершенно не похож на твоего мужа, который женился на тебе только ради твоего богатства и титула! Арчибальд – знатный лорд, которому принадлежат большие наделы и имения! Он не стал бы пачкать себя обманом. Тебе-то откуда это знать! Ты же влюбилась и вышла замуж за искателя легкой наживы! Простолюдина, который стремится устроиться получше! Ну разумеется, Брэндон бы отобрал у тебя твои земли! Да он живет за твой счет и каждой женщины, на которой уже женился! Господи, да рядом с Брэндоном и Уолси кажется чистокровным дворянином!

Она вскакивает на ноги, и ее голубые глаза мечут искры.

– Так ты думаешь, он тебя не обманывает? Это ты о том, как он заключил мир с Олбани без твоего участия? Или о том, как он живет с женщиной, которую называет женой? Или когда говорит всем, что ты никогда не вернешься в Шотландию и что он очень этому рад? Это ты смеешь сравнивать своего предателя с моим Чарльзом, который никогда не предавал интересов Генриха и всегда был верен мне?

Мне кажется, что она ударила меня под дых, и у меня тут же закончился весь воздух в груди.

– Что? Что? Что ты такое говоришь? – Я слышу сказанные слова, они звенят в моей голове, но я по-прежнему не понимаю их смысла. – Что ты сказала? Женой?

И ей немедленно становится стыдно и жаль меня. Она тяжело опускается на колени, чтобы заглянуть мне в лицо. Ее собственное лицо еще блестит от недавних злых слез.

– О, Мэгги! О, Мэгги! Мне так жаль! Прости меня! Я такая злая! О, моя милая! Я не должна была этого говорить. Мы договорились, что ничего не будем говорить, а потом я… Это после того, как ты начала ругать Чарльза! Но мне все равно не следовало ничего говорить!

Она гладит меня по плечу, пытается приподнять мой подбородок, чтобы заглянуть мне в глаза. Я же по-прежнему смотрю вниз, пряча лицо от нее. У меня нет слов от испытанного мной унижения.

– Мне так жаль. Мне не надо были ничего говорить. Она заставила меня это пообещать.

– Кто? – спрашиваю я. Мне удается прижать руки к глазам, чтобы она не видела мое пылающее лицо и побледневшие щеки. – Кто велел тебе ничего не говорить?

– Екатерина, – шепчет она.

– Это она так сказала? Она рассказала тебе обо всем? О моих рентах? Об Арчибальде с другой женщиной?

Золотистая голова кивает.

– Но мы поклялись, что ничего не будем тебе рассказывать. Она сказала, что это разобьет тебе сердце. Она заставила меня пообещать, что я ничего тебе не скажу. Она говорила, что ты не вынесешь известия о том, что он тебе не верен. Что ты сама должна с ним поговорить, что это должно быть только между вами двумя.

– О, глупости это все, – говорю я. Внезапно я ощущаю злость на всю эту душеспасительную затею, на эти сплетни из лучших побуждений. – Какая она глупая, несмотря на возраст! Можно подумать, не все мужчины берут себе любовниц! Можно подумать, кто-то ждал от Арда, что он будет жить монахом все эти месяцы! Как будто жене есть до этого дело!

– А разве тебе нет до этого дела? – в ужасе спрашивает моя младшая сестра.

– Ни в коей мере, – запальчиво лгу я. – Она ничего из себя не представляет. Она ничтожество для него, значит, ничтожество и для меня. А Екатерина раздувает слона из мухи потому, что очень расстроена тем, что Генрих взял юную Бесси Блаунт в любовницы, и хочет, чтобы я считала Арда ничем не лучше моего братца. Можно подумать, это имеет какое-то значение! Ради всего святого! Да кого все это интересует!

– Так ты знала, что у него есть другая женщина?

– Ну конечно, – говорю я. – Да половина Шотландии знает ее и ее легкий нрав. Да половина лордов наверняка знала ее в более близком смысле. Какое мне дело до шлюхи?

– Ну, должно быть, потому, что она называет себя его женой, – тихо отвечает она.

– Как и все шлюхи.

Мария очень хочет поверить мне. Она всегда на меня равнялась, она хочет поверить каждому моему слову.

– Разве он не женился на тебе по любви? И разве у вас не было венчания по всем канонам? То есть он же не мог быть на ней женат, совсем, да?

– Что значит совсем? Какая же ты глупая. Нет. Никогда они не были женаты. Они были помолвлены, когда она была еще совсем ребенком, но никто не собирался венчать эту пару. Он бросил ее ради меня, ради любви ко мне, он предпочел меня всем женщинам Шотландии. Ну и что, если он решил развлечь себя сейчас, пока меня нет рядом? Стоит мне вернуться, и он бросит ее снова.

– Но, дорогая, говорят, она живет в твоем доме как жена.

– Это для меня ничего не значит.

– Но что, если у них будет ребенок?

– И почему меня должно заботить рождение бастарда? – Неуемная сентиментальность Марии злит меня еще сильнее. – У Якова их была целая дюжина, и не одна, и все равно наша бабушка и наш драгоценный брат отправили меня за него замуж. А они прекрасно знали, что он растит этих детей в собственном замке, который должен был отдать мне в качестве выкупа за невесту. Ты думаешь, мне есть какое-то дело, родит ли Джанет Стюарт бастарда, когда у моего мужа-короля их была целая свора? Когда он назвал одного из них своим именем еще до того, как я родила нашего мальчика?

Она усаживается на пятки и смотрит на меня неверующими глазами с темными от слез ресницами.

– Правда? Тебя правда это не волнует?

– Нисколько. И ты, когда узнаешь о том, что твой муж спит с какой-то шлюхой, тоже не будешь обращать на это внимания. Это не должно иметь для тебя ни малейшего значения.

Она прикладывает руку к шее, туда, где в маленькой ямочке чувствуется биение пульса.

– О нет, это будет иметь значение для меня, – говорит она. – И точно имеет для Екатерины.

– Тогда вы обе не блещете умом! – объявляю я. – Я королева, я его королева. Он равняется на меня и любит меня как подданный и как мужчина. Как мой мужчина. И меня совершенно не заботит то, что время от времени он ужинает с деревянной тарелки, потому что это никак не изменяет ценности моих золотых тарелок.

Она с изумлением смотрит на меня.

– Я никогда не думала об этом с такой точки зрения. Я всегда считала, что муж и жена должны принадлежать только друг другу. Как Брэндон принадлежит мне.

– Тебе надо отдохнуть, – резко обрываю ее я, замечая, как побледнели ее щеки. – Хоть ты и не носишь принца, но тебе все равно следует быть осторожнее. Тебе нельзя плакать и нельзя сидеть на коленях. Вставай.

Я помогаю ей встать на ноги. Потом беру под руку и веду назад, через сады, к тенистым ступеням, ведущим в замок.

– Ты уверена, что он вернется к тебе, когда ты возвратишься в Шотландию?

– Я его жена. Куда он денется?

Некоторое время мы идем в полном молчании.

– Как ты об этом узнала? – Мне по-прежнему никак не справиться с раздражением из-за того, что Екатерина распускает обо мне слухи, прикрываясь состраданием. Мне противно думать, как они охали и ахали с восторженными лицами, узнав об этих новостях.

– Томас Уолси сказал Екатерине, а она – мне. Томас Уолси знает все, что происходит в Шотландии. У него там всюду шпионы.

– Так он шпионит за моим мужем, – задумалась я.

– Да нет, конечно, нет, я в этом уверена. Не специально за ним. Просто, чтобы убедиться, что он… – И она замолкает, чтобы не проговориться, что они подозревают его в измене не только мне, но и моему королевству. Она колеблется. – Можно я скажу Екатерине, что тебя не беспокоят эти слухи? Это будет для нее таким облегчением!

– А что, ты должна ей обо всем рассказывать? Она стала твоей исповедницей?

– Нет, мы просто всегда друг другу все рассказываем.

Я прыскаю от смеха.

– Как это должно радовать ваших мужей. Это ты ей сказала, что ее муж Генрих спит с ее фрейлиной Бесси?

Она медленно поднимается за мной по ступеням.

– Да, – шепчет она. – Я рассказываю ей обо всем, даже если от этого у меня разрывается сердце.

– А она рассказывает тебе о заигрываниях твоего мужа?

У нее подкашиваются ноги, и она хватается за стены.

– О нет! Нет! Он ни с кем не флиртует!

Даже в этом разозленном состоянии я не могу утверждать, что Брэндон за кем-то волочится.

– Во всяком случае, пока об этом неизвестно, – говорю я. – Но он непременно найдет себе кого-нибудь, пока ты будешь в уединении рожать ребенка.

И снова на ее глазах показываются слезы.

– Не говори так! Я уверена, что он не станет этого делать. Уверена! Он приходит в мою постель и спит рядом со мной, ему нравится меня обнимать, а мне нравится засыпать в его объятиях. Я правда не думаю, что у него есть любовница. Я верю, что он не стал бы так со мной поступать.

– О, так иди и поплачь вместе с Екатериной! – Я раздражена превыше всякой меры. – Вы обе любите рыдать из-за мелочей. Только попридержите ваши злые языки в том, что касается нас с Арчибальдом.

– Мы не сплетничаем! – восклицает она. – Мы, наоборот, все хранили в секрете, потому что боялись, что ты впадешь в отчаяние. Мы пообещали друг другу, что ничего и никому не скажем. Я была так не права, заговорив об этом.

– Какая же ты дура! – Я скатываюсь в детские перебранки. – Вот смотрю на тебя и думаю: даром, что ты такая хорошенькая, но Богом клянусь, ты самая глупая девушка, которую я знаю! С Екатериной все понятно: она стара и неинтересна, так что она совершенно безнадежна.

Она отворачивается от меня и спешит вверх по ступеням, в комнаты королевы. Я же поворачиваю в свои комнаты. Я исцелилась от тоски по этому месту и желания здесь остаться. Сейчас я хочу вернуться домой в Шотландию. Я устала от этого двора, в котором столько женщин, которые называют себя моими сестрами, но сплетничают за спиной. Теперь я ненавижу их, королеву Англии и королеву Франции.

Я не единственная, кому надоели французы и то, как они подкупают придворных, превращая их в своих сторонников. Мария и ее муж открыто находятся на содержании у французского двора, и половина английского двора берет французские взятки. Французские торговцы и мастеровые лишили хлеба насущного честных английских трудяг во всех мастерских и магазинах города.

Я предостерегаю Генриха о том, что Франции уже ни к чему вторгаться к нам с помощью флота, их уже так много на английской земле, что на улицах Лондона почти не услышишь английской речи. Генрих только смеется в ответ, ничто не может омрачить его чудесное настроение. Он весь день проводит на соколиной охоте, предоставив все государственные дела хлопотам Томаса Уолси, который лишь приносит ему документы на подпись в то время, когда он должен слушать мессу. Генрих просто пишет свое имя на бумаге, не вникая в дела ни Бога, ни государства.

Однако жители Лондона думают так же, как и я: в Англии появилось слишком много иностранцев, которые крадут средства на жизнь у простых подданных. Каждый день поступает по дюжине жалоб на жульничество и обман иностранных торговцев, о том, как французы совращают и крадут людей, о грабежах и разбое на дорогах и о том, как местным работягам не хватает работы.

Когда французов все же удается призвать к ответу, те просто подкупают судей и выходят на волю совершенно без потерь. Жители Лондона возмущаются все сильнее. Мастеровой люд предпринимает решительный шаг в день великой Пасхи, когда эль течет рекой и народ вокруг празднует освобождение от долгого и сурового поста. Они напиваются, собираются вместе, берут в руки оружие и нападают на французских захватчиков. Сигналом к началу действий стала сильная эмоциональная проповедь на рынке Спитафилд. Работодатели дают своим подчиненным выходной в самом начале мая, и они оказываются свободными и вооруженными, а это сочетание потенциально опасно, особенно для ребят, которые и без того готовы драться, как только захмелеют. Небольшие группки стекаются в огромные банды, которые бродят по городу и бьют окна лавок, принадлежащих иностранным купцам, и оскверняя экскрементами пороги домов иностранных лордов. Стены двора португальского посла оказываются вымазанными содержимым навозной кучи, слуги испанского посла покидают его дом, чтобы ввязаться в драку, французские торговцы запираются в домах и сидят в полной темноте. Везде, где на вывеске написано французское имя или слово, хоть отдаленно напоминающее что-то французское, а английские подмастерья не отличаются особенной образованностью, оказываются выбитыми окна и выломаны камни из мостовой, все изломано, испачкано и осквернено.

Даже Томасу Уолси, человеку их класса, не удается избежать народного гнева. Его прекрасный новый лондонский дом оказывается окруженным целой бандой, которая кричит, что он будет отчитываться перед ними за попытку распространения благотворительной помощи беднякам. Они предупреждают его о том, что не допустят никакой благотворительности по отношению к иностранцам. Им не нравится он и его хитрые махинации. К тому же если бы им всем платили хорошие зарплаты, то его благотворительность была бы не нужна.

Они требуют возвращения добрых старый дней и восстановления справедливости, и лорд-канцлер, прислушивающийся к крикам из-за мощной двери, отделяющей толпу от него, запершегося вместе с колоссальным штатом вооруженных слуг, опасается, что рано или поздно кто-то из них призовет к возвращению Белой розы, Плантагенетов, истребленной семьи моей матери. Он прекрасно понимает, что этого призыва нельзя допустить ни в коем случае. Он отправляет посыльного к королю с рекомендацией убрать охрану, которая удерживает толпу на хорошем расстоянии от Ричмондского дворца.

– Я сам выеду навстречу своему народу, – величественно объявляет Генрих. Разговор происходит поздним вечером, уже ближе к темной летней полуночи. Мы как раз сидели за поздним ужином. Екатерина выглядит уставшей, но щеки Марии и ее мужа, Чарльза, сияют от свежего воздуха и вина, и они выглядят так, словно готовы протанцевать до утра.

Мария, которой удивительно идет ее кремовое платье и жемчуга, держит под руку обоих мужчин и восклицает:

– О, но вы не станете этого делать!

– Им нельзя позволить выйти из повиновения! – заявляет Генрих. Он склоняет голову ко мне. – Спроси королеву Шотландии, она знает об этом не понаслышке. Она тебе скажет, что людей необходимо ставить на место всеми доступными тебе способами. Но как только они отваживаются на открытое неповиновение, правитель просто обязан его подавить. Ведь так? Подавить!

Я не могу с этим спорить, хотя Екатерина и Мария ждут от меня помощи, чтобы вместе утихомирить Генриха.

– Когда они поднимаются против тебя, ты обязан их подавить, – просто отвечаю я. – Как вы думаете, почему я сейчас не на своем троне? Лишь только из-за их безрассудного бунта.

– Но это же было из-за… – начинает Мария, и я единственная замечаю, как ее муж щипает ее за руку, чтобы заставить замолчать. Чарльз Брэндон, лучший друг Генриха, собутыльник и партнер по турнирам и охотам, танцам и карточным играм, сумевший так долго сохранять свое место возле правителя только благодаря своему самому главному достоинству: он никогда не спорил со своим другом и повелителем. Что бы Генрих ни сказал, Чарльз будет с ним согласен. Он как игрушка на шарнирах, которую Арчибальд не так давно подарил маленькому Якову, она только и делает, что кивает головой. Брэндон не может позволить себе не соглашаться со своим господином, потому что шарнир позволяет движение только в одну сторону: только в сторону согласия.

– Я выступлю им навстречу, – настаивает Генрих. Он поворачивается к начальнику королевской стражи: – Отправьте за герцогом Норфолк и его сыном.

– Милорд, – начинает Екатерина.

Генрих прислушивался к ней с первых дней брака. Но тогда он еще с ней спал, был одурманен ею и уверен в том, что у них будет сын и наследник. Однако теперь, после всех постигших их потерь, он сомневается в том, насколько хорошо ее знает. Он сомневается в том, что ее устами говорит Господь. Он сомневается в том, что может хоть чему-либо у нее научиться. Поэтому он просто отходит от нее развязной походкой и бросает взгляд в сторону Бесси Блаунт, чтобы убедиться в том, что она заметила его храбрость. Потом он просто останавливает Екатерину фразой:

– Мы выезжаем немедленно.

Брэндон прекрасно знал, что никто никуда не поедет в ближайшее время, поэтому даже не потрудился вооружиться. Отряд выезжает лишь на следующее утро. Вот тогда Брэндон велит запрячь своего коня в лучшую сбрую и едет рядом с королем. Пока они прогулочным шагом продвигаются по дороге, Говарды, отец и сын, ведут вооруженную до зубов охрану по городу, вычищая улицы от ротозеев. Подмастерья, среди которых есть и взрослые, и почти дети, как раз протрезвели и очень устали, и отчаянно желают оказаться как можно ближе к дому. Они начинают оттекать в свои районы и только в этот момент слышат стук копыт о каменные мостовые. Завернув за угол, они видят герцога Норфолк с опущенным забралом во главе его личной небольшой армии. И эти солдаты с мрачными и суровыми лицами стали давить их конями, как будто эти люди были теми самыми ненавистными шотландцами под Флодденом.

Юнцы падали под копыта боевых коней, как комья земли под плуг. Норфолк назначает себя и судьей, и палачом. Дюжины бунтарей погибают на месте, сорок юнцов повешены, выпотрошены и четвертованы просто за то, что были медлительны, и одному Богу известно, сколько человек – две сотни, три или четыре – сопровождены во все городские тюрьмы, чтобы там дожидаться массового суда и казни, которая будет устроена, как раз когда в город въедет Генрих и с полдюжины лордов.

Придворные дамы следуют за своими благородными мужчинами, и вскоре назначается дата суда над всеми провинившимися, без оглядок на их возраст, намерения или степень провинности. В подавляющем большинстве это юнцы, на первом году обучения, совсем недавно покинувшие родные дома и села и недолго пробывшие в городе. Они пришли в восторг и возбуждение от прослушанной проповеди, настроившей их против французов, напились первомайского эля и получили выходной. Их хозяева со смехом напутствовали идти и жечь дома своих соперников, и некому было посоветовать оставаться дома, никто не предупредил о том, чем это может закончиться. Откуда им было все это знать? Кто мог подумать, что армия может восстать против детей в столичном городе? Это простые мальчишки, осваивающие ремесло пивоваров, седельных кожевенников, мясников и кузнецов. У кого-то из них пальцы измазаны чернилами, у кого-то обожжены свечным воском. Кого-то постоянно били хозяева, большинство из них привыкли к голоду. Но ничто не имеет значения. Генрих слишком велик, чтобы беспокоиться о каких-то юнцах или думать о сироте. Их будут судить всех вместе, под одну гребенку, и Томас Уолси, чей отец тоже в свое время проходил суровую школу подмастерьев, открывает в Вестминстере заседание суда пламенной речью, в которой обвиняет их всех в нарушении мира и спокойствия, и напоминает им, что наказанием за этот проступок станет смерть.

Я с горечью думаю, что, скорее всего, они уже это поняли, стоя с веревкой вокруг шеи и держа ее свободный конец в трясущейся руке. Они все должны выйти на улицы и выстроиться в очередь перед эшафотами, которые возведены на каждом городском углу. Мальчишки с завязанной петлей на шее терпеливо ждут своей очереди умирать.

– Мы должны что-то сделать, – тихо говорит мне Екатерина. – Мы не можем допустить, чтобы были казнены сотни детей. Мы должны этому помешать.

Мария стоит бледная, как тень.

– Мы можем просить о помиловании? – Ее живот уже достаточно заметен, но я никогда не видела ее более красивой. Она похожа на бутон с лицом из белых лепестков. Мы стоим втроем, склонили головы: ни дать ни взять три ангела, намеренные обратить акт тирании в жест неслыханной милости.

– Это Генрих велел нам просить о помиловании? – спрашиваю я Екатерину.

Ее быстрые жесты и слишком явное отрицание все ставит на свои места.

– Нет, нет, это должно выглядеть так, будто это наша идея. Он должен осуществлять правосудие, а мы станем молить о милосердии.

– Что нам делать? – спрашивает Мария.

– Я прошу вас присоединиться ко мне в прошении.

– Конечно, мы это сделаем, – отвечаю я, стараясь унять энтузиазм Марии. – Это просто еще один новый танец на королевском маскараде. Так сделаем же красивый выход. Ты знаешь свою роль?

– Разве ты не хочешь их спасти, Мэгги? – Мария явно озадачена. – Ты посмотри, самые младшие из них всего лишь дети. Подумай о своем мальчике! Неужели ты не хочешь, чтобы их помиловали по твоему ходатайству?

– Ну, тогда вперед! Покажи нам, как ты будешь молить своего чудесного брата.

Затем я поворачиваюсь к Екатерине:

– И пусть королева покажет, как молит короля о милости к его народу. Это даже лучше, чем обычное представление или маскарад. Так давайте же устроим турнир прекрасных плакальщиц! Кто из нас будет самой трогательной? Кто сможет сделать это красивее всех?

Мария растеряна и смущена моим язвительным тоном.

– А мне очень жаль этих мальчиков.

– И мне тоже, – отзываюсь я. – И еще мне жаль всех тех, кто окажется у Говардов на пути. Они завоевали себе репутацию не благодаря соблюдению кодекса чести.

Брошенный Екатериной взгляд показал, что моя колкость достигла цели.

– Итак, давайте же воззовем к милосердию.

Младшие из мальчиков парализованы страхом, они не понимают ни слова из того, что им сказано. Толстый лорд-канцлер в развевающихся красных одеждах представляется им непостижимой фигурой. Парадный зал Вестминстерского дворца, украшенный золотыми знаменами, ослепляет их, и они робеют поднять глаза, чтобы хотя бы осмотреться. Многие из них в открытую плачут, кто-то, вытянув шеи, старается увидеть за всеми этими разодетыми вельможами простых людей, молча стоящих в ожидании приговора. Кто-то из них кричит: «Мама!», но его кто-то шлепает, и он замолкает.

– Неужели тебе не хочется, чтобы их освободили? – шепчет мне Мария.

– Я просто не люблю маскарады, – так же тихо отвечаю я.

– Но это происходит на самом деле!

– Нет, это не так.

Томас Уолси спускается с трибунала и направляется к трону Генриха. За спиной короля сияет королевский герб, его голову цвета осени венчает корона, а лицо его источает благородную суровость. Толстяк Уолси опускается на колени перед королем на случайно, но так удобно подвернувшуюся ему подушечку, и я замечаю рядом с ним еще три вышитых золотом подушки, разложенные на полу на равном расстоянии друг от друга и от трона. Несложно догадаться, что они приготовлены для нас. Я жду.

Екатерина знает, что нам следует делать дальше, они уже давно продумали это с мужем. Возможно, они даже проконсультировались и с хореографом.

Сотни мальчиков одновременно вздыхают, когда видят, как Уолси складывает руки в знак преданности королю. Они понимают, что этот человек сейчас взывает о спасении их жизней к великому королю, который сидит в полном молчании. Кто-то из простых людей начинает шептать: «Пожалуйста!»

Кто-то из матерей плачет, кто-то вдруг взывает: «Тюдор!», словно стремясь напомнить Генриху о прежней верности.

Но лицо Генриха неподвижно, как у статуи.

– Нет, – он качает головой.

По залу проходит ропот. Неужели все эти мальчики должны будут умереть? Все до единого? Даже вон тот малыш, что трет кулаком глаза и чье лицо покрыто потеками от слез?

Екатерина поворачивается к Маргарите Поул, которая стоит позади нее.

– Мой арселе, – шепчет она. И Маргарита Поул, кузина моей матери, которая уже видела подобное раньше, прекрасно понимает, что ей надо делать дальше. Мария тут же повторяет действия Екатерины, как в зеркале, снимая свой арселе.

Я тоже поворачиваюсь к своим фрейлинам.

– Освободите мне голову, – велю я, и через мгновение мы все трое остаемся с непокрытыми головами.

Седеющие волосы Екатерины рассыпаны по ее плечам, и, увидев это, я тоже встряхиваю головой, и мои локоны, на тон светлее, чем у самого Генриха, спадают по моей спине. Мария тоже поднимает руки и распускает копну прекрасных кудрей, которые падают ей до пояса роскошной золотой гривой.

Екатерина выходит вперед, и мы следуем за ней. Лорд-канцлер сгибается еще ниже. Сначала королева, потом я, а следом за нами Мария опускаемся перед Генрихом на колени, сложив руки в жесте мольбы, этакие роскошно одетые нищие.

– Молю вас о милосердии, – говорит королева.

– Молю вас о милосердии, – повторяю я.

– Молю вас о милосердии, – произносит Мария, и в ее голосе слышны слезы. Из всех нас она единственная верит в то, что происходит на этом представлении. Она искренне считает, что Генрих может простить этих несчастных юнцов по нашему прошению.

Я слышу шорох и тихий продолжительный стук, когда все мальчики за нашими спинами опускаются на колени. Позади нас всех толпа преклоняет колени. Генрих смотрит на заполненный зал Вестминстера, на все опущенные головы, слушает мольбы, потом поднимается на ноги, раскидывает руки, как Христос, благословляющий мир, и произносит:

– Милосердие!

И тогда все начинают плакать. Даже я. Подмастерья стягивают со своих шей веревочные петли, и стражники отступают в сторону, позволяя им бежать в толпу, к своим родителям. Люди призывают благословения на своего короля, к его ногам падают кошели, набитые деньгами, приготовленные для того, чтобы подкупить палача, чтобы тот сократил муки повешенного, повиснув на его дергающихся ногах, и чтобы его шея сломалась до того, как его начнут потрошить. Пажи подбирают эти кошельки. Герцог Норфолк, палач Генриха, улыбается, словно радуясь дарованному королем прощению. Все кланяются трону, снимая шапки, и кричат:

– Да хранит Господь короля Генриха!

– Да хранит Господь королеву Екатерину!

Никогда еще Лондон так не любил своего короля, пусть даже в нем течет кровь Плантагенетов. Генрих пощадил мальчишек. Они живы благодаря милости великого короля. Он – антипод Ирода, подарил жизнь целому поколению детей. Люди начинают ликовать, а кто-то затягивает благодарственную молитву.

Екатерина разрумянилась от удовольствия от успеха своего действия. Маргарита Поул позади нее не выпускает из рук украшенный золотом арселе. Она, в отличие от всех остальных, совершенно не доверяет толпе. Генрих широким королевским жестом протягивает руку Екатерине, и она поднимается, чтобы подойти и встать рядом с ним, отвечая на крики теплой улыбкой.

И тут же Мария, ничем не смущенная и уверенная в том, что ее примут, подходит к королю и становится по другую его сторону, и теперь они втроем осеняют улыбками толпу. Этакое трио ангелов, более красивых, более богатых и более влиятельных, чем кто-либо из этих людей может себе представить. Генрих улыбается мне, наслаждаясь тем обожанием, которое они вызывают у толпы.

– Вот как мы правим Англией, – говорит он. – Вот таким должно быть королевское правление.

В ответ я тоже улыбаюсь и киваю, но я с ним не согласна.

Я отправляюсь в путь со стоящей перед глазами картиной: король Англии и две сестры. Это яркое пятно оказывается единственным, что рассеивает сгущающуюся внутри меня темноту. Я чувствую себя изгоем из рая, коим мне представлялась тюдоровская Англия, из богатого двора, в котором мой брат играет роль короля, а моя мнимая сестра – роль королевы, которая не может даже родить ему сына. Моя младшая сестра, нищая и замужем за простолюдином, является первой красавицей двора и ведет все балы и празднования. Я думаю о том, как все это наигранно и поверхностно, что это лишь имитация жизни, но не жизнь, это представление, но не настоящая битва. Они наслаждаются тем, какими предстают в глазах людей. И эти люди настолько бедны, что не могут отличить имитацию от истины. Мои сестры щеголяют своей красотой и благословениями, чтобы убедить себя – они все это заслужили.

Но в моей жизни все происходит не так. Все, что мне достается, мне приходится завоевывать и заслуживать. Народ моего королевства не станет падать передо мной на колени с веревкой вокруг шеи, мой муж не станет горделиво обнимать меня перед толпой, мои сестры не займут мою сторону. И мне приходится уезжать от них по длинной дороге, ведущей на север. Не Мария каждое утро садится в седло и собирает в кулак все свое мужество, чтобы двигаться вперед, навстречу морозным ветрам. Не Екатерина терпеливо ждет на спине своего усталого коня, пока хозяин, принимающий меня на ночь, произносит долгую приветственную речь. Генрих бесконечно строит планы завоевания собственного королевства и восстановления власти, по праву принадлежащей мне. Моя маленькая девочка едет на руках у своей няньки. Она не спит в золотой колыбели, как ее кузены и кузины. Пока я продвигаюсь на север, мой брат и сестры отправляются в паломничество в Уолсингем. Приятная недолгая поездка в хорошую погоду, чтобы испросить благословение Богородицы на пустую утробу Екатерины и избавиться от нависшего над ней бесплодия, неспособности родить сына.

Я еду все дальше, размышляю о том, где может быть сейчас Ард. Я устала, я одинока, провожу в пути каждый день и к ночи падаю от изнеможения.

Берик, лето 1517

Сначала по дороге едут мои стражи, за ними лорды и леди моего маленького двора. Мы приближаемся к городку под названием Берик, и я любуюсь блестящими камнями, которыми отделаны ворота вокруг города, речкой перед замком, морем, виднеющимся позади. Я помню, как приехала сюда, цепляясь за руку Арда, и как начальник стражи не впустил нас. Сейчас же я мрачно улыбаюсь пушечным залпам, выпущенным в приветствие нам, и тому, как быстро опустился подъемный мост. Начальник стражи бросается навстречу вместе со своим караулом и женой. Сжимая в руках шапку, он низко кланяется и улыбается много и подобострастно.

Я не спешиваюсь, позволяю ему подойти к своему стремени и согнуться в таком низком поклоне, что он чуть не бьется лбом о свои колени. Я позволяю ему прочитать приветственную речь и не упрекаю его за то, что не впустил меня в прошлый раз и отправил искать ночлега в монастыре. Но я этого и не забываю. Затем от тени ворот отделяется еще одна высокая и стройная фигура. Я моргаю, не веря тому, что сейчас видят мои глаза. Я поднимаю руки и тру уставшие веки. Это не может быть он, тем не менее это так. Арчибальд. Мой муж приехал, чтобы приветствовать меня.

– Любовь моя. – Это все, что я могу сказать. Я тут же забываю все сплетни и все свои страхи.

Он делает быстрый шаг и протягивает ко мне руки. Я спрыгиваю к нему в объятия, и он прижимает меня к себе. Моя голова сама по себе оказывается у него на плече, а его губы на моей шее. Я ощущаю его знакомое тело и в то же время с замиранием сердца понимаю, что отвыкла от него. Мы не виделись уже больше года.

Я откидываю голову, чтобы посмотреть ему в глаза. От долгих месяцев, проведенных на границе, его лицо потемнело, как у цыгана. Мужественность его черт напоминают мне о двух старых лордах, сильных и решительных лидерах, чья кровь течет в его жилах. Я вышла замуж за юношу, но сейчас свои права на меня предъявляет мужчина. И тут же Генрих кажется мне мягкотелым и ленивым, а его двор раздутым и напыщенным, моя младшая сестра – куклой, вышедшей замуж за мнимого рыцаря, участника постановок. А такому мужчине, как мой муж, нужна такая женщина, как я, с отвагой, не уступающей той, которой обладает он сам, и честолюбием под стать его собственному.

– Я знаю, что с вами все в порядке. Я слышал только хвалу и восторженные отзывы от вас все время, пока вы сюда добирались, – говорит он мне в волосы. – А как моя дочь?

Я оборачиваюсь и подзываю няньку. Маргарита, рыжая, как все Тюдоры, улыбается и машет незнакомцу рукой, как ее и учили.

– Принцесса! – восклицает ее отец с истинной нежностью в голосе. – Моя маленькая девочка!

Он сжимает меня объятиях еще крепче.

– Входите же. Для вас приготовлен пир и назначены празднества. Шотландия ожидает возвращения своей королевы. И я с трудом жду возможности перевезти вас через границу.

Начальник стражи снова кланяется, его жена приседает в поклоне, их слуги сдергивают шапки с голов и падают на землю, когда мы проходим мимо них. Арчибальд держит мою руку в своей, и я вижу, как кривятся в улыбке его губы, когда он смотрит на кланяющихся нам людей. В этот момент я понимаю, почему он всегда будет любить меня больше всех остальных женщин Шотландии, пока при встрече со мной все падают ниц. Арчибальд был рожден, чтобы стать мужем королевы. А я и есть та самая королева, которая ему нужна.

Он останавливается возле потрясающе красивого мужчины, одетого во все белое.

– Вы помните сьера де ла Басти? – спрашивает Арчибальд без следа тепла в его голосе. – Он выступает в роли герцога Олбани, пока тот пребывает во Франции.

По его тону становится ясно, что ему нет ни малейшего дела до того, где находится герцог, и что мне не стоит особенно восхищаться потрясающим кавалером, который сейчас склонился над моей рукой с поцелуем.

– Разумеется, я помню шевалье. Мы с ним старые друзья.

– Добро пожаловать домой, ваше величество, – говорит он. Выпрямившись, он откинул назад голову, отбросив с лица гриву каштаново-коричневых волос. – Уверен, что мы с вами сработаемся, – сказал он и улыбнулся.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, лето 1517

Этим летом у меня есть все причины для уверенности. Я возвращаю власть и собственное королевство. Пока меня не было, Ард проделал огромную работу. Он не только добился амнистии от герцога Олбани, вернул себе земли и состояние, он еще восстановил свое место в совете лордов, где может выбирать опекунов, которых назначают моему сыну. Он подготовил совет к моему возвращению и заставил Олбани вернуться во Францию к своей больной жене.

– Я сделал все, чтобы убедить их в том, что вы как регент и союз с Англией – это наше будущее, – тихо шепчет он мне на ухо, ссаживая с коня во дворе перед дворцом. – Кажется, мы можем отвоевать Шотландию, вдвоем, любовь моя.

И, как всегда, когда он спускает меня с седла, прижимается, и я ощущаю тепло его дыхания на шее.

– Я должна немедленно увидеть сына, – неуверенно говорю я. Но, к сожалению, я с трудом вспоминаю о том, что я – мать, что я – принцесса, вдовствующая королева с амбициями правящего монарха. Как обезумевшая от страсти девица, я могу думать только о том, чтобы поскорее отправиться в спальню и оказаться с ним наедине.

Он улыбается, словно прекрасно знает, о чем я сейчас думаю.

– Ступайте, – говорит он. – А когда вы вернетесь, мы поужинаем и ляжем в постель. Я ждал вас целый год, смогу подождать еще час-другой.

– Ард… – шепчу я.

– Я знаю, – отвечает он. – Поторопитесь. Я хочу вас. Я сгораю от страсти.

Я тихо вздыхаю и направляюсь к повозкам, чтобы взять подарки, которые я привезла своему мальчику. Их тут же распаковывают, и я говорю штальмейстеру, что возьму свежего жеребца, чтобы добраться до замка. На коне должно быть английское седло, накрытое парчой с моим королевским гербом. Люди увидят, как я поднимаюсь на крутой холм по мощеной улице, и я хочу, чтобы они видели, что я возвращаюсь не бессильной и нищей, а могущественной и богатой.

Исполняющий обязанности регента Антуан, сьер де ла Басти, так же хорош собой и так же улыбается, словно между нами не было никаких тяжелых лет, а он – все тот же юноша, что выступал на турнире, посвященном моей свадьбе. Он говорит, что составит мне компанию, и я говорю, что его сияющее белое обмундирование вполне подходит моим цветам.

– Однако ты красавчик, как тебя и называют, – смеюсь я. – Я рискую померкнуть в твоей тени.

– Если я и светило, то лишь луна рядом с вашим солнцем, – отвечает он с очаровательным акцентом. – И я почту за честь сопровождать вас на пути в ваш замок, на встречу с вашим сыном. Я имел удовольствие часто видеться с ним, рассказывал ему о правилах рыцарских турниров и о том, каким благородным рыцарем был его отец. А еще я пообещал ему, что привезу его мать, как только вы пересекли границу. Но скажите лишь слово, и я останусь здесь, и вы поедете одна. Все будет так, как вы пожелаете, ваше величество.

– О, прошу вас, присоединяйтесь, – говорю я, как будто это не имеет для меня никакого значения. На самом же деле я польщена его желанием составить мне компанию. Он молод, и любая женщина сочтет за удовольствие прогулку в его сопровождении. И раз уж он замещает Олбани в его отсутствие, я должна с ним подружиться. Бог мне свидетель, у меня не так много друзей в совете.

Мой конь оскальзывается на камне мостовой, и я наклоняюсь вперед, чтобы ему было легче подниматься вверх. Как я и ожидала, люди кричат мне добрые пожелания и благословения, выглядывают из окон и дверей, чтобы улыбнуться и помахать рукой. Рыночные торговки стоят, уперев корзины в крутые бедра, и кричат приветствия на гаэльском и на диалекте, на котором говорят на границе. Я понимаю их, но Антуан де ла Басти лишь смеется над их невообразимым языком и просто снимает шляпу с белым пером и раскланивается то в одну сторону, то в другую.

– Надеюсь, они мне добра желают, – говорит он мне. – Ведь я так и не узнаю, если они пошлют мне на голову проклятья.

– Они просто рады видеть меня дома, – говорю я. – И ни у одной женщины моложе девяноста язык не повернется сказать про тебя хоть одно дурное слово. Они зовут тебя Месье Красавчик.

– Это потому, что им не произнести мой полный титул, – смеется он. – И оттого, что здесь только одна красавица.

Я улыбаюсь в ответ.

– Они восхищаются вами, но не думаю, что ваше регентство здесь пользуется популярностью. – Никому не нравится платить налоги и следовать закону. Если бы у шотландских лордов не было регента, то они давно поубивали бы друг друга. – Вот только регентом должна быть я. Так распорядился мой покойный муж и твой друг.

– О да, – отвечает он, и его акцент становится еще заметнее. – Вот только он не знал, что вы выйдете замуж за первую хорошенькую мордашку, которая попадется вам на глаза. Кто бы мог подумать!

– Арчибальд – граф Ангус и великий лорд среди других лордов! – яростно возражаю я. – Он не просто мордашка! А тебе не стоит забывать, что ты разговариваешь с принцессой Англии и вдовствующей королевой Шотландии.

Он склоняет голову ко мне, будто собирается что-то прошептать.

– Я не забываю, кто вы, – говорит он. – Я был на вашей свадьбе, и я никогда не забуду вашего первого мужа, который был великим человеком. Но я не побоюсь вам сказать, что второй муж, которого вы себе выбрали, и в подметки ему не годится.

– Да как ты смеешь!

Он пожимает плечами. Кто-то кричит приветствие, и он сверкает белозубой улыбкой, когда кто-то из окна бросает ему цветок.

– Ваше величество, вас долго не было дома, и ваш красавчик муж теперь себе ни в чем не отказывает.

– Что ты имеешь в виду?

– О, да кто я такой, чтобы говорить о мужских изменах! А вы сами спросите его, признают ли лорды его руководство. Спросите, где ваши ренты? И где же это он жил, пока вы были в изгнании, и так ли тяжела была его жизнь? И спросите его сами, кому сейчас достаются лучшие куски со стола?

– Он жил в приграничных землях, – строго отвечаю я. – И я знаю об этом. Он был изгнанником, пока не смог договориться о помиловании с герцогом Олбани.

– О, герой, без всякого сомнения, ему стоит обзавестись собственным поэтом, как ваш первый муж. – Он взмахом руки приветствует стражу на стене Эдинбургского замка, чтобы они открыли нам ворота.

Однако ничего не происходит. Мы останавливаем лошадей и ждем. Мой шталмейстер выдвигается вперед и по моему сигналу дважды ударяет в ворота замка.

– Ее величество вдовствующая королева Шотландии, – кричит он.

Я горделиво выпрямляюсь в седле, ожидая, что мост опустится в любую минуту, но по-прежнему ничего не происходит. Я все еще улыбаюсь, думая о том, что скоро увижу сына, впервые за два года, когда Антуан произносит:

– Похоже, там возникли какие-то сложности.

Из специального прохода в воротах появляется начальник стражи, стягивая шапку, и низко кланяется сначала мне, потом Антуану.

– Прошу прощения, – говорит он. Ему явно не по себе. – Мне запрещено открывать ворота без письма с разрешением от совета лордов.

– Но перед тобой ее величество, мать короля! – восклицает мой шталмейстер. – А рядом с ней исполняющий обязанности регента!

– Я знаю, – говорит начальник стражи, отчаянно краснея. – Но без письма мне нельзя открывать ворота. К тому же в городе чума, и мы должны требовать от каждого въезжающего еще письмо от лекаря, в котором сказано, что человек здоров.

– Капитан! – кричит Антуан. – Это же я! Сопровождаю вдовствующую королеву. Ты что, закроешь ворота перед нами?

– Вам сюда нельзя без письма. – Капитан явно огорчен. Он кланяется мне, потом шевалье. – Простите, ваше величество, но я ничего не могу поделать.

– Какое оскорбление мне! – Я чуть не плачу от злости и разочарования. – Да я велю его казнить за такое!

– Он ничего не мог сделать, – говорит Антуан. – Давайте вернемся в Холирудхаус. А я распоряжусь, чтобы это письмо подписали и отправили нам. Так мы сейчас правим Шотландией. Все делается через клерков, только так можно сохранить мир: с помощью строгих правил и только с помощью специальных разрешений. Если бы мы не установили правила, то здесь бы шла непрекращающаяся война, как на границе, и все было бы разрушено. Я быстро получу разрешение. Я не подумал о нем заранее.

– Но мой сын ждет меня! Король Шотландии! Разве можно его разочаровывать?

– Ему скажут, что вы сразу приехали и что вы еще вернетесь. Я сам скажу ему это, когда увижусь с ним сегодня после ужина. И мы получим разрешение, чтобы вы могли приехать сюда завтра.

– Арчибальд никогда бы не позволил им закрыть передо мной ворота.

Антуан дипломатично промолчал.

Арчибальд ждет меня в моей приемной зале, прислонившись к трону. Как только я вхожу, он подходит ко мне и заключает в объятия. Он видит мое раскрасневшееся лицо и слезы и сразу же принимается меня успокаивать, шепча слова любви мне на ухо и уводя от людей, которые пришли, чтобы встретиться со мной: люди, живущие на моей земле и прошедшие ради встречи со мной долгие мили, просители со своими судебными делами, должники с просьбами и множество других людей со своими проблемами.

– Ее величество примет вас завтра, – объявляет он им через плечо и ведет меня в покои, мимо ожидающих меня фрейлин. Прямо в спальню. Он закрывает за нами дверь и развязывает мой плащ.

– Ард, я…

– Любовь моя.

Он аккуратно расстегивает мою бархатную шапочку для верховой езды и начинает вынимать шпильки из слоновой кости из моих заплетенных волос, и они водопадом падают мне на плечи. Словно не в силах сдержаться, он зарывается лицом в мои волосы и вдыхает их запах. Я мешкаю, потрясенная силой своего желания.

– Они не открыли ворота замка…

– Я знаю.

Его умелые руки расстегивают мое платье и помогают мне выбраться из тугого корсета и бросают его на пол.

– Я не смогла…

– Шевалье слабак и дурак, а я обожаю вас.

Он снимает с моих рук вышитые рукава, приподнимает край моей чудесной льняной нижней юбки и снимает ее через голову. Я оказываюсь перед ним обнаженной, но совсем ненадолго. Я складываю руки перед собой, чтобы прикрыть грудь и живот. Внезапно я ужасно смущаюсь. Он не видел меня обнаженной при свете дня с рождения нашей девочки, и я вдруг осознаю, что у меня появился жирок на животе и стали тяжелыми груди.

Он мягко берет одну мою руку и кладет ее себе на шею, словно ожидая, что я привлеку его к себе за поцелуем. Потом берет вторую и кладет себе на гульфик. Рука ощущает тепло и твердую плоть, и я понимаю, что это его желание ко мне.

– О, Ард, – шепчу я. Все, что произошло этим утром: мое разочарование от того, что не смогла увидеться с сыном, грязные намеки шевалье, все исчезает от этого прикосновения, когда он прижимается ко мне, положив руки на мои полуобнаженные ягодицы, и его губы находят мои.

Час спустя на кровати я вспомнила.

– О тебе ходят слухи, – говорю я.

– О великих всегда сплетничают, – отмахивается он.

Он уже сидит на краю моей смятой кровати и натягивает брюки для верховой езды на стройные ноги. Я сижу на кровати, по самое горло укрывшись простыней, и наблюдаю за ним. Даже сейчас, после целого часа любовных утех, моя страсть оживает, стоит мне только посмотреть на него. И он об этом знает. Встав, он позволяет мне смотреть, как он зашнуровывает гульфик, набрасывает льняную рубашку на широкую гладкую грудь и завязывает белые кружевные тесемки под загорелой шеей.

Я ползу по кровати поближе к нему. Встав на колени, я целую его шею там, где вижу биение пульса, и чувствую, как от моего прикосновения ускоряется ритм его сердца. Его руки опускаются мне на плечи, и он толкает меня обратно на кровать. Я мечтательно подчиняюсь.

– Нам надо спускаться к ужину, – напоминаю я ему. – Нас там все будут ждать.

– Пусть ждут, – отвечает он и снимает с меня простыню.

Медленно, мучительно блаженно он отводит в сторону мои волосы и целует мою шею прямо за ухом. Я закрываю глаза и чувствую каждый его поцелуй в цепочке от уха до груди.

– Говорят, что ты получал мои ренты, – говорю я, но меня отвлекает волна желания, снова поднимающаяся во мне.

– Хм, некоторые из них, – говорит он. – У людей нет денег, а на границе нет законов. Как тут собирать ренту?

– Но то, что ты собрал, у тебя?

Он приостанавливает ласки.

– Да, – мягко отвечает он. – Конечно. Я ведь не прекращал работать на вас, хотя вы и были далеко. Я сделал все, что мог, чтобы собрать то, что причитается вам.

– Спасибо.

Он касается бедром моего бедра, тогда я обвиваю руками его талию и притягиваю к себе. Его штаны сшиты из мягчайшей кожи, и от их прикосновения к моей, обнаженной, я покрываюсь мурашками удовольствия.

– Так ты жил в домах, которые принадлежат мне?

– Да, конечно. А как еще я мог охранять ваши земли и собирать ваши ренты?

Он снова расшнуровывает гульфик, и я с нетерпением ожидаю его прикосновения. Я сама вытягиваю шнуровку и касаюсь его.

– Вам сказали о Джанет Стюарт, – догадывается он, когда моя рука находит его естество.

– Я не поверила ни единому слову.

– Это совершенно ничего не значит, – клянется он. Он близко. Он мягко входит в меня, я чувствую, как плавлюсь от желания. – Это просто сплетни. Поверьте в меня сейчас. Поверьте в это. Поверьте в нас.

И с каждым повелением он двигается во мне, и все, что я могу, – это с каждым разом отвечать: «Да! Да! Да!»

Замок Крейгмиллар,

Шотландия, лето 1517

Мой сын, король, переселился из пораженного чумой города в замок Крейгмиллар, всего лишь в часе езды к югу от Эдинбурга. Там же жил и сьер де ла Басти. Он предложил мне приехать и остановиться у него так надолго, как я сочту нужным, и что я должна получить возможность беспрепятственно видеться с сыном. Я нахожу мудрой мысль покинуть Эдинбург во время эпидемии. Я говорю Антуану, что Арчибальд приедет со мной, на что тот выгибает брови дугой и смеется.

– Вы воистину влюбленная женщина, – говорит он. – И чужих советов не слушаете. Ну что же, приезжайте и привозите графа. Я всегда рад его видеть, на ком бы он ни был женат в этот день.

Я старательно игнорирую все, кроме его приглашения, и, взяв подарки для Якова, мы с Ардом выезжаем на следующее же утро. Крейгмиллар оказывается обнесенным башенками замком, построенном во французском стиле, с симпатичной крепостной стеной.

– Игрушечный замок для игрушечного шевалье, – едко бросает Ард.

– Ну не всем же замкам быть похожими на Танталлон и смотреть на Северное море, – поддразниваю я его.

Мы въезжаем под каменную арку, и стража по обе стороны отдает нам честь. Я вижу новые ворота с новыми сияющими петлями. Похоже, де ла Басти весьма серьезно относится к своим обязанностям опекуна Якова.

Он встречает нас у входа в замок и сам подходит ко мне, чтобы помочь спуститься с коня. Ард спрыгивает со своего скакуна, как мальчишка, чтобы оказаться возле меня первым, но я не замечаю никого из них, ни красавца француза, ни умопомрачительного шотландца, потому что в дверях стоят Дэвид Линдси, которого я не видела целых два года, и мой мальчик. Мой пятилетний Яков.

– О, Яков, – говорю я. – Мальчик мой, сынок.

Стоит мне его увидеть, как боль от потери его младшего брата, Александра, наваливается на меня с новой силой. Я с трудом справляюсь со слезами. Мне не хочется пугать мальчика, поэтому я прикусываю губу и медленно иду к нему, как к юному кречету, птице, которая может улететь, испугавшись неверного движения. Он смотрит на меня пронзительными темными глазами, и правда напоминающими птичьи.

– Леди мама? – спрашивает он звонким детским голосом.

Я вижу, что он не уверен в том, кто я такая. Ему сказали, что я приеду, но он не помнит меня, да и я очень изменилась за это время. Я уже не та женщина, которая поцеловала его на прощание и поклялась, что скоро за ним вернусь. Тогда нам угрожала серьезная опасность, я была беременна, и я оставила его в уверенности, что корона и кровь защитят его, в то время как имя Арчибальда и его поведение, наоборот, лишь подвергнут опасности. Я оставила сына ради любви своего мужа и теперь не знаю, правильно ли я поступила.

Я опускаюсь перед ним на колени, чтобы ближе видеть его лицо.

– Я твоя мать, – шепчу я. – И я очень тебя люблю. Я скучала по тебе каждый день и молилась о тебе каждый вечер. Мне так хотелось, – мне приходится снова подавить слезы, – мне так хотелось быть рядом с тобой.

Ему всего пять лет, но он выглядит гораздо старше и намного сдержаннее. Он вроде бы не сомневается в том, кто я, но явно не хочет никаких проявлений моей любви, тем более моих слез. Он кажется смущенным, как будто желал, чтобы его мать не стояла перед ним на коленях с полными глазами слез и дрожащими губами.

– Добро пожаловать в Крейгмиллар, – говорит мне Яков, как его учили.

Дэвид Линдси низко кланяется.

– О, Дэвид! Ты остался с моим сыном!

– Я бы никогда его не оставил, – отвечает он, потом тут же поправляет себя: – Прощенья просим, тут нет никакой моей заслуги. Мне просто некуда было идти. Кому нужен поэт в эти смутные дни? А мы с ним уже много где побывали. Мы всегда вспоминали вас в своих молитвах и сочинили для вас песню. Правда, ваше величество? Помните нашу песню про английскую розу?

– Правда? – спрашиваю я у Якова, но он хранит молчание. За него отвечает создатель песни.

– О да, и мы споем ее для вас сегодня вечером. Его величество – прекрасный музыкант, как и его отец.

Яков улыбается этой похвале.

– Ты же говорил, что мне медведь на ухо наступил.

– К тебе приехал еще твой отчим, чтобы проведать!

Мне кажется, что я улавливаю определенный холодок в их реакции. Дэвид кланяется Арчибальду, Яков ему просто кивает, но в их приветствии нет ни капли тепла.

– Ты часто с ними виделся? – спрашиваю я Арда.

– Не слишком часто, – отвечает он. – Он подписал приказ на мою казнь, не забывай об этом.

– Он еще подписал указ о помиловании, – парирует Дэвид Линдси.

Мой сын, король, просто склоняет голову, но никак не комментирует. Он совсем еще ребенок, но уже хорошо умеет себя вести и следит за тем, что говорит. Я чувствую короткий прилив гнева на то, что моему сыну не досталось роскоши жить беззаботно. Екатерина Арагонская лишила его отца и тем самым разрушила его детство. Он стал королем еще до того, как вышел из пеленок, и она сотворила из него свою собственную дисциплинированную копию. Она могла бы родить своего ребенка, но вместо этого отобрала моего.

– Ну что же, сейчас мы станем видеть друг друга гораздо чаще, – объявляю я. – Я была в Англии, Яков, и привезла мирное соглашение для Шотландии. Теперь между нашими королевствами будет мир, и на границах тоже. И я смогу видеться с тобой столько, сколько нам захочется. И я снова буду жить с тобой, как твоя мать. Разве это не чудесно?

– Да, леди мама, как пожелаете, – отвечает мальчик с четким шотландским акцентом. – И как позволят опекуны.

– Они сломили его дух, – со злостью выговариваю я Арду, меряя шагами нашу комнату в башне Крейгмиллар. – Они разбили мне сердце.

– Нет, вовсе нет, – тихо возражает он. – Просто его воспитывали с осторожностью и тщанием. Вас должно только радовать, что он думает перед тем, как что-то сказать.

– Да он должен бегать по замку и смеяться. Он должен кататься на лодках и играть, ездить на своем пони и воровать яблоки.

– Что, все это сразу?

– Не смей надо мной потешаться!

– Я вижу, вы и в самом деле расстроены.

– Меня изгоняют из страны, разлучают с моим сыном, и когда я снова вижу его, он тих, как монах-затворник!

– Нет, он много играет и может быть весьма разговорчив. Я сам это слышал. Но сейчас он понятным образом стесняется. Он ждал вашего возвращения и не удивительно, что чувствует себя немного не в своей тарелке. Все мы не в своей тарелке. И вы вернулись еще более красивой, чем мы вас помнили.

– Не в этом дело! – Но я уже успокоилась.

Он берет меня за руку.

– В этом, любовь моя. Доверьтесь мне, все будет хорошо. Вы будете очень любящей матерью для него, какой я вас и помню, и спустя несколько дней он снова станет вашим маленьким мальчиком. Он будет играть со своей сестренкой, и вдвоем они будут такими шумными и шаловливыми, какими вы хотите их видеть.

– Но, Ард, когда я оставляла его, у него был младший брат. Братик, который гулил и улыбался, когда видел меня.

Он обнимает меня за талию и прижимает мою голову к своему плечу.

– Я знаю. Но у нас хотя бы есть Яков. К тому же мы можем подарить ему еще одного брата.

Я прячу лицо на его теплой шее.

– Ты хочешь еще одного ребенка?

– Причем немедленно. И он родится в Танталлоне, со всеми условиями и удобствами, которых вы пожелаете. Когда вы отправитесь в уединение, я одену вас в золотую парчу, а каждый палец украшу кольцами. Я буду беречь и охранять вас в уединении, месяц за месяцем. Я велю изготовить новую кровать и украсить ее резьбой и золотой инкрустацией, и вы сможете не вставать с нее хоть полгода.

Я улыбаюсь.

– Прошлый раз, с Маргаритой, это было просто ужасно.

– Я знаю. Я сам чуть не умер от страха за вас. Но на этот раз все будет иначе, лучше.

– Ты не хочешь мне ничего объяснить? Или попросить прощения? – спрашиваю я. – До меня доходят самые разные слухи.

– Да кто же разберет этих людей и то, что они придумывают? – Он пожимает плечами и снова притягивает меня к себе. – Слышали бы вы, что мне говорили о вас!

– И что же?

– Что вы собираетесь развестись со мной и выйти замуж за императора и что ваш брат полон решимости сделать этот союз возможным. И что Томас Уолси составил такой договор о мире, при котором моя бедная Шотландия превращалась в беспомощную жертву Англии и империи. И что они собирались провозгласить нас с вами брак недействительным.

– Я даже об этом не думала, – лгу я, глядя ему прямо в глаза.

– Я знал, что вы не станете этого делать. Я верил вам, что бы о вас ни говорили, и знал, что наш брак заключен на всю жизнь, хорошую или плохую. Я всякое слышал о вас, но не верил ни единому слову.

– Как и я. – Произнося эти слова, я чувствую, как снова разгорается моя страсть к нему. И мне нравится, как искренне и уверенно звучит мой голос. – Я не верила ни единому слову о том, что говорилось против тебя.

Все последующие дни я посвящаю сыну, стараюсь наверстать упущенные месяцы разлуки, хотя и понимаю, что уже не смогу это сделать. Не я научила его играть на лютне и петь песни, которые ему показал Дэвид Линдси, не я посадила его на первого мохноногого пони и бежала рядом с ним, помогая держаться в седле, не я играла с ним в снегу зимой и строила замок изо льда, с настоящей сторожевой башней. Когда он рассказывает мне обо всех этих событиях в его жизни, я думаю, что это происходило, пока я была в замке Морпет, не в состоянии встать с кровати из-за боли в бедре, и думала, что скоро умру. Именно тогда мне сообщили о том, что мой младший сын умер. Чем ближе мы с ним становимся, тем больше он рассказывает мне о своих приключениях в то время, пока меня не было рядом, и тем острее становится моя неприязнь к Екатерине. Это она приказала Томасу Говарду не брать пленных при Флоддене. Чем больше он рассказывает о своей жизни за стенами замка, тем сильнее я ненавижу герцога Олбани за то, что он отобрал у меня власть, и Екатерину, за то, что не настояла на спасении моих сыновей вместе со мной.

Я знакомлю его с маленькой Маргаритой, и он учится строить рожицы, чтобы ее насмешить, а она – бегает за ним. Когда она падает, он морщится от ее громкого крика, а я со смехом рассказываю ему, что она унаследовала знаменитый темперамент Тюдоров.

Томас Дакр, который всегда все обо всех знает, пишет мне, что моя сестра, Мария, родила чудесную девочку, которую назвали Фрэнсис, и что она хорошо себя чувствует и уже вернулась ко двору. Пару дней спустя я получаю письмо от самой Марии, восхищающейся своей дочерью и рассказывающей о том, что на этот раз роды были легкими. Она говорит, что скучает по мне и молится о том, чтобы я нашла счастье со своим мужем в собственном королевстве. Она звала нас обоих в Англию, когда позволят обстоятельства. Она по-прежнему считает себя моей младшей сестренкой, хоть сама уже замужняя матрона, окруженная детьми. Мария просит меня написать ей и сообщить, все ли у меня в порядке и встретилась ли я со своим сыном.

«Я слышала, что твой муж сейчас с тобой, и лишь надеюсь, что вы счастливы», – пишет она, как будто сомневается в этом.

Я отвечаю ей радостным письмом, где рассказываю, что я слышала об Олбани, он по-прежнему находится во Франции и не горит желанием возвращаться в Шотландию, и я молюсь, что он там и останется. Антуан Д’Арси сьер де ла Басти – истинный рыцарь и хорош собой, как картинка в книге, и мы счастливы быть его гостями. Он проявляет себя настоящим дворянином во всем, что делает. Я больше не говорю ни слова о том, как они с Екатериной сплетничали об Арчибальде, и не обращаю ни малейшего внимания на их заботу о моем счастье. Надеюсь, из моего молчания она сумеет извлечь урок и научится держать язык за зубами.

Я заговариваю с Антуаном о предложении поделиться с ним властью. Мы могли бы быть сорегентами и трудиться на благо Шотландии сообща. Он не отрицает подобной возможности и не устает повторять, что для Англии жизненно важно сохранять мир вдоль своих границ. Именно в приграничных землях и начинаются все беды и беспокойства для Шотландии. Ах, если бы я только смогла убедить своего брата приказать Томасу Дакру поддерживать мир на границах, то, конечно, мы вместе с ним могли бы приступить к планированию будущего Шотландии.

– Если только вы сможете мне довериться, – поддразнивает меня Антуан.

– А вы – довериться мне, – отвечаю я, чем вызываю его смех.

Он берет мою руку и целует ее.

– Я готов доверять вам и вашему сыну, – говорит он. – Я готов доверять вдовствующей королеве и королю. Но никому другому. Я не стану давать обещаний вашему мужу или кому-либо еще из лордов. Я не верю ни одному их слову.

– Не надо говорить мне о нем ничего плохого, – предупреждаю я.

Он лишь смеется в ответ.

– А я этого и не делаю. О нем я говорю не хуже, чем обо всех них. Они все думают только о собственном богатстве и власти, и их ничего не интересует, кроме собственных интересов. Они хранят верность только своим кланам, и никто из них не знает, что значит служить своему королю, как никто из них не думает о благе собственного королевства. Ручаюсь, что лишь единицы не воспринимают Всевышнего как какого-то невидимого старейшину племени, только более могущественного и непредсказуемого, чем все остальные. У них совсем нет воображения.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – прямо отвечаю я.

Антуан снова смеется.

– Потому что у вас тоже нет воображения, ваше величество. Вы прекрасно без него обходитесь. А теперь расскажите мне о скандалах при английском дворе. Я слышал, ваш брат, король Англии, нынче влюблен?

Я хмурюсь.

– Я не стану об этом сплетничать.

– И юная дама исключительно хороша собой?

– Не особо.

– Образованна, музыкальна и очень кротка нравом?

– Да какое это имеет значение?

– А ваш брат, король, не решится дать своей жене отставку? Раз уж Господь не склонен благословлять их союз сыном? Его жена, королева, не помышляет ли о том, чтобы удалиться в монастырь? Чтобы дать мужу возможность зачать наследника с этой красивой юной дамой?

Я тут же ощущаю недостойную вспышку радости от мысли, что, судя по сплетням, Екатерина сейчас крайне унижена и рискует потерять все. Потом сразу же я думаю о том, как ей сейчас больно, особенно учитывая то, что она едва выносила интрижки мужа, пока они еще были всего лишь интрижками.

– Этого никогда не произойдет, – решительно отвечаю я. – Мой брат всегда защищал церковь и ее учения. И моя сестра никогда не отступит от исполнения своего долга. Она будет жить и умрет королевой Англии.

– Она – серьезный враг Шотландии, – замечает шевалье. – Возможно, в наших интересах было бы, если бы король прислушивался к мнению новой жены?

– Да, я знаю. Этот вопрос очень неприятен для нас обеих. Но она моя сестра, и я должна хранить ей верность.

Мы решаем остаться в замке Крейгмиллар еще на несколько недель, а после этого отправиться в мои владения в Ньюкасле. Антуан говорит, что когда закончится мор в Эдинбурге, мы все вернемся туда и он соберет совет лордов, на котором я смогу к ним обратиться. Если я смогу убедить их в том, что я должна быть его сорегентом, он будет счастлив разделить со мной власть. И я должна получить свободный доступ к сыну, который теплеет ко мне с каждым днем. У меня должно быть свое место в совете лордов, и меня должны там признать вдовствующей королевой.

– И у Арчибальда тоже должно быть свое место, рядом со мной и одинаковой высоты с моим.

Шевалье взмахивает обеими руками.

– Ах, не надо об этом просить, – молит он. – Да, вы любите своего мужа, я об этом знаю. Но у него же столько врагов! Если вы протолкнете его в их глотки, они станут и вашими врагами. Просто будьте на людях матерью короля и вдовствующей королевой – и мужней женой за дверями своей спальни. Продолжайте быть его рабой, если вам так угодно. Но не сажайте его в палату лордов, как равного себе.

– Он мой муж, – страстно спорю я. – Разумеется, он мой господин. Я не собираюсь хранить его у себя в шкафу.

– Он получил помилование только благодаря щедрости герцога Олбани, – напоминает де ла Басти. – А его кузен и такой же изгой, как он сам, был казнен по тому же обвинению в измене. Есть люди, которые считают, что вина Хьюма заключается лишь в том, что тот поступал так, как поступал, случись ему обладать для этого смелостью. – И он поднимает вверх руку, понимая, что я собираюсь возразить. – Выслушайте меня, ваше величество. Шотландия выживет как королевство, предназначенное в наследие вашему сыну, только в том случае, если мы сможем сохранить в нем мир. А ваш муж со всей его семьей представляют собой угрозу этому миру. Они используют свои замки как форты, из которых они совершают грабежи и набеги, они позволяют тем, кто живет на их землях, воровать чужой скот, они разоряют рынки, грабят и без того нищих крестьян. Они собирают королевские ренты, но в казну их не передают. А как только они оказываются в опасности, то тут же пересекают границу и прячутся за спину Томаса Дакра, который поощряет их преступную деятельность и платит им за то, чтобы они делали еще больше. Вам придется найти способ унять амбиции своего мужа, заперев его пыл и страсть к насилию в пределах вашей спальни, где, как я полагаю, она вам по душе. Потому что никто, кроме вас, не хочет, чтобы он танцевал вокруг них и вырезал самые лучшие куски. Все, кроме вас, уже знают, что он – человек, который говорит одно, а делает совершенно иное.

– Да как вы смеете… – начинаю я, но меня прерывает громкий стук в дверь. Она распахивается, и перед нами появляется начальник стражи, держа свой шлем под рукой.

– Прошу прощения, – говорит он, кланяясь мне, затем обращается к де ла Басти: – Пришло сообщение из лондонского Тауэра. Они подверглись атаке и осаде от Джорджа Хьюма из Веддерберна и его клана.

Де ла Басти тут же вскакивает на ноги.

– Опять Хьюм? – восклицает он и смотрит на меня, словно напоминает, что это родственник Арчибальда. – И сколько их?

Посланник делает шаг вперед.

– Всего лишь пять сотен, но они говорят, что сожгут башню и всех, кто там находится.

– Вы знаете Джорджа Хьюма?

– Родственника Александра? – уточняю я.

– Именно. Родственника преступника и продолжателя его дел. Я его арестую. Согласится ли ваш муж поехать с нами, чтобы взять этих нарушителей закона?

Я умолкаю, я знаю точно, Ард никогда не выступит против своих кузенов.

– Я так и подумал, – со смехом говорит де ла Басти. – Так как же он может быть защитником короля, если не защищает мира в его королевстве?

Он кланяется мне и выходит, в то время как начальник стражи раздает быстрые приказы, собирая отряд.

– Как долго вас не будет? – внезапно занервничав, спрашиваю я.

Шевалье сначала смотрит на начальника стражи, ожидая, что тот ответит.

– Туда ехать добрых полдня, и то галопом, – говорит тот.

– Тогда мы вернемся завтра, – легко утверждает де ла Басти и кланяется мне, прижав руку к сердцу. Вот он блеснул улыбкой напоследок и был таков.

Мы ожидаем его к ужину, но нам приходится садиться за стол без него. Арчибальд замечает, что, возможно, непревзойденный шевалье не смог поймать Джорджа Хьюма так легко, как того ожидал. Дескать, одно дело выступать на турнирах и совсем другое – вести настоящий бой, и что для того, чтобы скакать верхом по диким лесам и управлять людьми, французу понадобилось нечто большее, чем привычная ему бравада.

– Это нарушение мира, – коротко возражаю я. – У него не было выбора, кроме как арестовать их.

– Они просто отринули регентство, которое отправило вас в изгнание, и сделали вас чужой для вашего сына, – парирует он. – То самое регентство, у которого мне пришлось вымаливать помилования, чтобы вернуться к своей семье.

– Мы должны сохранять мир, – повторяю я.

– Но не любой ценой, – не унимается мой муж. – Жаль, что меня нет сейчас с ними!

– Де ла Басти спрашивал, не поедешь ли ты с ним! – восклицаю я.

Ард смеется в ответ.

– Он не мог думать, что я соглашусь! Он спросил об этом специально, чтобы расстроить вас. Он, как и я, прекрасно знает, что в этой стране не будет мира до тех пор, пока ей не будете править вы, вдовствующая королева, и ваш сын, король. Он прекрасно знает, что я не стану сражаться за его правление или какого-либо другого француза. Я на стороне королевы и Англии.

– Что это? – Я слышу звон цепей, поднимающих защитную решетку. – Он уже вернулся?

Все вместе мы спускаемся к воротам в замок, ожидая увидеть де ла Басти и его начальника стражи, однако вместо них мы видим полдюжины солдат, едущих под его флагом. Флаг опущен, словно в знак скорби, и я понимаю, что произошло непоправимое.

– Что случилось? – требую я ответа, и Ард спускается к начальнику стражи, чтобы обменятся с ним быстрым словом. Потом он так же быстро поднимается ко мне, и его лицо кажется возбужденным в неверном свете факелов.

– Де ла Басти повержен, Джордж Хьюм бежал, – коротко сообщает он.

– Подойдите и доложите все, немедленно, – велю я начальнику стражи. – И приведите всех своих людей, они не должны ни с кем разговаривать. Сначала все узнать должна я.

Я разворачиваюсь и снова вхожу в замок, чтобы в ожидании их встать возле большого камина в приемном покое де ла Басти. Когда все стражи входят в комнату и встают друг рядом с другом, капитан начинает говорить от их имени.

– Это была засада. Никакого нападения на башню не было, это было ложью, трюком, чтобы выманить нас из замка.

Я замечаю, как внимательно слушает его Ард. На его лице я не заметила ни удивления, ни беспокойства. С таким лицом он мог выслушивать доклад об исполнении весьма удачного плана. Вполне возможно, собственного плана.

– Почему ты так считаешь? – спрашиваю я, но мне и так все понятно.

– Мы встретились с Джорджем Хьюмом и его людьми сразу к северу от Келсо, и шевалье приказал им явиться в город и объясниться. Мы ехали вместе, бок о бок, но как только выехали за пределы Гэвинтона, все превратилось в сущий кошмар. Хьюм обнажил меч, его люди тоже. Шевалье крикнул нам, чтобы мы следовали за ним, и помчался галопом назад, к Данс, а они гнались за нами по пятам. Это была не битва, а ловушка. Нам устроили засаду. Я думал, что милорду удастся ускользнуть, он направлялся прямо в замок, но там был густой перелесок, в котором ничего не было видно ни спереди, ни сзади, с одного боку отвесный утес, с другого – обрывистый спуск к реке. – Тут он поворачивается к Арчибальду: – Вы знаете это место.

Арчибальд кивает. Он знает.

– Вот там на нас и напали. Нас вытолкнули с дороги, заставив спускаться к реке. Там у излучины реки есть болото. Мы отбивались, но у них было преимущество в положении, и они напали внезапно. Из Данса вышли еще вооруженные люди, только уже пешие, они обегали деревья и перепрыгивали через упавшие стволы. Наши кони с трудом справлялись, многие просто падали. Нас сталкивали с холма в реку, и конь милорда упал прямо в воду. А там глубоко. Большинство коней скатилось туда же. Это было безумие: все боролись, кричали, тонули.

Я кладу руку на теплый камень камина и цепляюсь за него так, словно не надеюсь на землю под ногами.

– Что было дальше?

– Милорд упал с коня. У него было тяжелое обмундирование, и оно тянуло его в воду. Но он держался за шею коня и они вместе плыли, и я думал, что они доберутся до суши. Один из Хьюмов, Джон, окликнул его. Он стоял возле дерева, наклонившегося к воде, и одной рукой держался за ствол, а другую протягивал к милорду. Тот взял его руку.

– Так он спас шевалье? – с облегчением спрашиваю я.

– Он вытащил его из воды, но потом ударил кинжалом под мышку, прямо под доспехи. И когда милорд упал, Патрик Хьюм достал меч и отрубил ему голову. – Он замолчал, а остальные солдаты лишь кивали головами, не произнеся ни слова.

– Вы это видели? – спрашивает его Арчибальд. – Где были вы сами в это время?

– Я упал возле поваленного дерева, – говорит один из них.

– А я был на дороге.

– Я выбирался из болота.

– А я просто упал с коня. Да простит меня Господь, я просто лежал.

– И что было потом? – дрожащим голосом спрашиваю я.

Они склоняют головы и начинают переминаться с ноги на ногу. Они бежали, но не хотят в этом сознаваться.

– Как много из ваших вернулись домой? – спрашивает Ард. – Хьюмы не стали преследовать вас? Обычно они не добивают раненых.

Солдаты качают головами.

– Мне кажется, спаслись только мы, – говорит капитан. – Но было уже темно, и между деревьев ничего вообще не было видно. Это вообще не было похоже на битву, больше на простую драку. Может быть, кому-то еще удалось уйти. Кто-то свернул себе шею в лесу, кто-то утонул.

– Да уж, совсем не как на турнире, – с ехидной ухмылкой бросает мне Ард. – А на них он всегда был таким красивым и непобедимым.

Замок Ньюарк,

Шотландия, сентябрь 1517

Мы едем в замок Ньюарк, как и планировали, оставляя Крэймилларс с приспущенными флагами шевалье в знак глубокого траура. Путешествие оказывается крайне печальным, под холодным проливным дождем. Я рада, что мой мальчик, Яков, не поехал с нами и Маргарита тоже осталась в детской. Однако мне странно ехать в мой собственный замок, о котором я почти ничего не знаю. Я ловлю себя на том, что везде ищу признаки пребывания здесь другой женщины, но мои комнаты чисты, постельное белье пахнет свежестью, а пол посыпан свежей соломой. Я не нашла никаких свидетельств того, что здесь вообще кто-то жил до меня. Теперь мне начинает казаться, что шевалье попросту позабыл собственный кодекс чести, когда клеветал на Арчибальда. В одном Ард прав: великие мира сего всегда привлекают чужие досужие домыслы.

Яков не может ехать с нами, потому что лорды – члены совета приказывают ему вернуться под защиту Эдинбургского замка, и теперь, после смерти де ла Басти, они боятся даже собственной тени. Они опасаются, что я могу украсть его и увезти в Англию, и теперь, когда представитель регента мертв, ожидают бунта против регентства как такового.

– Они подозревают, что твой дядюшка, Гэвин Дуглас, похитит моего сына, – говорю я Арчибальду. – Они больше никому не верят.

– Глупцы, – спокойно отвечает он. – У них есть доказательства?

– Нет! Просто сплетни. – Что-то в выражении его лица не дает мне покоя. – Ведь это же просто сплетни, не так ли? Ну кто в здравом уме решится похитить Якова и увезти его из его собственного королевства? Твоему дядюшке даже в голову не придет ничего подобного, да? Ард, ты ведь этого не допустишь?

– А разве Якову не будет безопаснее жить в Англии? – вместо ответа спрашивает он меня. – Разве нам всем не будет лучше по ту сторону границы? Если они могут так спокойно убить регента?

– Нет! Яков должен оставаться здесь! Как он вернет себе трон, если будет в изгнании?

– Но в Англии, разве ваш брат не был бы обязан честью восстановить его на его троне? Он же дал вам денег и отправил домой, чтобы вы правили.

– Не знаю. – Я не могу давать обещаний за Генриха. Я вообще почти ничего от него не слышала с тех пор, как вернулась в Шотландию. Мне думается, что, как только я исчезла с его глаз, я напрочь ушла из его памяти тоже. Он очень беспечен. Он молодой беспечный мужчина.

Смерть де ла Басти напугала не только лордов-советников. Говорят, что Джордж Хьюм привязал отрубленную голову шевалье к седлу и так и поехал с ней, бьющейся о его колено, до самого Данса, где и прибил ее к кресту, стоящему на въезде в городок.

– Это первобытная жестокость, – говорю я.

– Нет, это использование возможностей, – поправляет он меня, берет за руку и уводит прочь от дымящего огня в центре зала. Стоит раннее осеннее утро, и все вокруг залито прозрачным, звенящим светом. Если бы я была в Англии, то в такую погоду непременно отправилась бы на охоту. День просто идеален: холодный воздух, трава похрустывает под ногами после первых заморозков и свет пронзительно-ярок.

– Давайте пройдемся, – мягко произносит голос Арда.

Я позволяю ему положить мою руку к себе за спину, за ремень, в то время как он обвивает своей рукой мою талию. Он уводит меня из дома, пока прислуга накрывает на стол, сквозь массивный деревянный дверной проем и вниз по ступеням, на морозную зелень. Еще несколько шагов, и мы пересекаем подъемный мост и смотрим вниз, на раскинувшийся под нашими ногами лес, которым порос весь склон холма. Макушки деревьев уже окрасились в золотисто-медный и красный, и только сосны остались темно-зелеными.

– Королевство осталось без лидера, – начал говорить Ард. – Олбани нет, да он и не вернется, де ла Басти мертв. Единственный человек, который сейчас может претендовать на регентство, – это вы.

– Я не стану пользоваться его смертью, – с внезапным отвращением говорю я.

– Почему? Он бы именно так и поступил, если бы у него была такая возможность. А раз он мертв, то вы можете занять место, принадлежащее вам по праву.

– Они мне не доверяют, – с обидой говорю я.

– Они все находятся на содержании у французов. Однако французский регент далеко, а его помощник мертв. И сейчас выдался шанс для Англии и тех, кто любит английскую принцессу.

– Генрих сам мне говорил, что мы должны сохранить мир. Я была выдана замуж, чтобы привнести мир в Шотландию, и вернулась, чтобы попытаться сделать это снова.

– И теперь мы можем этого добиться. Раньше нам это было недоступно, из-за влияния иностранных сил. Но теперь мы можем это сделать, под вашей рукой и силой Англии.

Ард говорит, стараясь соблазнить, и его рука на моей талии старается быть такой же убедительной, как и его слова.

– Подумайте, – шепчет он. – Подумайте о том, чтобы снова стать регентом и возвести вашего сына на трон. Мы можем стать настоящей королевской семьей, под стать Генриху и Екатерине. У них есть корона, но нет наследника, которому ее можно было бы передать. Вы были бы королевой-регентом, я – вашим консортом, а ваш мальчик – королем. Подумайте, как чудесно это может быть.

Его слова не оставляют меня равнодушной. Одной мысли о том, чтобы снова править, уже достаточно, чтобы лишить меня покоя. А мысль о том, что я могу стать более значительной королевой, чем Екатерина, – и вовсе неодолимо соблазнительна.

– И как мы этого добьемся?

В ответ он хитро улыбается.

– Все уже сделано наполовину, любимая. Де ла Басти мертв, а я на вашей стороне.

Шотландия лежит передо мной, как стол, накрытый для пиршества. Томас Дакр пишет, чтобы я не упустила свой шанс получить регентство. Он намекает на то, что мой брат позаботится о том, чтобы герцог Олбани никогда не вернулся в Шотландию. А Шотландии нужен регент, и этим регентом должна стать я.

– Примите предложение, – выдыхает Ард мне в ухо, читая письмо через мое плечо. – Это ваша победа.

И я его принимаю. Я думаю, что наконец настали дни и моего триумфа. Вот что значит быть королевой. Вот что чувствовала Екатерина, когда Генрих назвал ее регентом. Вот для чего я родилась и кем я должна была стать. Я – возлюбленная жена, правящая королева и мать короля. Мой брат и мой муж добились для меня этого счастья, и я приму его. Мой сын вернется под мое попечительство. Я уже понимаю, что свои самые лучшие дни провожу в его обществе, и никто не спутает ни с чем иным выражение его лица, когда он видит меня.

Лорды устали от французских правителей и уже готовы предпочесть руку женщины правлению французского дворянина. Они устали от постоянной борьбы за власть и хотят видеть королеву, которая выше их всех по праву рождения. Я могу сделать то, о чем меня просил мой погибший муж: позаботиться о его стране и его сыне, и сделать это умно, а не по-глупому. Я могу стать его истинной вдовой и почтить свои брачные клятвы ему и все знания, которые я от него получила. Я могу почтить его память. Я даже могу представить его себе скрывающимся в лесах, выжившим в этом страшном бою, скитающимся где-то в диких приграничных краях со страшным шрамом на голове и не противящимся тому, что все считают его мертвым. Главное – чтобы я вернулась в его страну и вернула себе корону, чтобы делала все, что в моих силах, ради благополучия его королевства и в нужный момент его не подвела.

Итак, я считаю, что моя первая встреча с советом лордов станет самой важной и определяющей. Они поприветствуют мое возвращение, а я проявлю к ним свое великодушие. Я собираюсь напомнить им о том, что я привезла им мир с Англией и что они могут служить мне как вдовствующей королеве и английской принцессе. Я еду одна, велев Арду ждать меня в Холирудхаусе. Он должен будет появиться на совете только по приглашению.

Как только лорды усаживаются, я говорю им, что принимаю регентство и что буду править вместе со своим мужем в качестве корегента. В зале заседаний тут же поднимается шум протеста. Сначала они один за другим стучат по столу и выкрикивают свои возражения, и я потрясена этими всплесками ярости, старым сопротивлением, старым гневом, о котором меня предупреждал Арчибальд. Шотландия снова раздираема на части по одной простой причине: неумения работать сообща. Но постепенно они начинают перекрикивать общий шум, чтобы донести до меня суть своих возражений. Они заставляют меня прислушаться к ним. Заставляют меня понять. Очень медленно я начинаю слышать их. И так же медленно, словно остывая, я начинаю понимать.

Они спрашивают меня, не утверждают, а именно спрашивают, что из своих шотландских рент я получила, пока была в Англии. Я начинаю жаловаться на то, что им самим лучше знать ответ на этот вопрос, что это они должны ответить мне, почему не послали мне ничего. Ничего! Практически! И тогда они мне говорят, что все деньги были выплачены.

– Мы отправили вам деньги. Выслушайте нас! Все ренты были выплачены самым честным образом. Мы отправили вам деньги.

В зале повисает молчание. Они смотрят на меня с презрением – за мой тугой ум, за глупое упрямство и нежелание понять.

– Выплачены кому? – спрашиваю я с ледяным достоинством, но уже знаю ответ. Они видят, что я его знаю, но все равно отвечают.

Они говорят, что отдали все причитающиеся мне деньги моему мужу, Арчибальду, и это он не стал мне ничего отправлять. Это он поставил меня в положение, вынудившее меня одалживаться у сына мясника в Англии, принимать как милость оплату моих жилых счетов моей более богатой сестрой и носить ее платья.

Они спрашивают меня, где, по моему мнению, Арчибальд жил со дня помилования? Я отвечаю, что их совершенно не касается, где он жил, если он при этом не нарушал данного им слова. Потому что до этого самого момента я была уверена в том, что он был в Танталлоне. Они качают головами и говорят мне, что нет, я ошибалась. Он практически не бывал в своем замке. Он переезжал из одного моего имения в другое, собирая причитающуюся мне ренту, угощаясь винами из моих погребов, охотясь на мою дичь, выбирая еду из запасов моих крестьян, подгоняя моих поваров и живя как лорд.

– Но у него есть право жить в моих имениях, он же мой муж, – упрямо говорю я. – Все, что у меня есть, принадлежит и ему по праву.

Один из лордов роняет голову и бьется ею о стол со звонким стуком, как будто желая выбить из себя дух, вне себя от раздражения. Я непонимающе смотрю на него. Мне нечего ему сказать. Я чувствую себя совершенно глупой, одураченной, даже больше, чем дурой: женщиной, отказавшееся от рассудка в пользу страсти.

– Именно так, – говорит один из них. – Он ваш муж, он живет в ваших имениях, собирает ваши ренты и не отправляет их вам.

Старый лорд, ударивший голову о стол, поднимает лицо, и я вижу, что на его лбу красуется красная шишка. Он смотрит мне прямо в глаза.

– И кто, по-вашему, хозяйка в вашем доме? – спрашивает он. – В вашем доме? Кто спит на вашем белье? Кто сидит во главе вашего стола? Кто велит поварам и слугам принести лучшую посуду, чтобы есть с нее? Кто носит ваши украшения? Кто посылает за вашими музыкантами? Кто ездит на ваших лошадях?

– Я не собираюсь слушать эту клевету, – предупреждаю их я. Мои руки уже холодны как лед, и перстни свободно сидят на пальцах. – Меня не интересуют сплетни.

Я им покажу, что значит быть настоящей королевой, как Екатерина Арагонская. Я даже взглядом не выдам свою обиду. Что мой муж влюбился в мою фрейлину. Сердце Екатерины было разбито вдребезги, и ее доверие пошатнулось, но она ни словом не пожаловалась на Генриха. Она не позволила себе ни одного косого взгляда в сторону Бесси Блаунт. Я знаю, что неверность мужа не имеет никакого значения. Я покажу им, что такое гордость королевы. Я покажу, что мне нет дела до их мелочных подозрений. Я – королева, и меня никто не может заменить. Даже если этот кто-то ест с моих тарелок, носит мои драгоценности, я все равно жена Арчибальда. Я все равно вдовствующая королева, мать короля и дочери Арда.

– Это его жена, которую он сам там поселил, – говорит кто-то с дальнего конца стола, и я понимаю, что правда известна даже самым неродовитым лордам. Это говорит человек, настолько не пользующийся вниманием, что он почти стоит в толпе простолюдинов. – Это его жена, на которой он женился задолго до того, как его дед заставил его сойтись с вами. Это красотка Джанет Стюарт из Траквейра. Она жила как его леди, как и должно жить честной жене. Вот они вдвоем и веселились на ваши ренты да в ваших погребах и спальнях. Вы ему не жена и никогда ею не были. Вы – его честолюбивые мечты, его чертова жажда власти, жажда его клана. Он был женат на ней, уже несколько лет, женат, а не помолвлен. Он сделал вид, что берет вас в жены, и вы отдали ему все. А теперь вы хотите отдать ему Шотландию.

– Я не верю, – первое, что вырывается у меня из уст. Отрицать! Все отрицать! – Вы лжете. Где именно они жили вместе? Где проходили все эти пресловутые семейные увеселения?

– В замке Ньюарк, – говорят они один за другим. Они совершенно едины в этом, это не может не быть правдой. – Разве вы не заметили чисто подметенных полов и свежей соломы? Чистого белья?

– Джанет Стюарт выехала оттуда за день до того, как въехали вы, и оставила его чистым, как и полагается хорошей хозяйке.

– Она даже отдала ваши чулки в починку.

Я перевожу взгляд с одного рассерженного и раздраженного лица на другое. Я не вижу в них жалости, только ярость на то, что я позволила себя одурачить и хотела одурачить их. Я думаю, что на самом деле он предпочел мне Джанет Стюарт. Потому что, когда я уехала в Англию, он отправился прямо к ней. Пока я воевала с послами и одалживалась у Уолси, он был счастлив с ней, своей первой любовью.

Я не помню, как выхожу из зала заседаний лордов, как спускаюсь с холма, как проезжаю по крутой дороге до Холирудхауса. Я не помню, как спешиваюсь и знаком отсылаю своих фрейлин, чтобы дойти до своей спальни и оказаться в полном одиночестве в этих прекрасных комнатах.

Я укладываюсь в кровать, словно я опять стала маленькой девочкой, которая очень устала за день. Тихо входят фрейлины и спрашивают, не заболела ли я. Не желаю ли я отужинать вместе со всеми придворными? Я говорю, что меня одолели женские горести. Они думают, что я имею в виду кровь, но я действительно имею в виду истинно женские горести: когда женщина любит мужчину, который ее предает. Предает полностью и бесповоротно, мыслью, словом и делом. В намерениях и их исполнении, днем и ночью, и, что хуже всего, публично. Перед всем миром.

Мне приносят темный сладкий эль и горячий мед. Я не говорю, что мне это было нужно, что женские горести заставляют болеть сердце от ревности, обиды, зависти и злости. Я пью эль и запиваю его медом. Я велю им не пускать Арчибальда, мне нужно побыть одной. Я лежу на постели и позволяю себе плакать. Затем засыпаю.

Ночью просыпаюсь от мысли, что я – величайшая дура из ныне живущих и за свою глупость я повержена на самую землю. Я думаю о том, что Екатерина вышла замуж за короля Англии и встала рядом с ним, ни разу не задумавшись о собственных чувствах, всегда отказывая себе в своих желаниях и сохраняя ему непрестанную, стоическую верность, по той лишь причине, что она дала ему в том свое слово. У нее была цель, и после того, как она ее перед собой поставила, ее ничто не могло остановить. Вот как она стала великой женщиной.

А потом я думаю о себе, о том, как я вышла замуж за короля, как дала ему слово стать хорошим регентом, но влюбилась в первое хорошенькое личико, юношу, который, как я сама знала, был обещан другой. Я вспоминаю о своей уверенности в том, что он выберет меня, которой не мешало знание о том, что он был обручен. О своей радости, с которой я отобрала его у другой. На самом деле мне даже нравилось, что он был не свободен, что позволило мне одержать верх над другой, совершенно незнакомой мне девушкой. Я украла у нее ее возлюбленного, ее жениха, и теперь, впервые за все это время, мне становится за это стыдно. Мне так стыдно, что я даже думаю, что моя недалекая младшая сестра, Мария, и та разумнее распорядилась своей жизнью, чем я. Я назвала ее дурой. Она вышла замуж за простого мужчину по любви, но сделала это так, что теперь она его жена. Она живет с ним, и я знаю, что он ни разу не посмотрел на другую женщину и они никогда не разлучаются. А я… Я прижимаюсь лицом к подушке и давлю свой стон отчаяния, боли, которую я причинила себе собственной глупостью.

Проснувшись утром, я узнаю, что Арчибальд уехал на охоту, но оставил мне дюжину любовных посланий и обещание привезти упитанного оленя на ужин. Полагаю, он услышал о том, что сказали мне лорды: этот город полнится шпионами и сплетниками. И, скорее всего, он уже придумал, как все исправить, или, что проще всего, обвить меня руками и снова соблазнить в блаженную глупость.

Из тихого и внимательного ухода, которым меня окружают мои фрейлины, я понимаю, что и они уже обо всем знают. Наверное, уже весь Эдинбург знает, что муж королевы воровал ее состояние и все это время был женат на другой женщине, жене по его собственному выбору. Половина из них будет смеяться над унижением, которое пришлось вытерпеть английской принцессе, а вторая просто недоумевать от глупости, свойственной всему женскому роду, независимо от страны рождения. Они будут говорить, что женщины неспособны править. Они будут говорить, что я сама только что это доказала.

В часовне я не слышу слов молитвы. За завтраком не могу есть. Ко мне прибывает делегация лордов, и я принимаю их в парадном приемном зале. Я тщательно одеваюсь, успокаиваю рисовой пудрой вспухшие и покрасневшие веки, подрумяниваю щеки и губы. Я выбираю белое платье с зелеными рукавами – цвета Тюдоров. Я обуваю серебристые туфли с золотыми каблуками. Их приглашают, когда я уже сижу на троне в окружении фрейлин и с выстроенными вдоль стен слугами. Мы устраиваем хорошее представление, но все знают, что это представление лишено смысла. У меня нет власти, и они об этом знают. У меня нет денег, и они об этом знают. У меня нет мужа вот уже несколько месяцев, и это знают все, кроме меня. Они кланяются, сохраняя видимость уважения, и я обращаю внимание на то, что Джеймс Гамильтон, граф Арран, который вел переговоры о заключении брака между мной и королем Яковом и получил за это титул, стоит в самых дальних рядах и как-то непривычно скромен. А лорд, стоящий впереди, держит в руках свиток, снабженный печатями. Они явно пришли к какому-то соглашению и явились сегодня ко мне, чтобы объявить это. И, судя по всему, Джеймс Гамильтон не станет говорить первым.

– Милорды, благодарю вас за внимание. – Я не должна говорить обиженно, хотя, Господь мне свидетель, мне очень сложно подавить это чувство.

Они кланяются. Им явно неловко быть свидетелями моего позора.

– Мы избрали нового регента, – тихо говорит один из лордов. Я замечаю, как открывается задняя дверь в приемный покой и оттуда появляется Арчибальд в костюме для охоты. Он останавливается и прислушивается к происходящему, не сводя с меня пристального взгляда. Возможно, он думает, что я сумела заставить лордов исполнить его волю. Он надеется, что они назовут его имя. Или просто хочет посмотреть, как я вынесу унижение, которое он же мне и устроил.

Лорды передают мне свиток. Я заглядываю туда, чтобы прочитать имя нового регента. Как я и догадалась, это Джеймс Гамильтон, граф Арран, внук Якова II, родственника моего первого мужа, короля Шотландии. Я поднимаю глаза, Арчибальд смотрит на меня, побуждая меня заговорить.

– Такова ваша общая воля? – спрашиваю я.

– Да, – отвечают они.

Джеймс Гамильтон тоже скромно кивает и начинает выходить вперед.

– Я предлагаю выбрать двух регентов, которые могли бы править вместе, – произношу я. – Себя и благородного графа Арран, Джеймса Гамильтона, который всегда был мне другом. – Я совершенно игнорирую Арчибальда, сосредоточив все свое внимание на нахмурившемся лице нового регента. – Уверена, что вы захотите работать со мной, ведь так, милорд? Мы так давно дружим.

Он молчит. Его явно не впечатлило мое предложение.

– Как пожелает совет, – безрадостно говорит он.

Тут подает голос один из старших лордов, которого я не знаю. Он говорит из самых дальних рядов и слов не подбирает:

– Нет, если вы останетесь женой предателя и будете ему подчиняться.

Арчибальд прыжком оказывается рядом со мной. Он все еще одет для охоты, и хотя ношение оружия при дворе запрещено, все наверняка знают, что у него в сапоге спрятан кинжал.

– Кто смеет это говорить? – вопрошает он. – Кто смеет клеветать на меня и на королеву, мою жену? Кто смеет бросать вызов нам и английскому королю?

В зале немедленно поднимается гул голосов лордов, возмущенных его тоном. Ард не обращает на них внимания, а поворачивается ко мне и требует:

– Предложите меня.

– Они никогда…

– Я хочу увидеть, кто именно откажется.

– Согласны ли вы принять регентство графа Аррана и графа Ангуса? – спрашиваю я, называя полный титул Арчибальда и разглядывая искаженные яростью лица.

– Никогда, – звучит короткий ответ откуда-то сзади, а потом все лорды, все до единого, говорят «нет».

– Я думаю, ты увидел достаточно, – поворачиваюсь я к Арчибальду. – И теперь Джеймс Гамильтон стал регентом и опекуном моего мальчика, а я покрыта презрением.

Совет лордов снова кланяется и выходит из приемного зала. Я едва ли замечаю их отбытие.

– Видишь, что ты наделал! – говорю я Арчибальду. – Ты все испортил!

– Это ты все испортила! – хлестко возвращает он обвинение. – Это твой брат тебя подвел! Он заключил соглашение с советом, даже не поставив тебя в известность. Это он тайно дал согласие на то, чтобы Арран стал регентом, а ты – ничтожеством! Это он сделал тебя пустым местом здесь!

Это не может быть правдой, Генрих не стал бы заключать соглашение с советом за моей спиной.

– Он любит меня! – чуть не задыхаюсь я. – И он никогда бы меня не бросил. Он обещал… Он послал меня сюда и обещал!

– Он бросил тебя, – повторяет Арчибальд. – И ты видишь результат.

– Это ты бросил меня! – горько говорю я. – Я все знаю о Джейн Стюарт.

– Ты ничего о ней не знаешь, – холодно говорит он. – Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Ты даже представить себе не можешь, какая она на самом деле.

– Она шлюха! – взрываюсь я. – Что можно представлять о шлюхе!

– Я не позволю тебе говорить о ней в таком тоне, – вдруг заявляет он со странным достоинством. – Ты королева, так веди себя подобающим образом.

– Я твоя жена! – кричу я. – И я не должна даже слышать о ней.

Он молча кланяется.

– Вы никогда не услышите о ней от меня, – холодно говорит он и уходит.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, лето 1518

До меня доходят радостные известия из Англии. Интересно, неужели они не понимают, что мне физически больно слышать, что у них все в порядке, что они богаты и счастливы и строят далеко идущие планы на будущее, уверенные в своей любви и достатке? Интересно, Марии когда-нибудь приходит в голову, что ее бесконечная болтовня о платьях, планах на чудесную помолвку маленькой принцессы Марии с сыном французского короля заставляет меня чувствовать себя крайне несчастной и исключенной из их жизни? Она пишет страницу за страницей – и мне приходится разбирать ее каракули – о том, какими будут бал и турниры, представления и маскарады, и какие надо будет заказать платья и туфли, и какие головные украшения будут изготавливать мастерицы из золотой проволоки, искусственных цветов и маленьких бриллиантов. Генрих смеется, Генрих радуется, Генрих ликует и празднует победу, заключение мира с Францией, и скрепляя его обручением своей дочери, малышки, которой чуть больше двух лет. В самом конце она пишет:

«И вот, я приберегла самую лучшую новость: наша дорогая сестра снова беременна. Всеблагая Дева ответила на наши молитвы, и, если небеса соблаговолят к нам, ребенок родится к Рождеству. Ты только представь себе, каким будет наше Рождество в этом году, с еще одним членом семьи Тюдор в колыбели!»

Она призывает меня подумать об их радости… Ей незачем было этого делать, потому что я и так думаю об этом безостановочно. Их счастье преследует меня, как страшный сон. Я слишком хорошо представляла себе, каким будет Рождество при английском дворе и что меня не то что там не будет – обо мне даже не вспомнят. А меня покинул муж, я была опозорена перед всем советом лордов, против меня плетет заговоры мой собственный брат, Екатерина скоро родит, а Мария так и останется непревзойденной королевой, ведущей во всех танцах, победительницей во всех играх, самой красивой дамой самого богатого из дворов Европы. А там и Екатерина выйдет из уединения с ребенком на руках, и тогда будут устроены торжественные крестины, и праздники начнутся снова. Если у нее родится мальчик, то двор устроит величайший турнир и великие празднества, которые будут длиться не один день и прокатятся по всему королевству. Если она родит мальчика, Генрих даст ей ключи от королевской сокровищницы и она сможет надевать каждый день по новой короне, а мой сын лишится наследства.

Я выглядываю в окно на проливной дождь, на серые горы, окруженные облаками, и на серые небеса, покрывающие их. Мне с трудом верится, что где-то еще существует мир, полный радости, музыки и счастья. Я даже не сержусь на то, что они счастливы без меня, и не могу винить их в том, что они забыли обо мне. Я и сама почти не помню их лица.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, весна 1519

Наступает и проходит Рождество, а я все еще не получаю известий от мужа. Мне трудно веселиться без него и того, как он нарезает мясо и танцует с фрейлинами. Никто о нем не говорит, но я слышу, что его занесло снегом вместе с Джанет Стюарт в замке Ньюарк. Совет лордов не советуется со мной ни в чем, и я не получаю никаких советов от лорда Дакра. Я живу так, словно я отступилась от регентства, от брака и от самой жизни.

Мой бедный брат снова потерял ребенка. Их надежды не увенчались успехом, и мне становится искренне его жаль, и ее тоже. Я получаю письма через лорда Дакра только после того, как весенняя оттепель подсушивает дороги на юг. Вместе с целой охапкой писем приходит записка от Екатерины.

«Господь не благословил нас радостью рождения. Да славится имя его, кто усомнится в благости его воли? Она была совсем крошкой, и роды начались раньше срока. У нас уже были оповещены лекари и повитухи, и я изо всех сил старалась удержать ее в этой ненадежной жизни, но… но Отец наш рассудил иначе, и я принимаю его волю, хоть и не понимаю ее. Я знаю, что твоя жизнь сейчас нелегка, но я призываю тебя проводить время с твоим сыном, который является истинным даром небес для любой матери и для королевы. Это уже моя шестая беременность, но у меня в детской растет всего один ребенок, и это не принц, о котором я так истово молилась. Да будет воля твоя, отец наш небесный! Я повторяю эти слова снова и снова, всю ночь напролет, когда не могу уснуть от слез.

Сестра наша Мария снова беременна, хвала небесам, но в своем горе я не могу ей ничем помочь. Я с трудом переживаю разлуку с ней и денно и нощно молюсь о том, чтобы ее испытания прошли благополучно. Хотелось бы мне чувствовать себя получше, чтобы помочь ей, но я слаба и измучена разочарованием. Ты поймешь, каково мне, если я скажу тебе, что моя фрейлина, крошка Бесси Блаунт, покинула двор, чтобы родить. Больше я не могу ничего писать. Пути Господни воистину неисповедимы. Надеюсь, ты помолишься обо мне, чтобы я сумела радостно вверить себя его воле, потому что, дорогая Маргарита, сейчас мне хочется умереть от горя.

Екатерина».

Мне не хватает силы духа встретить весну так, как мне следовало бы это сделать. Каждый день я вижу больше тюдоровской зелени, каждый день тает еще немного снега, а солнце светит немного ярче. Перед церковью среди березок проклевываются первые подснежники. Птицы начинают петь по утрам, и ветер доносит в окна ароматы теплой земли и почек, и временами мне кажется, что возрождение еще возможно. Может быть, и я очнусь от долгой зимы разочарований.

Совет позволяет мне видеться с сыном не чаще одного раза в неделю, но хотя бы они не препятствуют нашим встречам. Я не пишу Арчибальду и уверена, что мы больше никогда не увидимся. Я считаю себя почти вдовой и даже почти жалею, что не могу его оплакать и отпустить. Я снова овдовела, не имея возможности похоронить мужа. Он тоже не шлет мне писем, как и денег. Он держит у себя все мои ренты, которые продолжают стекаться к нему. Для того чтобы протянуть эти холодные дни, я была вынуждена продать все дары, которые я привезла из Англии. Последние две золотые чаши я отправила лорду Дакру в качестве обеспечения займа. Сейчас, с окончанием зимы, я распускаю слуг, оставив при себе лишь несколько человек. Я отправляю лошадей в частные стойла, а фрейлин по домам. Я живу, как самая обыкновенная женщина, стесненная в средствах. Совет исполнен сочувствия, но не предпринимает никаких попыток мне помочь. Арчибальд, как мой муж, собирает все мои ренты и живет как лорд в замке Ньюарк, с женщиной, которая называет себя его женой. Она родила ребенка, дочь, и у них все хорошо. Они укрепили замок и содержат полный штат слуг. А как же иначе, они ведь богаты, благодаря выплатам жителей земель, которые принадлежат мне. И все это законно, потому что он мой муж и имеет право распоряжаться моими имениями и жить где ему вздумается. Его обращение со мной не дает мне основания для развода. Хоть он и плохой муж, церковь этот факт нисколько не интересует. Мы женаты, а значит, он может распоряжаться моими деньгами. Единственное средство, которое я могу использовать в свою защиту, это утверждать, что на самом деле он муж леди Джанет, графини Ангус, и в таком случае – двоеженец. И при таком раскладе наша дочь становится незаконнорожденной, а я – безмозглой шлюхой. Вопрос о том, какую роль мне стоит выбрать – сластолюбивой грешницы или обманутой жены, – будит меня в предрассветные часы и не дает покоя весь последующий день.

Я потеряла свое положение жены и королевы. Другая женщина правит в моем доме и наслаждается любовью мужа, которого я некогда считала своим. Я не могу ни с кем встречаться и никуда ездить. Постепенно я превратилась, как и мой погибший муж, в привидение, о котором люди говорят, что человек все еще жив, но его так никто и не видел. Скоро о нас сложат баллады, в которых будет рассказываться о нашем скором возвращении, которое принесет мир Шотландии и посадит на ее трон законного короля, моего сына. Люди будут видеть наши образы в тенях и туманах и рассказывать о нас сказки за кружкой эля.

Я знаю, что должна сопротивляться этой полужизни, или полусмерти. Я должна отказаться от всех надежд, связанных с Арчибальдом, и принять на себя позор, объявив себя падшей женщиной, а его – своим врагом. Я должна забыть о том, что любила его. Я должна поехать в Лондон и броситься в объятия брата с просьбой о помощи получить развод с Арчибальдом. Сейчас я с сожалением думаю о том, что не воспользовалась советом старого доброго Томаса Уолси, ведь я могла бы уже быть императрицей Священной Римской империи, с целой сокровищницей, полной драгоценностей, и целым гардеробом платьев. Никто бы не смел ослушаться моих указаний, мой сын мог бы спокойно жить со мной. Меня бы называли «Ваше Императорское Величество», и я бы открыла собственный королевский двор в Шотландии. Как же я была глупа, когда говорила Уолси, что намерена хранить верность Арчибальду! Уолси теперь папский легат и мог обеспечить мне развод с Арчибальдом с помощью всего лишь одного письма!

Не надо было мне говорить о нерушимых брачных клятвах и негасимой любви. Есть только одна связь, которой я могу доверять: это связь между сестрами. Только наши узы с сестрами истинно нерушимы. Мы никогда не упускаем друг друга из виду, в любви или в соперничестве мы постоянно думаем друг о друге.

Я пишу Генриху. Я ничего не говорю о неверности Арчибальда, лишь упоминаю, что мы больше не живем вместе и что он забирает у меня мои ренты. Я говорю Генриху, что намерена вернуться в Лондон, чтобы жить при дворе, и что отныне выйду замуж только по его рекомендации. Я ясно даю ему понять, что согласна на развод, я снова возвращаюсь в лоно семьи. Отныне я только Тюдор, не Стюарт, и позволяю выдать меня замуж так, как это будет ему удобно. Если только он позаботится обо мне так, как следует заботиться брату о сестре. Я не собираюсь соперничать с ним или его женой, Екатериной. Я понимаю, что она сделала то, на что я оказалась неспособна. Даже моя младшая сестра, Мария, управилась со своей жизнью лучше меня. Обе они вышли замуж по любви и живут со своими мужьями. Когда-то я ревниво сравнивала их с собой, и в этом сравнении находила повод для гордости. Теперь же я смирена и унижена. Я пишу Екатерине и Марии и отправляю все эти письма в одном конверте. Я говорю им, что потеряла все и хочу вернуться домой.

Дворец Линлитгоу, лето 1519

Проходит целое лето, прежде чем я получаю письмо от Генриха. Долгое лето, в течение которого моего сына перевозят из пораженного чумой Эдинбурга, но меня не приглашают следовать с ним. Долгое лето, во время которого никто не наносит мне визитов, и я от обиды перехожу к ледяной холодности, давая себе клятвенное обещание, что с этого самого дня больше никогда не буду поддаваться зову страсти, а лишь доводам рассудка. Долгое лето, в течение которого я убеждаю себя, что единственными истинно близкими мне людьми являются мои сестры, которые знают боль от потери ребенка, которые никогда не оставляют меня.

Генрих же молчит, и я знаю этому причину. Лето – сезон, когда он уезжает из многолюдного и грязного Лондона, путешествуя по прелестным дворцам, стоящим на берегах Темзы, охотясь в прибрежных лесах и всегда получая более чем радушный прием. Он оставляет все государственные заботы на плечах Томаса Уолси и не утруждается написанием писем кому бы то ни было, тем более мне. Он даже не думает обо мне, покинутой мужем, лишенной защиты своего брата, постоянно пытающейся достичь согласия с лордами совета и постоянно взывающей к отсутствующему герцогу Олбани.

Одна моя сестра Мария не отворачивается от меня. Она пишет о том, что родила еще одну девочку, которую назвала Элеонорой. Конечно же, они хотели бы мальчика, как и любые родители, и второй сын Брэндона был бы вторым наследником престола, на очереди после моего сына Якова. Их старший сын тоже стоит в линии наследия после моего мальчика, и с каждым следующим днем мне все больше кажется, что у него есть все шансы стать королем Англии. Если последние роды были завершающей попыткой Екатерины произвести наследника, а она вскоре должна уже утратить способность беременеть, то мой мальчик абсолютно точно станет наследником Генриха.

Мне трудно не думать об этом, хоть это и кажется жестоким. Я искренне жалею Екатерину. Я плакала над ее письмом, в котором она рассказывала о том, что потеряла еще одного ребенка, но я не могу не думать о том, что, если у нее не будет сына, мой мальчик станет королем Англии, Ирландии и Шотландии. Ведь Мария тоже так думает? И поэтому она желает родить еще одного мальчика? Она не может так бескорыстно любить Екатерину, чтобы не ждать окончания ее детородных лет. Или все же она способна любить сестру настолько бескорыстно, что забывает о собственных интересах?

Возможно, Мария все же сумела стать лучшей сестрой королеве, чем я, и она с радостью пишет о том, как ее новорожденная дочь – самое прелестное дитя на свете и что ее кожа подобна нежнейшим лепесткам роз, и как ей все рады.

«Случилось нечто страшное. Бесси Блаунт, которая была такой славной маленькой фрейлиной нашей сестры, внезапно оставила двор без разрешения королевы и просто исчезла. Эта юная дама родила ребенка, и, о, Мэгги, мне так жаль! Она родила мальчика, и это, без всякого сомнения, сын Генриха!»

Я откладываю ее письмо и подхожу к окну. Перед моими глазами ветер гонит по глади озера серые волны, увенчанные белыми кантами пены, но я их не вижу. Сначала я стараюсь успокоиться: это известие не имеет никакого значения. Этот ребенок незаконнорожденный, значит, не имеет права на престолонаследие. Он вообще ничего не значит. Потом я спокойно размышляю о том, что это первый бастард, который родился у Генриха, и вот этот факт уже имеет значение, причем огромное. Бесси показала миру, что у Генриха может родиться сын, и если он выживет, то мир узнает, что Генрих может зачать здорового наследника. И это знание крайне важно, потому что доказывает – причина отсутствия наследника кроется именно в Екатерине, а не в моем красавце брате. Об этом все думали, но никто не смел говорить. Теперь же этот факт стал общеизвестным. Екатерина старше меня, хоть и не намного, и к ее тридцати трем годам она смогла родить только мертвых и нежизнеспособных детей, за исключением одной девочки. Она родом из семьи, которую шлейфом сопровождают таинственные смерти и хвори, и за все это время она смогла подарить ему лишь одну слабенькую девочку. Но любовница Генриха, живая, здоровая, юная Бесси, родила ему здорового мальчика на пятый год их связи. Он не мог получить более громогласного доказательства его мужской силы и тем самым навсегда закрыть досужие рты, судачащие о том, что Тюдоры прокляты за вторжение в Англию и исчезновение принцев в Тауэре. Кем бы ни был их убийца, проклятье пало на его семью, а не на нашу, потому что у меня растет здоровый мальчик, у Марии есть Генрих Брэндон, а теперь и у моего брата есть маленький бастард. Они решили назвать его Генрих Фицрой. Генрих – в честь отца, а Фицрой – для обозначения его королевской принадлежности. Не существует двух других имен, которые могли бы причинить Екатерине большую боль. Должно быть, ее сердце разрывается на части. Теперь она узнает, что такое боль. Когда-то она показала мне, что это такое, а теперь Бесси Блаунт преподала ей тот же урок.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, осень 1519

Я получаю ответ от брата, только когда золото осени трогает листья в лесах и зарослях вокруг озера. Оно приходит ко мне в конверте, подписанном лордом Дакром и его же посланником, и я больше чем уверена, что его шпионы уже его прочли. Да мне это и не важно. Главное, что я держу в руках свою охранную грамоту, свой шанс вырваться на свободу. Я знала, что брат непременно ответит мне, а Томас Уолси найдет способ все исправить, и ни мгновения не сомневаюсь в том, что мне прислали приглашение вернуться в Лондон, расторгнуть мой богомерзкий брак и, если я не ошиблась в Томасе Уолси, найти для меня великолепную партию. А почему нет? Он же почти умолял меня сделать именно это почти три года назад, а брат буквально обещал, что этот новый брак станет лучшим решением, которое я могу принять.

Я беру письмо с собой в маленькую комнатку на вершине башни, где меня никто не будет беспокоить, и так тороплюсь его открыть, что практически срываю с него печать. Мне тут же бросается в глаза почерк, явно принадлежащий секретарю Генриха, а не самому королю. Я сразу представляю, как брат сидит за столом, лениво раскинувшись и улыбаясь, держа в руке бокал вина, а Томас Уолси выкладывает на стол бумаги для подписи, как игральные карты во время партии, а мальчик-паж в это время подает ему закуски. Карьерист Чарльз Брэндон стоит где-то неподалеку, Томас Болейн прислонился к стене: он всегда легок на шутку и на разумное слово совета. Генрих быстро надиктовывает короткое письмо для меня, исполняя одну из обязанностей, которую он откладывал слишком долго. Ведь это не составляет для него ни малейшего труда: он просто отправляет мне приглашение прибыть в Лондон. Для меня это письмо – ключи от темницы, в которой я сижу.

Сначала я никак не пойму, что это за слова написаны на странице, настолько далеки они от того, что я ожидала, и мне приходится перечитывать их снова и снова. Генрих никуда меня не приглашает и ни в чем не поддерживает. Напротив, он выбирает для этого письма жесткий и пафосно-нравоучительный тон, как у церковного служки. Он говорит о божественном таинстве и нерушимости брака и заявляет, что все разногласия между мужем и женой есть суть зло и грех. Я переворачиваю страницу, чтобы убедиться, что под этим бредом стоит его подпись. И это письмо отправил человек, который зачал бастарда и тем самым разбил сердце своей жены?

Я снова возвращаюсь к чтению и не верю своим глазам. Он велит мне вернуться к Арчибальду, мыслями, словами и делом. Мы должны жить вместе, как муж и жена, или он объявит меня грешницей, обреченной на адские муки, и откажется от меня как от сестры. Арчибальд, его зять, написал ему, и Генрих предпочел поверить ему, моему недостойному веры мужу, а не мне. Наверное, во всем письме это меня потрясло больше всего: он поверил Арчибальду, а не мне. Он занял сторону мужчины и остался глух к собственной сестре. О, какое счастье, он говорит, что Арчибальд готов принять меня обратно без единого слова упрека и что только вместе с ним я могу надеяться вернуть себе власть над Шотландией, и только рядом с ним он, король, и его начальник шпионов, лорд Дакр, станут мне помогать. Как обычно, не трудясь выяснить правду, он утверждает, что Арчибальд обладает авторитетом в глазах лордов и только он сможет удержать корону на моей голове. Я закрываю лицо руками: Дакр это читал. Он сам и все его шпионы.

Однако это еще не все. Можно было подумать, мне было мало прочитанного! Он добавляет еще кое-то, что превращает мое изумление в настоящую ярость: Генрих пишет, что Екатерина с ним согласна. С очевидностью, в его позиции немалую роль сыграла позиция Екатерины, и она решает, что если я решила взбунтоваться против воли Господней и жить в грехе и ничтожности, то я не могу больше считать себя ее сестрой. Я не должна приезжать в Лондон, мне нельзя разводиться с Арчибальдом, и я не имею права быть счастливой. Так решила Екатерина, значит, все будет именно так: она не станет приглашать меня в Англию, потому что разведенная женщина не может быть ее гостьей, она не позволит бросить тень на свой двор, и прелюбодейка не имеет права приближаться к ней. «Потому что вы еще плотские». – Генрих цитирует мне слова Павла, как будто я и так не знала наизусть слова старого женоненавистника: «Ибо если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы?»[12] Я так потрясена тоном Генриха, его посылом, его внезапным превращением из младшего брата в проповедника, из короля в папу римского, что я несколько раз перечитываю это письмо, потом молча спускаюсь по ступеням. Одна из моих фрейлин сидит на подоконнике в самом низу лестницы. Она вскрикивает, увидев мое бледное лицо и заплаканные глаза, но я успокаиваю ее взмахом руки.

– Я должна об этом помолиться, – тихо говорю я.

– Вас ожидает монах из Лондона, – предупреждает она меня. – Его прислала королева Англии вам в помощь. Он дожидается аудиенции.

Опять? Я с трудом в это верю. Второй раз Екатерина присылает ко мне исповедника, чтобы наставить меня на путь истинный. Первый раз она это сделала после смерти Якова, уже после того, как сама приказала его убить. Выходит, что она понимает, какой сокрушительной силы удар она мне сейчас нанесла, и прислала священника, чтобы смягчить мое падение.

– Кто это?

– Отец Бонавентура.

– Попроси его подождать в часовне, – говорю я. – Я присоединюсь к нему в самом скором времени.

Я не просто зла на отказ Генриха в разрешении мне приехать в Англию, не просто раздосадована его нежеланием понять, в какой ситуации я оказалась, не просто расстроена оттого, что ему не хватает ума разобраться в том, какая опасность грозит мне, моему сыну и всему моему королевству, я в полном отчаянии, потому что Екатерина, в своем безопасном окружении и в кругу семьи, вступает с ним в сговор и решает, что в этот момент им важна не я, их сестра, а воля Всевышнего. Они вовлекают Бога и его святые законы в мои такие земные проблемы, и Екатерина пишет мне не как сестра, готовая предложить помощь женщине, такой же, как и она сама, прилюдно униженной, уничтоженной пренебрежением, пытающейся не опускать голову, когда все смеются за ее спиной. Вот что означает это их совместное письмо и то, что они прислали мне не друга в помощь и поддержку, а монаха, чтобы убедить меня вернуться к мужу и сообщить, что я не могу приехать к ним.

Как может женщина не сказать: да, приезжай, если ты так несчастна и одинока? Как могла Екатерина принять Марию, которая приехала к ней без предупреждения, уже замужем за своим тайным поклонником, но отказать мне? Как она могла быть такой доброй, гостеприимной и заботливой со мной в течение года, а потом сказать: возвращайся к мужу и терпи? Не жалуйся на то, что тобой пренебрегают? Не надейся на лучшую участь? Ну, раз у меня не будет лучшей участи, то она не ждет и тебя.

Екатерина – моя невестка, жена моего брата, почти сестра, королева Англии. Этого уже вполне достаточно, чтобы она проявила хоть немного сочувствия и доброты ко мне. Она должна понимать, что я чувствую, мою боль, мое унижение. Она же сама испытала эту тоску по мужу и мысли о том, где он сейчас может быть и чем они занимаются с любовницей. Ее сознание тоже постоянно рисует образы молодого женского тела, обвившегося вокруг него, и ее стоны удовольствия на его обнаженном плече. Почему она не стала помогать мне облегчить мою боль? Что за сестра скажет мужу: мы должны научить эту женщину вести себя сообразно закону Божию, а не сделает все, что в ее силах, чтобы помочь ей, когда ей так плохо? Как мне теперь считать ее сестрой? Ведь то, что сделала она, под стать сопернику и врагу.

Без поддержки Генриха у меня нет никакого влияния на совет. Если он откажется от меня, я стану никем, и не только в Шотландии, а и во всем мире. Если он принимает сторону Арчибальда, то я действительно стала самой обыкновенной брошенной женой, у которой и денег-то своих нет. Если я – не английская принцесса, то я превращусь в призрака, подобного духу моего мужа. Мне будет негде жить, да и не на что. Я бы никогда не подумала, что мой брат Гарри, который так не любил заучивать наизусть слова молитвы, превратится в такого истового верующего, готового постоянно говорить с Богом и говорить, как Бог.

Я вижу Екатерину за каждым словом этого письма, за цитатой из Библии, за требованием примириться с мужем, за определением брака как святого таинства, связи, из которой не вырваться. Екатерина, муж которой крестил и признал бастарда, конечно, будет всячески противиться любому разводу. Какая же я глупая, я должна была об этом подумать! Екатерина не позволит мысли о возможности развода подобраться даже близко к подобному бабочке вниманию моего брата. Конечно, вместо этого она присылает мне монаха, чтобы тот накричал на меня, как его предшественник, и привел меня к осознанию моей ничтожности и греховной сути и уверованию в то, что все со мной случившееся я накликала на свою голову сама. Всему виной мое нежелание принять волю Всевышнего, и в моих интересах смириться и все-таки сделать это.

Солнце уже садится над озером, и в часовне становится темно. Священник зажигает свечи у алтаря. Отец Бонавентура отчитывает меня за то, что я пренебрегаю своим долгом жены и матери, за то, что уехала в Англию и оставила сына и мужа в Шотландии. Он заявляет, что нет ничего удивительного в том, что такой дворянин, как Арчибальд, жил в мое отсутствие в моих домах и собирал мои ренты. Он – мой муж в глазах Господа, и все, чем я владею, принадлежит ему. Почему он не должен жить в Ньюаркс и охотиться на мою дичь? Он же мой муж, который переносил мое отсутствие без слова жалобы! Я настолько унижена тем, что Арчибальд живет с леди Джанет Стюарт, которая сидит во главе моего стола как его жена и представляет его ребенка моим подданным, что у меня не поворачивается язык сказать об этом монаху.

Я просто опускаюсь на колени перед алтарем, прячу лицо в ладонях и шепчу:

– Но отец, мой муж нарушил свой брачный обет, причем публично. Об этом знают все. Он меня не любит.

Суровый монах тут же меня перебивает:

– Но вы его покинули, ваше величество. Вы оставили его, чтобы ехать в Англию.

– Но он сказал, что поедет со мной! – изумляюсь я.

– А разве он не приветствовал ваше возвращение в Шотландию? Разве не встретил вас как муж в Берике? Разве вы не отправились в спальню, не таясь, как муж и жена? Разве он не простил вас за то, что вы оставили его, и не принял снова под свою защиту?

Об этом всем ему могла рассказать только Екатерина. Она воспользовалась моим доверием и, возможно, даже читала ему выдержки из моего письма, о моем блаженстве в его объятиях и о наших надеждах на новую беременность.

– Он прибудет сюда, чтобы увидеться с вами, – заявляет Бонавентура. – Он попросил меня, чтобы я уговорил вас принять его. Королева Англии просит вас о том же самом.

– Она сама так сказала?

– Примите его как мужа.

– Отец, он бросил меня. Я что, должна жить с мужчиной, которому нет до меня дела?

– Вас любит Господь, – говорит он. – И если вы будете обращаться со своим мужем с любовью и уважением, полагающимися ему, то Всевышний разожжет в его сердце любовь к вам. Во многих браках наступают непростые времена, но Господь желает, чтобы вы жили в мире и гармонии. – Он ненадолго замолкает. – Король желает того же самого. И королева шлет свой сестринский совет последовать его воле.

У меня не остается выбора. Сестринский совет Екатерины определил мою судьбу. Отныне я буду жить так, как желает того она, и буду демонстрировать Генриху и всему миру, что брак нерушим и заключен навеки. Она не будет знать жалости и не даст мне поблажек. Все браки Тюдоров заключаются на всю жизнь. Я стала ей примером.

Отец Бонавентура уходит так же внезапно, как и пришел. Его слова падают на мертвую почву моего отчаяния. Арчибальд не отваживается нанести мне визит.

Однако духовная облава, которую устроила Екатерина на мою бессмертную душу, так легко не заканчивается. Стоит только удалиться отцу Бонавентуре, как его сменяет новый духовник, появившись на пороге Линлитгоу. Он был послан ко мне сразу же, как Екатерина узнает, что я отказалась встретиться с Арчибальдом, а до Генриха доходят известия о том, что я пишу французам. Екатерина измучена беспокойством о моей бессмертной душе и поставила себе целью доказать мне, что из брака обратной дороги нет, а Генриха заботит только его собственный союз с Францией. Он не желает думать, что если он сам не окажет мне поддержку, мне не останется ничего иного, как снова обратиться к отсутствующему ныне регенту и наладить отношения с ним. На этот раз они присылают ко мне монаха Генри Чадуорта, главного настоятеля монастыря, властного и очень образованного человека, который последний раз разговаривал с женщиной, когда его мать отправила его в монастырь. У него нет особого терпения в обращении с женщинами вообще, а со мной – в особенности. Его попросили сломить мое упрямство и принудить к полному любви повиновению Богу, мужу и планам моего брата.

– Они не понимают, – объясняю я Чадуорту со всем доступным мне терпением. – Отец, они не понимают, что нет никакого толку говорить мне примириться с мужем. Он же не живет со мной в одном доме. Его не волнуют мои интересы или интересы моего сына. Он крадет у меня. А вы говорите, что я просто должна позволить ему присвоить мои земли?

– Это его земли. А он – верный слуга короля.

– Да уж, он определенно хорошо оплачиваемый слуга короля, – резко отвечаю я. – Томас Дакр вложил в него уже целое состояние, в него и в других приграничных лордов, чтобы они сеяли страх и раздор, чтобы заражать всю Шотландию враждебностью и недоверием.

Сейчас, когда я отстранилась от Арчибальда и его клана, некоторые члены совета доверились мне и рассказали правду. Они объяснили мне, что Томас Дакр привносит в Шотландию смуту и междоусобицы и делает все, чтобы мы разорвали друг друга на куски, чтобы облегчить ему вторжение на нашу землю.

– Господь сотворил вас английской принцессой, – перекрикивает меня святой отец. – И у вас есть долг перед Богом и Англией.

Я смотрю на него с тем же непониманием, с каким еще девочкой смотрела на своих учителей.

– У меня есть долг перед самой собой, – говорю я. – Я хочу быть счастливой. Я хочу увидеть, как взрослеет мой сын, я хочу быть женой хорошего мужчины, и я не откажусь от этих желаний ради блага церкви и уж точно не сделаю этого потому, что так хочет моя невестка. Она хочет доказать, что муж-прелюбодей все равно остается мужем. Но я этого не хочу.

– Это грех, – заявляет святой отец. – И Господь, и король за него покарают.

Монах передает мне письма от моих сестер, Марии и Екатерины. Мария рассказывает о том, что она долго восстанавливалась после родов маленькой Элеоноры, но ее муж был очень внимателен к ней, а король прислал собственного лекаря. Ей сшили легкий бархатный плащ, чтобы она могла принимать посетителей прямо в кровати, чтобы получать пожелания скорейшего выздоровления и благополучия. Она рассказывает, что находит занятным, что римский император Максимилиан, за которого я могла выйти замуж, уже умер, и новым императором стал его внук, за которого могла выйти замуж она.

«Ты только подумай! – радостно пишет она. – Ты могла бы сейчас быть вдовствующей императрицей, а я – твоей преемницей, новой императрицей! Мы были бы обе императрицами! Надо же, как забавно!»

Разумеется, в этом нет ничего забавного. Именно по этой причине я и отказалась выходить замуж за императора, и слишком поздно пришла в себя, чтобы принять верное решение. Здесь действительно нет ничего забавного. Но она рассказывает о том, что Генрих раздражен тем, что ему не предложили императорскую диадему и что Екатерина, похоже, чем-то сильно расстроена. Не удивительно. Она находит крайне странным тот факт, что Бесси Блаунт была благословлена сыном, а она – нет.

«Мы все ездили в то паломничество, в надежде на то, что Господь дарует Екатерине сына, но Он дал его Бесси, а не ей. Его пути и правда неисповедимы».

Она рассказывает, что в следующем году они все поедут во Францию, чтобы отпраздновать заключение мирного договора. Чарльзу должны купить новые доспехи, а ей сшить дюжину новых платьев.

«Они называют меня «la reine blanche»[13] и говорят, что Франция не видела еще более красивых королев. Это, конечно, так глупо, но так мило с их стороны. Как приятно быть любимой в двух королевствах, принцессой в одном, королевой в другом, и встречать горячий прием в обоих!»

Вот и все ее письмо. Это все, что моя сестренка пишет, зная, что ее письмо повезет монах, направляющийся ко мне, чтобы заставить меня поступиться своими интересами, послужить интересам моей страны и вернуть меня в брак с мужчиной, который предал меня и который стал для меня прямым оскорблением, и зная, что я одинока в стране, которая меня не принимает, что я почти не вижу сына. Она решает рассказать мне о тридцати новых платьях и очаровательной маленькой короне, которую специально для нее заказал Генрих. Правда, в самом конце письма, когда у нее уже почти не осталось места, она вспоминает, что во Франции плащи носят ужасно короткими, а арселе сдвинутыми назад. И никто, никто, она подчеркивает это дважды, больше не закрывает полностью волосы.

Я откладываю ее письмо. Она кажется такой далекой, или это я нахожусь так далеко от ее мыслей, что она практически не вспоминает обо мне, даже пока пишет мне письмо. Если Генрих отправился во Францию и обновит там мирный договор с королем Франциском, параллельно убедив его не отправлять Олбани в Шотландию на регентство, лорды продолжат сражаться между собой и в королевстве снова не будет мира. Это может продолжаться годами, а я не уверена, что смогу продержаться даже еще один месяц. Не знаю, понимает ли это Мария или ей просто нет до этого никакого дела. Она явно не старается вникнуть в тяготы моей жизни, да и вообще едва ли думает обо мне. Разве что как об особе, которой может быть интересно, как француженки носят нынче арселе.

Я открываю письмо от Екатерины. В отличие от послания Марии, оно очень коротко. Она уведомляет, что направила ко мне отца Чадуорта, чтобы объявить мне волю Всевышнего, и что даже помыслы о расторжении брака являются смертным грехом, обрекающим мою душу на вечные муки. Она готова сделать все, что в ее силах, чтобы помочь мне, если я отступлюсь от своего ужасного плана, и они с Генрихом были потрясены и пребывают праведном гневе, узнав о том, что я обратилась за помощью к герцогу Олбани. Я опозорила себя на весь мир, и у меня не просто нет никаких оснований для развода, но и права даже заговаривать о подобной богомерзости. Она не может поверить в то, как отчаянно я бросилась в объятия ада, и для моего сына было бы лучше, если бы я погибла вместе с его отцом и он не узнал, что его мать блудница.

Неужели она и правда предпочла бы мою смерть моему позору? Я молча читаю ее письмо, потом подхожу к камину, огонь в котором смягчал вечернюю прохладу, и бросаю его в пламя. Оно вспыхивает, красная печать на нем тает, а ленточка, скреплявшая его, издает потрескивающие звуки. И вот от него остается один пепел.

Неужели моя невестка, которую я привыкла считать сестрой, может на самом деле предпочесть мою смерть позору? Выходит, она никогда и не любила меня, раз ей на ум приходит только слово Божье и не находится ни одного слова от сердца. Она никогда не считала меня сестрой, если сейчас предпочитает думать о грехе развода, а не о грешнице, одинокой и очень несчастной. Она не понимает, что мое сердце разбито от потери мужа, публичного унижения и страха перед грехом и перед возможностью лишиться божьей благодати? Я думаю о том, как она наблюдает за Марией, самой красивой женщиной в двух королевствах, с легкостью и без усилий затмевающей ее саму, примеряющей короны и наряды. Что она чувствует, когда узнает имя сына Бесси Блаунт, ребенка, признанного и принятого королем? Что такая гордая женщина, как Екатерина, может ощущать, став второй в собственном дворе и осознавая, что за все это время так и не сумела родить сына, и с каждым последующим годом убеждаясь в том, что уже не сможет этого сделать? Ну что же, даже с учетом всех ее тягот ей не стоило срываться на мне.

Святой отец молча наблюдает за тем, как горит письмо.

– Итак? – вопрошает он. – Они убедили вас покаяться в грехе?

– Нет. Там не было ни единого слова утешения, как и ни единого повода поверить, что они мне помогут.

– Они действительно не станут помогать, – подтверждает он мои выводы. – До тех пор, пока вы не примиритесь с мужем. У вас просто нет выбора. Без мужа вы не получите поддержки Англии, без поддержки Англии вы никогда не сможете управиться с советом лордов, а без совета лордов вы не сможете править королевством. И больше никогда не увидите сына. Ему придется вырасти и без отца, и без матери. Вы сделаете его сиротой.

Между нами повисает долгая тишина. Я поражаюсь тому, насколько жестоким может быть этот человек. Я склоняю голову.

– Хорошо, – только и говорю я. – Вы победили.

Мне невыносима мысль о встрече с Арчибальдом при свидетелях. Я пребываю в ужасе, словно это я воровала и жила в грехе прелюбодейства. Я знаю, что фрейлины перестанут меня уважать, если я приму его обратно, и мой сын, узнав об этом, решит, что у меня нет гордости, что я облизываю его руку как побитая собака. Все, кто видел нас в Берике, когда я была пьяной от любви, подумают, что я снова отдалась своей страсти.

Итак, я велю ему прийти в мое гнездо, крохотную комнатку на вершине каменной башенки, которую так давно, целую жизнь назад, построил для меня мой муж, король Яков, и где он попрощался со мной, велев его не ждать. Одна из фрейлин сопровождает его наверх, и я слышу его шаги по крутой винтовой лестнице. Впустив его, она закрывает за нами дверь, чтобы никто не слышал наш разговор. Она думает, что участвует в сокрытии свидания и что эта дверь закрывается, чтобы приглушить звуки страстного соития.

Я так зла и взбудоражена, что к тому времени, как он подходит к маленькой двери и наклоняет голову, чтобы войти, меня уже трясет. Без единого слова он опускается передо мной на колени, склонив голову, как кающийся паломник. Он берет меня за руки, чувствует, как они дрожат, и восклицает, ощутив, как холодны мои пальцы.

– Любимая, – говорит он.

– У тебя нет никакого права… – Меня душат эти слова.

– Нет, – он неистово трясет головой. – Никакого права!

– Ты украл мои деньги!

– Да простит меня Господь. Но я сохранил ваши земли в порядке и защитил ваших людей и ваше доброе имя как землевладелицы.

– Ты поставил на мое место другую женщину!

– Любовь моя, любовь моя, никакая женщина не может занять ваше место! Простите меня.

– Никогда.

Он снова склоняет голову.

– И не должны. Я просто сошел с ума. Вы добры. Добрее ко мне, чем я того заслуживаю, уже тем, что позволили мне прийти к вам, чтобы молить вас о прощении. Я бы не хотел умереть с этим камнем на сердце. Мой дух и мое счастье были разрушены тем, что нам пришлось пережить, на людях и наедине. Я видел страшные вещи, пока был у вас на службе, мне пришлось задумывать страшные преступления, чтобы вернуть вас на то место, которое принадлежит вам по праву. Защищая ваш трон, я согрешил против Господа нашего. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мой дух был сломлен и моя решимость оставила меня.

Он поднимает глаза на меня.

– Я больше так не мог, у меня просто не было сил продолжать борьбу. На какой-то сумасшедший месяц или два я поверил, что могу бежать от всего этого. Я подумал, что могу быть простым человеком, просто мужчиной, с женой и дочкой, в маленьком домике. Когда погиб де ла Басти и вы не смогли захватить власть и обвинили в этом меня, просто захотел сбежать. Мне казалось, что я вас так сильно подвел! Я так много сделал и все равно подвел. Любовь моя, жена моя, я был не прав, я не должен был уходить. Я призван к великим свершениям, я призван быть вашим мужем. Простите меня за то, что и в этот раз подвел вас. Больше я этого не повторю.

– Ты хотел свободы от всех этих бед?

Он снова склоняет голову.

– Меня подвела моя отвага. Впервые за эти пять лет. Я просто не видел способов привести вас к победе. Это было моей ошибкой. Я думал, что если я не смог вернуть вам сына и восстановить вас на троне, то мне нечего делать рядом с вами, что мне следует просто уйти. Я даже думал наложить на себя руки, что вам было бы лучше, если бы я был мертв.

Он чувствует, как быстро сжимаются мои пальцы, и поднимает свои глаза на меня. Затем улыбается. Эта милая мальчишеская улыбка, как прикосновение, как ласка, касается сердца и запускает его, чтобы оно билось снова. И он знает об этом. Он знает, что мне невыносима мысль о его смерти. Он говорит дальше, и его голос звучит тепло и тихо, словно он делится тайной.

– Понимаете ли вы, вы, которая так храбра, что я хотел стать кем-то малозначительным? Вы можете себе представить, что я хотел вести простую жизнь, с обыкновенной женщиной, чтобы ни у кого не оспаривать своего маленького места в этом мире? Что на мгновение, на короткое мгновение, я не смог быть тем мужчиной, которым я становился рядом с вами, о жена моей страсти?

– Ты ушел от меня к ней, – шепчу я. Даже сейчас я не могу вынести мысль о том, что он предпочел мне другую.

– О Маргарита, неужели вы никогда не хотели сбежать от всего этого и уехать в Англию? Вернуться в беззаботную юность?

– Да, да, конечно. – Я не стану говорить ему, что я молила об этом, но мне не позволили это сделать. Меня отвергли.

– Вот чем это было для меня. У меня была мечта о том, чтобы просто жить с девушкой, на которой я обещал жениться, в маленьком замке, который мог у нас с ней быть. Я думал отойти от совета, подальше от вас и от двора. Мне казалось, что я вам не нужен, что вам без меня лучше, что вы сработаетесь с Джеймсом Гамильтоном, графом Арраном, что захотите написать герцогу Олбани. Я думал, что вы получите свободу разговаривать со всеми этими великими мужчинами как равная им, великая женщина, когда я не буду больше тянуть вас вниз и становиться для вас позором. Я знаю, что я – помеха в возвращении вам вашего сына. Мне казалось, что без меня вам будет лучше. Совет лордов боится и ненавидит меня, и я хотел, чтобы они смогли видеть вас без меня. Я думал, что последнее, самое лучшее и самое важное, что я могу для вас сделать, – это дать вам свободу от себя. Я думал, что я дам вам повод, чтобы отречься от нашего брака, и тогда вы сможете от меня избавиться, если захотите. Я думал, что самое лучшее, что я могу для вас сделать, – это отпустить вас.

– Я не могу освободиться от тебя, – просто говорю я. – Мне этого не позволят. Екатерина не допустит этого.

– И я не могу. Ни в глазах Божьих, ни в своей любви к вам. Так что вот он я, у ваших ног. Я ваш до самой смерти. Мы расставались не в первый раз, и я вернулся. Примите меня. Примите меня, возлюбленная моя, иначе мне не будет жизни.

– Мне придется принять тебя, потому что на этом настаивают сестры. И Генрих.

Он опять склоняет голову и сдавленно всхлипывает.

– Слава Богу.

– Можешь подняться, – неуверенно говорю я. Мне непонятно, как относиться к тому, что он сказал.

Но он не встает с колен и продолжает так стоять, как молящийся. Спустя какое-то время он поднимается во весь рост, не отпуская моих рук, и привлекает меня к себе, и вот уже он прижимается ко мне во весь рост, одной рукой обнимая меня за талию, другой приподнимая мой подбородок. Как только он касается моих губ своими, я чувствую прилив мощной волны смешанных чувств: облегчения, триумфа и ревности. Я уже забыла эту радость его прикосновения, его аромата, и теперь познала его снова.

Теперь я думаю, что снова забрала его у Джанет Стюарт, я сделала это во второй раз. Он снова со мной, и так оно и должно быть.

– Вы не сможете освободиться от меня, – шепчет он, по-прежнему не отнимая губ от моих. – И никогда от меня не освободитесь. Мы никогда не освободимся друг от друга.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, осень 1519

Мы устраиваем торжественное возвращение в Эдинбург. Люди Арчибальда сопровождают меня с волынками и барабанами, и местные жители выходят из своих домов, конюшен, мастерских и лавок, чтобы посмотреть, как вдовствующая королева и ее красавец муж возвращаются в Холируд. Они приветствуют мое возвращение в столицу и кричат, что я должна показать им своего мальчика, маленького короля. Кто-то называет Арчибальда предателем и предупреждает меня о том, чтобы я ему не доверяла. Я просто отворачиваюсь от таких предупреждений. Шотландцы по-разному умеют проявлять свою верность, и то, как это делал Арчибальд, устраивало не многих, поэтому среди приветствующих лиц находились и те, кто поднимали кошели над головами и размахивали ими. Я заливаюсь краской и замечаю, что лицо Арчибальда искажено гневом. Мне понятно, что они намекают на то, что он получает содержание от англичан, что его купил Томас Дакр на деньги Томаса Уолси и эти деньги сделали его слугой моего брата, короля. Они говорят ему, что он дешево продался и ничего не стоит: английский раб и несвободный шотландец.

– Я велю всех их арестовать, – шипит он сквозь зубы.

– Не надо, – обеспокоенно протестую я. – Пусть люди запомнят этот день, день нашего возвращения, неомраченным.

– Я не позволю меня оскорблять.

– Это совершенно ничего не значит.

Дворец встречает нас тепло и радушно, и штат слуг здесь снова такой, какой и должен быть у вдовствующей королевы: лошади стоят в стойлах, а повара ждут распоряжений на кухне. Арчибальд платит за все, заявляя, что я должна получить все, что пожелаю. Он танцует со мной по комнатам, заставляя меня смеяться, говорит мне послать за портнихой, чтобы заказать новые платья для себя и нашей дочери, крошки леди Маргариты, которая воркует и хлопает в ладоши от радости, что снова видит папу. Она везде ходит за ним хвостиком, боясь упустить его из виду. Он говорит, что мы устроим парадный ужин и что все придут к нам с визитами. Мы должны выглядеть величественными, потому что мы действительно занимаем высокое положение.

– Но это нам дорого обойдется… – пытаюсь возразить я.

– Оставь мне заниматься делами, – говорит он. Ард стал властным и великодушным. – Я завоевал доверие вашего брата, и он прислал мне денег, чтобы поддержать ваши притязания на корону. У меня хранятся ваши ренты, к тому же у меня есть собственное состояние. Все в вашем распоряжении. Вы – королева всего, что видите. И самое главное, вы – моя королева, а я ваш самый смиренный слуга, – смеется он. – Вы сами увидите это, когда сегодня вечером принесут жареное мясо, я сам нарежу его для вас.

Я не могу не смеяться вместе с ним.

– Это было так давно!

– Это было самое счастливое время в моей жизни, – говорит он. – Я полюбил вас сразу же и так глубоко, и постепенно начал верить, что и вы сможете тоже полюбить меня. И это было не так давно, буквально вчера.

Я очень хочу в это поверить. Конечно же, хочу. Я словно стою на пороге возвращения мечты. Я уже готова поверить в то, что Екатерина права, и что если Господь действительно не желает, чтобы муж и жена расставались, то тогда его возвращение – это манифестация воли небес. Мы с Арчибальдом снова вместе, наш брак благословен, Шотландия вернется под мою руку и обретет долгожданный мир.

Я не хочу думать о том, откуда взялось его богатство, и не рассчитываю на то, что лорд Дакр простит мне мои долги. И не хочу думать о том, где сегодня будет спать Джанет Стюарт.

Я встречаюсь с сыном. Он снова стесняется меня, мы не жили вместе со времен в замке Крейгмиллар.

– Мне не разрешали видеться с тобой, – рассказываю я ему. – Я все время пыталась приехать, но меня не пускали.

Поверить не могу, что ему всего семь, он так осторожен в выборе слов!

– Я говорил им, что хочу видеть вас, но я пока не могу никому приказывать, – отвечает он. – Но граф Арран очень вежлив со мной и добр. Он говорит, что скоро вернется герцог Олбани, и тогда у нас будет мир. И что тогда вы сможете жить со мной, как моя мама, и мы будем счастливы.

– Нет, нет, Шотландия должна освободиться от французов! – горячо возражаю я. – Ты – сын урожденной англичанки и наследник английского трона. Нам не нужен французский советник. Никогда об этом не забывай!

Дэвид Линдси, постоянный спутник и друг моего сына, выходит вперед и кланяется мне.

– Его величество горд своим наследием, – осторожно говорит он. – Но он также знает о том, что его французские опекуны являются ему друзьями и родственниками.

– Дэвид! – протестую я. – Джеймс Гамильтон принимает содержание от французов и называет моего мужа смутьяном! Он не может быть нам другом!

– Его величество должен быть другом всем, – спокойно, но настойчиво напоминает мне Дэвид. – Он не может отдавать предпочтение кому-то одному.

Маленький мальчик переводит взгляд то на меня, то на Дэвида, словно пытаясь решить, кому из нас можно доверять, кому из нас верить. У этого ребенка не было детства.

– Как жаль, что не отец вырастил тебя, – горько вздыхаю я.

И тогда он поднимает на меня свои огромные темные глаза, в которых засветились слезы.

– Мне тоже, – говорит он.

Арчибальд оставляет меня в Холируде, говоря, что у него есть дела в его имениях.

– Мне поехать с тобой? – спрашиваю я. – Я поеду. Куда мы направляемся?

Чуть заметная тень сомнения, странный взгляд тут же заставляют меня насторожиться.

– Ты едешь охотиться? Арчибальд, куда ты отправляешься?

Он подходит ко мне ближе, чтобы другие нас не слышали.

– Я встречаюсь с лордом Дакром, – говорит он мне прямо на ухо. – Я занимаюсь вашими делами, моя дорогая. Я поеду ночью на встречу с ним, получу новости о вашем брате и его планах и быстро вернусь.

– Скажи лорду Дакру, что нам придется договариваться с французским регентом. Мы не можем противиться Джеймсу Гамильтону, да и герцог Олбани рано или поздно будет здесь. Нам придется договариваться с ними обоими, сделать регентом меня и добиться опекунства над Яковом.

– Олбани никогда не вернется, – уверяет меня Арчибальд. – Никогда. Так пожелал ваш брат, и я с ним согласен. Нам он здесь ни к чему. Ваш брат сослужил нам добрую службу. Он запер Олбани во Франции и договорился о том, чтобы его держали подальше от Шотландии, в качестве части договора о мире. Он так много для нас сделал! А без него Гамильтон – всего лишь глава одного из кланов. Он может называть себя кем угодно, хоть помощником регента, хоть регентом самим, но французы не станут его поддерживать в пику договора с Англией. Мы можем его уничтожить, как только будем готовы.

– Нет, нет! – торопливо останавливаю его я. – Хватит уже смертей! Мы должны сделать все, что от нас зависит, чтобы сохранить мир, пока Яков не повзрослеет достаточно, чтобы занять трон. Кто бы то ни был, Гамильтон или Олбани, регент или исполняющий его обязанности, этот человек должен будет управлять советом и удерживать лордов от междоусобиц.

– Я передам Дакру ваши пожелания, – обещает он. – Вы знаете, что я и сам хочу сохранить мир в Шотландии до воцарения вашего сына. Мне больше ничего не нужно.

Мы идем к конюшне, обвившись друг вокруг друга, как юные любовники. За поворотом, чтобы нас никто не видел, я целую его на прощание.

– Ты вернешься завтра вечером? – с надеждой спрашиваю я.

– Послезавтра, – уточняет он. – После заката на дорогах небезопасно.

– Не рискуй тогда. Переночуй где-нибудь, чтобы не ехать потемну.

– Я вернусь к вам в целости и сохранности.

– Всего на две ночи, – шепчу я.

– Не больше, – отвечает он.

– Вы знаете, где он сейчас? – спрашивает меня Джеймс Гамильтон. – Это уже известно всем и каждому.

Я холодею от его тона, как будто он приложил кусок льда мне на шею.

– Что известно всем и каждому?

Я выехала из Холируда, обогнув район Эдинбурга под названием Кэнонгейт, вокруг высокого холма под названием Артурс Сит, зная о том, что Джеймс Гамильтон и лорды, сторонники французского регента, охотятся на полях и болотах к югу от города. Гамильтон, граф Арран, прислал мне тайное сообщение с просьбой встретиться для разговора, не предназначенного для посторонних ушей. Он написал, что должен сообщить мне о чем-то важном. Конечно, я считаю важным известием его взгляды на будущее Шотландии и новости из Франции, но мне совершенно не интересно слушать сплетни о моем муже.

– Арчибальд уехал в свои имения возле границы, – спокойно отвечаю я. Мой конь, поводья которого я натянула слишком сильно, начал перебирать ногами и трясти головой. – В наши имения. Он присматривает за моими землями. Его не будет только пару ночей.

– Мне очень жаль вам это говорить, ваше величество, но он вам опять лжет. Он уехал к леди Джанет Стюарт в замок Ньюарк, – прямо говорит он. – Я решил, что вы должны об этом знать.

– Не вам об этом мне говорить! – резко осаживаю я его. Я говорю уверенно и с достоинством, но у меня возникает неприятное ощущение, почти дурное предчувствие. Я не хочу, чтобы этот старый друг говорил мне что-то еще. Я не хочу, чтобы этот человек, который видел меня принцессой при дворе моего отца и счел подходящей для брака с его королем, теперь считал меня глупой женщиной, цепляющейся за неверного мужа и позволяющей ему позорить ее перед всем белым светом.

– А кто еще вам об этом скажет? – спрашивает он. – Кто еще на вашей стороне? Весь его клан верен ему и поклялся хранить тайну. Дакр защищает его потому, что выкупил всего вашего мужа со всем его кланом английским золотом. Неужели ваши сестры ничего вам не рассказывают?

– Они не станут свидетельствовать против законного брака, – нехотя качаю я головой.

– Тогда у вас нет советников.

Вокруг нас мои фрейлины болтают с мужчинами. Они охотятся с ястребами и ждут, когда лорд отдаст команду выпускать птиц. Когда ястребы взмоют в небо и станут смотреть вниз, на нас, мы покажемся им всего лишь крохотными точками, рассыпавшимися по лишенной дорог части леса.

– У меня есть советники, – холодно парирую я. – И они предупредят меня в случае необходимости.

– Никого у вас нет. Лорд Дакр – хозяин вашего мужа и ничего против него говорить вам не станет. Он работает на короля Англии, а не на вас. Если они так потратились на вашего мужа, то ничего вам о нем не скажут.

Эти слова так похожи на мои самые черные страхи, что какое-то время я не нахожусь с ответом.

– Если Дакр купил его с потрохами, как вы говорите, то он прикажет ему хранить мне верность. Джеймс, вы мне служите дурную службу этими предупреждениями. Мы с Арчибальдом примирились, и между нами нет ничего недосказанного. Он вернется ко мне домой. Вы не правы, говоря жене такие вещи о ее муже.

– Ах, так он ваш муж? А мне казалось, у него до вас были обязательства перед другой женщиной. А Дакру до этого нет никакого дела. Дакр заботится лишь о том, чтобы Дуглас был на стороне англичан. Ему совершенно все равно, где тот столуется и ночует. Томас Дакр смотрит в другую сторону, когда Дуглас ворует ваши ренты или изменяет вам. Он может доложить королю, вашему брату, что Дуглас – не лучший из мужей Шотландии, но он не станет говорить о том, что рыжие Дугласы намерены уничтожить совет лордов. Для Дакра самое важное – сохранить Шотландию под влиянием Англии, а самый простой способ этого добиться – это держать вас замужем за Арчибальдом и в полном подчинении ему.

– Я не позволю так с собой обращаться! – возмущаюсь я. – Меня никто не смеет так оскорблять! И я никому не подчиняюсь!

– Это уже вам решать, – тихо говорит он. – Я лишь вам скажу, что человек, которого вы называете своим мужем, сегодня спит в теплой постели другой женщины. И он называет ее своей женой. Он подкупает совет и ухаживает за вами с одной-единственной целью: служить своему хозяину, Англии.

– Я королева-регент!

– Так возьмите данную вам власть! Заключите соглашение со мной и герцогом Олбани, чтобы вытеснить этого предателя и изменника из вашей жизни.

– Что, если Олбани не вернется?

– Он вернется. Он знает, что его долг – возвести на трон вашего сына. Его возвращение в ваших же интересах.

– Но я же английская принцесса. Ваш король знал об этом, когда брал меня в жены. И вы знали об этом, когда приехали в Лондон, чтобы на меня посмотреть. Я была выдана замуж, чтобы скрепить союз между Англией и Шотландией. И я приехала сюда, чтобы разрушить связь Шотландии с Францией, а не укрепить ее.

– Король Яков сказал, что сделает вас шотландкой, а ваш сын вырастет истинным шотландцем, – мягко отвечает Гамильтон. – Неужели вы думаете, что он был в мире с вашими соплеменниками, когда ехал на Флодден? Он знал, что никакого мира с англичанами не будет и что ваша семья в Англии, как оказалось, не так уж и пылала к вам любовью. Вы ведь видите, что они разрушают не только мир в Шотландии, но и ваш собственный мир, покой и благоденствие, до которого им совершенно нет никакого дела. Никому из них.

Я пропускаю пальцы сквозь короткую гриву коня. Джеймс Гамильтон говорит правду. Никому нет дела до моего покоя и счастья, даже моим сестрам. Они заботятся лишь о том, чтобы я не бросала тень на их репутацию.

– Вы готовы поклясться, что если герцог Олбани вернется, это будет безопасно для нас? Я смогу видеть сына? Смогу присутствовать на заседаниях совета?

– Он разделит с вами регентство, – заверяет он меня. – Но не с графом Ангусом, с ним он ничего не будет делить. Никто из нас ему не доверяет. Но вы, сами по себе, можете разделить с герцогом регентство. Вы сможете вернуть себе свою власть, а вашего сына под вашу опеку. И тогда власть и богатство Франции будут вам порукой.

– Хорошо, я напишу ему, – решаюсь я. Недоверие к Арчибальду и чувство, что меня предали собственные сестры, одна по жестокости сердца, другая по глупости и нежеланию вникать в важные материи, – все это вынуждает меня действовать самостоятельно. И действовать против всех них. – Я напишу герцогу и приглашу его в Шотландию.

Разумеется, при таком количестве шпионов повсюду Томас Дакр узнает о моих действиях в тот самый момент, когда я их предпринимаю. Он говорит, что я ездила на тайную встречу с Джеймсом Гамильтоном и его людьми. Он, как и Екатерина, пламенно радеющая за репутацию, заявляет, что, отправившись туда в одиночестве под покровом темноты, я скомпрометировала себя. Он точно знает, что я тайно выезжала из дома, пока моего мужа там не было. Он находит мое поведение шокирующим и вынужден сообщить моему брату, что теперь я всем известна как любовница Джеймса Гамильтона, графа Арран.

Я открыто отвечаю ему. «Я пребываю в ярости от того, что Дакр позволяет себе оскорблять меня и позорить мое имя. Так знайте: я написала герцогу Олбани и пригласила его вернуться в Шотландию и править в качестве регента, поскольку многострадальное королевство впадает в состояние непрекращающейся жестокой войны лордов друг против друга, где половина из них получает деньги от Англии, чтобы продолжать раздирать Шотландию на части». Я пишу ему, что была вынуждена обратиться к герцогу за помощью, потому что совет лордов оказывает на меня давление, а ни Дакр, ни мой муж не желают защитить меня от него. Я вынуждена жить в Шотландии, и мне приходится договариваться с лордами, чтобы видеться с сыном. Так Дакр собирается мне помогать или нет?

Вот какова судьба женщин: стоит им начать действовать самостоятельно, защищая свои интересы, их тут же считают грешницами, когда они добиваются успеха, их клеймят шлюхами.

Томас Дакр и пальцем не пошевелил, чтобы помочь мне вернуть мои ренты, стребовав их с Арчибальда, или заставить его быть верным мужем. Но Джеймс Гамильтон вместе с лордами, членами совета, согласились, что мне необходимо вернуть мои ренты с моих же земель. Так почему же Дакр этого не сделал?

Его молчание стало самым красноречивым ответом. Арчибальд тоже молчал, из чего я сделала вывод, что Дакр сказал ему, как моему брату и сестрам, будто я стала любовницей Джеймса Гамильтона и зову герцога Олбани назад, в Шотландию.

Я не знаю, где сейчас Арчибальд, но я не собираюсь слать шпионов в замок Ньюарк, потому что не хочу верить слухам. Но если его там нет, то где же он? И почему не вернулся домой, как и обещал, черед два дня после отъезда? Почему не послал за мной?

Спустя несколько ночей, которые я провела в нашей холодной постели, я понимаю, что он может не вернуться совсем. Должно быть, Дакр предупредил его, что я знаю о его местоположении, а Джанет Стюарт упросила его остаться. Он – лорд приграничных земель и привык к резким переменам планов и фортуны, не станет бояться быть пойманным с поличным. Ему все равно, знаю я о том, где он, или нет.

Арчибальд так и не приезжает в Эдинбург, а я не ищу его во дворце. Я уже привыкаю относиться к нему как к стае диких уток, которая поднимается в воздух, как только начинает холодать. Он просто приходит и уходит, и никто не знает, почему и зачем он это делает. Во всяком случае, я этого не знаю.

Когда осень вступила в свои права и листья на серебристых березах пожелтели и задрожали на пронзительном ветру, а дуб сбросил свою листву нам под ноги, во время прогулки вдоль серебристых вод озера я получаю потрепанный дальней дорогой конверт из Франции. В нем лежит письмо от самого герцога, отсутствующего регента, который высказывает свое намерение еще немного задержаться во Франции. Он не объясняет причины такого решения, но я склонна считать, что он стал заложником мирного соглашения, заключенного моим братом с королем Франциском. А пока герцог изящно рекомендует мне обратиться в совет лордов как назначенный им лично исполняющий обязанности регента. Я должна снова стать регентом, я могу занять его место.

Я тронута тем, с какой добротой написано его письмо. Наконец-то нашелся человек, который думает о благе королевства. Разумеется, это верное предложение, потому что погибший король сам желал видеть меня регентом, и я сама хочу им быть. Кто станет лучшим регентом, чем мать короля? Всякий, кто видел, как моя бабушка правит Англией, будет готов поклясться, что нет лучшей кандидатуры на управление королевством, чем мать короля. Олбани предельно ясно показывает, что Арчибальду не должно быть места в совете и что он считает его шпионом Дакра. Стоило Арчибальду взять хотя бы один английский шиллинг, и он навсегда лишился доверия Шотландии. Что самое удивительное, я, английская принцесса, признана более независимой от влияния моего королевства. Я приму это предложение. Оно сейчас наиболее верное, хоть и связывает меня союзом с французами. Но это еще не все. Олбани предлагает мне свою помощь взамен на то, что я приму на себя обязанности регента. Он собирается ехать в Рим, где он имеет большое влияние на Ватикан. Пока он регент Шотландии, все шотландские церкви получают большие преимущества. И поскольку он уважаем церковью и может встретиться с самим папой римским, он предлагает помочь с получением развода с Арчибальдом. Если мне будет угодно. Если я считаю, что мой муж бросил меня ради другой женщины, и хочу освободиться от брака с ним.

Мне вдруг кажется, что я оказалась в своей любимой комнатке на верхушке башни и наконец могу глотнуть свежего воздуха. Я могу обрести свободу. Я могу противостоять Екатерине и наказать Арчибальда за открытое прелюбодейство. Екатерина может сколько ей угодно терпеть своего неверного мужа и делать вид, что никаких бастардов нет и не было, но я этого делать не буду. Она может быть лучшей женой, чем я, принимая и прощая все грехи, которые совершает ее муж, но я стану лучшей королевой и возьму власть, принадлежащую мне, в свои руки. А там будет видно, чья репутация окажется крепче.

С огромной радостью и облегчением я пускаюсь в размышления. Пусть Арчибальд остается мужем Джанет Стюарт, я отдаю ей его. Но я не стану его ступенью к получению регентства, его мостиком к опеке над моим сыном. Пусть он радуется своей Джанет и дочери-простушке, а я буду регентом Шотландии, но уже без него, и моими помощниками и советниками в правлении будут французы, а не англичане. Я отнесусь к надеждам моего брата с тем же презрением, с каким он отнесся к моим, и не стану посвящать свою жизнь любви к моим сестрам. Пусть Екатерина отказывается от меня, и Мария занимается модными арселе, и если судьба поворачивается так, что я лишусь сестер, то так тому и быть. Я – миледи мать короля и регент. А это уже значительно больше, чем сестра и жена.

Эдинбургский замок,

Шотландия, весна 1520

Наконец, принятая лордами как регент Шотландии и глава совета лордов, я получаю возможность въехать в Эдинбургский замок, чтобы встретиться с сыном. Я могу здесь даже остаться, если того пожелаю, потому что лорды больше не боятся, что я увезу сына в Англию, и не думают, что я отдам клану Дуглас ключи от замка. Понемногу они начинают мне доверять и видят мою решимость сделать моего сына королем страны, у которой есть шансы выжить. Вместе мы приходим к соглашению, что Англия – не самый спокойный сосед, а самый близкий и самый опасный. Они понимают, что я разочарована тем, что самым большим английским влиянием на Шотландию оказывается не правление английской принцессы, стремящейся к миру, а подрывная деятельность лорда Дакра. Со временем мне удалось убедить их в том, что Арчибальд выступает не от моего имени и является моим мужем разве что по имени, из чего следует, что ему нельзя доверять решение вопросов, связанных с моими делами. Мы разошлись, и этот факт становится известным всем. Лорды осторожно ставят меня в известность о том, что Арчибальду должно быть предъявлено обвинение в измене за его действия, направленные против интересов Шотландии, и за шпионство в пользу моего брата. Я киваю. Им больше не нужно ничего мне говорить, я и так знаю, что Арчибальд предал не только свою жену, но и свою страну.

– Вы согласны с тем, что мы выпустим приказ о его аресте за измену? – спрашивают они меня.

Я задумываюсь. Наказанием за измену является смерть, если только обвиняемый не получает помилование. С внезапным приливом страсти я думаю о том, что Ард может просить меня о помиловании, и тогда у меня будет право решить этот вопрос по своему усмотрению. Может быть, я его и прощу.

– Арестуйте его, – велю я.

К моей величайшей радости, меня пускают туда, где живет мой сын, и я могу присутствовать вместе с ним на его занятиях и слушать, как он учится, и играть, когда у него есть свободное время. Мы встречаемся рано утром, перед завтраком, на крепостной стене, чтобы отрепетировать комическую пьесу из трех частей, которую написал Дэвид Линдси. Мы с Яковом и Дэвидом превратились в актеров собственной маленькой пьесы, которую собираемся показать двору после ужина, и как только поднимается солнце и начинает топить снег на склонах крыш, мы приступаем к репетиции. Пьеса построена по мотивам басни о лисе и винограде. Сначала Дэвид, потом Яков, а потом я по очереди садимся на край стены и читаем стихотворение, обращаясь к воображаемой грозди винограда, висящей слишком высоко, чтобы можно было достать, вынуждая персонажа всячески убеждать себя в том, что этот виноград ему не нужен. Дэвид делает это особенно смешно, потому что он изображает шотландца, и заявляет, что виноград вообще английский и продается за неслыханно высокую цену, за которую можно продать не только эту гроздь, но и лозу, и стену, на которую она опирается, землю, на которой растет, дожди, которые ее поливали, и солнце, которое на нее светило. Яков покатывается со смеху все время, пока не наступает его очередь, и тогда разыгрывает свою часть, по-французски, говоря, что виноград, безусловно, хорош, но не настолько хорош, как в Бордо, и что ничто не может сравниться с виноградом из Бордо, и что если бы у нас была хоть капля разума, то мы вырубили бы свою лозу, чтобы построить лодку и отплыть в Бордо, чтобы купить там виноград. Когда наступает моя очередь, я начинаю прохаживаться вдоль стены, довольно сносно имитируя напыщенное бахвальство Томаса Дакра, как вдруг слабый блеск металла внизу приковывает мое внимание. Я спрашиваю:

– Что это там?

Дэвид прослеживает мой взгляд, и тут все веселье спадает с его лица.

– Солдаты, – говорит он. – В цветах Дугласов.

Не теряя больше ни мгновения, он поворачивается к стражнику, стоящему в карауле, и кричит:

– Ты что, ослеп? Закрывай ворота!

Я хватаю холодную руку Якова, и мы слышим, как грохочет цепь, опускающая решетку, и как поднимается и закрепляется мост. Над замком повсюду звучат призывы труб, под который охранники выходят на свои позиции, и шум выкатываемых пушек. Звучат выкрикиваемые команды, и стражники внимательно всматриваются в узкие улочки, сбегающие вниз от крепости.

– Что происходит? – спрашиваю я Дэвида.

– Джеймс Гамильтон арестовывает вашего мужа, Арчибальда Дугласа, за измену, – тихо отвечает он. – И, похоже, он не собирается сдаваться без борьбы.

– Арчибальд здесь? В городе? Я не знала. – Я смотрю вниз, но тут замечаю, что Яков внимательно за мной наблюдает, сощурив глаза, словно понимает то, что хочет сейчас увидеть. Словно готовясь увидеть меня насквозь, распознать во лжи истину.

– Я действительно не знала, – говорю я ему. – Клянусь, я ничего не знала об этом, как и о том, что он сейчас здесь.

– Нет, вам не стали об этом говорить, – подает голос Дэвид Линдси. – По закону жена не может хранить секретов от мужа. Если бы он спросил вас о чем-нибудь, то вы были бы обязаны честью ему ответить. Они хотели избавить вас от этого, вот и не сказали.

– Так Джеймс Гамильтон арестовывает Арчибальда?

– И похоже, что клан Дугласов оказывает сопротивление. Хотите, я пойду разузнаю подробнее?

– Иди! Иди!

Он вскоре возвращается.

– Что происходит? – спрашивает Яков, и я не могу не улыбнуться, видя, как в нем просыпается король.

Дэвид не улыбается, а отвечает, с равным уважением к нам обоим:

– Как я и думал, совет велел закрыть ворота города, чтобы не выпустить Арчибальда и его людей, но тут оказалось, что у них серьезный перевес в силе. В городе сейчас около пяти сотен человек клана Дуглас, и они все вооружены и готовы сражаться.

Я вижу, что городские ворота действительно закрыты и во всех домиках близ них закрыты двери и ставни на окнах. И прямо перед моими глазами во всех домах, стоящих на дороге к дворцу, торопливо запираются двери и окна. Все торговцы, которые успели выставить свой товар, быстро убирают его, и гостеприимные окна и двери захлопываются. Все понимают: приближается беда.

– Граф отбился и повел своих людей на замок, как будто собирается захватить вас и короля, – тем временем продолжает рассказывать Дэвид, помрачнев от беспокойства.

– Разве начальник караула не собирается взять людей и спуститься в город, чтобы восстановить порядок? – спрашиваю я. В ответ он качает головой.

– Лучше бы он остался здесь и охранял короля.

И снова Яков поднимает на меня темный внимательный взгляд.

– Давайте зайдем внутрь, – нервно говорю я.

– Я хочу посмотреть, – впервые подает голов Яков. – Смотрите!

И теперь под первыми лучами солнца мы видим, как по всем улочкам, по каждому закоулку тихо и быстро, как крысы, бегут люди.

– Люди Дугласа, – говорит Дэвид. – Они рано встают. Как бы это не было запланировано заранее.

– Что будет дальше? – спрашивает мой сын. В его голосе не слышно страха, только какое-то отстраненное любопытство. Так не должны разговаривать восьмилетние дети. Это зрелище не для него.

– Нам будет лучше зайти в замок, – повторяю я.

– Останьтесь, – отвечает он, и тут меня тоже захватывает разворачивающаяся на наших глазах драма.

Один из охранников городских ворот распахивает дверь караульной и кричит о надвигающейся опасности, и тут же все двери распахиваются и из них выбегают люди Гамильтона. Первый из них сразу наталкивается на нескольких вооруженных пиками и топорами нападающих и тут же падает замертво под серией жестоких ударов. Все остальные, услышавшие предупреждение, успевают выскочить, натягивая шлемы, беря в руки оружие и зовя на помощь. Раздается треск выстрела из аркебузы и крик боли, потом мы сначала видим дым, а затем и языки разгорающегося пламени. По начавшим доноситься жутким воплям мы понимаем, что Дугласы стали жечь людей заживо.

– Господь всемогущий, помоги им! – восклицаю я. – Дэвид, мы должны выслать им подмогу, чтобы это прекратить.

Он качает головой, не отводя глаз от того, что происходило под стенами. Его лицо дрожало, а в глазах стояли слезы.

– У нас не хватит сил, чтобы это прекратить, – говорит он. – Нас только забьют, как скот. Это война шотландцев с шотландцами, и мы не должны бросать в это горнило жизни других шотландцев.

Яков продолжает молча наблюдать за происходящим.

– Давай уйдем, – прошу я его. И тогда он бросает на меня взгляд, полный горящей ненависти.

– Это люди Дугласа? – спрашивает он. – Люди вашего мужа? Они убивают наших людей? Людей Гамильтона?

– Я не имею к этому никакого отношения, – в отчаянии говорю я.

Внизу клан Дугласа занял все основные улицы и замер, терпеливо дожидаясь, когда несчастные, запертые в горящих домах люди Гамильтона начнут вырываться наружу, сталкиваясь в отчаянной попытке спасти свою жизнь с превышающим их числом, лучше вооруженным и готовым к схватке противником. Мы видим, как облачка порохового дыма вырываются из дул аркебуз, слышим крики умирающих людей.

Это ужасное столкновение, больше похожее на избиение, когда в тесноте городских улочек одни люди истребляли других, не задумываясь, не мешкая и не давая ни малейшего шанса на спасение, даже когда пораженный противник падал на колени и просил о пощаде. Люди Дугласа пьяны от животной жестокости и азарта победы. Они догоняют, бьют, колют и режут оскальзывающихся на залитой кровью мостовой. Вся улица Королей, от замка до дворца Холирудхаус, моего дома, заполнена мечущимися убийцами. И сам Эдинбург сейчас похож не на город, а на бойню.

– Пойдемте в часовню, – кричу я Дэвиду и сыну. – Ради всего святого, идемте же и помолимся, чтобы это прекратилось!

Они оба поворачивают ко мне бледные лица и повинуются. Мы почти бежим вниз по ступеням, мимо солдат, выкатывающих пушки и нацеливающих их на подходы к замку, на тот случай, если клан Дугласа решит взять замок и нас. Сквозь потайную дверь мы попадаем в часовню Святой Маргариты и все втроем, плечо к плечу, падаем на колени возле маленького алтаря.

Нас тут же обволакивает покой, царящий в часовне, и звуки выстрелов и крики, вместе с топотом ног и суетой крепости, подготавливающейся к обороне, доносятся до нас как-то издалека. Я складываю ладони и осознаю, что не знаю, о чем молиться. Там, снаружи, мой муж, мой бывший помощник, любовник и отец моей дочери сражается с единственной надеждой Шотландии, моим другом и союзником Джеймсом Гамильтоном. А тысяча их сторонников бегает по улицам, нападает и отбивается, вырывается из ставших ловушками домов темных двориков. Они принесли схватку и смерть на улицы Эдинбурга, смута и раздоры приграничных земель просочились и сюда, в сердце столицы. Пришел конец Шотландии, конец всем моим надеждам, конец миру.

– Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc, et in hora mortis nostrae. Amen[14]. Молись о нас!

Мой сын поднимает свою склоненную голову и заглядывает мне в глаза.

– Он идет сюда, да? Ваш муж, Арчибальд Дуглас? Когда он убьет всех там, он придет за нами.

Борьба продолжается почти весь день, но мы с Яковом остаемся внутри, молясь о мире. После полудня к нам приходит начальник охраны с докладом, и я велю ему преклонить колени рядом со мной и там, в часовне, рассказать мне о новостях, словно надеялась, что святость этого места смягчит ужас того, что он должен сказать.

– Рыжие Дугласы захватили город, – говорит он. – На улицах лежит почти сотня трупов. Люди стараются убрать тела и развезти их в мертвецкие на моровых телегах. Пока мы сидели тут запершись, там была настоящая война.

– Вы должны были защищать замок и короля, – успокаиваю я его.

– Но помощника регента, Джеймса Гамильтона, чуть не убили, – говорит он. – Мы не смогли защитить его, как не смогли защитить мир короля.

– Так Джеймсу Гамильтону удалось спастись?

– Да, на вьючной лошади угольщика, – нехотя отвечает он. – Он бежал с поля боя, и ему пришлось переплыть озеро. Архиепископа, Джеймса Битона, выволокли из укрытия за алтарем церкви и порвали бы на части, если бы Гэвин Дуглас не сказал им, что убивать епископа – грех.

– Дядя моего мужа был там? Управляя этой бандой?

– Он же Дуглас, а не церковник, – прошипел начальник охраны.

– Так это была банда Дугласа?

– Это была битва рыжих Дугласов против Гамильтонов. Война кланов на улицах города, хоть один из предводителей был помощником регента, а второй – представителем Англии.

– Но они пощадили архиепископа Битона?

– Да, а потом обратились ко всем Гамильтонам и членам их семей, к родне и друзьям, велев им покинуть город. Так что все Гамильтоны сейчас уходят.

– Они не могут уйти! Эдинбург не должен оставаться во власти одного клана!

– Ворота открыты, и Гамильтоны уходят. Клан Дугласов захватил город. Вскоре ваш муж велит нам открыть ему ворота крепости. – Я снова замечаю, как на этих словах ко мне обращается взгляд сына. Он не проронил ни слова, пока капитан докладывал свои страшные вести, и я никак не могу понять, о чем он думает сейчас, под этой маской невозмутимости. Я беру его за холодную руку.

– Мы можем выдержать осаду? – спрашиваю я.

– До каких пор? – резко спрашивает он. – Да, мы можем сопротивляться осаде, но только пока граф Ангус не привезет свою пушку. А что, если он приведет против нас английскую армию?

– Но мы можем выстоять, пока к нам не придет подмога? – спрашиваю я.

– А кто будет нам помогать? – задает он самый главный вопрос. – Помощник регента сбежал в одежде угольщика и спрятался на болотах вокруг озера. Регент находится во Франции, у вас нет армии, а ваш брат не станет никого отправлять против собственного человека, вашего мужа. Так кто же спасет вас и короля?

Мне становится очень холодно. Я кладу руку на плечо сына и чувствую, что он напряжен, как натянутая тетива.

– Вы хотите сказать, что нам придется впустить Дугласов в замок?

Капитан кланяется с мрачным выражением лица.

– К моему великому сожалению. Я вынужден советовать именно это.

– И сюда войдет армия, ведомая моим мужем?

Он кивает.

Я смотрю на Дэвида Линдси.

– Я не боюсь. – Я отчаянно вру.

Яков сидит на троне в приемном зале, я – рядом с ним, как вдовствующая королева, Джеймс Гамильтон прячется где-то в болотах в рубище угольщика, и ни у кого из нас нет защиты от Арчибальда, который входит в зал, преклоняет колено перед Яковом и поднимает голову, чтобы подмигнуть мне.

– Я вернулся, – только и говорит он.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, лето 1520

Совет лордов задавлен кланом Дугласа под руководством триумфального Арчибальда, моего мужа. Он ясно всем дал понять, что захватил город и захватил меня. Он требует, чтобы мы жили вместе, как королевская семья: я, как его жена, возле трона днем и в постели ночью, и мои сын и дочь под его опекой, поскольку он их отец и глава царского семейства.

Я не намерена сдаваться и не позволю ему взять себя как трофей с поля боя. Я не пущу этого убийцу в свою кровать и не позволю ему прикоснуться к себе. Я содрогаюсь от ужаса при мысли о том, как он провел своих людей в город и спрятал их до времени, а потом призвал к этой чудовищной бойне. Я думаю о жителях Эдинбурга, моих людях, смывающих кровь с мостовых, и уезжаю в Линлитгоу, одна.

Я снова разлучена с сыном и вынуждена оставить его в качестве заложника в Эдинбургском замке, у меня опять нет денег. Арчибальд оставляет у себя все мои ренты и забирает себе все мои земли, а совет лордов не смеет ему противиться.

Я не жду помощи от лорда Дакра, потому что он друг и начальник Арчибальда, как не жду помощи от Генриха, который велел мне вернуться к мужу, сказав, что мне еще повезло, что он захотел меня принять. У меня нет сестер, на совет которых я могла бы положиться, потому что они мне не пишут. Мне очень одиноко.

Стоит холодное, сырое лето. В Эдинбурге много больных, и даже в деревнях люди ужасно боятся мора. Я не пишу Екатерине, знаю, о чем она думает и что может мне ответить. Она не в состоянии слышать слово «развод», не думая о ее собственной жизни с Генрихом и о том, как она тает со временем, как восковая свеча, так и не исполнив своего главного предназначения, не подарив ему наследника.

Однако неожиданно для себя в середине лета я получаю целую охапку писем из Лондона.

Первое – от моей сестры Марии. Она пишет, что заболела весной, но успела достаточно поправиться, хвала небесам, чтобы отправиться с королем и королевой во Францию. Ее рассказ изобилует восторгами, а письмо ошибками и кляксами, и я, с трудом продираясь сквозь неразборчивый почерк, узнаю, что визит был посвящен подписанию великого договора о мире между Англией и Францией и что каждый день там проходили маскарады. Генрих взял с собой сотню, нет, тысячу шатров, которые были поставлены на поле недалеко от Кале, и все дворянские семьи Англии со своей родней, лошадями, ястребами и слугами строили летние дворцы из сукна и демонстрировали свое богатство и радость. Генрих построил целый город для летних развлечений, центр которого украшал фонтан с вином, возле которого были поставлены серебряные бокалы, чтобы его мог пить любой желающий. У Марии тридцать три новых платья, и она прилагает целый список своих новых туфель и рассказ о том, как над ее головой носили навес из золотой парчи, когда она гуляла под солнцем. Она ездила на самых красивых лошадях, и все приветствовали ее, когда она проезжала мимо.

«Ах, как жаль, что ты не смогла приехать! Тебе бы так понравилось!» И я склонна с ней согласиться. Мне бы очень понравилось. Меня давно никто не приветствовал, да и шотландцам последнее время самим недоставало причин для радости и веселья.

Следующим я открываю короткое письмо от Екатерины.

«Моя дорогая сестра,

Король, мой муж, был крайне удивлен, узнав от его величества, короля Франциска, что ты переписываешься с герцогом Олбани и призываешь его вернуться в Шотландию. Мне было также крайне стыдно узнать, что герцог говорил с папой римским о том, что тебя следует освободить от твоего нынешнего брачного союза на основании того, что король Яков IV не погиб при Флоддене, а ты сама знаешь, что это неправда. Ты знаешь, что мне пришлось забрать его тело, чтобы пресечь появление подобного рода лжи.

Говорят, что ты и герцог Олбани планируете его возвращение в Шотландию, чтобы вы могли пожениться, если его жена умрет.

Маргарита, прошу тебя! Это же самый настоящий скандал, который погубит твое имя! Немедленно напиши своему брату и заверь его в том, что это неправда, и немедленно и публично вернись к своему мужу, чтобы ни у кого не возникало ни тени сомнения о том, что ты превратилась в шлюху французского герцога.

Да простит тебя Господь, ты забыла, чем именно обязана своей семье и своему имени! Ответь мне незамедлительно и заверь меня в том, что ты не покинула пределы благословения и все еще замужем за добрым графом Ангусом! О, бедный твой сын! Маргарита, подумай о нем! Как он сможет унаследовать корону, если у кого-то может возникнуть вопрос о твоей чести? А что будет с твоей дочерью? Ведь твой развод превратит ее в незаконнорожденную! Как ты будешь с этим жить? Как ты можешь называть себя моей сестрой и в то же время превращаться в шлюху?

Екатерина».

Я иду через двор в небольшую калитку, чтобы спуститься к озеру. Передо мной расстилаются заливные луга, на которых пасутся коротконогие коровы, над которыми носятся ласточки. Мимо меня проходит дюжина доярок с ведрами на петлях, перекинутых через плечо, и стульями для дойки в руках. Коров окликают по имени, и те поднимают головы, услышав свое, пропетое высокими, нежными голосами.

Якову раньше нравилось выходить на луг с доярками, и они позволяли ему напиться молока прямо из ведра. А после этого у него на губах оставались милые молочные усы, которые я вытирала ему своим рукавом, и целовала его круглое личико.

Я не видела своего мальчика со дня битвы между Ангусами и Гамильтонами, которую они теперь называют «большой уборкой», после того как отмыли всю кровь от мостовых. Я не видела Арчибальда с того дня, когда он ворвался в замок, и я уехала в Линлитгоу, проезжая через ряды его армии в полном молчании. Я не видела Джеймса Гамильтона с того дня, когда он умчался прочь, спасая свою жизнь. У меня нет дочери, которая, должно быть, живет с отцом, и нет сына, который почти всю свою жизнь провел в заключении. У меня нет союзников, у меня нет мужа, а теперь еще Екатерина говорит, что у меня нет и сестер, если я не выполню их невозможные условия.

Мария вовсе не дурочка, которой она старается себя представить. Она всего лишь отчаянно старается не участвовать в ссоре между мной и Екатериной. Она готова вечно писать мне о платьях, лютнях и охотах, лишь бы только не думать о том, как я одинока и несчастна. Она не станет заступаться за меня перед Генрихом, потому что слишком опасается за собственный статус при дворе. Она так и останется образцом английской принцессы, удивительной красавицы и образцовой жены. Она не станет рисковать своим положением даже для того, чтобы попытаться замолвить за меня слово.

Я знаю, что для Екатерины я потеряна. Эта женщина покинула родительский дом в возрасте пятнадцати лет и выдержала долгие годы одиночества и нищеты ради того, чтобы выйти замуж за короля Англии. Она ни за что не станет даже думать о том, что может угрожать ее положению. Может, она и любит меня, но она не позволит мне оспорить нерушимость брачных клятв. Даже если она меня любит, это ее чувство не изменит того факта, что вся ее жизнь зависит от того, чтобы король считал, что браки заключаются до гробовой доски.

Замок Стерлинг,

Шотландия, декабрь 1521

Фортуна улыбнулась мне, наконец, наконец!

В мои покои входит герцог Олбани собственной персоной, как всегда привлекательный и воспитанный, и склоняется над моей рукой с французской галантностью. Словно он и не уезжал никуда, а лишь вышел за дверь, чтобы распорядиться почистить свой плащ.

– Ваше величество, я к вашим услугам, – произносит он с этим своим бургундским акцентом, воплощением элегантности и шарма.

Я вскакиваю, едва не задыхаясь.

– Ваша светлость!

– Ваш верный слуга.

– Как вы сюда добрались? Ведь за портами наблюдают!

– Английский флот бороздил моря в писках моего судна, но они меня так и не нашли. Шпионы, которые следили за мной во Франции, видели только, как я покидал двор, но не смогли узнать, куда я направляюсь.

– Мой бог, я так молилась об этом, – искренне восклицаю я.

Он нежно берет меня за руки.

– Я приехал сразу же, как только смог. Я умолял короля Франциска позволить мне приехать к вам больше года, сразу, как услышал об ужасных обстоятельствах, в которых вы оказались. Какая страшная смерть постигла Гамильтонов! Убийства прямо на улицах Эдинбурга! Должно быть, вы думали, что королевство разрушалось прямо у вас на глазах.

– Это было ужасно. Ужасно! И они вынудили меня оставить сына!

– Они еще будут молить вас о прощении. А ваш сын непременно вернется к вам.

– Я снова увижу Якова?

– Вы станете его опекуном, клянусь вам. Но что насчет вашего мужа? Он стал вашим врагом? Примирение невозможно?

– Между нами все кончено. Навсегда. – И тут я осознаю, что мы с герцогом все еще держимся за руки. Я вспыхиваю и отпускаю его. – Вы можете на меня рассчитывать, – уверяю я его. – К нему я больше не вернусь.

Он не сразу отпускает мои руки.

– А вы можете положиться на меня, – наконец произносит он.

Эдинбургский замок,

Шотландия, весна 1522

Мы берем Эдинбургский замок без единого выстрела. Арчибальд просто сдается, оставляя замок и моих детей, и герцог отправляет его во Францию, заключив под стражу. Его дядюшка, Гэвин Дуглас, бежит в Англию, к Генриху, прикрыв истинное положение вещей обильной ложью.

Мы с герцогом, на одинаковых белых лошадях, ждем у стен крепости, пока отзвучат трубы и опустится подъемный мост. Все горожане собрались на холме, где стоит замок, чтобы посмотреть на это представление силы.

К нам выходит комендант замка в одеждах цвета Стюартов, и я посмеиваюсь в душе над мыслью о том, как поспешно ему пришлось менять одежду и что ливрея цвета клана Арчибальда, должно быть, заброшена куда-то в пыльный угол. Комендант кланяется и протягивает ключи от замка регенту, герцогу Олбани. Красивым жестом герцог принимает их и поворачивается ко мне. Увидев восторг на моем лице, он улыбается и передает их мне. Под звуки приветственных и одобрительных криков я касаюсь ключей, в знак того, что принимаю его дар, и возвращаю их ему как регенту. После этого мы все въезжаем в замок.

Яков, мой сын, находится во внутренней части замка. Я спрыгиваю с лошади без всяких церемоний и устремляюсь к нему. Я замечаю, что борода Дэвида Линдси успела поседеть за те несколько месяцев, которые мы не виделись, и готова проклясть Арчибальда за то, что он заставил их перенести. Но больше всего меня сейчас занимает бледное лицо моего сына, с напряжением смотрящего на меня. Я кланяюсь ему, как полагается подданной, а он встает передо мной на колени за материнским благословением. Тогда я обвиваю его руками и крепко прижимаю к себе.

Он стал другим. Немного подрос, стал немного крепче. Теперь ему девять лет, и он стал скованным и немного неловким. Он не принимает мои объятия и не смягчается в них, и мне кажется, что он уже никогда больше не раскроется мне. Его научили не доверять мне, и я вижу, что мне предстоит нелегкая задача снова научить его любить и ценить меня. Я поднимаю взгляд и вижу, что карие глаза Дэвида наполнены слезами. Он быстро смахивает их тыльной стороной ладони.

– С возвращением домой, ваше величество, – только и говорит он.

– Да благословит тебя Господь, Дэвид Линдси, – искренне говорю я. Прижимаясь щекой к теплым кудрям Якова, я действительно благословляю Дэвида за то, что не оставлял моего сына все это время, что хранил и защищал его во всех наших перипетиях.

Я не единственная в Шотландии, кто рад прибытию герцога Олбани. Гамильтоны знают, что с его возвращением к власти, подкрепленной всей мощью французского королевства, они могут восстановить свои позиции. Шотландские лорды видят в нем средство избавиться от тирании клана Дуглас. Настрадавшийся народ Шотландии, истерзанные постоянными набегами лорда Дакра приграничные территории, залитая кровью шотландцев столица, хаос – все это заставляет их жаждать прихода регента, чье правление, как и прошлый раз, обеспечит им долгожданный мир.

Я пишу лорду Дакру радостное и язвительное письмо, где сообщаю, что, несмотря на его мрачные предсказания, герцог все же вернулся в Шотландию и теперь Англия не посмеет вторгнуться на ее территорию, пока она находится под защитой Франции. Я говорю, что его добрый друг, мой муж, был вынужден покинуть свой пост и свою семью и что я молю о том, чтобы никому не пришло в голову упрекнуть меня в нежелании последовать за этим предателем в изгнание.

Наконец-то в Шотландию снова вернется счастье. Я смеюсь, когда пишу это письмо: Дакр поймет, что обстоятельства изменились и теперь я стала свободной женщиной, вернувшей себе власть.

Кажется, мой брат сошел с ума. Я не могу поверить в то, что кто-то может посметь говорить о правящей королеве в таком тоне, в котором они говорят обо мне. Истинный брат отвергнет сплетни и прекратит их.

Английским кузнецам предписано законом отрезать языки всякому, кто хулит королевскую семью, но мой брат сам пишет непотребности обо мне лорду Дакру и позволяет ему, простому лорду приграничных территорий, обвинять меня в немыслимых преступлениях!

Дядюшка Арчибальда, Гэвин Дуглас, становится почетным гостем лондонского двора и там извещает всех, что я стала любовницей герцога Олбани. Он утверждает, что доблестный герцог прибыл из Франции, только чтобы соблазнить меня, убить моего сына и воцариться на троне. Это само по себе истинное безумие, даже в мыслях, не говоря уже о том, чтобы облечь это в слова, но дядюшка Гэвин на этом не останавливается.

Он утверждает, что герцог держит моего сына в нищете, крадет у него бархат и золотые рукава для своих пажей, не пускает к нему учителей, а иногда даже лишает пищи. По его словам, герцог морит юного короля голодом при моем попустительстве, чтобы мы вместе с ним могли претендовать на трон. Но, что еще хуже, когда, казалось бы, хуже быть не может, Гэвин Дуглас заявляет, что герцог Олбани отравил моего бедного младшего сына, Александра. Они утверждают, что я предаюсь греху разврата с убийцей моего сына. Об этом говорят во дворах Вестминстерского дворца и в тронном зале Гринвича, и никто, ни мой родной брат, король, ни невестка, королева, ни их любимица, моя младшая сестра Мария, не рискует этому возразить. Даже Мария не возражает против этой ужасной клеветы.

Как могут эти трое не вступиться за меня? Екатерина видела меня всего через пару месяцев, как я узнала о смерти Александра. Она видела, что я не в силах произнести его имя из-за боли, которая переполняла меня. Они с Марией держали меня в объятиях, пока я оплакивала его. Так как же она тогда может слушать речи моего врага, когда он объявляет, что мой любовник убил моего сына и что я это допустила?

Эти двое, мои так называемые сестры, и раньше причиняли мне боль, и раньше не понимали меня. Но на этот раз все гораздо серьезнее. На этот раз они предъявляют мне такие обвинения, которых я не стала бы предъявлять и ведьме. Должно быть, они просто лишились рассудка и забыли обо всем, чем мы были друг для друга. Я говорила, что больше не считаю их сестрами и что хочу забыть об их существовании. Но они пошли еще дальше: они превратились в моих врагов.

Эдинбургский замок,

Шотландия, лето 1522

Мой брат присылает в Эдинбург гербового короля Кларенсо, чтобы тот расследовал положение вещей, раз уж он не мог доверять моим докладам и мои слова ничего не стоили. Этот знатный вельможа привозит с собой целое сонмище слуг и секретарей, которые передают мне письма от моей сестры Марии и моей невестки, Екатерины.

– Ее величество распорядилась отдать вам эти письма без свидетелей и предложить вам прочесть их наедине, – неловко говорит он. Ему неизвестно, что в этих письмах, но, как и все в Англии, он уже наслышан, что обо мне говорят.

Я киваю и забираю их с собой в спальню. Закрыв за собой дверь, я вскрываю печать. Под ней лежат два письма, и первым я открываю то, что написала королева, Екатерина.

«Дорогая моя сестра,

Я не могу и не буду верить тому, что слышу о тебе. Дядюшка твоего мужа говорит мерзости. Пожалуйста, поверь мне, я не позволяю им звучать в моем присутствии. Очень жаль, что он пользуется доверием и благосклонностью кардинала Уолси и короля. Я ничего не могу с этим поделать и не смею даже попытаться. Твой брат когда-то прислушивался к моему мнению, но сейчас он больше этого не делает. Я знаю, что тебе одиноко и грустно. Поверь, доброй жене нередко приходится страдать, когда ее муж допускает ошибки. Если Арчибальд вернется к тебе из Франции, а его дядюшка клянется, что именно это он и сделает, ты должна принять его. Только твое воссоединение с ним может положить конец всем этим мерзким слухам. Если бы ты жила с ним сейчас, никто бы не посмел сказать и слова против тебя. Дорогая моя, пойми, Господь положил жене терпеть и прощать мужа, когда он совершает ошибки. У тебя нет иного выбора, как бы ни разрывалось твое сердце от обиды и боли. Мне нелегко дается этот совет, потому что мне самой пришлось познать его глубину.

Твоя сестра, Екатерина».

Я упрямо комкаю письмо и бросаю прямо в алые языки пламени, мелькающие в камине. Следующей я вскрываю печать вдовствующей королевы Франции, которой она все еще пользуется, и расправляю на коленях смявшееся письмо от Марии.

Как и всегда, она пишет о дворе, о нарядах и модах, как и всегда, хвалится своей красотой и танцами, которые она вела, и драгоценным камнем, который ей подарил Генрих за участие в маскараде. Но в ее привычной истории появился новый поворот. Хорошенькое личико Марии приобретает озадаченное выражение, потому что другая девушка стала вести танцы при дворе, и ее партия кажется мне весьма дерзкой и интригующей. Мне тут же становится понятен напряженный и такой несчастный тон Екатерины. Я с трудом пробираюсь сквозь каракули Марии и сдерживаю греховную радость, растущую у меня в сердце. Мария пишет о том, что сердцем Генриха завладела новая дама и на этот раз их интрига проходит куда более явно и публично, чем предыдущие. Он приглашает ее на танцы, гуляет с ней и предпочитает ее в разговорах, ездит с ней на конные прогулки и играет с ней в карты. Как одна из фрейлин Екатерины, она находится постоянно на виду у королевы, и ее влияние признают, а не скрывают. Она становится самой влиятельной дамой при дворе, ей оказываются большие почести и внимание, чем королеве, она юна, здорова и красива. Все знают, что она любовница и компаньонка короля.

Мне не следует так улыбаться, но мысль о том, что Екатерине приходится терпеть такие унижения, наблюдая за тем, как какая-то девушка танцует с ее мужем, значительно улучшает мое настроение. Если бы она проявила понимание того, что я чувствовала из-за измен Арчибальда, то сейчас я бы плакала вместе с ней. Но она сама настаивала на том, что Господь желает, чтобы жена терпела и прощала.

Новая фаворитка куда хуже Бесси, потому что даже не пытается скрываться. Конечно, она сказочно красива, и, что хуже всего, Генрих потерял от нее голову. Он носит на груди ее носовой платок во время турнира, он сказал Чарльзу, что не может перестать думать о ней. А она лишь делает ситуацию еще хуже, подбегая к нему при каждой возможности, и Екатерина не может отослать ее домой к мужу, потому что она замужем за молодым Кэрри, который всячески и самым бесстыдным образом их покрывает. Мария пишет, что всякий, кто видит Екатерину, проникается к ней жалостью. И никакого признака возможной беременности королевы. «Здесь стало очень тоскливо. Тебе было бы ее очень жаль, я это знаю точно».

Я вижу, как меняется ее почерк, когда она переходит на другую страницу и вспоминает о том, что у меня есть тоже свои беды.

«О тебе говорят совершенно невозможные вещи, – пишет она на тот случай, если этот факт каким-то образом ускользнул от моего внимания. – Ты должна быть очень осторожна и не допускать того, чтобы оставаться наедине с герцогом Олбани. Твоя репутация должна быть идеальной. Ты должна сохранить ее ради нас, тебя, меня и Екатерины, и должна всегда находиться вне скандалов и выше всяких подозрений. Екатерине необходимо выстоять это испытание с интрижками Генриха, и она должна иметь идеальную репутацию. Если он раскается и вернется к ней, то тогда никто не сможет сказать ни слова против нас, сестер Тюдор, и наших браков. Пожалуйста, Маргарита, не подведи нас! Ты не можешь так с нами поступить! Помни, ты – принцесса Тюдор, как и мы. Ты должна жить так, чтобы находиться выше сплетен и позора. Мы все должны».

Она заканчивает свое письмо добрыми пожеланиями мне и моему сыну и Маргарите и еще одним напоминанием о том, что Арчибальд намерен вернуться в Шотландию и молить герцога Олбани об амнистии и, что крайне важно, чтобы я непременно ходатайствовала о нем. Она повторяет за сестрой слова о том, что жена должна терпеть и прощать. Затем, в самом конце, я замечаю приписку, сделанную мелким почерком.

«Господи, прости меня! Я не могу писать. Мой сын Генрих умер от потницы. Молись о нас».

Я выхожу в комнату, в которой меня ожидает король Кларенсо.

– Мария потеряла сына? – спрашиваю я.

Ему крайне неловко со мной разговаривать, словно я внезапно скинула при нем свое платье и принялась танцевать обнаженной, как Саломея. Одному Богу известно, что он слышал обо мне. И только он один знает, что этот человек сейчас обо мне думает.

– Увы, да.

– Я напишу ей, – торопливо говорю я. – Вы возьмете с собой мои письма в Англию, когда поедете обратно?

Немыслимо, но он выглядит так, будто склонен мне отказать.

– В чем дело? Почему вы так на меня смотрите?

– Я получил указания оставлять все письма незапечатанными. Вы можете их написать, и я должен буду их взять с собой, но я поклялся честью предупредить вас о том, что они не должны быть опечатаны.

– Почему?

Он начинает переминаться с ноги на ногу.

– Чтобы было ясно, что вы не пишете любовных писем, – отвечает он.

– Кому?

Ему приходится сглотнуть тяжелый ком.

– Кому угодно.

Если бы это не было так ужасно, то это могло быть очень смешно.

– Господь всемогущий! Полно вам, неужели вы не знаете, что лорд Дакр читает все письма, которые я пишу, и всегда это делал? Что он шпионит не то что за письмами, даже за самими моими мыслями, даже до того как они у меня появляются? И что у него все равно нет ничего против меня? А кто, по-вашему, любит меня в Англии, где Гэвин Дуглас называет меня шлюхой в лицо моему брату и никто не призывает к ответу за его слова?

В комнате повисает звенящая тишина. Я понимаю, что говорила излишне откровенно. Не стоило произносить при нем слова «шлюха». Я должна быть, как неуклюже выразилась моя сестра Мария, превыше всяких сплетен и скандалов.

– В общем, я передам ваши письма, если они не будут запечатаны, – слабым голосом произносит он. – А сейчас я должен поговорить с герцогом.

– Я пойду с вами, – заявляю я и вижу, что герольд явно предпочел бы встретиться с герцогом без меня. И довольно скоро я понимаю почему.

Он привез герцогу письмо от Генриха, в котором тот обвиняет Олбани в том, что он совратил меня, нанес «несмываемое оскорбление», покрыл позором и стал инициатором моего развода в корыстных интересах. Я настолько потрясена, что такие слова исходят от моего брата и звучат из уст совершенно незнакомого мне человека, что все время, пока герольд монотонно, словно надеясь, что мы его не услышим, читал вслух письмо, не могла поднять глаз.

Олбани белеет от ярости и, забыв о правилах хорошего тона, дает герольду понять, что он обо всем этом думает. Он говорит о том, что в самом деле подавал прошение святому отцу о моем разводе по моей личной просьбе и что он сам женатый человек, который хранит верность своим брачным клятвам. Он даже не смотрит на меня, но я знаю, что мои пылающие щеки и следы слез делают из меня виноватую дуру. Он едко комментирует тот факт, что решение о моем разводе находится полностью в ведении святого отца и он один решит исход этого дела, и что сам Олбани всего лишь передал ему мое прошение.

– Как может мой брат говорить обо мне подобные вещи? – шепчу я герольду, который бросает на меня короткий взгляд и склоняет голову в небольшом поклоне.

Олбани отвечает, что тоже находит странным то, как король Англии считает возможным обвинять свою собственную сестру в адюльтере. Герольд хранит подавленное молчание. Потом он бормочет, что у него есть письмо, которое он обязан доставить шотландским лордам, и спешно покидает комнату.

Я бы могла предупредить его о том, что у шотландских лордов не найдется времени для герольда из Англии, особенно для того, который прибыл, чтобы оскорбить их регента вместе с их вдовствующей королевой. Они бросают на него грозные взгляды, а один из самых старых лордов просто решительно покидает комнату, где он присутствует, и громко хлопает за собой дверью. Герольд, оказавшись лицом к лицу с таким недружественным приемом, тихим голосом зачитывает смехотворные требования Генриха. Все шотландские лорды отвечают ему, что они все с желанием и готовностью принимают правление регента Олбани до того времени, как король, мой сын, достигнет зрелого возраста, и что они счастливы тому, как герцог назначает королю учителей и опекунов из рядов лордов, согласно моим пожеланиям. Предположение о том, что мы с герцогом являемся любовниками, они отрицают как неслыханную ложь. Мало того, они объявляют, что мой муж и его дядя являются изменниками, изгнанными за свои преступления из королевства, и что все они знают, мой сын, маленький граф Росс, умер из-за слабого здоровья. Герольд, потоптавшись еще немного, уходит, а я с удовольствием наблюдаю за его унижением. Надеюсь, он расскажет Генриху, когда вернется, что он сделал большую глупость, обратившись к шотландцам в таком тоне. А Екатерина должна знать, что я прекрасно живу без Арчибальда, никогда не вернусь к нему и никогда не соглашусь с тем, что участь жены – терпеть и прощать. Я хочу, чтобы он вернулся в Лондон и рассказал Марии о том, что я соболезную ей в смерти сына и она должна радоваться, что никто не предполагает насильственной смерти. Пусть герольд скажет ей, что сейчас, когда Арчибальд изгнан, я снова получаю свои ренты и могу позволить себе новые платья. Мне больше не нужна их поддержка. Я уже простилась со всеми ними.

Дворец Холирудхаус,

Шотландия, осень 1522

Мой брак с королем Шотландии был заключен для того, чтобы предотвратить войну между нашими королевствами. Я старалась удержать мир в Шотландии и мир между страной, где я родилась, и страной, которая стала мне домом, поэтому день, когда герцог Олбани проявил себя большим слугой своих французских господ, чем слугой народа Шотландии и моим другом, выступив против Англии, становится для меня днем горького разочарования. Даже перспектива унизить лорда Дакра меня не радует.

В этот сложный период мой брат снова вспоминает обо мне, словно мы никогда и не ссорились, и начинает слать мне тайные послания с вопросами о том, какого рода силы Франция готовится послать против Англии. Он напоминает мне о том, что я – английская принцесса, связанная с ним и со своей страной нерушимыми узами любви и верности. Я даю ему всю информацию, которой располагаю, когда Олбани внезапно расстается с идеей о нападении и отправляется во Францию, чтобы привезти оттуда еще людей и средств. Я оказываюсь одна: регент в отъезде, муж в ссылке, враги повержены. Наконец-то я стала тем самым миротворцем, каким мечтала быть. Единственным лидером, сохранившим свои позиции.

Замок Стерлинг,

Шотландия, весна 1523

Удивительно, но несмотря на все риски я становлюсь незамужней женщиной, обладающей приличным состоянием, единственным оставшимся у власти регентом и опекуном своего сына. Во время рождественских праздников я болела, но потом постепенно окрепла. Когда дни стали немного длиннее, я через посредничество лорда Дакра получаю письмо от Марии, которая решает коротко мне написать из своего уединения.

«Господь благословил меня, и я родила еще одного мальчика, я называю его Генрихом».

Да, я понимаю, что это имя их покойного ребенка, и сама Мария теперь, называя его, будет думать именно о нем, о том, кто ушел в таком юном возрасте. Однако Мария все равно решает назвать сына именем ланкастерских королей, нашего отца и нашего брата. Это убеждает меня в том, что она втайне надеется, что он станет королем Англии, наследником Генриха. Должно быть, она хочет, чтобы Генрих опустил меня и моего сына Якова в череде престолонаследников и предпочел всем ее мальчика. Разумеется, Чарльз Брэндон был бы счастлив посадить своего сына на трон. К тому же в Лондоне нет ни единой души, которая попыталась бы защитить мои интересы и интересы моего сына.

Конечно, Мария поверит любым слухам обо мне и даже станет их повторять. В ее интересах представить меня неверной женой, позорящей доброе имя Тюдоров, и неподлинной королевой. Если в дополнение ко всему она сумеет убедить Генриха в том, что я еще и плохая мать, то он лишит моего сына наследства. Мария может призывать меня вести праведную и целомудренную жизнь, но она прекрасно знает, что этот мир очень жесток к женщине, которая состоит в браке с коварным мужчиной.

Мне приходится жить одной, и люди неизбежно начинают сплетничать. Но позволит ли Мария сплетням обрести такую чудовищную силу, чтобы навредить моему невинному сыну? Мне любопытно, как Екатерина относится ко всем этим тайным битвам за власть и наследие. Наверное, ей очень горько это видеть, потому что это ее вина, что у короля Тюдора нет наследника. Интересно, не испытывает ли она сомнений в любви к моей сестре, брак которой благословлен детьми настолько, что, как только один маленький Генрих умирает, его место тут же занимает другой? Мария рожает одного за другим, в то время как срок Екатерины явно прошел.

После отъезда Олбани между Англией и Шотландией воцаряется шаткий мир, и я начинаю надеяться на то, что мне удастся его сохранить. Однако вскоре Генрих направляет сына герцога Норфолка, убийцы с полей Флоддена, вооружить север королевства, и мне становится понятно, что он собирается наказать королевство, собиравшееся пойти против него. Он намерен сделать это способом Дакра: разорив и опустошив приграничные земли, разрушая каждое строение, каждое село на своем пути. Они не оставят ни одного колоска зерновых на полях, ни одного стога сена, ни одного животного, ни одного ребенка. Бедняки хватают весь скарб, который могут унести, и бегут нескончаемым потоком, как весенние воды, в ту сторону, где надеются найти защиту. Если им на пути встречаются солдаты, то людей грабят, женщин насилуют, а дети долго не могут спать, просыпаясь с криками ужаса. Так Дакр превращает населенные земли в пустынные, чтобы по ним больше нельзя было пройти с армией, чтобы к началу лета все эти земли оказались мертвыми: ни поселений, ни лугов, ни урожаев.

Когда я приехала в Шотландию, это была плодородная земля, на которой мог поселиться любой человек, не страшащийся пустых дорог и крохотных поселений. Там любой путник мог получить ночлег и убежище в любом из тысяч крохотных фортов и крепостей, где незнакомцы были редкостью, а гостеприимство – основным законом. Сейчас же эти земли были абсолютно пусты, и только волки пересекали их из конца в конец, своим пронзительным воем словно оплакивая тех, кто здесь некогда жил и пал жертвой злой воли Англии.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, лето 1523

Мы с Яковом и Маргаритой проводим вместе целое лето, как настоящая королевская семья, в прекрасном местечке возле озера, с которым у меня связано столько воспоминаний, хороших и плохих. Яков каждый день ездит верхом, и его шталмейстер каждый раз предлагает ему коней покрупнее и посильнее предыдущих, по мере того как растет его умение управляться с ними и уверенность в седле. Его резчик мяса, Генрих Стюарт, ездит вместе с ним. Это молодой человек лет двадцати с небольшим, обладающий естественным шармом, который так нравится Якову и которому ему было бы так хорошо научиться. Генрих обладает необычно светлыми для шотландца волосами, мягкими кудрями, обрамляющими его лицо, делая его похожим на статую греческого бога. Его нельзя назвать симпатичным: его черты лица грубы, как у многих здешних молодых людей, привыкших к лишениям постоянных сражений, но он всегда весел и обладает одной из самых чарующих улыбок, и его глаза удивительно лучатся, когда он смеется. Вместе с остальными придворными юношами он учит Якова всем трюкам верховой езды: бросать копье, стрелять из лука на скаку, поднимать с земли кольца копьем и, что неизменно вызывает всеобщий смех и восторги остальных, ловить кончиком копья подброшенный платок.

– Леди мама, бросьте мне платок! – кричит Яков, и я перегибаюсь через перила королевской ложи и бросаю ему свой платок, и он бросается к нему и промазывает снова и снова до тех пор, пока ему не удается его подцепить. И тогда я и его компаньоны аплодируем его умению и настойчивости.

Шотландские лорды умоляют герцога Олбани вернуться, я же не присоединяю свой голос к ним. Пока его нет, Генрих пишет мне о долгосрочном мирном договоре между Англией и Шотландией, гарантирующем мир на приграничных землях. Это длинное вдумчивое письмо, которое ничем не напоминает то, в котором он покрывает меня оскорблениями. Он пишет о своей заботе о родном племяннике, моем сыне, признавая его право наследия английской короны, равно как и шотландской. Он пишет о том, что Господь пока так и не благословил его и королеву сыном, и никто не может сказать, что же стало тому причиной, хотя никто не вправе рассуждать о воле Божьей. Кто знает, возможно, Господь усмотрел, чтобы в один прекрасный день Яков стал королем объединенного королевства. У меня кружится голова от мечтаний, и я уже представляю себе, что со времен короля Артура, правившего Британией, Яков станет первым, кто повторит его подвиг.

Кардинал Уолси присылает мне письмо с выражением своего почтения, чего я совершенно не ожидаю от человека, постоянно обедающего в обществе дядюшки моего бывшего мужа и слышавшего обо мне одни гадости. Даже лорд Дакр сменяет свой тон в общении со мной: теперь я восстановила свой статус английской принцессы и вдовствующей королевы Шотландии. Пока Олбани во Франции, я – единственный регент, и я не вижу препятствий, которые могли бы мне помешать короновать сына следующей весной, когда ему исполнится двенадцать лет. Почему бы нет? Его растили как короля, он с самого начала знал о своей судьбе и получил обучение и воспитание, как подобает королю. Верный Дэвид Линдси охранял его и служил ему всю его жизнь. Никто из людей, впервые встречавших юного короля и его сдержанную и элегантную манеру держать себя, не сомневался в том, что перед ними юноша, входящий в свою пору, в пору своего величия. Двенадцать – хороший возраст взросления для мальчика, и если он подходит для вступления в брак, то почему его нельзя короновать? Что может стать лучшим способом объединить страну, чем коронация короля?

Стоило мне исполниться решимости принудить к этому решению совет лордов, которые склонны к тому, чтобы подождать еще пару лет, как в Шотландию без всякого предупреждения возвращается герцог Олбани, а сын Норфолка, граф Суррей, жестокий командир и сын жестокого командира, сносит с лица земли крохотный городок Джедборо и разрушает аббатство. Просто чтобы показать, что шотландцы беспомощны против силы английской армии.

В отчаянии я пишу Генриху письмо. Так нельзя убеждать шотландских лордов короновать моего сына! Если он хочет управлять Шотландией через меня и Якова, то он должен давать мне денег на подкуп совета, чтобы показать меня миротворцем. Если же он собирается привести Шотландию к повиновению силой, то тогда следует привести армию к Эдинбургу, чтобы навязать правление по закону. Истязание же простых людей, бедняков, живущих в приграничных землях, лишь настроит их против него, превратив в яростных врагов английской короны и заставив лордов относиться ко мне с подозрением.

Разумеется, Олбани вынужден ответить на этот вызов, и он приводит свежие войска, которые собрал, пока был во Франции. На этот раз он привез тяжелые пушки и тысячи наемников. Я разрываюсь на части. С одной стороны, я страстно желаю видеть, как окрепнет Шотландия, и меня восхищает идея нового государства с новыми границами для нового короля, если Олбани удастся продвинуть границу с Англией на юг и присоединить к Шотландии Карлайл и Ньюкасл. Ведь тогда мой сын получит именно то богатое наследие, о котором мечтал его отец.

– А Белая роза, наши союзники, одновременно с нами нападут на них на юге, – говорит мне Олбани, уверенный в том, что я окажу ему поддержку.

Я кладу руку на холодную каменную плиту камина, чтобы удержаться на ногах. Самым большим страхом семьи Тюдор, который мы запомнили еще с детства, было возвращение другой королевской семьи, со стороны нашей матери, – Плантагенетов. Неизменно плодовитые, амбициозные, сестры моей матери и их дети всегда с пристальным вниманием следили за происходящим в нашем королевстве, ожидая удобного момента для возвращения. От Белой розы осталось совсем немного. Ричард де ла Поль, первый кузен нашей матери, видел, как один за другим его братья гибли в боях с моим отцом или на эшафоте. Мой отец принес торжественную клятву, что никто из прежней королевской семьи не вернет себе то, что Тюдоры выиграли на сражении при Босворте. И я выросла на убеждении, что любой из этих претендентов на корону является воплощением ужаса и крайней угрозы жизни и благополучию нашей семьи.

Мое детство нельзя было назвать безмятежным, и самым плохим было известие о том, что один из наших кузенов исчез из двора, приняв сторону, открыто враждебную нам. Я до сих пор помню выражение ужаса на лице моей матери, когда она поняла, что еще один ее родственник обернулся против нас. Поэтому какие бы блага ни сулил мне союз с Плантагенетами, я никогда не пойду на него, тем более против моего брата. Олбани не мог об этом знать, когда искал себе союзника. Я же просто не могу принять Плантагенета, как не могу представить себе союза или дружбы с нашим извечным врагом.

Я спокойно размышляю о нападении на Англию, о добавлении новых земель к наследию моего сына и расширению его королевства, но никогда, никогда в жизни я не стану этого делать при содействии одного из моих проклятых кузенов.

В тот вечер я предала герцога Олбани и, руководствуясь детской преданностью фамилии Тюдор, написала письмо брату:

«У Олбани здесь немецкие наемники и французские солдаты, но он не сможет держать их тут зимой. Если ты сможешь продержать их подольше возле замка Уорк, то остальное за тебя доделает погода. Защити нас от Белой розы. Если Ричард де ла Поль появится в Шотландии, я приеду к тебе вместе с Яковом. Мы, Тюдоры, всегда будем вместе противостоять Белой розе.

Твоя сестра, М.»

Замок Стерлинг,

Шотландия, осень 1523

Герцог Олбани потерпел поражение именно таким образом, каким я советовала его победить. Он заключает непростое мирное соглашение с графом Сурреем, даже не ставя меня об этом в известность. Никто из них больше мне не доверяет. Больше я не слышу ни слова о моем приглашении в Англию, или о том, чтобы в следующем году короновать Якова, или о том, чтобы признать его наследником английской короны. Более того, Генрих урезает мое английское содержание и передает мои долги Франции. Я не понимаю причину его внезапного охлаждения ко мне, тогда как всего несколько месяцев назад я была его шпионом и доверенным лицом. Я представить не могу, что я такого сделала, что могло его так обидеть. В чем дело? Ведь я послужила ему так, как ни один монарх и сестра до меня!

А потом я получаю письмо от моей сестры Марии.

«Моя дорогая сестра,

Екатерина, наша сестра и королева, просила меня сказать тебе, что твой муж, граф Арчибальд Ангус, прибыл к нам из Франции и был крайне благосклонно принят при дворе. Он говорит с кардиналом и нашим братом, королем. Он намерен немедля вернуться в Шотландию, и мы с Екатериной призываем тебя принять его с добротой и жить с ним вместе, как муж и жена. Он так мило говорит о тебе и о своих надеждах к примирению.

С сожалением сообщаю тебе, что наш брат совершенно влюблен в Марию Кэрри (Мария Болейн), а она – в него. Мне кажется, что если бы они были свободны, то он непременно бы на ней женился, но ни у кого из них нет этой свободы. Брачные клятвы нерушимы. Если мужчина сможет оставить свою жену, потому что полюбил другую женщину, то что тогда станет со всеми нами? Какой брак продержится дольше первого года? Что значит тогда эта клятва, произносимая у алтаря, если ее можно нарушить? Как тогда вообще доверять клятве верности, будь то между королем и подданным, хозяином и работником, если брачная клятва станет временной? Если брак станет ненадежным, то и на все остальное надеяться не придется.

Ты не можешь стать той самой Тюдор, которая покажет миру, что на наше слово нельзя положиться. Ты должна сыграть свою роль в этом, должна принять своего мужа и терпеть его, как можешь. Умоляю тебя! Мы не можем жить в семье, в которой допускается аннулирование брака! Мы слишком недолго на троне, чтобы выдержать испытание осуждением за наше поведение, чтобы наши наследники могли превратиться в бастардов. Прошу тебя, Маргарита, прими своего мужа, ради всех нас, и скорее напиши мне, что ты это сделаешь.

Твоя любящая сестра,

Мария,

вдовствующая королева Франции».

Я беру ее письмо с собой и спускаюсь по крутому склону холма прочь от замка, потом через распахнутые ворота, в которых стоят два французских стражника, внимательно следящих за тем, кто входит и выходит из замка. Я иду по лесной извилистой дорожке, затем вдоль ручья, который течет по направлению к деревушке, прилепившейся к склону холма недалеко от перекрестка, на котором устроен базар. Я иду совершенно одна, под голыми ветвями деревьев, поднимая сапогами пахнущие осенью листья. Выдался ясный, холодный день, с высоким голубым, как скорлупа утиного яйца, небом. Я думаю о Марии, о том, что она наконец решилась написать мне письмо, которое, она знает точно, мне не понравится, о Екатерине, холодно предупреждающей ее о том, что если Генрих разведется со своей женой, то ни одна женщина в Англии уже не будет уверена в своем будущем. Я знаю, что это правда. В этом мире у женщин нет никакой власти: у них нет своего имущества, они даже не могут распоряжаться своими телами и не в состоянии защитить даже собственных детей. Жена обязана жить с мужем и позволять ему обращаться с собой так, как он пожелает, по-прежнему есть за его столом и спать в его постели. Дочь – собственность ее отца, а жена, которая вышла из брака, не нужна никому. По закону она лишается всех прав на имущество, и никто не станет ее защищать. Если женщина не может быть уверена при вступлении в брак, что она будет женой этого человека до своего смертного часа, то как ей тогда заботиться о своей безопасности? Если мужчина может оставить жену по первому своему желанию, то ни одна женщина не может быть уверена в своем будущем, своем достатке и даже своей жизни. Если король покажет всем, что брачные узы можно нарушить, то это будет означать, что любую клятву можно нарушить, и тогда все законы потеряют свою силу. И в мире, в котором мы живем, исчезнет порядок, который держится на законе и на страхе Божьем.

Домой я возвращаюсь, уже с трудом переставляя ноги. Даже понимая все это, я не могу больше жить с Арчибальдом. Я не могу примириться с человеком, за которого я вышла замуж по любви, которого одарила всем, что у меня было, и который все равно предпочел мне другую. Я не хочу возвращаться к человеку, у которого руки по локоть в крови. Но я понимаю, что хотят сказать мне Екатерина и Мария: брачные узы должны быть нерушимы.

Я не отвечаю Марии, но пишу крайне неприятное письмо кардиналу Уолси, зная, что он запишет его краткое содержание и представит вниманию Генриха, когда у того появится свободное от амурных дел время.

«Вынуждена признаться вам, что французы пообещали мне рай на земле и полную безопасность в Париже, если Арчибальд вернется в Шотландию. Клянусь всем самым святым, что я никогда больше не стану жить с ним как муж и жена, но я понимаю, что не должна настаивать на разводе. Умоляю вас сделать все от вас зависящее, чтобы Арчибальд никогда больше не появлялся в Шотландии, чтобы король, брат мой, не давал ему охранных грамот и чтобы он посоветовал ему жить в изгнании. Герцог Олбани в скором времени отбудет во Францию, пока зимние шторма не сделали водную гладь опасной. В его отсутствие я постараюсь короновать моего сына. Я попытаюсь забрать Якова из замка Стерлинг, который охраняют французские солдаты, и перевезти в Эдинбург, чтобы посадить на трон. Верю, что мне удастся это сделать с помощью совета лордов и Джеймса Гамильтона, но только при условии, что клан Дугласа будет оставаться в покое в отсутствие Арчибальда. Поверьте, я не легкомысленна и не вероломна, в отличие от вашего друга Арчибальда Дугласа, графа Ангуса.

Богу и Шотландии было бы гораздо лучше, если бы он никогда больше не появлялся в пределах ее границ. И мне тоже».

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, лето 1524

Мне не верится, что все получилось так, как я хотела, но, кажется, фортуна снова мне улыбнулась. С помощью английского золота и охраны я краду своего сына из-под французской стражи замка Стерлинг и перевожу его в Эдинбург. Я с триумфом селю его в отведенных для него комнатах моего дворца и украшаю его кровать пологом из парчи, а потом мы вдвоем ужинаем вместе под украшенным королевскими регалиями гобеленом.

Жители Эдинбурга настолько счастливы видеть его, что нам приходится закрыть вход в сады и дворик от желающих ему помахать, и каждый день мой мальчик выходит на балкон, чтобы поприветствовать людей, собравшихся внизу. А когда в Эдинбургском замке в полдень стреляет пушка, Яков салютует толпе, словно этот выстрел был сделан не для того, чтобы обозначить середину дня, а в честь него. Когда звонят церковные колокола и Яков, улыбаясь, машет народу, кто-то из людей кричит:

– И когда ты уже станешь королем? Коронация когда?

Я выхожу из-за спины сына, улыбаюсь и отвечаю:

– Скоро! Сразу же, как только сможем! Как только лорды согласятся! – И в ответ мне поднимается новая волна приветственных криков.

Олбани отбыл во Францию, и в его отсутствие я руковожу советом. Я устраиваю так, что лорды входят в зал по одному и приносят присягу своему маленькому королю. Присягают все, кроме двух лордов, которых я тут же отправляю в тюрьму. Я больше не трачу времени на сомнения и надежды, что они еще могут передумать или я смогу их переубедить. Я научилась быть безжалостной. Я больше не буду рисковать.

Генрих Стюарт, служащий теперь в чине лейтенанта гвардии при моем сыне, улыбается и говорит мне:

– Вы пикируете на них, как сокол. Внезапно и быстро.

– Я и летаю, как сокол, – улыбаюсь я в ответ.

Я делаю королевский двор в Холируде таким же богатым и красивым, каким он был, когда его впервые показал мне мой муж. Я собираю вокруг сына людей, за которыми ему было бы полезно наблюдать и у которых было чему поучиться: красивых и элегантных фрейлин, придворных, отличающихся ловкостью и сноровкой в спортивных играх, музыке и воспитании. И среди всех них выделяется Генри Стюарт, как внешним видом, так и сообразительностью. Я повышаю его до должности казначея двора Якова, потому что он показал, что умеет обращаться с деньгами и абсолютно надежен. Он приходится Якову кем-то вроде кузена, я явно вижу в нем королевскую кровь. Несмотря на возраст, он очень проницателен, и я склонна высоко ценить его мнение, предпочитая ему разве что только Джеймса Гамильтона, графа Аррана, которого я восстановила при дворе в качестве моего личного советника и помощника регента. Мой мальчик становится центром всех событий, охраняемый и обучаемый, как и должно быть ребенку, но со всем уважением при обращении с королевской особой. Разумеется, он ничего не говорит и не делает, не посоветовавшись со мной, но понимает решительно все: необходимость удерживать шотландских лордов на нашей стороне, нашу зависимость от английских денег, риск возможного возвращения французов, который в то же самое время дает нам некоторые преимущества. Ведь только когда Шотландии угрожает какая-то опасность, Генрих вспоминает о том, что его сестра старается удержать это мятежное королевство в повиновении Англии и ему. Поэтому я особенно довольна, когда Генрих присылает двоих своих придворных ко мне и они собственными глазами видят, что Холирудхаус является настоящим дворцом, под стать Гринвичу. Архидьякон Томас Магнус и Роджер Рэдклиф привозят с собой прекрасные дары для Якова, чему он очень рад. Они дарят ему костюм из золотой парчи, великолепно скроенный из отличной ткани, и украшенный драгоценными камнями меч, как раз по размеру руки ребенка. Второй подарок приводит его в полный восторг.

– Смотрите, леди мама! – восклицает он и показывает мне ножны и рукоять, украшенную рубинами. Он держит его с явным умением, проверяет его в воздухе и взмахивает им над головой.

– Эй, осторожнее, не снесите мне голову! – предупреждает его Дэвид Линдси, и Яков расплывается в улыбке, глядя на своего друга и защитника.

Для меня они тоже приготовили подарок, который и подносят, встав на колено. Я заглядываю под шелковую обертку свертка: это хороший отрез ткани, из которого можно сшить два платья или несколько пар рукавов. Это моя любимая парча, ткань королей, вытканная золотыми нитями, целое сокровище в отрезе.

– Благодарю вас. Пожалуйста, передайте мою благодарность брату, – тихо говорю я.

Им совершенно незачем думать, что я готова кричать от восторга или что велю, чтобы мне сшили платья, которые я буду рассматривать и гордиться ими как доказательством любви моего брата. От Морпета меня отделяет очень долгий путь, и теперь мне не так легко угодить, как раньше.

Я приглашаю посланников подойти поближе, музыканты начинают играть громче, а фрейлины отходят на некоторое расстояние, чтобы они могли передать мне новости из Лондона без того, чтобы спустя час о них узнали все сплетницы.

– Мы привезли вам предложение, которое, как нам кажется, очень порадует ваше величество, – с поклоном произносит архидьякон. – А еще личные письма его величества, вашего брата, королевы и вдовствующей королевы.

Я протягиваю руку, и они вручают мне свертки.

– Что за предложение?

Архидьякон еще раз кланяется и улыбается. У него явно припрятано известие, стоящее того, чтобы его услышали. Я ловлю взгляд Генри Стюарта, стоящего в дальнем конце комнаты. Он лихо подмигивает мне, словно понимает мою радость от того, что моя звезда снова всходит на небосклоне и что мой брат обращается со мной как должно, как с королевой по праву. Мне очень хочется подмигнуть ему тоже, но вместо этого я поворачиваюсь к посланнику и уточняю:

– Я вас слушаю. Предложение?

Они подходят еще ближе и говорят уже почти шепотом, и мне приходится поднести руку к лицу, чтобы скрыть радостную улыбку. Они предлагают Якову руку его кузины, Марии, единственной дочери Генриха и Екатерины. Этим они еще раз подтверждают намерение короля сделать моего сына наследником английского престола. Это лучшее решение для Генриха: его урожденная дочь становится королевой Англии и ее место закрепляется браком с ее кузеном, моим сыном, королем Шотландии и наследником английской короны. Я беру себя в руки и смотрю на них с вежливым безразличием.

– Разве принцесса не помолвлена с императором? – спрашиваю я.

– В настоящий момент да, так и есть, – отвечает архидьякон, разведя в стороны мягкие белые руки. – Но подобные договоренности часто меняются.

Подобные договоренности часто меняются по прихоти моего драгоценного брата. Принцессу Марию уже сватали и во Францию, и в Испанию. Но если она действительно будет помолвлена с моим сыном, эта договоренность будет крепкой, потому что я сделаю ее такой.

Через весь зал ко мне подходит Генри Стюарт, и я чувствую, как розовеют мои щеки. Он склоняется ко мне, чтобы сказать что-то мне на ухо.

– Ваше величество, следите за лицом, у меня для вас дурные вести. Держите лицо.

Это настолько неожиданно и так внезапно интимно от молодого человека, который не раз показывал себя хорошим другом, что я тут же снова поднимаю руку к лицу и опускаю взгляд.

– Что? – коротко спрашиваю я.

– Ваш муж, Арчибальд Дуглас, граф Ангус, здесь, в городе.

Я поворачиваюсь к посланникам, ощущая на плече, как прикосновение ангела, касание пальца Генри Стюарта. Он словно вселял мне силы, поддерживал меня, не давая покачнуться.

– Слышала, что граф Ангус вернулся в Шотландию, – холодно произношу я. В моем голосе нет и тени волнения или дрожи. Генри Стюарт отступает назад, и его глаза прищуриваются в скрытой улыбке. Он смотрит на меня так, словно я – предел его мечтаний.

Посланники опускают головы и обмениваются смущенными взглядами.

– Да, так и есть, – наконец говорит Рэдклиф. – И мы надеемся, это не побеспокоит ваше величество. Его не смогли удержать во Франции, и у нас не было оснований арестовывать его в Англии. Его величество, ваш брат, велел ему не беспокоить вас, но граф – свободный человек и может ездить куда захочет. Как мы могли ему помешать?

– Мы не хотели, чтобы это вас обеспокоило… – эхом вторит архидьякон.

– Он не побеспокоит ее величество, – внезапно встревает в разговор Генри Стюарт, забывая о предупреждении, которым сам только что поделился со мной. – Ее вообще ничто не побеспокоит. Она – вдовствующая королева, в собственном королевстве, к тому же регент. Что может ее побеспокоить? А вы ненароком не привезли его с собой? Может, разделили с ним путешествие сюда, как добрые друзья?

Он дает мне уверенность, чтобы я могла с королевским достоинством встретить то, что причиняет мне наибольшую боль.

– Моему брату следовало сначала подумать о моих правах как королевы, прежде чем позаботиться о правах Арчибальда как графа. Его светлость утратил все права на меня, когда подвел меня как муж. Можете передать ему, что я не приму от него писем и что он может держать сопровождение не больше сорока человек. И он не должен подходить ко двору ближе чем на десять миль.

Оба моих советника, Джеймс Гамильтон и Генри Стюарт, кивают при этих словах. Это всего лишь вопрос безопасности. Никто не забыл, что сделал Арчибальд, когда привел свой клан внутрь городских стен, а Джеймсу Гамильтону не хочется вспоминать о бешеной поездке на пони угольщика. Генри Стюарт же исполнен жгучей гордости юноши, который готов умереть, но не допустить опасности для своей королевы.

Я беру письма в тишину своей часовни, где меня никто не будет беспокоить, ни мой непоседливый сын, ни болтушка дочка, ни тихая улыбка красавчика казначея.

В пакете оказывается только одно письмо, от Марии. Екатерина молчит, и отсутствие письма от нее говорит мне столько же, сколько три страницы рассказов от моей младшей сестры. Объяснение всему я нахожу на самой последней странице. Она говорит:

«Леди Кэрри (которая была куда приятнее, когда она была Марией Болейн) удалилась от двора и родила девочку. Разумеется, все здесь знают, что это ребенок Генриха, и семейство Болейн получает крупные подарки в виде земель, титулов и бог знает чего еще. Очень неплохо для семьи, появившейся неизвестно откуда. Генрих очень рад еще одному своему ребенку, который здоров и весел, и Чарльз говорит, что нам всем следует его понять. Он все-таки мужчина, и у него есть гордость. Чарльз говорит, что я глупа, если это меня беспокоит, потому что такие вещи не имеют никакого значения, но если бы ты видела, какую боль это причиняет нашей сестре, ты бы тоже забеспокоилась, как и я. Чарльз говорит, что никому до этого нет никакого дела: подумаешь, бастард. Однако всем известно, хотя об этом не принято говорить вслух, что королева больше не забеременеет, потому что ее годы деторождения уже позади. Генрих ужинает с ней и ведет себя весьма галантно, иногда приходит к ней в спальню. Но это все из вежливости, потому что они больше не любовники. Она теперь жена ему только по имени, и отсутствие у них сына становится тем более заметным, что отпрыск Бесси Блаунт растет не по дням, а по часам, и дочь Марии Болейн уже гулит, когда видит отца. А что, если она родит еще одного сына? И еще одного?

Екатерина стала много поститься и теперь носит власяницу под своими роскошными платьями. Можно подумать, она в чем-то виновата! Но она ни на что не жалуется, вообще об этом не говорит ни слова. Совсем ничего. Мне кажется, что Генриху стыдно, и от этого он стал неугомонным и шумным, и вслед за ним весь двор немного сошел с ума. Чарльз говорит, что я превращаюсь в ворчливую старуху, но если бы только могла видеть Екатерину, когда она рано выходит из присутствия, чтобы помолиться, пока все остальные танцуют и веселятся, ты бы меня поняла.

Все пьют за здоровье новорожденной, словно родилась принцесса. Если люди старались не выделять Генри Фицроя, то появление бастарда Болейн уже празднуется открыто! Все знают, что Фицрой с каждым днем становится все крепче и растет в детской, не уступающей любой королевской. Конечно, Генрих – король и может делать все, что ему заблагорассудится, но, Мэгги! Если бы ты только видела Екатерину, то ты бы почувствовала, как и я, что нашим счастливым дням пришел конец. Да, мне так кажется. И теперь весь мир переворачивается вверх ногами. Особенно для женщин».

Итак, молодая испанская принцесса, которая вышла замуж за моего чудесного старшего брата, очаровала моего отца, соблазнила младшего брата и проповедовала мне о нерушимости брачных уз, теперь стала свидетельницей того, как ее собственный муж проходит мимо нее к юной любовнице. Теперь она видит, как эта любовница отправляется в уединение, чтобы выйти оттуда с рыжеволосым отпрыском Тюдоров на руках. На стороне Екатерины всегда был Бог и закон, и мне кажется, что она так легко не сдастся. Конечно, мне ее очень жаль, и, конечно, я не спорю с тем, что данные клятвы следует хранить, особенно королевам и королям, но я также понимаю, что эта ситуация открывает передо мной реальные возможности.

Я публично объявила о запрещении Арчибальду приближаться к своему двору и к себе. И я не отступлюсь. Теперь настало время сделать следующий шаг. Я посажу сына на трон Шотландии и получу развод. Пусть Генрих влюбляется в замужних дам и приживает бастардов, он не посмеет ограничивать мою свободу, он просто не может быть таким лицемером. Падение Екатерины, каким бы грустным оно ни было и как бы мне ни было ее жаль, дает мне шанс добиться своего. Мир больше не стремится стать таким, каким она хочет его видеть, и нам больше не обязательно жить по законам, которые она считает правильными. Я не позволю принести себя в жертву ради того, чтобы доказать ее правоту. Я получу свободу, независимо от того, что она обо мне думает. Я посмею освободиться от своих брачных уз, так же как мой брат смеет быть свободным от своих.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, осень 1524

Я просыпаюсь от оглушающего набата церковных колоколов. Я подскакиваю на постели, и фрейлина, которая ночует со мной, набрасывает мне на плечи платье, в ужасе выдыхая:

– Что такое? Что случилось?

Я распахиваю дверь из спальни в свои комнаты одновременно с тем, как охрана распахивает ведущие туда двери из приемного покоя, в которые вбегает Генри Стюарт. На нем лишь брюки и сапоги, рубашку он на бегу накидывает на свой обнаженный торс.

– Одевайтесь, – обеспокоенно говорит он. – Дугласы нарушили ваш запрет. Они вошли в город.

– Арчибальд?

– Перелез через стену и открыл ворота изнутри. Их тут сотни. Вы даете мне разрешение объявить об осадном положении?

– Здесь? Мы можем выдержать осаду здесь?

– Это будет зависеть от того, сколько будет осаждающих, – напряженно отвечает он. Он быстро отворачивается и выбегает, раздавая приказы по пути и направляя охранников на посты.

Я бегом возвращаюсь в свои комнаты, надеваю платье и обуваюсь. Моя фрейлина безвольно сидит на стуле и плачет от страха.

– Иди собери остальных, – говорю я ей. – Вели им идти в мою приемную, и закройте все ставни на окнах.

– Пришли Дугласы? – всхлипывая, спрашивает она.

– Не придут, если мы их остановим.

Я быстро выхожу в свою приемную и нахожу там Дэвида Линдси с Яковом. Мой сын бледен и напряжен. Он пытается улыбнуться, когда видит меня, и склоняется передо мной за благословением.

– Мы будем защищать замок, – говорю я Дэвиду над склонившейся головой сына. Я поднимаю его, кланяюсь ему и целую. – Будь храбрым и смотри не подходи близко к окнам или стенам. Не позволяй увидеть себя снаружи, не становись мишенью.

– Чего они хотят? – спрашивает он.

– Говорят, что они хотят вернуть свои места в совете лордов и чтобы с них сняли обвинения в измене, – коротко отвечает Линдси. – Вот только как-то странно они об этом просят.

– Это манера Арчибальда, – горько отвечаю я. – Спрятанное оружие, скрытая армия, ему должно быть стыдно за себя. Скольких он убил прошлый раз?

В приемную вбегают полуодетые посланники из Англии, архидьякон и вовсе босиком.

– Это французы?

– Хуже, – резко отвечаю им я. – Это ваш друг, Арчибальд Дуглас, с сотнями своих головорезов, которыми, кроме него, никто не управляет.

Это известие пугает их до потери самообладания.

– Что вы намерены делать?

– Я их разобью.

Холирудхас – дворец, а не крепость, но обнесен высокими стенами, на каждом углу которых стоит по башенке и вход в которые запирается массивными воротами. Я слышу мощный рев залпов пищалей и аркебуз и понимаю, что Генри Стюарт пронесся, как демон, по улице Королей, чтобы успеть распорядиться целиться и быть готовыми к залпу по любой цели, которая будет нападать. Замок не должен пасть.

– Выкатывайте пушки, – велю я начальнику стражи. – Их нельзя сюда пускать.

У нас нет орудийных площадок, как в замке, поэтому орудия выкатывают перед воротами, и мои солдаты встают позади них с суровыми лицами. Ядра сложены рядом, и мы действительно готовы обстреливать улицу Королей собственного города. Перед ними, встав на колено, заняли позиции мои охранники с ружьями на изготовку.

– Богом нашим всемилостивым заклинаем, не стреляйте в собственного мужа! – Архидьякон появляется у меня за плечом, когда я встаю у ворот, напряженно глядя на своих оружейников и на дорогу Королей в ожидании появления там армии Дугласа. – Это станет возмутительным актом женского неповиновения мужней воле! После этого ни о каком примирении не может быть и речи, и никакой папа не…

– Возвращайтесь в свои комнаты! – рявкаю я на него. – Это внутренние дела Шотландии, к тому же, если бы вы не дали ему охранной грамоты, его бы здесь не было.

– Но ваше величество!

– Идите! Или я пристрелю вас собственными руками!

Он отпрянул от меня, потрясенный услышанным. Бросил полный ужаса взгляд на улицу, словно опасаясь увидеть там орды в килтах и с кинжалами в зубах, и бросился прочь.

Оглянувшись, я вижу рядом Якова, с новым мечом.

– Возвращайся в приемный зал. Если здесь все пойдет прахом, пусть они найдут тебя на троне. Если они прорвутся во дворец, будь спокоен и сдайся им. Дэвид подскажет, что делать. Не позволяй им прикасаться к тебе. Они не должны тебя и пальцем тронуть.

Затем я поворачиваюсь к Джеймсу Гамильтону, графу Аррану:

– Защищайте его. И приготовьте лошадей на случай побега.

– Где будете вы? – спрашивает он.

Я не отвечаю. Если они прорвутся, я буду мертва. Они просто переступят через мой труп, чтобы захватить моего сына. Это уже не игра, а настоящая война между Арчибальдом и мной, кланом Дуглас и регентством, изгоями и короной. Это наша последняя битва, и я об этом знаю.

Дэвид Линдси уводит моего сына.

– Да благословит вас Господь, – коротко говорит он. – Где юный Генри Стюарт?

– Удерживает для нас крепость. Как только сможем, мы поднимемся туда к ним. Будьте готовы.

Он кивает.

– Будьте осторожны, ваше величество.

– Это уже битва насмерть, – отвечаю я.

Весь день мы стоим на изготовку, получая новости о том, что происходит за стеной: несколько столкновений, грабеж и изнасилования. Весь день мы слышим о том, что клан Дуглас занял каждую улицу и каждый дворик в городе и старается поднять большую толпу, чтобы захватить замок, и не находит понимания у горожан, которые испугались пушек замка и дворца и до смерти устали от кровопролитий, особенно в пределах городских ворот. А еще больше они устали от рыжих Дугласов.

Наконец, в середине дня, после дюжины ложных тревог, мы слышим шум шагов и звук трубы: люди в цветах Дугласов наводнили улицу и двигаются в нашу сторону, выставив к нам копья наперевес, с искаженными яростью лицами, будто ожидая, что мы падем без чувств от страха.

– Огонь, – командую я.

Артиллеристам и стрелкам не нужно повторять дважды. Арбалетчики спускают свои стрелы, стреляют пищали и рявкает пушка. Трое или четверо из нападавших тут же с криками падают на камни мостовой. Я прижимаю руку ко рту, в ушах у меня звенит, и я почти оглохла от шума и ослепла от смердящего дыма, но я не делаю ни шага в сторону от своих защитников.

– Огонь, – мрачно командую я.

Дугласы рассеивают строй и оттаскивают своих воющих раненых, покрывая мостовую кровью, и перед вторым залпом перед нами уже никого нет. Но мы все равно держим свои позиции, лишь откатив пушку, чтобы перезарядить, и оружейники не задувают свои фитили. Мы смотрим друг на друга, убеждаясь в том, что все еще живы: мы полны решимости и ярости оттого, что кто-то посмел на нас открыто напасть, угрожая королю. Мы продолжаем стоять на страже. Мне думается, что мы простоим здесь до полуночи, но мне все равно. Пусть даже это будут дни. Меня не заботит то, что сейчас гибнут люди или что могу умереть я сама. Я вне себя от ярости. Если бы Арчибальд появился здесь, я убила бы его своими руками.

Дым постепенно рассеивается. У меня все еще дико звенит в ушах, когда высоко над собой, на полпути со склона холма, я замечаю фигуру всадника на черном коне. Это Ард. Я бы узнала его в полной темноте и в адовом пламени. Он смотрит прямо на меня, а я смотрю на него, и мне кажется, что время внезапно остановилось. Я не вижу больше ничего, кроме этой фигуры и его темных глаз, которые некогда смотрели на меня с такой страстью и смотрят на меня до сих пор. Он замер без движения, лишь конь чуть переминается на месте, удерживаемый твердой рукой. Он смотрит на меня так, словно хочет заговорить, словно хочет спуститься с холма, заявив на меня свои права, как он уже это делал. Но я не опускаю глаза, как положено скромной женщине, и не вспыхиваю, как влюбленная дурочка. Не отводя от него глаз, я громко командую, так, чтобы он тоже слышал:

– Орудия, целься. Во всадника.

И они целятся и замирают, ожидая приказа. Мой муж, мой враг, приподнимает шляпу в знак приветствия, и я почти вижу его улыбку, и медленно разворачивает своего коня. Он не торопясь спускается с холма, потом по улице Королей и прочь из виду.

Мы ждем, уверенные в том, что Ард отошел для того, чтобы перегруппироваться, или уже распорядился, чтобы стену взяли с другой стороны. Мы ждем, с натянутыми как струны нервами, выставив охранника возле каждой двери, не снимая стрел с тетивы, не туша фитилей. Потом наконец до нас доносится колокольный звон с церкви Святого Жиля, бьющие четыре часа, затем раздается высокий звук, повторяющийся снова и снова. Наступил мир. Все закончилось.

– Что происходит? – спрашиваю я у начальника стражи. – Отправьте кого-нибудь, пусть узнает.

Но не успевает он ответить, как я замечаю всадника, с бешеной скоростью несущегося к нам от крепости по крутому склону холма. Я замечаю у него на плече тартан цветов Стюартов. Это Генри Стюарт, только этот сумасшедший юноша способен так нестись вниз с холма по мощеной улице. Он останавливает коня перед пушками и спрыгивает с него.

– Вы не пострадали? – спрашивает он после поклона мне.

Я качаю головой.

– Разрешите доложить, клан Дугласов с Арчибальдом Ангусом во главе вышел из города, ворота снова закрыты, – говорит он.

– Они ушли?

– Пока да. Идемте со мной. Давайте перевезем вас и короля в замок, в безопасность.

Капитан отдает приказ конюшим, и кто-то бросается за Яковом. Мы весь день ждали этого момента, и лошади были давно готовы.

Мы поднимаемся вверх на холм легким галопом. Подъемный мост опущен, решетка поднята: замок ждет нас, и мы врываемся под защиту его стен. Ворота с грохотом закрываются за нами, и мы слышим скрип цепей поднимаемого моста.

Генри Стюарт поворачивается ко мне:

– Вы спасены. Хвала небесам, вы спасены! Вы спасены. – Его голос срывается от сдерживаемых эмоций. Он приподнимает меня, чтобы спустить с седла, и обвивает руками, словно мы любовники. Это происходит так естественно, словно так и должно быть, словно он и должен прижимать меня к себе, а я – положить голову ему на плечо.

– Хвала небесам, любовь моя! Вы спасены.

Он любит меня. Кажется, я знала об этом с самого начала, когда заметила его среди компаньонов Якова, на три головы возвышающегося над всеми остальными, когда обратила на него внимание, когда подбрасывала платок для Якова, а он поддерживал моего сына. А потом, помогая мальчику снять доспехи, он забрал себе мой платок с вышитой в уголке розой и оставил его у себя. Теперь, больше года спустя, он показал мне, что платок все еще у него.

Он все знал уже тогда, с того момента. Мне же он только нравился, он заставлял меня смеяться, и я была рада его заботе обо мне и ощущению покоя и защищенности, когда он был рядом со мной. Я даже не думала о любви. Меня так изломали повторяющиеся измены Арчибальда, что я забыла о том, что могу любить.

Я немедленно отступаю из его объятий. Мы должны быть осторожными, я не могу позволить ни одного дурного слова в свою сторону, пока в Риме рассматривают мое прошение о разводе, пока мой брат открыто предается прелюбодеяниям, а моя невестка отстаивает незыблемость брака, будто это единственный способ спасти свою душу.

– Не надо, – быстро говорю я.

Он тут же меня отпускает и отпрыгивает в сторону со смятением на лице.

– Простите, – молит он. – Это все от облегчения, что я наконец увидел вас. Это был тот еще денек.

– Прощаю, – страстно шепчу ему я.

Мне вспоминается долгая угроза во взгляде Арда, едкий пороховой дым, клубящийся между мной и моим мужем. И меня внезапно охватывает пронзительное желание жить, как всегда бывает после того, как сталкиваешься со смертью лицом к лицу. Все-таки любовь и ненависть рождаются из одного корня – страсти.

– Господи, я тебя прощаю. Приходи ко мне сегодня ночью.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, весна 1525

Никто не может знать о том, что Генри Стюарт влюблен в меня. Ну хорошо, Дэвид Линдси знает, потому что он знает все. Мои фрейлины знают, потому что видели, как он смотрит на меня, ему всего двадцать восемь, и он не умеет скрывать свои желания. Джеймс Гамильтон, граф Арран, знает, потому что он видел, как Генри сжимал меня в объятиях, когда мы добрались до крепости. Но не знает никто из тех, кто мог бы донести об этом в Англию. Они и не должны знать, что у меня есть достойный мужчина, который любит меня, и больше я не одинока в своей борьбе против всего мира.

Я наслаждаюсь его вниманием, оно действует на меня, как целительный бальзам на ожог. Любовь такого человека, как Арчибальд Дуглас, оставляет на сердце долго не заживающие раны, заставляет познать отверженность и почувствовать пренебрежение. Я же хочу поскорее исцелиться и забыть о том, что знала его. Я хочу найти покой в обожании, которым окружает меня Генри Стюарт. Я хочу спать рядом с ним долгими и холодными шотландскими ночами и больше никогда не вспоминать об Арде.

Генри дарит мне ощущение покоя, что очень важно для меня, потому что сейчас у меня появилось много врагов и я лишилась союзников. Арчибальд отступает в Танталлон, откуда засыпает моего брата, Генриха, целым градом жалоб на меня. Он утверждает, что пытался примириться со мной, но я стала безумно опасной, и что личные посланники Генриха подтвердят, что я направила на него оружие. Генрих же и его рупор, кардинал Уолси, рекомендуют Арчибальду не прекращать попытки. Они хотят, чтобы Арчибальд выдавил французское влияние из Шотландии, и говорят, что он должен меня обуздать, принудив к примирению, если это будет необходимо. Гадкие мысли, вложенные в не менее мерзкий совет. Они не хотят слушать меня и не станут меня поддерживать.

Из Лондона нет никаких вестей весь рождественский сезон, и даже после я получаю лишь пару милых даров и записку от Марии. Она рассказывает о самом чудесном праздновании Рождества… наряды и танцы, маскарады и подарки… и в самом конце письма она поясняет, как случилось, что двор, возглавляемый стареющей королевой, был охвачен таким весельем.

«У Марии Кэрри появилась соперница! Ее родная сестра, Анна Болейн! В самом деле! Она была моей милой фрейлиной во Франции, и тогда показалась мне весьма очаровательной, смышленой и остроумной. Но я никогда бы не обращалась с ней с той добротой, если бы узнала, как именно она применит мои уроки! Мне очень жаль об этом говорить, но она вместе со своей сестрой сводит весь двор с ума нескончаемой вереницей развлечений. И Генрих вконец потерял голову от этой парочки. Он очень холоден к Екатерине, которая не может угодить ему, что бы она ни делала, и отстранился от меня. Сестрицы Болейн были королевами двора все Рождество, они придумывали всяческие развлечения и игры, в которых всех выигрывала Анна. Рядом с ней ее сестра, которую все так любят, кажется скучной и недалекой. Рядом с ней и я кажусь невыразительной, так представь себе, как тогда выглядит наша бедная Екатерина! Она умопомрачительна. Одному Богу известно, чем это кончится, но Анна – не очередная милая мордашка, ей мало одного внимания».

Ни слова обо мне. Как будто я не командовала обороной Холируда и не целила пушку на улицу Королей, не противилась собственному мужу, не смотрела ему в глаза до тех пор, пока он не принял поражение. Никто не знает, что я оставила его, как не знают и о том, что я – не брошенная жена, а хозяйка собственной судьбы. Я – излюбленная тема для пересудов во всем мире, кроме Лондона, где все заняты тем, что у Генриха появилась новая фаворитка, и тем, как он делает несчастной свою жену. Лондон интересуется только самим Лондоном, и этот факт, без сомнения, доставляет массу неудобств Арчибальду, которого никто не слышит, как и мне самой, потому что без их поддержки я не могу удержать поддержку лордов, членов совета. Я могу бороться за права моего сына и его безопасность, отчаянно взывая к Лондону о помощи, но английский двор будет по-прежнему занят томным взглядом карих глаз Анны Болейн и легкими улыбками Генриха. Хвала небесам, что, получив это письмо, я могу положить голову на плечо Генри Стюарта и утешиться тем, что меня кто-то любит. В Лондоне меня могли забыть, но теперь у меня есть человек, который меня любит.

Однако от Арчибальда не так-то просто скрыться. Английский посол добивается того, чтобы клан Дугласов получил доступ в Эдинбург, а лорды, находящиеся на английской пенсии, допущены в совет. Взамен на это они обещают поддержать меня как регента, и мы соглашаемся на сохранение мира между Англией и Шотландией и помолвке Якова с его кузиной принцессой Марией.

– Вы принесете мир и союз с Англией, – обещает мне архидьякон Магнус. – И послужите обоим королевствам, и они оба будут вам за это благодарны.

Я прихожу в ужас от мысли о том, что снова окажусь рядом с Арчибальдом. Мне кажется, что он может меня околдовать и я опять стану беспомощной рядом с ним. Я понимаю, что это глупо, но все равно чувствую себя мышью, рядом с которой появляется змея. Я понимаю, что смерть приближается с каждым шагом, но сбежать уже не могу.

– Я вовсе не хочу идти рядом с Арчибальдом в процессии, – тихо говорю я Генри Стюарту и Джеймсу Гамильтону, графу Аррану. Но у меня язык не повернется признаться этим двум мужчинам в том, что меня охватывает дрожь от одной мысли о приближении к Арчибальду.

– Ему должно быть стыдно даже просто появиться рядом с вами! – горячо вторит Генри. – Почему мы не можем запретить ему приближаться?

– Когда вы видели его последний раз? – спрашивает Гамильтон.

Я качаю головой, вспоминая фигуру на черном коне и клубящийся вокруг нее дым.

– Не знаю. Мне трудно вспомнить.

– Процессия будет в любом случае, – говорит Джеймс Гамильтон. – Вам не обязательно держаться за руки, но вам придется пройти вместе.

Генри коротко произносит что-то недоброе и отходит от камина в моей комнате к окну, где стоит и смотрит на вьюгу.

– Как они могут требовать от вас такого? – спрашивает он, все еще глядя в окно. – Как может брат требовать подобное от своей невинной сестры?

– Главное, что это придется сделать, – напоминает Гамильтон, начиная откровенно беспокоиться. – Вы должны показать всем лордам, что в совете все едины и что совет – это целостность. Люди должны это видеть. Но это будет неприятно и ему тоже: ему придется преклонить перед вами колени и принести вам присягу.

– Да я бы плюнул ему в лицо! – горячится Генри. Потом он поворачивается ко мне с неожиданным отчаянием во взгляде. – Вы же не станете этого делать? Вы не вернетесь к нему?

– Нет! Никогда! И ему не позволено меня целовать, – говорю я, запаниковав. – И держать меня за руки.

– Ему придется принести присягу, – терпеливо повторяет Гамильтон. – Он не может причинить вам зла. Мы все будем рядом с вами. Он встанет перед вами на колени и протянет к вам сложенные руки, и вы возьмете его руки в свои. А потом он поклонится и поцелует вашу руку. И все.

– Все?! – взрывается Генри. – Да все подумают, что они снова стали мужем и женой!

– Не подумают, – говорю я, находя отвагу в своем отчаянии. – Он принесет мне присягу, а значит, я победила. Тридцать шагов. Нам надо пройти около тридцати шагов. Не думай, что это будет что-то значить, не думай, что это будет означать, что я не люблю тебя, и не думай, что это значит, что я снова принимаю его как мужа. Потому что я клянусь тебе, что не сделаю этого. Но мне придется пройти рядом с ним и придется взять его за руку, и мы просто будем вдовствующей королевой и графом Ангус, которые ведут лордов на заседание совета.

– Это невыносимо! – Он ведет себя как маленький ребенок.

– Ты должен это вынести, ради меня, – спокойно говорю я. – Потому что я должна вынести это ради моего сына, Якова.

И тут же его взгляд смягчается.

– Для Якова, – повторяет он. – Я должен сделать это ради него.

– Это только ради публичного принесения присяги, – напоминает нам обоим Джеймс Гамильтон.

Я изо всех сил стараюсь не дрожать.

Я иду рядом с Яковом, одетым в золотую парчу, он в короне, мы направляемся к зданию городской тюрьмы в Эдинбурге. Арчибальд возглавляет процессию, неся корону, Джеймс Гамильтон, граф Арран, идет за ним следом, неся скипетр, а граф Аргайл замыкает процессию, неся церемониальный меч Якова. За ними тремя идем мы с Яковом, бок о бок, а над нашими головами несут белые знамена с нашими гербами. На улице очень холодно, мы видим, как парит наше дыхание, а в воздухе вокруг нас кружатся мелкие снежинки. Я дорого плачу за мир между Англией и Шотландией и за безопасность моего сына. Сегодня за ужином во дворце Холирудхаус мне придется пить из одного бокала с Арчибальдом и посылать ему лучшие угощения. А он будет улыбаться и забирать себе лучшие куски мяса, как он забирает ренты с моих земель. И я не буду смотреть через всю комнату на Генри Стюарта, чтобы не видеть, как он сидит за столом с побелевшим лицом и ничего не ест.

В этот вечер английский посол, архидьякон Томас Магнус, отдает мне письмо от Екатерины.

– Она послала его вам? Не мне?

– Она хотела, чтобы я передал вам его именно в этот день, когда вы с мужем поведете совет в зал заседаний.

– О, так его надиктовал сам граф? Когда составлял план всей процессии? – язвительно спрашиваю я. В ответ архидьякон достает и показывает мне письмо.

– Ее величество сама его написала. Видите? Печать не нарушена. Я не знаю, что там внутри и о чем она пишет. Об этом не знает никто. Но она сказала мне, что вы должны получить его в день, когда граф Ангус присоединится к совету и принесет присягу вашему сыну.

– Она знала, что это произойдет?

– Она молилась об этом, как об исполнении Божьей воли на земле.

Я принимаю у него письмо, и он кланяется и удаляется из комнаты, чтобы я могла его прочитать наедине.

«Моя дорогая сестра,

Генрих сказал мне, что велел твоему мужу, графу, поддерживать тебя и твоего сына в совете лордов и что он доволен графом и тем, что тот исполнит свой долг по отношению к тебе и к своим брачным клятвам. Я так этому рада и так благодарна, что твои беды наконец подходят к концу. Твой муж вернулся к тебе, твой сын принят как король, и ты обрела свою власть регента. Твоя храбрость и мужество теперь вознаграждены, и я благодарю небеса за это.

Зная то, что мне известно, я умоляла Генриха особенно наставить твоего мужа в том, чтобы он был щедр к тебе и терпелив, и он даже дал мне слово, что тебе не придется возвращаться к Арчибальду и сразу же жить с ним как муж и жена. Можно отложить это до Троицы, чтобы у вас было время снова привыкнуть друг к другу и, возможно, чтобы ты полюбила его снова, ведь он был так верен тебе и в изгнании, и в Англии. Я внимательно наблюдала за ним, и он показал себя внимательным и любящим мужем. У тебя нет никаких причин не воссоединиться с ним.

Я поклялась Генриху своей собственной честью, что все слухи о тебе – ложь, и дала ему слово, что ты – достойная женщина и не сделаешь наше королевское имя посмешищем, а своего собственного ребенка – бастардом. Это тем более странно потому, что твой муж ищет примирения с тобой.

Долг хорошей жены – прощать. И на королеве, такой, как ты, как я и наша сестра Мария, лежит особая ответственность: показать миру, что браку нет конца, как нет границ нашему прощению. Поэтому я заключила с Генрихом соглашение о том, что на Троицу ты примешь Арчибальда как своего мужа и, я очень надеюсь, снова обретешь счастье. Как и я надеюсь снова стать счастливой когда-нибудь, очень скоро.

Твоя сестра, королева

Екатерина».

Я даже не в силах сердиться на нее за то, что она передала меня в руки изменника и предателя, который привел против меня свою армию, моего мужа. Этот удар кажется мне ее коронной росписью под всем шедевром моей искалеченной жизни.

Отныне Арчибальд будет жить в Холирудхаусе с нашей дочерью, моим сыном и со мной, и мы должны демонстрировать всему миру, что мы воссоединились как семья. Мы должны доказать Генриху, что между нами не идет речи о разводе, что мужья всегда возвращаются к женам и что браки воистину заключаются до гробовой доски. Для простых людей, зашедших посмотреть на нас во время ужина и увидевших нас бок о бок за столом в великолепном зале, мы выглядим как лорд с женой и семейством. Надо мной с Яковом висит изображение герба, наши стулья немного выше того, на котором сидит Арчибальд, но именно он рассылает блюда по столу, ходит по залу и разговаривает с друзьями и заказывает музыку, как и положено хозяину большого дома. Кухни присылают наверх блюда, как на настоящий пир, словно сами наслаждаются возможностью снова побаловать своего лорда. Музыканты играют танцевальную музыку, и Арчибальд учит всех новым танцам, которые он привез из Лондона и которые благодаря Анне Болейн стали там очень модными. Актеры разыгрывают новые пьесы, выбирая кого-то из придворных и втягивая его в постановку, в которой для этого человека отведена специальная роль. Очень часто они выбирают Арчибальда, и он танцует в центре хоровода, поблескивая темными глазами и улыбаясь мне и всем своим видом показывая, что он не добивается похвалы и внимания, которые сами идут к нему. Он становится постоянным центром всеобщего внимания.

Он мил с Яковом, не душит его вниманием, которое насторожило бы моего двенадцатилетнего сына, но рассказывает ему о схватках и погонях, приключениях и избавлении от опасностей, о войнах и крестовых походах, планах короля Генриха и постоянных переменах в европейских королевских дворах. Он явно не терял времени даром ни во Франции, ни в Англии. Он знает обо всем, что происходит, и рассказывает Якову разные истории, с помощью которых объясняет ему об искусстве управления государством, а затем хлопает по плечу, хваля его сообразительность. Он водит его в библиотеку, где они разворачивают карты на большом столе, и там показывает, как растет влияние и расширяются владение семьи Габсбургов в Европе.

– Вот зачем нам необходим союз с Англией и Францией, – говорит он. – Габсбурги – это монстр, который может просто поглотить нас.

Он нежен и заботлив с Маргаритой, которая обожает его всем сердцем и радуется его чудесному возвращению. Он делает ей комплименты и берет с собой везде и повсюду, покупая яркие ленты для ее кос всякий раз, когда они проезжают рыночную площадь.

Со мной он так же мил и очарователен, как в те далекие времена, когда он был для меня простым резчиком мяса и никак не мог придумать, чем еще меня порадовать. Он бросает мне мягкие улыбки над головой Якова, словно одобряя то, как я его воспитала, смеется над моим шутками и всегда готов подставить руку, чтобы сопроводить меня ко двору.

Когда начинаются танцы, играют музыканты или раскладываются игральные карты на столе, – все делается в полном соответствии с тем, как это нравится мне. Он настолько хорошо меня знает, что угадывает мои желания еще до того, как я успеваю их произнести. Он спрашивает, не беспокоят ли меня боли в бедре, напоминает о нашей сумасшедшей поездке, бегстве к безопасности, о нашей истории как пары, которая складывается как кусочки мозаики, умело предложенные моему вниманию в коротких историях, шутках и намеках. Он всегда спрашивает меня, помню ли то время или тот конкретный вечер. День за днем он притягивает меня к себе петлей, мягко сотканной из общих интересов и общих воспоминаний.

Он часто поворачивается к Якову и рассказывает ему о моей храбрости и о том, как ему повезло с такой героической матерью, а Маргарите – о дюжине платьев, которые мой брат король отправил мне в качестве подарка за мою смелость. И он всегда представляет себя несгибаемым борцом за мои интересы и за безопасность Якова. И мне кажется, что он поет балладу о событиях, известных нам всем, только на совершенно незнакомый мотив.

За склоненной во внимательной позе головой Арчибальда я вижу Генри Стюарта, который разрывается на части от гнева и бессилия. Я ничего не могу сделать, чтобы доказать ему, что меня не убаюкивает и не очаровывает эта новая роль Арчибальда, потому что он видит, как и все остальные, что это не так. Я изголодалась по вниманию, даже от мужчины, которого я считаю своим врагом. Я влюблена в Генри Стюарта, и мое сердце вздрагивает всякий раз, когда он входит в комнату, где я нахожусь, и кланяется мне. Я любуюсь тем, как блестят в свете свечей его золотистые волосы, окунаюсь в искренний взгляд его каштановых глаз, но понимаю, что когда Арчибальд стоит за моей спиной, положив руку мне на плечо, я знаю, что мне ничего не грозит. Единственный мужчина в Шотландии, который может оспорить мою власть, находится на моей стороне, друг и союзник моего брата, мужчина, за которого я вышла замуж и который так бессердечно предал меня, вернулся домой.

– Вот как выглядит счастливый конец нашей истории, – шепчет он мне, наклонившись к моему уху, и я не нахожу в себе сил, чтобы возразить ему.

За час до ужина, пока все переодеваются, в мою приемную приходит Генри Стюарт. Одна из фрейлин говорит мне о том, что он меня ожидает, и я всех отправляю вон и выхожу к нему сама, уже одетая в королевский зеленый с серебряными рукавами. Он кланяется мне и ждет, пока я сяду, но я направляюсь прямо к нему, заглядываю в его мрачное лицо и чувствую прилив такой страсти, что не могу удержаться, чтобы не положить руку ему на грудь и не прошептать:

– Генри?

– Я пришел просить разрешения покинуть двор, – натянуто произносит он.

– Нет!

– Вы должны видеть, как невыносимо мне жить под одной крышей с вами и вашим мужем.

– А мне невыносима разлука с тобой. Ты не можешь оставить меня здесь, с ним!

Он прижимает мою руку к своей великолепно вышитой куртке.

– Я не хочу уезжать, – говорит он. – Вы сами знаете, что не хочу. Но я не могу жить в этом доме, где я считаюсь его слугой.

– Это мой дом! И присягал ты мне!

– Если он ваш муж, то все, чем вы владеете, принадлежит ему, – измученно выдавливает он. – И я в том числе. Мне стыдно.

– Ты стыдишься меня?

– Нет, ни в коем случае. Я знаю, что вы вынуждены поделиться с ним властью, и знаю, что вынуждены принимать его здесь. Я понимаю. К этому вас обязывает соглашение с англичанами, я все понимаю. Но я так не могу.

– Любовь моя, мой милый, ты же знаешь, что скоро я получу развод и тогда смогу от него освободиться!

– Когда?

Я обращаю внимание на то, как мрачно он об этом говорит.

– Теперь уже совсем скоро.

– Или никогда. И я не могу ждать, пока это произойдет, в доме вашего мужа.

– Не возвращайся в Эвондейл. – Я крепче сжимаю его куртку. – Если ты не можешь остаться здесь, не возвращайся туда.

– А куда еще я могу поехать?

– Езжай в Стерлинг, – быстро говорю я. – Он мой, никто не станет этого отрицать. Езжай и укрепи его охрану. Проверь всю защиту и сделай его надежным убежищем для нас, на тот случай, если все пойдет не так, как мы планировали. – Я придумываю для него работу, чтобы он почувствовал себя значимым. – Пожалуйста. Пусть ты не можешь защитить меня здесь, но ты можешь дать мне безопасное укрытие, если оно нам понадобится. Кто знает, на что еще пойдет клан Дугласов.

– Они выполнят любой приказ из Англии, – сухо бросает он. – И вы тоже.

– Да, пока, – соглашаюсь я. – Пока я должна это делать. Но ты знаешь, что я сейчас добиваюсь свободы для себя и своего сына, чтобы он мог стать истинным королем для своей страны.

– Но вы по-прежнему держитесь за Дугласа и его клан, – замечает он.

Я не сразу решаюсь открыть ему правду. Меня одолевают такие противоречивые чувства, что я едва ли могу объяснить их самой себе.

– Я боюсь его, – вынуждена я признать. – Я знаю, что он безжалостен, и не представляю себе, как далеко он готов зайти для достижения своих целей. И из-за этого я понимаю, что он мне не опасен, только когда находится на моей стороне. Вот так, – невесело усмехаюсь я. – Я избавляюсь от врага у ворот, впуская его внутрь замка. И когда он добр ко мне, я знаю, что ничто другое не причинит мне вреда.

– Разве вы не понимаете, что должны освободиться от него? – Генри категоричен, как и все молодые. – Вы же живете с ним из страха.

– На этом настаивают мои сестры, – говорю я. – И брат. И я делаю это ради Якова.

– Вы не станете его женой на деле, как и на слове?

Он совсем еще юн и не видит, когда я лгу.

– Никогда, – говорю я ему, думая, что именно это пообещала Екатерина моему мужу и это должно случиться на Троицу. – Даже не думай об этом.

– Вы не любите его?

Его молодость спасает его от понимания женской натуры: женщина может любить и ненавидеть одновременно.

– Нет, – осторожно отвечаю я. – Это вовсе не похоже на любовь.

И тогда он смягчается и склоняет голову, чтобы поцеловать мои руки, которые вцепились в него.

– Хорошо, – говорит он. – Тогда я отправлюсь в Стерлинг и буду ждать там, пока вы не пошлете за мной. Вы знаете, что я хочу служить только вам.

Я проживаю эту весну без моего юного любовника, хоть и очень скучаю без его угрюмого присутствия и ревнивых взглядов из дальних уголков зала. Каждый день мое беспокойство все усиливается, потому что намерения Арчибальда становятся все яснее. Он усиливает давление на лордов, и мне понятно, что он жаждет править. Его связи с Англией, его богатства, некогда бывшие моими богатствами, и природная властность подавляют всех инакомыслящих. Он по-прежнему нежен и внимателен ко мне, но я с ужасом думаю о приближении Троицы, когда он вернется в мою постель, и я не вижу ни малейшего повода ему отказать. Что еще хуже, он говорит обо всем этом как о соглашении, на которое мы оба пошли добровольно, словно сами решили подождать прихода лета, которое бы стало символом нашего полного примирения, словно мы пара голубков, надеющихся на скорое прибавление в семействе. План Екатерины, состоявший в том, чтобы дать мне время снова привыкнуть к нему, оказался весьма действенной стратегией ухаживания, неумолимо ведущей к воссоединению супругов. Он слишком умен, чтобы говорить об этом открыто, но это не мешает ему заказать портнихе новый полог и постельное белье для моей кровати, предупредив ее о том, что они должны быть готовы к Троице. Он с уверенностью говорит о лете, о том, что мы поедем в Линлитгоу и дальше на север и что мы непременно должны взять Якова с собой в поездку по всей стране, как делал это его отец, король. Он рассуждает о том, что научит Маргариту ездить верхом по-мальчишески, чтобы она могла охотиться и участвовать в дальних выездах. Он нисколько не сомневается в том, что мы будем вместе, как муж и жена, этим летом и все последующие летние сезоны. С уверенностью он подает кардиналу Уолси прошение о полном присвоении моих земель, и теперь все мои ренты, все налоги и урожаи переходят в его руки, как к моему признанному мужу. Я ничего больше не слышу о женщине, которую он называл своей женой, Джанет Стюарт из Тракуэра. Я не знаю, живет ли она в замке Танталлон в качестве его хозяйки или в одном из замков, принадлежащих мне, – никто не смеет мне об этом сказать. Кто знает, может, он и бросил ее, и она сейчас живет где-нибудь в Тракуэре, с еле теплящейся надеждой на его возвращение и страхом перед тем, что ее надежда сбудется. Он никогда не упоминает о ней, а у меня самой язык не поворачивается спросить. Я растеряла всю смелость, чтобы ему противостоять.

Воспевая песни нашему счастью и нашему браку, выдержавшему все испытания, и нашей решимости, с которой мы их преодолели, он создал новую реальность. Теперь я понимаю, как ему удалось одурачить всех в Лондоне и здесь, в Эдинбурге. Ему удается убедить моего сына и почти удается – меня в том, что мы с ним безумно влюблены друг в друга, и разлучены волею случая. Да, на нашу долю выпало множество испытаний, но теперь мы снова вместе. Я больше не доверяю себе, своему мнению и ощущению от происходящего. Мне начинает казаться, что он прав, что он любит меня, что он – мое единственное безопасное прибежище. И постепенно я начинаю растворяться в его видении мира, его мнении обо мне, его взгляде на нашу жизнь.

Однажды он даже имеет дерзость сказать:

– Когда рассеялся пороховой дым после залпа и я увидел тебя стоящей за пушками, то подумал: Господи, ведь это единственная женщина, которую я когда-либо желал. Нас с тобой всегда связывала страсть, Маргарита, гремучая смесь любви и ненависти.

– Я отдала приказ приготовиться к залпу, – сказала я. – Я знала, что это был ты.

Он улыбается, все с прежней уверенностью.

– Я знаю. И ты видела, как я смотрю на тебя, и знала, о чем я думаю.

Я вспоминаю его силуэт на коне и как он стоял, словно испытывая мою готовность выстрелить.

– Нет, я не знаю, о чем ты думал, – продолжаю сопротивляться я. – Я просто хотела, чтобы ты ушел.

– О, я никогда этого не сделаю.

Он чем-то напоминает мне моего брата, великого короля, он обладает данной свыше уверенностью, властью, которой может обладать человек и которой может наделить только Всевышний. И он порабощает меня. Нет, я не влюблена, Господь избавил меня от этого горя, но он подчинил себе весь двор, он управляет Яковом и мной, и мне кажется, что никакие мои слова или действия не вернут мне моей свободы. Я могу только ждать новостей из Рима о разводе, и только получив его я смогу сказать, что свободна и что для меня он только один из лордов, членов совета. Только тогда я скажу ему о том, что он мне больше не муж и не приемный отец моему сыну, королю. Да, он отец моей дочери, но это не дает ему права командовать мной. Он может оставаться союзником короля Англии, но больше не связан с ним родственными связями.

Каждый вечер я опускаюсь на колени перед распятием и молюсь о том, чтобы секретари святого отца написали мне как можно скорее и освободили меня от этой странной полужизни, где я существую рядом с мужем, которому не смею противиться, и тоскую по мужчине, которого не могу увидеть. Это невыносимо. Я должна сбежать этим летом. Я не могу выезжать с Арчибальдом каждый день и наблюдать за тем, как он танцует каждый вечер. Я не хочу молиться рядом с ним по утрам и принимать причастие из одного бокала, как истинные муж и жена. И я знаю, что очень скоро, через некоторое время после Пасхи, он придет в мою спальню и все мои фрейлины выйдут оттуда с поклоном, чтобы оставить нас наедине. Я настолько подавлена им, что уже знаю, что не смогу противиться. И закон запрещает мне даже пытаться сопротивляться. Со все более возрастающим страхом я думаю, что уже забыла, как это делать: бороться и не сдаваться. Я должна нарушить это соглашение, заключенное за меня моим братом, должна избавиться от страшного заклятья, которое наслала на меня Екатерина. Эти двое, руководствуясь собственными интересами, решили, что мы с Арчибальдом должны воссоединиться как супруги. Вероятно, в представлении Генриха мой брак с Ардом каким-то образом дает ему право на интрижку с Марией Болейн, раз никакая измена не может нарушить брак. И я должна это доказать. Генрих и Екатерина сделали так, чтобы мы с Арчибальдом пришли к соглашению. Генрих платит охранникам Якова, дает денег на подкуп лордов, поддерживает Арчибальда, на том условии, что Арчибальд будет представлять интересы Англии и останется верным мне, английской принцессе, супругом.

Я получаю письма от Генриха, Екатерины и Марии, и все они говорят о том, что мое будущее, будущее моего королевства и сына находится в руках моего мужа. Он будет верен мне, я должна к нему вернуться. Мы будем счастливы.

Тайно, изменив почерк, окольными путями я отправляю письмо в порт, а оттуда через французского купца во Францию. Я пишу отсутствующему герцогу Олбани, с заверением о том, что готова решительно на все, чтобы как можно скорее получить разрешение на развод. Я говорю, что знаю, что у него есть определенное влияние в Ватикане, и умоляю использовать его для меня. За эту услугу я готова отдать ему совет лордов и Шотландию под французское влияние, только бы он освободил меня от Арчибальда и от этой страшной полуреальной жизни, которая душит меня даже сейчас, пока я взываю о помощи.

Дворец Скон, Перт, весна 1525

Дворец Скон расположен недалеко от строений аббатства, прямо возле церкви Скона. Это место знаменито тем, что здесь короновали шотландских королей. Я успела полюбить само аббатство, выстроенное из серого камня, дворец и маленькую церковь, стоящую высоко на холме над Пертом, еще с первого своего визита сюда со своим первым мужем, королем Яковом.

Здесь удивительно красиво: высокие горы, нижние части склонов которых темнели от настолько густо поросшего леса, что в нем никто не жил, и по незаметным тропам ходили лишь олени да дикие кабаны. В это время года вершины были еще покрыты снегом, хотя вдоль русла реки нарциссы уже показывали свои нарядные головки. Для прогулок вдоль реки, бурлящей с остатками льда, или в обнесенных стенами садах вокруг монастыря, где уже начинали проклевываться в темной земле растения, еще слишком холодно.

Арчибальд не составляет нам компанию в этой поездке на север, предпочитая остаться в Эдинбурге, в совете с лордами, и мы с Яковом неожиданно получаем свободу. Только сейчас, оторвавшись от него, я понимаю, как он подавляет меня, что я рядом с ним постоянно молчу и постоянно слежу за ним. Мы с сыном словно ходим вокруг него не дыша, как будто он – спящая змея, в любое мгновение способная нанести удар. Только Маргарита скучает по нему: он так нежен и добр с ней, что она его не боится.

Каждый день мы ездим на прогулки или охотимся, и мой шталмейстер ведет нас сквозь леса на высокие равнины, где царят сильные холодные ветра. Мой сын любит эти горные земли, которые составляют большую часть его королевства. Он ездит по ним целыми днями в компании всего нескольких человек. На завтрак они приезжают в крохотный монастырь, а на ужин стучат в двери разбросанных по равнинам редких ферм. Люди счастливы видеть короля рядом с собой, а Яков упивается свободой после стольких лет заточения в собственных замках. Он так похож на отца! Он любит удивлять людей, путешествуя среди них, как самый простой человек, и разговаривая с ними как с равными. Я рассказываю ему, что его отец любил делать то же самое, называясь именем Гудман из Балангейка, деревушки недалеко от Стерлинга, и представлялся людям самым обыкновенным человеком, чтобы танцевать с девушками и давать милостыню нищим. Яков со смехом отвечает, что он тоже станет так делать, только назовется уже Гудмансоном.

К нам присоединяется Генри Стюарт и путешествует рядом с Яковом, являя собой идеального компаньона, который рассказывает о благородстве, чести и старых добрых легендах Шотландии. При свете дня он – друг и компаньон Якова, а по ночам он тихонько пробирается в мои комнаты и заключает меня в объятия.

– Вы любовь моя, моя любовь, – шепчет он мне в ухо.

– Тише, – отвечаю я, и мы любим друг друга, а перед рассветом он уходит, чтобы ко времени собираться на утреннюю службу, у меня оставались лишь смутные сомнения о том, не приснилось ли мне, что ко мне приходил молодой любовник.

Мы так счастливы здесь, на севере, так далеки от проблем Эдинбурга, что я не могу сдержать удивления, когда перед ужином мне объявляют о присутствии архидьякона Томаса Магнуса, только что вернувшегося из поездки в Лондон. Здесь мы ужинаем рано и отправляемся спать к тому времени, когда свечи затухают в канделябрах. Небеса здесь так густы и темны, что напоминают бархат, усеянный серебряной россыпью звезд. Здесь не видно огней Перта и факелов крохотного селения Скон. По ночам, до прихода рассвета и появления первых звезд, здесь нет ничего, кроме таинственного свечения вдоль той линии, на которой неосвещенная земля соприкасается с темным небом, да глухого уханья сов.

– Не ожидала снова увидеть вас так скоро в Шотландии, – приветствую я его. – Добро пожаловать.

Ему не совсем рады здесь. Я знаю, что он был в Лондоне и привез с собой письма, и не сомневаюсь в том, что по дороге сюда он останавливался в Эдинбурге, чтобы поделиться всеми новостями с Арчибальдом и получить его указания.

– В добром ли здравии мой брат, король? Как поживает ее величество?

Он кланяется и тихо сообщает мне, что привез для меня письма и весьма грустные известия из Лондона.

– С моим братом все в порядке? – с беспокойством спрашиваю я.

– Хвала небесам, – благочестиво отвечает он. – И с ним, и с ее величеством все благополучно. Но была страшная битва, и я должен с грустью вам сказать, что ваш бывший союзник, королевство Франция, потерпело сокрушительное поражение. Сам король был захвачен в плен.

– Что?

Я явно вижу торжествующий блеск в его глазах и его радость от увиденного в моих глазах смятения. Он прекрасно понимает, что это событие оставляет меня без союзников, один на один против воли моего брата и его помощника.

– Король Франции схвачен и содержится под стражей императора, – холодно продолжает он. – Ваш друг, герцог Олбани, возглавлявший войска своего короля, потерпел сокрушительное поражение. Враг вашего брата, Ричард де ла Поль, претендент на его трон, был убит.

– Он был и моим врагом, – твердо говорю я. – Нашим родственником и врагом. Хвала небесам, он нас больше не побеспокоит.

– Аминь, – соглашается архидьякон с таким видом, что, кроме него, никто не смеет поминать имя Господне. – Поэтому вы понимаете, а принцесса вашего ума не может этого не понимать, что вы остались без могущественных друзей и союзников. Теперь у вас есть только Англия, потому что Франция уничтожена и будет оставаться в таком состоянии не одно поколение. Их король захвачен, его правление прервано. Хоть он и был вашим союзником, сейчас он – пленник империи Габсбургов, а королевство вашего брата спасено от его нападения. А ваш друг герцог Олбани унижен и разбит наголову.

– Я рада любому событию, что идет на пользу безопасности Англии. – Я отвечаю наугад, почти не понимая, что говорю. Если Франция захвачена, а герцог лишился влияния, то он не может ходатайствовать обо мне в Ватикане и ничем не поможет мне в Шотландии. Архидьякон прав: я потеряла друзей и союзников. Теперь я оказалась в зависимости от Генриха и никогда не освобожусь от Арчибальда.

– Это такой удар для вас, – говорит архидьякон с неубедительным состраданием. – Это конец Франции как силы, и все лорды, получавшие деньги из французской казны, скоро это почувствуют. – Тут он замолкает, знает, что и я получала деньги из Франции. Он прекрасно понимает, что я завишу от французской казны, которая выплачивает содержание мне и моим охранникам, и половине лордов за их поддержку.

– Я рада за брата, – ровно говорю я. – И очень рада за Англию.

– И за вашу невестку, испанскую инфанту, чей племянник сейчас правит всей Европой, – подсказывает архидьякон.

– И за нее тоже, – сквозь зубы выдавливаю я.

– Они прислали вам письма. – И он протягивает мне сверток, тяжелый от королевских печатей.

Я киваю одной из фрейлин.

– Скажи музыкантам, чтобы начинали играть. Я пойду к себе, читать новости из Англии.

– Надеюсь, это добрые вести, – говорит она.

Я киваю с уверенностью, которой не ощущаю, и позволяю стражникам закрыть за мной двери, направляясь к огромному креслу и столу, поставленным на помосте, лицом к пустой комнате. Я сажусь и вскрываю печати.

Никогда прежде я не читала подобных писем. Я знала, что Генрих всегда был вспыльчив и несдержан, но с подобным я столкнулась впервые. Да, он мог быть рассержен, но я в жизни не видела такого. Он пишет как человек, который не терпит неповиновения, который готов убить любого, кто посмеет ему возразить. Это похоже на яростное безумие, не меньше. Он говорит, что знает, что мои отношения с герцогом Олбани были более чем близкими, но что теперь я должна знать, что Олбани уничтожен, полностью и бесповоротно. Что в его распоряжение попало мое письмо, которое показывает, что в то время, как я создавала видимость публичного примирения с мужем, я втайне от всех умоляла Олбани ускорить принятие решения о моем разводе. Что он с ужасом и отвращением читал о моей готовности пойти «решительно на все» ради обретения свободы и прекрасно понимает, что именно я имела в виду: что я вверяла ему себя для покрытия позором своего имени и имени своей семьи. Что он знает, что я куплена французами и что умоляла герцога использовать свое влияния для моего освобождения. Он называет меня лживой притворщицей и говорит, что не должен был слушать свою жену, которая клялась, что я – достойная женщина и мне можно доверять. Он говорит, что его жена не знает ничего в этой жизни и что я доказала, она лжет и не умеет видеть истинную природу людей, и что он больше никогда не будет понапрасну тратить время на выслушивание ее советов, и что в этом виновата только я. Он называет меня лгуньей, а ее – дурой. Теперь племянник Екатерины правит всей Европой, а Франция как независимое королевство исчезла так же быстро, как и появилась. Он заявляет, что принцесса Мария никогда не выйдет замуж за моего сына Якова, а тут же объявит о помолвке с императором и станет величайшей из императриц, которую знал мир. А еще, как только он будет готов, то лично поведет свою армию и захватит Шотландию, чтобы Яков навсегда забыл о своих притязаниях на корону, а Шотландия вернулась под английское правление, где всегда была и где ей самое место. И пусть Яков забудет о своих правах на наследие английской короны, потому что у Генриха самого есть сын, умный и здоровый, Тюдор по крови, который займет трон как Генрих IX, а мне не стоит мечтать даже о том, что Яков увидит Вестминстерское аббатство изнутри. Лондон он тоже не увидит, разве только для засвидетельствования своего почтения, и больше ни в какой роли. Да и я сама могу забыть о Лондоне тоже. Генрих говорит, что предупреждал меня об этом и что Екатерина, глупая женщина, тоже предостерегала меня. Неверность моему мужу будет стоить мне немилости, а неверность Англии – будет наказана. Меня предупреждали о том, какая участь меня ждет, и теперь я себя погубила.

Я все еще держу перед собой письмо, как вдруг понимаю, что до меня доносится странный шелестящий звук. Это дрожат мои руки. Я роняю письмо на пол и понимаю, что дрожу вся, как в ознобе, словно я – безумная нищенка, которая вот-вот упадет и забьется в приступе. Я не могу сделать вдох, и мне становится так холодно, будто на меня дует ледяной ветер. Я пытаюсь встать, но ноги подводят меня. Я откидываюсь на спинку кресла и пытаюсь позвать на помощь, но понимаю, что голоса у меня тоже нет. Теперь я слышу постукивание моих перстней о подлокотник кресла. Я должна пережить этот приступ, это приближение к безумию, как пережила многие другие испытания и страшные лишения.

Мой родной брат обернулся против меня, мой друг потерпел поражение, Франции больше нет, и мне нечем сражаться с этим миром. Мой муж победил. Я обречена.

На улице уже темнеет, когда я собираюсь с силами, чтобы открыть письмо Екатерины. Она пишет коротко и старается говорить так, будто горюет, но я знаю, что так говорит Екатерина-триумфатор.

«Мы с мужем пришли к соглашению, что если ты так решительно настроена на получение развода, то ты не годишься на роль опекуна своего сына или на роль королевы. Тебе придется отправиться в изгнание, на содержание твоего нового любовника, мы наслышаны о том, что ты теперь благосклонна к Генриху Стюарту. Маргарита, если ты отречешься от своих брачных обетов, ты станешь никем и обречешь себя на вечное проклятье. Ты перестанешь быть сестрой мне и моему мужу.

Екатерина.

Ничто не может разрушить истинный брак. Ты поймешь то, что пришлось понять мне, чтобы принять волю Господа нашего и короля. Но даже это не разрушило мой брак. Ничто не может этого сделать, и ничто этого не сделает.

«.

Я должна поговорить с Яковом. Он всего лишь мальчик двенадцати лет, но он уже король. Он должен знать, что я допустила страшную, ужасную ошибку, ввязав его в союз с Францией, чья власть сейчас разрушена. Теперь его помолвка отменена, а я – публично опозорена.

Я прихожу в его спальню в то время, когда он возносит вечерние молитвы с Дэвидом Линдси, который с любопытством смотрит на мое напряженное бледное лицо. В этот момент я понимаю, что потерпела сокрушительное поражение как мать, опекун собственного сына и как королева.

Яков преклоняет колени за родительским благословением, а я кланяюсь ему и целую его. Потом он запрыгивает на кровать и с интересом смотрит на меня, словно он все еще маленький мальчик, а я пришла рассказать ему сказку на ночь. Дэвид кланяется и направляется к выходу, но я останавливаю его.

– Останься. То, что я скажу, завтра уже будет известно всему двору, так что ты можешь услышать это и от меня.

Яков обменивается с наставником удивленным взглядом, и Дэвид тихо поворачивается, вставая возле двери, как охранник.

– Ты уже слышал новости из Павии? О катастрофическом поражении Франции?

Яков кивает.

– Архидьякон Магнус уже сказал мне, но не вполне понимал, как это на нас отразится.

– Он не мог отказать себе в удовольствии и не сказать, что наш союзник, Франция, теперь ослаблена на многие годы, почти уничтожена. У них даже нет короля, он был захвачен и больше не вернется на трон.

– Французы выкупят его, – успокаивает меня сын. – Они просто дадут захватчикам денег.

– Если смогут. Но император получит все, что сможет, в землях, городах и налогах, даже если решит после того вернуть короля Франции на место. Он передвинет границы Европы. Мы потеряли союзника и остались без друга. У нас не остается иного выбора, как заключить мирное соглашение с Англией на ее условиях, потому что если они решат пойти на нас войной, нас будет некому защитить.

Яков кивает.

– Да, но мой дядюшка в любом случае стремился к миру между нами.

– Стремился. Он искал мира с маленькой страной, состоящей в союзе с большой и опасной силой, которую представляла собой Франция. Но теперь ему нечего бояться. – Я ненадолго замолкаю. – И он очень, очень зол на меня.

Мой мальчик поднимает на меня ясный взгляд.

– Почему?

– Я пыталась добиться аннулирования моего брака с Арчибальдом, графом Ангусом, – тихо отвечаю я.

– Я думал, вы примирились, – говорит мой сын.

– Нет, не полностью. Да и в сердце моем я этого не сделаю никогда. – Даже я понимаю, как двулично это звучит. Украдкой я бросаю взгляд на Дэвида, который стоит с совершенно безразличным видом, глядя только на короля.

– Я написала герцогу Олбани с просьбой использовать его влияние при Ватикане для ускорения рассмотрения моего дела, – говорю я. – И надеялась получить развод до Троицы. Тогда бы я сказала об этом графу.

– Но герцог потерпел поражение, а Франция потеряла своего короля, – резюмирует сын.

– Хуже. Мой брат, король Англии, получил мои письма герцогу, из которых он теперь знает, что я искала развода со своим мужем, тем самым нарушая свою договоренность с Англией. – Я судорожно вздыхаю. – Он очень зол на меня, и я потеряла его милость.

Теперь юное лицо Якова мрачнеет.

– Если лорды совета обратятся против тебя, то мы останемся совсем одни, леди мама. Если ты больше не жена лорда Ангуса, и не регент, поставленный французами, и не любимая сестра короля Англии, то у тебя больше нет никакого влияния.

Я киваю.

– И граф Ангус теперь будет оскорблен твоими попытками получить с ним развод за его спиной, живя с ним, как его жена.

Как же страшно это звучит в устах моего юного сына.

– Я знаю.

– И ты притворялась? Делала вид, что примирилась с ним, отправляя письма с прошением о разводе в Ватикан?

– Да.

– Ты изменяла ему? – холодно спрашивает он.

– Я хотела быть свободной, – жалко бормочу я. – Я так хотела освободиться от Арчибальда.

– У тебя есть любовник?

Я склоняю голову перед праведным гневом моего сына.

– Я хотела стать свободной.

– Но я не свободен, – замечает мой сын. – Я нахожусь под его опекой и под опекой совета лордов. Если ты утратила все свое влияние, то мои дела сейчас хуже некуда. Ты в опале, а меня они будут держать как заложника. Он получит меня как своего приемного сына.

– Мне так жаль…

Он поворачивается и угрюмо смотрит на меня.

– Ты поступила очень плохо, – произносит он. – Ты нас уничтожила.

Замок Стерлинг,

лето 1525

Я утрачиваю всякое влияние на совет лордов. Арчибальд отказывается встречаться со мной, и я отправляюсь в замок Стерлинг, чтобы жить там как вдова, в полном одиночестве. У меня остается только малая часть двора, для оплаты услуг которого у меня почти нет денег. Я ничего не получаю из Франции, и Арчибальд из жалости платит мне крохи из моих рент. Он сейчас пребывает в статусе незаслуженно оскорбленного мужа и имеет полное право оставить меня умирать от голода, причем ни у кого бы не нашлось и слова против такого решения.

Генри Стюарт приветствует меня с большой радостью, но вскоре узнает о моей опале и о том, что я никогда не смогу больше выйти замуж. Я публично протестую, утверждая, что мое дело находится все еще на рассмотрении в Ватикане и мои ренты должны выплачиваться мне, а не Арчибальду, и что мой сын должен находиться на моем попечительстве до вынесения решения. В ответ совет лордов заявляет, что до аннулирования моего брака я должна проживать с мужем и что мне следует явиться в Эдинбург, чтобы ответить за свои действия перед всеми ними. Они ненавидят меня за то, что я борюсь за свою свободу, и понимают, что я была готова продать их всех, вместе взятых, только чтобы избавиться от Арчибальда. Они ненавидят меня, потому что чувствуют себя преданными, как Яков, потому что я пыталась вырваться из-под власти Арчибальда, оставив всех.

Я не еду в Эдинбург. Даже ради того, чтобы увидеться с сыном, я не готова снова шагнуть в руки Арчибальду. В мое отсутствие они объявляют, что я утратила всю власть. Мой сын будет находиться под опекой совета, главным в котором будет Арчибальд. Бессменно. Яков оказывается в полной власти Арчибальда, и его никогда мне не вернут. Я даже не знаю, согласится ли он со мной увидеться. Он чувствует, что я его предала, и никогда меня за это не простит. Но этого мало – Арчибальд отбирает у меня и Маргариту, и здесь я не могу даже протестовать. Она его дочь, и у него есть доказательство позора ее матери от самого короля Англии. Она рада поехать к отцу, потому что обожает его всей душой, она его любимица. Сначала я думаю уговорить ее остаться со мной, но не нахожу в себе сил умолять, и приказывать я больше не могу.

Я пишу своему брату, взывая к нему во имя его племянника, с мольбами смягчить его сердце к нему, если он так разгневан на меня. Я пишу Екатерине, прося ее понять меня как мать, что я не могу оставить Якова в руках врага. Никто из них не отвечает, но я получаю письмо от Марии, которое показывает мне, что мои беды и горести ничего не значат для Лондона: они все заняты другими событиями.

«Наш брат даровал титул своему бастарду, Генри Фицрою. Мальчик теперь стал герцогом Ричмонд и герцогом Сомерсет, то есть величайшим из герцогов королевства. У него теперь намного больше земель и рент, чем у моего мужа, Чарльза. Чарльз говорит, что Генрих собирается назвать Фицроя наследником трона Англии».

Я вижу, как меняется ее почерк, когда она понимает, что обращается к матери законного наследника короны.

«Уверена, что тебя эта новость обеспокоит, но я просто передаю тебе слова Чарльза. Кто знает, может быть, твой мальчик все же станет наследником английского трона. Просто сейчас, когда о тебе ходят такие страшные слухи, Генрих не может назвать твоего сына наследником. Теперь люди даже задаются вопросом, кто отец твоего мальчика, точно ли это король Шотландии. Если ты сейчас предаешься греху прелюбодейства, то кто знает, не делала ли ты этого раньше? Как же все это ужасно, и прости меня за то, что я повторяю эту мерзость. Как жаль, что ты не примирилась с графом Ангусом. О нем тут все исключительно высокого мнения. Разве ты не можешь отозвать свое прошение об аннулировании брака? Теперь оно все равно не получит хода. Будет лучше, если ты так сделаешь.

Королева, как и следовало ожидать, весьма опечалена возвеличиванием Генри Фицроя, к тому же Мария Кэрри снова беременна, и все знают, что это ребенок короля. Анна Болейн тоже сейчас при дворе, и король каждый день проводит с одной из них, а они соперничают между собой за его внимание. Екатерину это очень задевает. Она живет среди своих соперниц, а теперь еще и видит, что бастард ее мужа размещен в великолепном дворце, ничуть не уступающем тому, в котором живет ее дочь. Принцесса Мария должна будет отправиться в замок Ладлоу, только она не получает титула принцессы Уэльской. Я не понимаю, почему так происходит, но Чарльз говорит, что англичане просто никогда не примут правление королевы. Поэтому никто не знает, что будет происходить дальше, и меньше всего это известно самой королеве.

Двор больше нельзя назвать счастливым. Сестры Болейн проявляют чудеса фантазии, чтобы развлечь короля и угодить ему: они занимаются спортом и танцуют, играют музыку и сочиняют ее, охотятся, катаются на лодках и флиртуют, но королеву, похоже, это очень утомляет. Я тоже от этого устала. Я устала от всего, что здесь происходит».

Вот и все. У нее нет для меня никаких слов и советов, кроме как попытаться вернуться к Арчибальду, они все только это мне и говорят. Не думаю, что она всерьез заботится обо мне. Ей никогда не представить себе мою нынешнюю жизнь: нехватка денег, отсутствие компании, запрет на встречи с сыном, разлука с дочерью, которая оставила меня по своей воле, запрет на въезд в собственную столицу, полное лишение власти, состояния и репутации. Для Марии весь мир сосредоточился в Лондоне, на битве между двумя сестрами Болейн, на большом знаке вопроса, который висит теперь на гербе, вышитом над королевским троном. Мои беды значительно серьезнее, но ни ее, ни мою невестку это не интересует.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, весна 1526

Наконец-то я могу вернуться в Эдинбург и встретиться с сыном. Вот уже больше года он находится под опекой Арчибальда, и я могу только лишь писать ему письма и слать небольшие подарки, умоляя не забывать, что его мать любит его и непременно была бы с ним, если могла. Мне не забыть холодности в его голосе и раздражения на лице. Он винит меня в нашем поражении, и он прав. Я тоже виню в этом себя.

Удивительно, но именно Генрих дает мне возможность вернуться ко двору. Он приказывает Арчибальду вернуть мне мои ренты и налоги и не оставлять их у себя. К тому же он заявляет, что я должна получить возможность видеться с собственным сыном. Генрих говорит Арчибальду, что, если мне удастся доказать нелегитимность моего брака с самого начала, я должна получить развод. Генрих изменил свое мнение на полностью противоположное, это поразительно. Он прощает меня и желает мне счастья.

Я потрясена. Я не понимаю природы этой перемены, но преисполнена такой радости и таких надежд, что пишу ему и Екатерине, чтобы поблагодарить их за доброту ко мне, обещая им помнить ее и хранить им и родной земле верность всю свою оставшуюся жизнь. По непонятной мне причине королевская милость снова вернулась ко мне, и меня возвращают в лоно семьи. Я не знаю, почему я внезапно снова стала любима, и чувствую почти щенячью благодарность, как собака, которая готова лизать руку, которая держит хлыст. Генрих всемогущий внезапно решил одарить меня своей благосклонностью, и только с помощью Марии я понимаю, в чем тут дело.

«Ты, должно быть, уже слышала, что Мария Кэрри родила мальчика. Наш брат король крайне рад, как был бы рад любой мужчина на его месте. Ведь у него теперь есть еще один сын, которого он может показать миру. Он становится вторым бастардом Генриха, и его тоже называют именем отца, вот только оставляют фамилию мужа, Кэрри. Это избавит королеву от очередного унижения появления при дворе еще одного бастарда под фамилией Фицрой, но это единственное, от чего она получает избавление. Все знают, что это мальчик короля и что теперь становится совершенно ясным – именно королева виновна в отсутствии наследников.

Екатерина постится больше прежнего, почти ничего не ест за ужином, и из-за власяницы, которую носит под платьями, у нее в кровь стерты плечи и бедра. Теперь я опасаюсь, что она усмирит свою плоть до смерти, и тогда Генрих получит свободу. Если бы ты ее видела, у тебя бы сердце разорвалось от жалости, ты так ее любила. Я же, вторая ее сестра, ничего не могу поделать, кроме как смотреть на истязания. Это просто невыносимо.

Похоже, Мария Болейн уступает свои позиции и постепенно утрачивает внимание нашего брата, который теперь публично бросился к ногам ее сестры, Анны. Та верховодит двором, как королева, можно подумать, что в ней есть хоть капля королевской крови. Ты никогда не поверишь тому, как ведет себя эта девица из ниоткуда здесь, при нашем дворе, королевском дворе. Даже мы с тобой, принцессы крови, никогда себе не позволяли таких свобод. Она занимает первенство везде, где можно и где ей нельзя этого делать, а Генрих водит ее на ужины и на танцы, прямо перед лицом королевы. Поразительно, но она ходит перед герцогинями так, словно имеет на это право! Екатерина улыбается почти со святым достоинством, но всем все равно видно, что она близка к отчаянию. Меня вызывают, чтобы я восхищалась этой Болейн и составляла ей компанию, и я часто ссылаюсь на то, что нездорова или слишком устала, и отбываю домой. Я лучше скажусь больной, чем буду у нее в услужении, потому что она именно так это подает. Если она чего-то хочет, то сначала смотрит на Генриха, а потом, через мгновение, мы все уже бежим исполнять ее поручения. Вся жизнь при дворе превратилась в какую-то ужасную постановку, где актеры пытаются изображать царскую семью. Здесь больше нет ни элегантности, ни искреннего смеха, ни красоты, только позерство да едкие шутки, редкостный и мерзкий цинизм молодых по отношению к королеве и ее одиночеству.

Но хуже всего то, что, по-моему, она еще ему не любовница. Она играет с ним в какую-то мучительную игру, в которой никак не оставляет его в покое, но и не поддается его желаниям. Она все время прикасается к нему, к своим губам, ласкает его и ставит руки на своей тонкой талии, но не позволяет ему прикоснуться к ней. Создается такое впечатление, что она любит его до безумия, но не позволяет себе грешить. И что случится, если она так и не станет его любовницей? Чарльз говорит, что если бы Генрих просто переспал с ней, то все бы закончилось за неделю, но Чарльз всегда говорит что-то в этом духе. Вот только мадмуазель Болейн не спешит так просто отдаться любви.

Помнишь, как мы были еще совсем детьми и сэр Томас Мор привозил к нам святого Эразма? Генрих тогда не мог ни о чем думать, пока не сочинил стихотворение и не прочел его вслух этому известному философу. Так вот теперь он снова в таком состоянии. Он во что бы то ни стало хочет предстать перед ней исключительным. Или помнишь, каким он был, когда впервые увидел Екатерину, нашу сестру? Вот такой он теперь.

Он не находит себе покоя, пока она не начинает восторгаться им. Он заказал себе новых камзолов и курток, он пишет стихи, он жаждет признания, как влюбленный мальчишка. Екатерина постится и молится о его душе. Я тоже».

Теперь я понимаю, почему Генрих стал таким терпимым по отношению ко мне и почему правила Екатерины больше не распространяются на всех нас. Я ощущаю вкус триумфа и танцую джигу под мелодию в своей голове. Наконец-то Екатерина теряет свою власть над Генрихом. Он получил сына, которого не могла дать ему она, и теперь считает этого сына своим наследником. Теперь еще одна женщина родила ему сына, и вина Екатерины в том, что у Генриха нет законного наследника, стала очевидной даже для слепого. Долгие годы боль и разочарование Екатерины были болью и разочарованием Генриха, и ее отказ подвергать сомнению волю Всевышнего был для него образцом для подражания, и ее несгибаемая вера в нерушимость брака была единственным спасением от сомнений. Однако теперь все изменилось. Теперь он сам видит, что Господь не желает, чтобы он умер, не оставив после себя преемника. Рождение второго мальчика стало для него перстом Господним: он смог зачать сына, в отличие от Екатерины. И Господь гневается не на золотую пару, у которой было все для счастья, а на Екатерину, и на нее одну. Их брак – не спасательный поплавок, за который им необходимо держаться, чтобы пережить крушение надежд. Их брак и есть корабль, который потерпел крушение, и имя этому крушению – Екатерина. Без нее он может получить наследников.

Поэтому я сомневаюсь в том, что она вправе приказывать мне вернуться к мужу, и мой брат точно не станет настаивать на нерушимости брака до гробовой доски. Теперь я понимаю, почему он сказал Арчибальду, что если я найду основания для развода, то даже в королевском семействе Тюдор развод станет возможным. И я знаю, что Генрих, Защитник Веры, который клялся отстаивать идею нерушимости и незыблемости брака, изменил свое мнение. А Екатерина, сестра, угрожавшая отказаться от меня, может в итоге сама стать отвергнутой. И если – или когда – это случится, ее муж откажется от нее, я буду настоящим ангелом во плоти, если удержусь от мысли, что она получила по заслугам за ее жестокосердие ко мне.

Я должна встретиться с сыном в его комнатах, в присутствии только моего бывшего мужа, Арчибальда, и доброго опекуна и защитника Якова, Дэвида Линдси. У меня же не должно быть никакого сопровождения. Я должна прийти одна.

Бессмысленно оспаривать присутствие Арчибальда, поскольку он сейчас обладает властью под стать королю: он правит советом и опекает Якова. Все, что приходит в нашу сторону, – это его дар.

Я тщательно выбираю одежду для встречи и останавливаюсь на зеленом платье, светло-зеленых рукавах, изумрудном ожерелье и арселе, украшенном изумрудами. Интересно, найдет ли Яков меня изменившейся? Мне сейчас тридцать шесть, и я уже немолода. Теперь я с каждым разом все чаще нахожу на висках седые волосы и думаю о том, есть ли седина у Марии, в ее золотой копне волос. Иногда мне кажется, что я выгляжу побитой жизнью, а иногда, поймав свое отражение, когда я смеюсь, я кажусь себе все еще красивой. И если мне удастся выйти замуж за мужчину, которого я люблю, и возвести сына на трон, то я буду воистину счастливой матерью и хорошей женой.

Двойные двери комнат Якова, некогда принадлежавших мне, распахиваются, и я вхожу. Как Арчибальд и обещал, там нет никого, кроме него самого, Дэвида и моего сына, который сидит на троне, едва доставая ногами до пола. Увидев его, я забываю приготовленную для этой встречи речь и бросаюсь к нему:

– Яков! О, Яков! – повторяю я. Потом я резко останавливаюсь, кланяюсь, как подобает, но замечаю, что он уже соскочил с трона и бежит по ступеням, чтобы оказаться в моих объятиях.

Он – моя истинная любовь, мой мальчик, он изменился, но в то же время остался совершенно таким, как раньше. Я крепко прижимаю его к себе и чувствую, что его голова упирается мне в подбородок. Он подрос с тех пор, как мы виделись последний раз. Стал крепче и сильнее, я чувствую, как обнимают меня его руки.

– Леди мама, – говорит он, и я слышу очаровательную нотку в его ломающемся голосе. Скоро он перестанет быть детским и милым, и больше я его таким не услышу. Эта мысль заставляет меня всхлипнуть, и он поднимает свое лицо, чтобы посмотреть на меня. По этим искренним каштановым глазам я понимаю, что он вернулся ко мне, таким, каким он был, когда мы расстались. Он простил меня, скучал без меня. Мне очень стыдно, что я его подвела, но никак не могу нарадоваться счастью снова быть рядом с ним. Он улыбается, и я смахиваю слезы, чтобы улыбнуться ему в ответ.

– Леди мама, – только и говорит он.

– Я так счастлива… – Мне не удается закончить фразу, у меня сбивается дыхание. – Так счастлива!

Радость от встречи с Яковом заставляет чувствовать благодарность к Арчибальду за то, что он позволил мне приехать в Эдинбург. Маргарита снова стала мне дочерью и каждый день приходит в мои комнаты. Я слежу за ее образованием, и она живет под моим присмотром.

Арчибальд получил абсолютную власть над советом лордов, и никто не смеет ему перечить. Если бы он захотел не пускать меня в город, то с легкостью сделал бы это. Он щедр ко мне, этого я не могу отрицать. Он служит Генриху, учитывает интересы Англии, хотя в этом вопросе у него выбора нет. Но он проявляет доброту по отношению ко мне.

– Не может быть, чтобы ты действительно боялась меня, – спрашивает он тихим, ласкающим голосом. – Когда я думаю о том, какой королевой ты была, когда мы только познакомились, то вспоминаю, что ты не боялась ничего на свете. А я был таким незначительным, всего лишь прислугой в доме, что ты даже меня не замечала. А когда ты встретила меня лицом к лицу за пушкой, я увидел, что ты улыбнулась мне сквозь дым! Я ни на мгновение не поверил, когда мне сказали, что ты меня боишься. Ты не можешь меня бояться, Маргарита.

– А я и не боюсь, – отвечаю я, тут же начиная защищаться.

– Ну конечно, не боишься. Ты была в моей жизни как луна над горизонтом, совсем не так, как все обыкновенные женщины.

– Вот уж не знала, что ты так ко мне относился, – осторожно отвечаю я.

– Разумеется. Мы были любовниками, супругами, родителями чудесной дочки, противниками по обе стороны от пушки, но мы всегда оставались самыми важными людьми друг для друга. Разве не так? О ком ты думаешь большую часть дня? О ком ты думаешь каждый день? О ком, по-твоему, думаю я? Постоянно!

– Это не значит любить! – протестую я. – Я больше не хочу слышать слов о любви. Я знаю, что у тебя есть другая женщина, ты знаешь, что я люблю Генри Стюарта. Я выйду за него, как только папа даст мне развод.

Он усмехается и делает жест, означающий что Генри – ничего не значащий персонаж.

– О нет, конечно, нет, это не значит любить, – говорит он. – Это гораздо больше. Любовь приходит и уходит, она продолжается ровно столько, сколько будет звучать сложенная о ней баллада. Сейчас всем известно, что королева Англии, храни ее Господь, уже относится к спетым песням. Любовь закончилась для нее. А вот обладание еще продолжается. Ты – больше, чем одна из влюбленностей в моей жизни, а я – больше, чем твой фаворит. Ты всегда будешь для меня первой звездой после сумерек.

– Надо же, ты говоришь о луне и звездах, – говорю я, стараясь унять волнение. – Собираешься стать поэтом?

Он награждает меня соблазнительной улыбкой.

– Просто я чаще всего думаю о тебе именно по ночам. Именно ночей с тобой мне недостает больше всего, – шепчет он.

Арчибальд продолжает быть нежным ко мне и щедрым по отношению к моему сыну, потому что убеждает совет провозгласить Якова королем уже этим летом, когда ему исполнится четырнадцать. Теперь, наконец-то, люди, из которых состоит большая часть окружения Якова и которые правят от его имени, будут распущены.

Французские офицеры будут отосланы, а лорды – члены совета потеряют свои посты. Мы с Яковом сможем сами выбрать тех, кого допустим в свое окружение, и взять управление в свои руки. С восторгом мы начинаем писать списки людей, которых мы хотели бы взять к себе на службу, но все происходит совсем не так, как должно.

Вместо того чтобы позволить нам выбрать угодных нам людей, Арчибальд берет сей непосильный труд на себя. Он назначает собственных людей на все значимые посты, и мы понимаем, что Яков будет королем только на бумаге.

Все письма подписываются печатью Якова, но составляются Арчибальдом и записываются его секретарями. Вся казна переписывается и учитывается назначенным Арчибальдом государственным казначеем, которого отдельно охраняют солдаты. Арчибальд снова собрал все деньги у себя. Охрана короля подчиняется капитанам и самому Арчибальду, и все они – члены клана Дугласов. Для всего мира внешне Яков – король Шотландии, но за стенами дворца он всего лишь приемный сын Арчибальда. Я – вдовствующая королева, но в первую очередь я для всех жена Арчибальда. И я нисколько не сомневаюсь в том, что Арчибальд не намерен менять это положение дел. Я никогда не смогу сама назначать тех, кто мне будет служить, и никогда не избавлюсь от власти Арчибальда.

Архиепископ Сен-Эндрусский, Джеймс Битон, который был таким яростным моим противником в прошлом, явно поумнел, потеряв свое место канцлера. Он ухитрился встретиться со мной в часовне Холирудхауса, когда я молилась там одна, и предложил свою поддержку. Он сказал, что есть и другие, кто последуют за мной, куда бы я их ни повела, и пообещал мне помочь освободить Якова из-под излишне довлеющей опеки приемного отца. Однако для этого я должна отдалиться от двора. Каждый день, который я провожу за столом Арчибальда вместе с Яковом, заставляет людей все больше поверить в то, что я примирилась со своим мужем. Каждый раз, когда он отправляет мне лучшие куски мяса и предлагает первой отведать лучшее вино, он показывает, что служит своей жене с любовью и почтением. Даже Яков бросает на мня взгляды, чтобы убедиться в том, что я не попадаю под влияние его чар.

Подумав о луне над горизонтом и о первой звезде после сумерек, я говорю Якову, что должна уехать.

Он тут же бледнеет.

– И оставить меня здесь? С ним? Опять?

– Я должна это сделать, – убеждаю я его. – Мне не удастся собрать сторонников, пока я буду находиться под одной крышей с Арчибальдом. Он наблюдает за мной днем и ночью. И я не могу написать в Лондон с просьбой о помощи, пока он платит гонцам и может сам вскрыть печати.

– Когда ты вернешься? – холодно спрашивает мой сын. Я чувствую, как сжимается от боли мое сердце, потому что я слышу, как он прячет за сдержанностью страх.

– Я надеюсь вернуться через несколько месяцев, возможно, во главе небольшой армии, – обещаю я. – Я не стану праздно ждать, в этом ты можешь быть уверен. Я вытащу тебя отсюда, Яков, я освобожу себя.

Он выглядит таким несчастным, что я вынуждена продолжать:

– Франциск французский освободился, хотя никто не думал, что это ему удастся.

– Так ты собираешься собрать армию? – шепчет он.

– Да.

– Клянешься своей честью?

Мы заключаем друг друга в крепкие объятия и не отпускаем.

– Вернись за мной, – говорит он. – Вернись, леди мама.

Замок Стерлинг,

Шотландия, осень 1526

Я совершаю три попытки выкрасть Якова из-под охраны Арчибальда, но мой муж оказывается настолько дальновидным, а его двор – настолько преданным ему и полным решимости во что бы то ни стало удержать Якова у себя, что все они увенчиваются неудачей. Нападение на Арчибальда и его людей, когда они катались по приграничным территориям вместе с Яковом, было отбито, попытка выкрасть его прямо из покоев Эдинбургского дворца – тоже. Но к нам примыкает все больше и больше шотландских лордов, возмущенных тем, как Арчибальд узурпирует власть.

Мне тяжело принимать наши неудачи, но этого оказывается мало. Однажды в мои приемные покои входит Дэвид Линдси и встает передо мной на колени.

– Дэвид? – Я мгновенно вскакиваю на ноги, прижав руки к сердцу. – Ты здесь? Яков заболел? Тебя послали за мной?

– Меня освободили от службы, – отвечает Дэвид тихим голосом. – Граф Ангус отослал меня прочь, и мне было запрещено оставаться в замке, хоть я и просил возможности просто ночевать с ним под одной крышей без всякого жалованья. Просто чтобы он знал, что я рядом. Я сказал, что готов спать даже в конюшнях, хоть с собаками на псарне. Но он выслал меня. У вашего сына теперь будет другой компаньон и наставник, а мне больше не дозволено ему служить.

Я пребываю в ужасе. Никогда раньше Яков не разлучался с Дэвидом. Через все расставания, испытания и смерти они прошли бок о бок, и Дэвид никогда не покидал моего сына.

– Так он один? Мой мальчик?

– У него есть компаньоны, – отвечает Дэвид, но его кривая усмешка говорит мне о том, что он невысокого о них мнения.

– Кто сейчас его наставник?

– Джордж Дуглас. – Дэвид назвал имя младшего брата Арчибальда.

– Боже мой. Чему он научит мальчика?

– Ходить по шлюхам и пить, – горько отзывается он. – Больше он ничего не умеет.

– Моего сына?

– Они намеренно его развращают. Они водят его по публичным домам и поят, а потом смеются над ним, когда он падает или когда его берет шлюха. Господи, покарай их за то, что они творят с нашим мальчиком!

Мои руки прижаты ко рту.

– Я должна вызволить его оттуда.

– Должны. Бог свидетель, должны.

– А ты, Дэвид, что будешь делать ты? – Я должна его спросить. Ему эта разлука дается так же тяжело, как и мне. Он не разлучался с мальчиком с того дня, как его доверили его заботе.

– Если вы позволите, я присоединюсь к вашим слугам, а когда вы вышлете отряд, чтобы отбить у них мальчика, я поеду с ними. Я вернусь к парнишке.

– Ты же поэт. И ты готов сражаться за него?

– Я готов за него умереть, Бог свидетель.

Я беру обе его руки, и он складывает ладони в старинном жесте верности, словно принося присягу.

– Я просто не могу без него, – говорит он. – Позвольте мне его вызволить.

– Да, – говорю я без тени сомнения. – Мы вызволим его оттуда. Я обещаю.

Я пишу лордам, членам совета, Арчибальду, Генриху и, наконец, Екатерине:

«По твоему настоянию я публично съехалась и жила с графом Ангусом как его жена, с того самого дня, как он вернулся в Шотландию, и, хотя он сейчас находится в Эдинбурге, а я – в Стерлинге, мы не разошлись. Я также не получала никаких известий от Ватикана касательно моего обращения. Насколько я понимаю, мне ответят отказом и я доживу свой век и умру женой Арчибальда. Но граф Ангус нарушает договоренности, которые были достигнуты между ним и вами и между ним и мной. Он держит моего сына, вашего племянника, в строгой изоляции. Якову не позволено выходить за пределы замка без сопровождения вооруженной охраны, состоящей из членов клана Дуглас. Он может охотиться только возле города, и его народ не может подойти к нему, чтобы обратиться с петициями. Умоляю тебя, поговори с нашим братом, королем, чтобы он велел графу Ангусу освободить Якова. Я сделала все, чего ты у меня просила, и Яков не должен быть наказуем за мои грехи».

То, что я написала, на деле является не тем, чем кажется. Это не только сестринский призыв и просьба о помощи. Это испытание ее нынешней власти. Мне кажется, что она ее теряет и ее влияние при дворе постепенно уменьшается. Если Екатерина по-прежнему может повлиять на Генриха, то она сможет освободить Якова, но, по-моему, она уже не имеет над ним прежней власти.

Сейчас советником Генриха по государственным вопросам является кардинал, и он обсуждает темы, связанные с философией и религией, с Томасом Мором. И постепенно в его жизни все сильнее проявляется влияние других женщин. Анна Болейн, в отличие от своей сестры, не удовлетворится титулом для отца в благодарность за рождение бастардов. Мне представляется, что такая женщина, как Анна, захочет разделить не только постель Генриха, но и его власть. Это уже не просто хорошенькая мордашка, это – настоящий игрок. Она станет некоронованной повелительницей двора и лидером реформистского движения в религии. Она привнесет в Лондон французские традиции, и мы увидим короля, восседающего на троне, со стареющей королевой по одну руку, и молодой любовницей по другую. Мария подтверждает мои подозрения.

В длинном письме она рассказывает мне о своем здоровье и о развитии ее маленького сына. Затем, напоследок, она добавляет:

«Королева очень молчалива и отстраненна, в то время как двор становится все более и более неистовым и неуправляемым. Если бы ты видела, как она похудела и какой жар ее снедает, то подумала бы, что она больна. Кажется, что в ней остался сильным только дух и это он так горит в ее глазах. Она стала подниматься по ночам для хвалебных гимнов и молебнов, поэтому не удивительно, что она так измождена к вечеру. За ужином она походит на призрак. Я ничем не могу ее утешить. Этого уже никто не может сделать.

Все говорят, что рождение бастарда Кэрри доказывает, что король плодовит и что он может получить законного наследника, если наша сестра отойдет в сторону и позволит ему снова жениться. Но как она это сделает? Господь призвал ее стать королевой Англии, и она считает, что подведет Его, если отступится. Она уже была замужем за Артуром, потеряла его, добилась трона через брак с Генрихом только благодаря вмешательству Всевышнего, и теперь она должна его оставить? Я не думаю, что Господь этого хочет, да и епископ Фишер говорит, что ни у кого нет никаких причин считать этот брак незаконным.

Мне причиняет огромные страдания, да и ей тоже, мысль о том, что ты продолжаешь прилагать усилия для получения развода. Раз уж они так долго не отвечают, то тебе явно стоит отозвать свое обращение и объявить им о том, что вы примирились с мужем. И тогда ты сможешь сама позаботиться о том, чтобы с твоим сыном обращались должным образом, вместо того чтобы просить о помощи. Если ты так поступишь, то все твои беды тут же завершатся. Дорогая наша сестра, я должна сказать тебе, что королева Екатерина тоже так считает. Мы обе считаем, что тебе следует вернуться к мужу и оберегать сына. Мы обе уверены в том, что это будет самым правильным решением, и не видим, что еще может быть сделано в этой ситуации».

Делегация лордов, поддерживающих меня, требует встречи с Яковом в Эдинбургском замке, и Арчибальд торжественно привозит его туда. Сыну публично задают вопрос о том, правда ли он свободен, и мальчик отвечает, что никто, даже его мать, не должны беспокоиться за него и что он не мог бы вести более приятную и радостную жизнь, чем он ведет там, с Арчибальдом. Он называет его добрым кузеном.

– Это может быть правдой? – спрашивает Генри Стюарт. Он стоит вместе со мной, архиепископом Битоном и графом Ленноксом, слушая доклад одного из настроенных дружественно к нам лордов. В дверях стоит Дэвид Линдси, который выглядит как пес, тоскующий по своему хозяину. – Мог Арчибальд задурить парнишке голову, не позволяя тому делать ничего, кроме как развлекаться, и позволяя тому ослабнуть умом?

Мы все оборачиваемся к пришедшему.

– Юный король говорил без принуждения, – отвечает лорд. – Граф Ангус был с ним все это время, но мальчик мог подать голос, он мог просто сделать несколько шагов по залу, и он уже был бы под нашей защитой. Но он этого не сделал. Напротив, он особенно отметил, что его мать не должна о нем волноваться.

– Но я волнуюсь! – взрываюсь я.

Генри мягко кладет руку мне на плечо.

– Мы все волнуемся, – говорит он.

Вдруг из приемного зала до нас доносится шум и ропот людей, ожидающих возможности встретиться со мной. Я замечаю, как рука Генри тут же метнулась туда, где должен быть его меч.

– Вы кого-то ожидаете? – спрашивает он.

Пока я качаю головой, стражники распахивают дверь перед молодым человеком в форме королевских цветов. Я узнаю в нем одного из слуг Якова. Он подходит прямо ко мне и встает передо мной на колени.

– Я к вам от его величества, – говорит он.

Дэвид Линдси делает шаг вперед.

– Я знаю этого парнишку, – говорит он. – Король здоров, Алек?

– Да, он в полном здравии.

– Можешь встать, – говорю я ему.

Он встает и говорит:

– Я принес вам послание. Он не хотел его записывать. Его величество говорит, что его заставили так ответить лордам, что на самом деле он узник графа Ангуса и что он молит вас о спасении. Он сказал, что вы обещали вернуться за ним. Говорит, что вы должны это сделать.

Я прижимаю руку к груди, чтобы унять бешено колотящееся сердце, от слов, которые прислал мне мой сын. Юноша осознал, что обращался ко мне не так, как должно говорить с королевой, вспыхнул и тут же упал на колено и опустил голову.

– Я только передаю слова его величества, – бормочет он. – Он велел мне их передать.

– Я понимаю, – говорю я и касаюсь рукой его склоненной головы. – Ты должен будешь вернуться с ответом?

– Да. Никто не видел, как я уходил, и никто не знает, где я.

– Это ты так думаешь, – строго поправляет его Ленокс.

На лице мальчика блеснула быстрая улыбка.

– Ну да, я так думаю, – соглашается он.

– Передай ему, мы придем, – говорю я. – Мы не подведем его. Передай, что я собираю армию, чтобы пойти против графа Ангуса, и что мы его освободим.

– Вы знаете, что Джордж Дуглас, брат графа Ангуса, теперь дворцовый эконом?

– Эконом? – переспрашивает Дэвид Линдси.

Между нами повисает напряженное молчание.

– Это значит, что королю угрожает смертельная опасность, – мрачно произносит Леннокс. – Рядом с ним нет никого, кто бы любил его, и никого, кто бы не выиграл от его смерти.

– Арчибальд не станет его убивать, – протестую я. – Вы не можете так говорить!

Леннокс поворачивается ко мне:

– В жилах Арчибальда течет королевская кровь, а теперь он захватил всю власть короля. Он удерживает у себя короля, и никто не может его освободить. Как еще это можно назвать, кроме как подготовкой к тому, чтобы заточить короля в темницу, а затем провозгласить его сумасшедшим или больным? А потом и мертвым? Чтобы потом самому Арчибальду стать королем.

Я пячусь от этих слов и оседаю на стул.

– Он бы не стал. Я его знаю. Он бы никогда не причинил вреда моему сыну. Он любит его! – И я чуть не добавляю: «Он любит меня».

– Он не сделает этого, потому что мы его остановим, – говорит Генри Стюарт.

Мы собираем армию, и еще несколько лордов присоединяются к нам со своими людьми. Кто-то из них был исконным врагом Арчибальда и был готов присоединиться к любой затее, лишь бы против него, кто-то в надежде на возможность разбогатеть и ради хорошей схватки, а кто-то – и их довольно много – хочет освободить Якова. Мы планируем нападение на нового союзника Арчибальда, некогда бывшего мне другом, предателя Джеймса Гамильтона, графа Аррана, в деревеньке Линлитгоу Бридж, чтобы успеть до того, как Арчибальд подтянет сюда свои силы из Эдинбурга. Граф Арран и его клан вместе с Гамильтонами удерживает мост, и Леннокс вынужден переводить своих людей через озеро вплавь, через вязкую почву, чтобы напасть на них с тыла. Те разворачиваются, чтобы отразить его нападение, и тут с юга на полном скаку появляются силы Дугласов. Мои лорды впадают в ужас, увидев королевские стандарты в арьергарде войска Дугласов. Этот коварный человек, мой муж, привез Якова на его первое сражение. Он привез его посмотреть, как сторонники его матери будут сражаться за его свободу. Разумеется, это была не просто прихоть, а великолепно продуманный ход. Он использует мальчика. Он использует мальчика так же, как это сделала я, когда ему было всего три года. Я дала ему в руки ключи от замка Стерлинг, чтобы он передал их герцогу. Этого мальчика выносили перед собой, как икону, начиная с самого его рождения. Только сейчас Арчибальд использует Якова и его флаги в самом центре армии предателей. Половина из моих людей не поднимет оружия против короля, для них это равно богохульству. Граф Леннокс беспомощно оглядывается, половина его союзников уже отступила, но на передних флангах люди уже сражаются: выкрикивают оскорбления, бьют пиками и рубят мечами. Все происходит страшно и кроваво, и Яков, находящийся в задних рядах, слышит крики ярости и боли и предсмертные хрипы. Ему кажется, что у него появился шанс сбежать, и пришпоривает коня, чтобы прорваться сквозь сцепившихся людей, но его новый эконом, брат моего мужа, хватает моего мальчика за руку мертвой хваткой закованной в латную перчатку руки. Он кричит ему прямо в лицо, чтобы тот оставался на месте, потому что клан Дугласов никогда его не отпустит.

– Оставайтесь где стоите, сэр, потому что если кто-нибудь из них ухватится за вас, то мы скорее порвем вас на части, чем отпустим!

Яков в ужасе отворачивается от человека, возвышающегося над ним, и подчиняется. Он больше не смеет пытаться прорваться к графу Ленноксу. Битва заканчивается, она была обречена с самого начала, как только они подняли королевские стандарты. Наши люди рассыпаются в стороны и спасаются бегством. Один лорд не смог бежать, и нам пришлось оставить раненного графа Леннокса на поле боя. Потом, когда мы нашли его тело, на нем были множественные ранения, будто его рубили снова и снова.

Наши силы отходят в замок Стерлинг, и Арчибальд преследует нас по грязным дорогам, вокруг холмов, по низинам, и когда мы наконец врываемся в замок и поднимаем мост, он устраивает осаду.

Мой муж, Яков, много лет назад пообещал мне сделать этот замок неприступным, и он выполнил свое обещание. Арчибальд не может его взять, пока не привозит пушки, и в этот раз нас некому спасти.

– Нам придется выйти, – говорит Генри мне и архиепископу Битону. – Нам придется сдать замок, и будет лучше, если он нас здесь не найдет.

– Сдаться? – Я смотрю на него со страхом.

– Мы проиграли, – просто говорит он. – И вам лучше отправляться в Линлитгоу и надеяться, что Арчибальд придет к вам договариваться. Вам нельзя оставаться здесь и позволять им захватить вас.

Архиепископу не пришлось дважды повторять. Он быстро скидывает свой богатый плащ и теплую куртку.

– Я выберусь через лаз, – говорит он. – А там возьму одежду у кого-нибудь из пастухов. Я не дамся в руки клану Дуглас, они снесут мне голову, как тому шевалье. А мне не хочется, чтобы моя голова красовалась на рыночной площади.

Я перевожу взгляд с человека, которого я люблю, на человека, которому доверяю. Они оба отчаянно хотят покинуть замок и спрятаться от моего мужа. Они боятся человека, который охотится на них и на меня. И снова я понимаю, что никто мне не поможет. Мне придется спасать себя самой.

Я мчусь верхом по бездорожью в сопровождении горстки людей в качестве охраны. Идет дождь, и его мощные потоки смывают следы нашего продвижения и заглушают стук копыт наших лошадей. Арчибальд, гонящий своих людей лихорадочным галопом к замку Стерлинг, не знает, что мы объезжаем его всего лишь в миле. Его армия здесь, на дороге, направляется на север, но я не вижу его и не слышу плеск воды под копытами его кавалерии или бряцание оружия. Эта местность настолько пустынна, что здесь просто некому сказать Арчибальду, что мы только проехали двадцать миль от Стерлинга к Линлитгоу. Никто не видит, как мы едем, ни рыбаки, ни вымокшие до нитки пастухи. Когда замок Стерлинг опускает мост и открывает в позорной капитуляции ворота, Арчибальд снова узнает, что я не далась ему в руки. Меня нет, он не может меня удержать.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, осень 1526

Однако он знает, что победил, и мне не нужно письмо от кардинала Уолси, чтобы понять: открытые военные действия против собственного мужа – это преступление. Никто не станет поддерживать воинствующую королеву, особенно если она сражается против своего супруга. Однако кардинал пишет мне весьма мягко, и он уже не настолько горячо отстаивает нерушимость брака в семействе Тюдор, как делал это раньше:

«Разумеется, дорогая дочь во Христе, возможно, святой отец и найдет основание для расторжения брака, и если так, то я бы рекомендовал вам прийти к соглашению с вашим мужем о ваших землях и вашей дочери. Он захочет оставить при себе управление советом лордов, и вам придется принять к сведению его преимущества. Мы все согласны с тем, что он – лучший правитель, который может быть у Шотландии, и самый надежный опекун вашему сыну. Если бы вы только могли прийти с ним к соглашению, то получили бы почетное место при дворе и смогли бы видеться и с вашим сыном, и с дочерью, даже если бы решили снова выйти замуж в будущем».

Это настолько отличается от прежних посланий из Лондона, в которых говорилось, что я должна оставаться замужем, иначе мое возмутительное поведение нарушило бы сами устои церкви, что я перечитываю письмо несколько раз, недоумевая по поводу истинных намерений кардинала, написавшего его. И только я решаю, что понять кардинала мне не по силам, получаю письмо от Арчибальда, написанное так вежливо и учтиво, что я чуть было не засомневалась, тот ли это человек, который только что убил раненного на поле боя, графа Леннокса, и не его ли брат так грубо схватил за руку моего сына. Я понимаю, что политика Англии снова сменилась, и сменилась кардинально.

Теперь нам разрешают развестись, но я не должна лишать Арчибальда власти. Я могу получить свободу, если уступлю ему свою власть. Совершенно очевидно, что в Англии развод в королевской семье больше не предается анафеме. В Лондоне считают, что королевский развод вполне возможен и что супругам просто надо договориться. Мало того, так после королевского развода возможно повторное заключение брака. Мне думается, что я знаю имя музы – вдохновительницы этих перемен: это Анна Болейн.

Подумать только, внучка торговца шелком диктует условия английской политики в Шотландии! Какой позор! Конечно, Екатерина слишком любила власть и была скорее тираном, чем королевой, но она хотя бы родилась в королевской семье! Анна же Болейн – простолюдинка, и ее отец был горд возможности прислуживать в моем дворце, а у родителей ее отца положение было еще ниже, чем у родителей Чарльза Брэндона! Но благодаря любви Генриха ко всему вульгарному и кричащему Чарльз теперь женат на нашей сестре, а Анна диктует свою волю королю Англии. Не удивительно, что мои стычки с Арчибальдом бледнеют по сравнению с этими событиями. И не удивительно, что их не беспокоит тот факт, что я влюблена в Генри Стюарта, шотландского лорда королевской крови. Что они могут против него сказать, если сам король Англии выбирает себе друзей и женщин из самых удаленных уголков королевства и представляет их всему двору, как редкие драгоценности?

Арчибальд приглашает меня навестить сына в Эдинбурге. Он говорит, что примет меня как почетную гостью в Холирудхаусе и я смогу видеться с Яковом без свидетелей, и так часто и так долго, как того пожелаю. Он говорит, что наша дочь Маргарита здорова и счастлива и живет в замке Танталлон, и приедет в Эдинбург специально, чтобы повидаться со мной, ее матерью. С прохладной учтивостью он предлагает мне остановиться в роскошных комнатах, где некогда проживал герцог Олбани, комнатах регента. Из чего я делаю вывод, что вопрос о разделении постели закрыт и простыни, приготовленные к Троице, так и останутся в дворцовой кладовой. А еще я понимаю, что он получил известия из Лондона о том, что развод теперь не считается запретным и что он должен обращаться со мной со всяческим почтением и уважением. Выходит, хоть я и проиграла схватку с Арчибальдом, я все равно смогу с ним договориться. С улыбкой я отвечаю, что с радостью увижусь с сыном, дочерью и дорогим Арчибальдом.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, осень 1526

Жители Эдинбурга высыпают на улицу и приветствуют меня, когда я проезжаю мимо них. Я больше похожа на победительницу, чем на оставленную жену. Слуги и родня Арчибальда, Стюарты и Дугласы, кланяются и подбрасывают шляпы, когда я спешиваюсь. Арчибальд вежливо приветствует меня, словно между нами нет и не было никаких отношений, кроме как между королевой и главой совета лордов. Он сопровождает меня в комнаты Якова и оставляет возле дверей.

– Что бы он ни сказал, – говорит он, кивая на двери, – я бы никогда не причинил ему вреда. Я любил его, как собственного сына. Ты знаешь об этом.

– О да, это я знаю, – отвечаю я. – Правда, ты привел его на сражение против меня, а твой брат позволил себе распустить руки. Но я знаю, что ты бы никогда ему не навредил. Однако на что же он может пожаловаться?

Он расплывается в полной раскаяния улыбке.

– Я не пускал его на трон, – признается он. – Я не могу передать ему власть. Я должен управлять лордами, пока не буду уверен, что я и мой дом находимся в безопасности и королевство не находится в тесном союзе с Англией. Ты же знаешь.

Я киваю. Уж я-то знаю.

Двери передо мной распахиваются, и я вхожу к сыну.

Он вскакивает с пола, где играл в кости, и сразу идет ко мне. Он вырос и превратился в юношу, это я замечаю сразу. Только в прошлом году он вскочил бы, как молодой олень, а сейчас он двигается быстро, но отрывисто, у него стали шире плечи и он твердо ставит ноги на землю, больше не пружиня на них. В нем появилась стать, этого раньше не было.

– Каждый раз, когда мы встречаемся, ты выглядишь иначе, – плачу я, рассматривая его лицо и замечая тень от усов на его губе и начавшую пробиваться бородку. – Борода! Не может быть, чтобы ты отрастил бороду!

– А ты не меняешься, – галантно отвечает он. – Ты всегда красива.

– Все было так ужасно, – выпаливаю я. – Я столько раз пыталась вызволить тебя.

– Я знаю, – говорит он, понизив голос. – И я пытался сбежать к тебе. Они сказали, что порвут меня на части. Ты говорила, что я не должен позволять им прикасаться к себе, но они это делали. Они бы могли растерзать меня. У них нет никакого уважения ко мне, и я не смог заставить их подчиниться.

Мы с болью смотрим друг на друга.

– Я подвела тебя, – говорю я. – Да простит меня Господь! Надеюсь, ты тоже когда-нибудь сможешь меня простить.

– Нет, – быстро возражает он. Он явно уже думал об этом. – Ты всегда старалась делать так, как было лучше для меня, чтобы удержать власть и короновать меня. Меня подвели другие: твой брат, король, твой муж и мой опекун, и лорды, которые позволили превратить себя в овец и пошли следом за волком. Ты не виновата в том, что сделали эти люди.

– У меня нет денег и нет армии, и из Англии поддержки тоже не будет, – прямо говорю я. – И плана у меня тоже нет.

– Я знаю, – говорит он, и вдруг его лицо озаряется улыбкой его отца. – Поэтому я и подумал, что мы можем просто радоваться тому, что можем быть вместе. Даже находясь в заточении. Давай просто будем счастливы этой зимой и проведем Рождество втроем. И будем помнить, что с каждым годом я становлюсь все старше, а моя борода гуще, а это значит, что правлению рыжих Дугласов приходит конец. Арчибальд не сможет удерживать меня в заточении, когда я стану взрослым. В конечном итоге мы выиграем эту битву, просто оставшись в живых.

Я беру его за руки и целую в щеку с мягкими завитками редкой бороды. Мы одного роста. Мой мальчик уже большой и все еще растет.

– Очень хорошо, – говорю я. – Давай тогда пошлем за Маргаритой и будем счастливы.

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, лето 1527

К моему удивлению, мы так и живем вместе, вчетвером, и мы счастливы. Долгая шотландская зима наконец сдает позиции, и чудо весны начинает брать верх. Сначала сквозь талые воды проступает зелень трав, потом раздаются гулкие крики возвращающихся гусей над головой, а потом по утрам начинают раздаваться звонкие птичьи трели. Уже появляются нарциссы, и деревья покрываются толстыми почками. Все вокруг начинает оживать и так вибрировать жизнью, что я почти ощущаю ее вкус в теплом воздухе. А затем весна расцветает в раннее лето.

Арчибальд правит советом, и, без всякого сомнения, вся власть в его руках. Однако он пишет законы и объявления, которые приносит Якову. Мой сын подписывает их и скрепляет печатью, как ему и говорят, с легкой гримасой, не произнося ни слова. Яков радуется моей компании, а я назначаю себе в сопровождение Дэвида Линдси, и мой сын заново обретает своего верного друга. Мы видимся каждый день и уже не так сильно ощущаем давящую руку Арчибальда над нами.

Жизнь двора выстраивается вокруг меня и моего сына, как и должно быть, мы организуем небольшие турниры и соревнования. Когда становится теплее, мы все едем в Линлитгоу, катаемся на лодках по озеру, Яков ловит семгу. Вечерами мы устраиваем представления и маскарады, и Яков показывает себя прекрасным танцором и музыкантом. Ребенок, выращенный Дэвидом Линдси, не может не быть поэтом, и Яков сам пишет стихи для своих песен. Вокруг него собирается группа молодых дворян, и некоторые из них кажутся мне не самой хорошей компанией. Они много пьют, играют в карты с высокими ставками и, скорее всего, захаживают в публичные дома. Но это все развлечения молодых мужчин, а его отец, Бог мне свидетель, никогда святым не был. Все, кто видел Якова верхом или на турнире, сразу вспоминали его отца, и все считают, что ему пора передать власть уже в этом или следующем году.

Мы получаем известия из Лондона и Европы. Армия императора продолжает захватывать земли и даже дошла до Рима. Люди говорят о том, что творится внутри городских стен, так, словно все христиане были убиты, все церкви осквернены и близится конец света. Император даже захватил самого папу, я молюсь о его спасении, но не могу не думать, что это означает конец моим надеждам на освобождение от Арчибальда.

Теперь всеми церковными делами ведает император, племянник Екатерины, и у меня нет ни малейших сомнений в том, что мое обращение с просьбой об аннулировании брака либо было потеряно, либо сгорело в Ватикане. Теперь я никогда не получу развода, Генри Стюарт будет вечным изгнанником, и мы сможем видеться только в те редкие случаи, когда мне удастся урвать немного свободного времени после полудня, которое мы будем тратить на напрасные жалобы и сожаления. Мы оба считаем, что нам никогда не будет дозволено быть вместе, нам обоим не дадут чести служить государству, а я никогда не рожу ему наследника наполовину королевских кровей.

Брат мне больше не пишет. Шотландия и Англия подписали мирный договор, и он явно считает, что мое дело сделано и поэтому нет никакой нужды одаривать меня своим вниманием. Мария присылает мне письмо, полное такого отчаяния, что мне приходится несколько раз его перечитывать, чтобы понять, о чем она говорит.

«Одному Богу известно, что происходит в Лондоне. Эта Болейн решила уехать в дом своего отца – замок Хивер, и Генрих часто пишет к ней, собственной рукой, умоляя вернуться. Собственной рукой! По какой-то неизвестной мне причине ей позволено не слушаться королевского приказа, и вместо наказания ее вознаграждают украшениями и деньгами. Мэгги, я даже не могу передать, как это нас всех унижает! Видеть, как Генрих добивается этой женщины, словно он трубадур, а она – знатная дама!

Поведение Екатерины достойно восхищения, она ничего не говорит, ведет себя так, словно ничего не случилось, и так же нежна и заботлива по отношению к Генриху, как и всегда. Она никому не сказала дурного слова, даже за закрытыми дверями, хотя обе этих распутницы, сестра Мария и мать, Елизавета Болейн (а теперь уже леди Рошфор, ты можешь себе это представить?), прислуживают ей в ее покоях, и она вынуждена терпеть их наполовину извиняющиеся, наполовину победные взгляды.

Екатерина верит в то, что это все забудется, как и другие его интрижки, и я думаю, что скорее всего так и будет. Кому теперь есть дело до Бесси Блаунт? Но если бы ты видела бархат, который он послал ей, то ты бы злилась не меньше меня!

Двор разделился между молодыми и глупыми, жаждущими развлечений и скандалов при дворе, и зрелыми, теми, кто любит королеву и помнит все, что она сделала для Генриха и для Англии. Но почему эта Болейн скрывается в Хивер? Я так боюсь, что она беременна! Но мы бы об этом узнали, правда? К тому же она возвела свою девственность в ранг святыни. Святой отец отправляет папского легата в Англию, чтобы он примирил Генриха и нашу сестру. Может быть, он велит этой Болейн оставаться в Хивере. Я слышала, что она вернется ко двору только в том случае, если ей предоставят собственные комнаты и слуг, как будто она урожденная принцесса! Она хочет штат прислуги больше, чем у меня! Можешь даже не задумываться о том, кто оплачивает ее счета. Никто не задумывается, потому что все об этом знают, это все делается совершенно публично: их просто отсылают к королевскому казначею.

При дворе больше не весело, но Чарльз говорит, что мы должны там быть, потому что нам нельзя прерывать общения с королем. А еще я чувствую, что должна быть рядом с Екатериной во время ее испытания. Боль видна на ее лице, теперь она выглядит как женщина, у которой язва. Никто ничего не рассказывает принцессе Марии, которую держат в Ладлоу как можно дольше, под надзором этой старой драконихи, Маргариты Поль, но она, конечно, обо всем знает. Как она может этого не знать, если об этом знает вся Англия? Генрих Фицрой все время находится при дворе, и с ним теперь обращаются как с принцем. Не могу даже тебе передать, как мы тут все страдаем. Ну, разумеется, кроме Генриха и Анны Болейн, этой коровы, попавшей на кукурузное поле.

Мы слышали, что ты вернулась к мужу и вы живете в счастье и гармонии. Я так рада, дорогая Мэгги! Королева говорит, что ты даешь ей надежду: уйти от него, пойти на него войной и все же примириться. Это настоящее чудо».

Возможно, я и дарю королеве надежду, но я очень сомневаюсь, что кто-то думает обо мне. Генрих явно рад отдать управление Шотландией в надежные руки моего мужа. Он даже назначает Арчибальда смотрителем границ, когда умирает старый Томас Дакр, и делает его ответственным за мир и покой в приграничных регионах. Он с тем же успехом мог поручить льву жить с ягнятами. Как мой муж, Арчибальд снова законно получает все мои ренты. Если он решит оставить меня без единого пенса, он легко сможет это сделать, но он проявляет удивительную щедрость, следя за тем, чтобы совет выплачивал мне жалованье, и отправляет мне прекрасные ткани для платьев Маргариты. Если он и навещает Джейн Стюарт, упрятанную в каком-то из моих замков, я об этом не знаю. На людях же он всегда полон уважения, как в часовне, заботлив за столом, игрив во время вечерних танцев, и все, кто его видят, считают его верным мужем, а меня – счастливой женой.

Мало того, со стороны он кажется нежным и ласковым. Когда он входит в мои комнаты, то всегда кланяется мне, прижав руку к сердцу, словно не забывая, что некогда меня любил. Целуя мне руку, он никогда не отпускает ее сразу. Иногда, стоя за моим стулом, он мягко кладет мне руку на плечо. Когда мы ездим верхом, он всегда первым подходит ко мне, чтобы снять меня с седла и обнять, на мгновение, прежде чем поставить на землю. Он всем кажется исключительно любящим мужем, и поэтому именно это слышат о нем в королевском дворе Англии.

Поэтому я вижу в самом краю письма Марии приписку:

«Обязательно напиши Екатерине о том, как ты счастлива. Это утешит ее и даст надежду на то, что муж и жена могут снова сойтись вместе после такой долгой разлуки. Она очень обеспокоена слухами, которые стали появляться относительно ее брака с королем. Если тебя кто-нибудь спросит, Маргарита, непременно говори, что хорошо помнишь о том, как наш отец решил перед смертью, что Генрих должен жениться на Екатерине, и они получили разрешение от папы римского. Если кто-то скажет хоть слово о том, что Господь не благословил их сыном, скажи о его неисповедимых путях, напомни о здоровой и красивой наследнице-принцессе. Ничего не говори о Генрихе Фицрое, мы вообще о нем не говорим. Я каждый день молюсь о том, чтобы эта Болейн согласилась на обыкновенную интрижку и оказалась бесплодной, потому что сейчас мы все, словно слуги в бане, ждем, когда она объявит свою цену. Только Богу известно, зачем она тянет».

Мне бы радоваться тому, что долгое правление Екатерины над моим братом окончилось, но радости я не чувствую. Я все время думаю, что вот же он, час моего триумфа, так почему же мне не хочется праздновать?

Пока она живет в тени молодого и буйного общества, в котором правит новая фаворитка Генриха, пока ей выказывается неуважение семьей Болейн и их родственниками Говардами, пока она потеряла вес как советник кардинала и вместо нее государственными делами занимаются другие люди, она не может настраивать Генриха против меня. Она не сможет убедить ни одного человека в святости брака, пока ее муж уверенно идет по дорожке прелюбодеяний прямо в ад. Двор под руководством Болейн думает только об удовольствиях, приходя в восторг от искушений, затаив дыхание наблюдает за скандалами, и поэтому он глух к размышлениям Екатерины о верности и постоянстве. Когда ее влияние совсем исчезнет, наступит мое время. Однако именно сейчас, благодаря редкостному невезению, святой отец находится в плену у императора и серьезных дел не решает.

– Знаешь, а мне думается, что мы с тобой будем вечно вместе, как Девкалион и Пирра[15], – как-то говорит Арчибальд, зайдя в мои комнаты и кивая фрейлинам, чтобы они оставили нас одних. Можно подумать, у него было право вот так запросто приходить ко мне без объявления. Я не улыбаюсь. К тому же я не помню, кто такие Девкалион и Пирра, и не собираюсь присоединяться ни к чему из того, чем занят Арчибальд. – Это верные муж и жена, которые населили землю, – поясняет он. – Мне думается, мы могли бы создать новую Шотландию, когда наш мальчик достаточно повзрослеет, чтобы править.

– Он уже взрослый, – возражаю я. – И потом, он мой сын, а не твой.

Арчибальд тихо смеется, кладя руку на сердце, и слегка кивает.

– О да, тут ты права, – говорит он. – Ну, у нас хотя бы есть дочь, которая дарит нам счастье.

– Ну, раз мы так счастливы, то, может быть, архиепископ Битон может вернуться ко двору? – спрашиваю я, осторожно прощупывая свои позиции.

– Ой, ой, ой, неужели он устал от пастушеского ремесла? – спрашивает меня Арчибальд, поблескивая глазами. – Я слышал, он сменил золотой посох на деревянный и оставил замок Стерлинг в крайней спешке.

Я вспыхиваю от возмущения.

– Ты прекрасно знаешь, что там происходило, – говорю я. В ответ он подмигивает.

– Знаю, и да, пусть возвращается ко двору, меня он не интересует. Это твоему сыну надо будет выписать ему приглашение. Кто-нибудь еще?

– В каком смысле?

– Есть еще кто-то, кого бы ты хотела восстановить при дворе? – любезно спрашивает он. – Если мы собираемся жить вместе, вечно и счастливо, может быть, ты хочешь еще кого-нибудь сюда вернуть? Просто согласуй это с Яковом. Я буду рад принять здесь твоих друзей и любых твоих слуг. Только…

– Что – только? – Я уже приготовилась к оскорблениям.

– Только эти люди должны понимать, что твоя репутация обязана оставаться безукоризненной, – заканчивает он напыщенно, как церковный служка. – Пока ты здесь, со мной, в качестве моей жены, я не хочу давать пищи для сплетен о тебе. Репутация матери Якова, матери нашей дочери и вдовствующей королевы должна быть вне подозрений.

– Моя репутация и так вне подозрений, – холодно чеканю я.

Он берет меня за руку, словно намереваясь утешить.

– О, моя дорогая, сплетен всегда хватает. Боюсь, твой брат узнал от французов, что ты находишься в постоянной переписке с герцогом Олбани.

– А я и должна быть с ним в переписке, он же регент Шотландии!

– Даже если и так, твой брат верит в то, что ты надеешься выйти за него замуж.

– Это смешно!

– А еще кто-то рассказал твоему брату о том, что у тебя появился любовник, Генри Стюарт.

– Я отрицаю это. – В моем лице не дрогнул ни один мускул.

– А еще ему сказали, что вы с Генри Стюартом планируете похитить Якова и посадить его на трон в качестве пешки клана Стюартов.

– О, кто бы это мог быть, этот осведомленный человек? – едко интересуюсь я. – Этот шпион моего брата, который знает все в таких подробностях и которого так хорошо принимают в Лондоне?

Арчибальд прижимает мою руку к своим губам.

– Вообще-то, это не я. Но раз уж я знаю, как много значит для тебя твоя семья, и поскольку сейчас идет расследование законности брака самого короля, он сейчас больше чем когда бы то ни было заинтересован в том, чтобы с твоим именем не было связано никаких скандалов.

– Он сам решил расследовать законность своего брака?

– Разумеется.

– Ты считаешь, что он намерен избавиться от Екатерины? – шепчу я.

– Ему следовало бы это сделать, – говорит Арчибальд серьезно, будто вынося приговор. Ей, невинной женщине, утратившей всю власть.

– Я слышала, что к ним был направлен папский легат, чтобы примирить их.

В ответ Арчибальд коротко смеется.

– Нет, чтобы сказать ей, чтобы его отпустила.

Я отворачиваюсь от него и иду к окну, чтобы посмотреть на сад. Лепестки яблоневого цвета напоминают снег весной. Я не знаю, радоваться мне или горевать. У меня такое чувство, словно холм под названием Артурс Сит только что осел и ушел под землю и линия горизонта изменилась до неузнаваемости.

Екатерина давила на меня и мою жизнь, я завидовала ей и любила ее, злилась на нее и однажды чуть не погибла из-за того, что она разрушила мою жизнь. Неужели она может вот так внезапно исчезнуть? Может вот так внезапно стать незначительной?

– Она никогда на это не согласится, – предсказываю я.

– Нет, но если брак сочтут незаконным, то ее мнение ничего не решит.

– На каких основаниях его могут признать незаконным?

– Она была замужем за твоим братом Артуром, – просто отвечает Арчибальд, как будто говорит очевидное.

И тогда я вспоминаю письмо Марии, предупреждающее меня о том, что я должна говорить. Мои сестры договаривались и готовились отвечать на каждый возможный вопрос. Со мной они не советовались, а лишь ставили в известность.

– Они получили разрешение, – повторяю я то, о чем меня просили сказать.

– Возможно, это разрешение было незаконным.

Я смотрю на него, ничего не понимая.

– Это что за причина? Как может быть папское разрешение незаконным?

– Это сейчас уже не имеет значения. Племянник королевы держит папу взаперти. Очень сомневаюсь, что у папы хватит дерзости опозорить родственницу своего тюремщика. Он никогда не допустит развода твоего брата. Он никогда не допустит твоего развода.

– Но это не имеет никакого отношения ко мне! – восклицаю я.

– У папы свои проблемы, ему нет дела до твоих, а Генрих не захочет, чтобы развод мог получить кто-либо еще, кроме него самого. – Арчибальд удивительно точно дает определение растущему тщеславию и ставшему привычным эгоизму брата. – Он не захочет, чтобы хоть кому-то пришло в голову, что Тюдор мог подать на развод только по причине следования воле Господней. И самое последнее, что ему нужно, это чтобы ты, со своей историей сочетания браком по своему собственному желанию, а не во исполнение воли Всевышнего, и со своей скандальной репутацией, подала на развод раньше него и тем самым бросила тень на его репутацию. Он захочет, чтобы поведение всех членов его семьи было превыше всяких подозрений, чтобы он сам мог подавать прошение о расторжении брака, не афишируя свою… – И он замолкает, подбирая точное слово.

– Свою что?

– Эгоистичную похоть.

Я смотрю на него с изумлением. Он так точно назвал слабость Генриха.

– Тебе не следует так говорить, даже при мне.

– Будь уверена в том, что он не захочет, чтобы подобное произносилось и про тебя тоже.

Я думаю, что Генри Стюарта тоже можно возвращать ко двору, чтобы мы могли хотя бы утешиться компанией друг друга, раз уж нам не суждено сочетаться браком. Однако, к моему огромному удивлению, мне отказали в этом разрешении, и сделал это мой сын. Он вытянулся в полный рост, став немного выше меня, и сказал, что не потерпит распущенности в своем дворе. Я чуть не рассмеялась ему в лицо.

– Но, Яков! – обращаюсь я к нему, как к маленькому капризному мальчику. – Не тебе судить моих друзей.

– Вообще-то мне, – отвечает он, и говорит очень холодно, совсем не как мой сын. – Будь уверена, что это мой двор и я буду судить о тех, кто появляется тут. У меня уже есть один отчим, второй мне ни к чему. Я думал, тебе уже хватило мужей.

– Но Генри не станет пытаться управлять тобой! – восклицаю я. – Он же всегда был таким хорошим другом для тебя. И он такой очаровательный. Мне он очень нравится, с ним приятно проводить время.

– Вот именно по этим причинам я не хочу, чтобы он появлялся здесь, – жестко говорит Яков.

– Он тебе не приемный отец, потому что он никогда не станет моим мужем.

– А это только все еще больше усложняет. Я-то думал, ты это понимаешь.

– Сын, ты ошибаешься. – Я начинаю всерьез сердиться.

– Нет, леди мама, я прав.

– Я не позволю собой командовать, никому, даже тебе, сын! Я – принцесса Тюдор!

– Это имя становится символом скандала, – парирует Яков. – Любовные приключения твоего брата известны всему миру, да и твое имя тоже запятнано. Я не дам повода к тому, чтобы твое имя поминали в каждой таверне!

– Да как ты смеешь! Всем известно, что ты и твоя компания играет в азартные игры и предается похоти с сомнительными женщинами, напиваясь до бесчувствия! И ты смеешь меня упрекать? Я не сделала ничего дурного, кроме того, что вышла замуж и была предана. И теперь я хочу выйти замуж снова. Что в этом может быть дурного?

Он не отвечает, а только спокойно смотрит на меня, не отводя взгляда, как сделал бы его отец.

Я разворачиваюсь и без прощального поклона вылетаю из комнаты.

Замок Стерлинг,

Шотландия, лето 1527

Я еду в Стерлинг, и тут же кто-то говорит Генриху, что меня изгнали из собственного двора и что я живу в грехе с любовником. Кто-то сказал ему, что мой сын пытался меня вразумить и наставить на путь истинный, и когда я отказалась повиноваться, – отослал меня прочь. Генрих шлет мне исполненное гнева письмо, в котором угрожает мне вечным проклятьем, если я не откажусь от греха прелюбодеяния. Якову он тоже пишет и велит ему менять свой образ жизни. Он должен перестать пить, ходить в публичные дома и посвятить себя добрым делам и спортивным играм. Я потрясена этим жестким морализаторством и нахожусь в недоумении до тех пор, пока не получаю записку от Марии:

«Мадмуазель Анна не желает отдаваться королю. Они так много говорят о ее добродетели и о том, какие серьезные испытания она проходит. Я ни разу еще не видела такого утонченного соблазнения: мы должны восторгаться ее непорочностью, в то время как вырезы на ее платьях низки до неприличия, а арселе надет на самую макушку. И уж мы точно стали все истово непорочными, танцуя, как шлюхи в таверне. Королева больна, я вообще не представляю себе, как она выдерживает ужины, когда все самые вкусные блюда уходят к молодым женщинам, которые облизывают свои ложки.

Я с трудом выношу двор. Я бы и вовсе туда не приезжала, но Чарльз заставляет меня. Екатерина просит тебя заверить ее, что ты не будешь делать ничего, чтобы разрушить свой брак. Она слышала, что ты оставила двор своего сына, чтобы жить с любовником. Я сказала ей, что это должно быть ложью. Я знаю, что ты не стала бы делать ничего подобного, ради себя самой и ради нас. Ты бы не стала, правда? Поклянись мне».

Замок Стерлинг,

Шотландия, осень 1527

Я не тороплюсь с ответом, потому что не могу дать Екатерине те заверения, которых она от меня ждет. Я не могу жертвовать своим счастьем, чтобы поддержать ее, и не могу повторить лицемерие моего брата. Я не стану утверждать, что руководствуюсь исключительно волей Всевышнего, потому что впервые за всю свою жизнь я больше не боюсь и мне не угрожает опасность.

Яков в безопасности, моя дочь счастлива в Танталлоне, королевство в мире под рукой Арчибальда, Генри и я живем как простые лорд и леди, управляющие своим хозяйством, и получаем удовольствие от жизни. И мне кажется, что до этого я никогда не бывала счастлива и так спокойна. Наконец-то я отдалилась от Арчибальда, от постоянного страха и страсти. Наконец-то я могу быть с мужчиной, который любит во мне меня, и отвечать ему без притворств и опасений. Это моя осень, мой сезон. Мы заготавливаем дрова для каминов на зиму, складываем копченую рыбу и мясо в огромные замковые кладовые, ездим среди деревьев, сбросивших свою разноцветную листву, напоминающую драгоценности: рубины, медь, золото и изумруды, когда Генри, поднявшись на холм, кивает на вход в наш замок.

– Смотри, это не папский ли стяг? Они что, подняли папские знамена? Должно быть, прибыл их посланник.

Я щурюсь от красного закатного света.

– Да, – говорю я, прижав руку к горлу. – О, Генри, вдруг нам пришли бумаги о разводе?

– Может быть, – спокойно отвечает он и накрывает своей рукой мою, держащую поводья. – Успокойся, любовь моя. Это может быть что угодно. Известие о том, что папа получил свободу? О выборе нового папы? Или развод, или что-нибудь другое.

– Едем же! – говорю я и посылаю коня вперед. Мы едем вверх по склону холма, через лес, по вьющейся вокруг холма дорожке.

Когда мы вбегаем в замок, то находим папского посланника в главном зале с бокалом крепкого эля в руках, стоящим возле камина. Он кланяется мне, когда я вхожу, и потом по тому, как он кланяется Генри, я понимаю, что победила.

– Святой отец дал мне разрешение на расторжение брака, – с уверенностью говорю я. Посланник кланяется снова, каждому из нас в равной степени, словно Генри уже был моим мужем.

– Именно так, – отвечает он.

Наконец-то. Я не могу поверить. Наконец-то я свободна от Арчибальда. Это – мое крещение, освобождающее от греха, это мое второе рождение, новая жизнь. Я уже готова сказать ересь, что это мое возрождение из мертвых. У меня появился шанс снова стать счастливой. Я буду центром жизни Генри и смогу высоко держать голову в Шотландии и перед всем миром. То самое событие, о котором Екатерина говорила, что оно не произойдет никогда, свершилось, несмотря на ее предсказания. Сам папа и я воспротивились ей. Она сказала, что я не получу развода, и вот он, в моих руках. Это триумф моей воли над ее, и я глубоко, неудержимо счастлива.

В тот вечер мы устраиваем настоящий пир: окорока оленины, пироги из певчих птиц, ломтики жареного гуся, рыба, жаренный на вертеле дикий кабан и множество сладостей на десерт. Все знают, что папский посланник принес мне добрые вести и что теперь я свободна от Арчибальда, а кто-то даже уверен в том, что я уже успела съездить в Эдинбург, чтобы сказать ему самому, что он проиграл, а я наконец получила свободу. Маргариту не станут называть незаконнорожденной, и я потребую, чтобы она жила со мной.

Я смеюсь от мыслей о том, что теперь свободная женщина. Мне не верится, что это произошло после стольких лет ожидания, после стольких страшных писем из Англии. Я думаю, что они скоро об этом услышат, и представляю себе свою невестку на коленях и в молитвах о моей душе и о душе ее мужа. Кажется, мне ее жаль, Екатерину, жену, которую вскоре оставят, и я рада и горжусь собой, потому что скоро я снова выйду замуж за мужчину, который любит во мне меня. Я ощущаю себя молодой, как распутная Анна Болейн, которая смеет бросать вызов вековым правилам и самой выбирать свое будущее. И теперь я считаю Екатерину и всех людей старого склада, которые стремятся удержать женщину там, где она сейчас находится, под властью своего мужа, своими врагами. Мир меняется, и я стою на самом авангарде этих перемен.

– Какие вести о моем брате, короле? – спрашиваю я посланника, когда слуга подливает ему еще вина в бокал.

– Святой отец получил его обращение, – отвечает он, – и направляет папского легата в Лондон, чтобы выслушать показания.

Я так удивлена, что роняю ложку.

– Какие показания? Я думала, что легат приезжает для того, чтобы помирить их или поговорить с королевой!

– Он приезжает, чтобы выслушать показания в деле о расторжении брака, – отвечает мне посланник, словно мы говорим о совершенно простых вещах. – Святой отец ведет подробное расследование.

Я должна была предвидеть это, Генрих ведь известен своей способностью говорить одно, а делать другое. Он не перестает меня удивлять.

– Так мой брат намерен расторгнуть брак?

– Ваше величество об этом не знали?

– Я знала о том, что у него были сомнения на этот счет, и думала, что легат приезжает, чтобы эти сомнения развеять. Я не знала, что проводится полное расследование и что есть какие-то свидетельства. Я считала, что король, мой брат, выступает против расторжения брака.

Слабая, еле заметная улыбка показывает, что посланцу тоже об этом говорили.

– Сейчас решается вопрос не о расторжении законного брака, – аккуратно произносит он. – Как я понимаю, король считает, что брак исходно был незаконным. Он представил нам доказательства. И, разумеется, отсутствие наследника.

– У него не было сына в течение восемнадцати лет, – резко отзываюсь я. – И у него есть дочь, принцесса. Почему он подал заявление именно сейчас?

– Судя по всему, не для того, чтобы жениться на другой женщине, – снова высказал предположение посланник. – Он хочет убедиться в том, что не живет во грехе. Он не преследует личных интересов, а искренне считает, что Господь не благословил его брака просто потому, что брака как такового и не было. Их союз с самого начала не был браком.

Я бросаю взгляд на Генри, который сидит во главе стола лордов, а не рядом со мной, раз уж он мне еще не муж.

– Даже здесь, в Шотландии, мы наслышаны об Анне Болейн, – замечаю я.

Папский посланник медленно качает головой, наслаждаясь сложными дипломатическими уловками, позволяющими отрицать очевидное.

– Но в Ватикане о ней не слышали. Курия о ней не знает, – с легкостью лжет он. – И ее имя не упоминается ни в одном из документов. Ее присутствие при королевском дворе не является доказательством. Ваш брат стремится к расторжению брака исключительно из богобоязненных побуждений, а не ради удовлетворения личных потребностей. У него есть сомнения, а не страсти.

Замок Стерлинг,

весна 1528

Я венчаюсь с Генри в маленькой часовне в Стерлинге. Это одно из самых старых строений на крутом склоне, внутри стен замка. Здесь выложенный камнем пол поднимается к алтарю серией вытертых ступеней. Когда мы с Генри, рука в руке, идем к моему исповеднику, я думаю, что вот так же происходит и в нашей жизни.

У нас есть свидетели, я больше не допущу, чтобы возникали слухи о том, что у нас не было венчания, а лишь помолвка в частном кругу. Генри надевает мне на палец кольцо своего клана с символом его семьи, пеликаном, и дает мне кошель с золотом. В этот же вечер мы отправляемся в постель, и брак считается заключенным и нерушимым.

Наконец-то я замужем за хорошим мужчиной и нахожусь в безопасности собственной крепости. Засыпая в его объятиях весенним вечером, когда за окном начинает темнеть, я думаю о Екатерине и холодном утешении ее веры. Она всегда была так истова в своем убеждении, что знает, как все должно происходить и в чем заключается Божья воля, а я, значительно проигрывающая ей в уме и целеустремленности, образовании и достатке, сестра, у которой меньше драгоценностей, и уступающая ей во всем остальном, но я замужем за молодым красавцем и нас ожидает целая жизнь. А она, в то время как ее двор танцует в парадных залах, молится в одиночестве, брошенная королем, который прямо говорит ей, что она лучшая из жен, которая могла ему достаться, но, увы, ему не жена.

Судьба не дала нам мирного медового месяца в Стерлинге. Всего через пару недель после венчания стражники на замковой стене пробили тревогу. Как только набат разогнал скот, пасущийся вокруг замковых стен, и их загнали внутрь, подъемный мост был сразу же поднят, а защитная решетка опущена. Люди, приехавшие к родственникам в маленький городок у самого подножья холма, были изгнаны или заперты по домам, пока не исчезнет опасность, а те его жители, которые работали у нас на кухнях или прислуживали по дому, оказались запертыми в замке вместе с нами. В одно мгновение мы перешли на осадное положение, и я побежала из часовни, в которой молилась, к начальнику стражи, в его сторожевую, находящуюся прямо над главными воротами. Слева от себя я вижу, как они выкатывают большие пушки целой батареи, нацеливая их на склон холма, откуда может надвигаться вражеская армия. За мной люди торопливо укрепляли дворцовые ворота, и лучники и оружейники бежали по дворику, чтобы занять места на стене над единственной дорогой, ведущей к замку.

– В чем дело? – спрашиваю я. – Дугласы?

– Усиленная охрана. Пока не вижу, кто это.

Я вижу, как по дороге поднимается герольд, а за ним два человека, которые выглядят так испуганно, как на их месте выглядел бы любой под прицелом сорока пушек. Над ними и перед ними развеваются флаги.

– Стоять! – рявкает начальник стражи. – Назовитесь!

– Приказ об аресте. – Герольд поднимает в воздух лист бумаги, но издалека не видно, подделка это или нет.

– Кого?

Это очень странно. За кем они могли прийти?

– Известного изменника, Генри Стюарта, за сочетание браком с королевой-регентом без разрешения от ее сына, короля.

Капитан украдкой бросает на меня взгляд и видит ужас на моем лице. Этого я меньше всего ожидала. Я думала, что мы с Арчибальдом договорились о том, что я получаю свободу. Я думала, что они принесли приказ от Генриха, я была уверена в том, что Арчибальд был доволен властью, которую он получил, и достатком, пока пользовался моими землями.

– Откройте ворота, именем короля Шотландии, – кричит герольд.

Такому призыву невозможно сопротивляться. Мы не можем противиться имени короля без того, чтобы нас всех не обвинили в измене. Я прикусываю губу, пока начальник стражи ожидает моих приказаний.

– Я должен их открыть, – говорит он.

– Я знаю, – отвечаю я. – Но сначала отправь кого-нибудь вниз, пусть проверят печати.

Я тяну время, но у меня так и не выходит придумать что-нибудь стоящее. Генри поднимается и встает позади меня, наблюдая за тем, как начальник стражи вместе со шталмейстером выходят из крепости, чтобы проверить печати. Мы видим, как шталмейстер показывает начальнику стражи, что печати подлинные, и тот отдает приказ: решетка медленно и со скрежетом поднимается вверх.

– Можешь тихо выбраться и уехать, пока они сюда идут? – Я в отчаянии держу Генри за руки и вглядываюсь в его побледневшее лицо.

– Его поймают на дороге к деревне, – говорит начальник стражи. – У них там везде расставлена стража.

– Мы можем его спрятать?

– Тогда и нас тоже обвинят в измене.

– Я не думала! Мне и в голову не такое приходило!

– Я потребую охранную грамоту, – тихо говорит Генри. – Я потребую суда! Если я сейчас выйду прилюдно, в сопровождении своих людей, и ты станешь писать лордам из совета, то они будут судить меня за измену, но могут помиловать. Никто не станет винить меня в том, что я женился на тебе. И никто не станет обвинять тебя, ты официально получила развод.

– Наше преступление не тяжелее того, что Чарльз Брэндон совершил с Марией, – говорю я. – А они ограничились вынесением штрафа, который в итоге так никто и не платил.

– В любом случае даже Арчибальд не посмеет меня за это казнить, – с улыбкой говорит Генри.

– Он просто пытается меня запугать, – говорю я, и мои трясущиеся руки показывают, что ему вполне удалось это сделать.

– Я пойду, – говорит Генри. – Лучше я сделаю это добровольно, чем позволю им себя схватить.

Мне хочется схватить и оттащить его от ступеней, но я отпускаю его и иду приветствовать посланца во двор. Я медленно сопровождаю его до ворот к внутреннему замку, и Генри распоряжается, чтобы его прислуга и лошади отправлялись за ним в Эдинбург.

Он говорит с герольдом, и я вижу, как он повторяет вопрос, а потом качает головой.

– Я поеду с тобой, – тихо говорю ему я. – И свяжусь с Арчибальдом. Он не откажет мне, когда я окажусь прямо перед его носом.

– Это не Арчибальд, – говорит он с потрясенным выражением на лице. – Это настоящий приказ с подписью твоего сына. И он действует по рекомендации короля Англии. Твой брат хочет отдать меня под суд, а твой сын хочет моей смерти.

Замок Стерлинг,

Шотландия, лето 1528

Они все пишут мне: Генрих, Томас Уолси, Екатерина и Мария. Все клянут мой развод. Генрих грозит карой небесной и проклятьем за прелюбодейство, Екатерина умоляет подумать о статусе моей дочери и говорит, что я приравниваю ее к простолюдинам, Томас Уолси рассказывает о том, как разгневан Генрих, и прилагает дословный цитатник его высказываний, а Мария говорит, что в этом сезоне платья носят с вырезом чуть пониже плеча.

Я пишу Арчибальду и Якову, Уильяму Дакру, наследнику лорда Томаса Дакра, Марии, Екатерине и кардиналу Уолси. Я уже готова написать Анне Болейн, как самому влиятельному лицу при дворе Генриха. Я стараюсь сдержать свой ужас и пишу как можно спокойнее, объясняя, что мой предыдущий брак был аннулирован самим святым отцом на основании того, что на момент заключения нашего брака у моего мужа уже были обязательства перед другой женщиной, леди Джанет Стюарт из Тракуэра. А поскольку я получила свободу, я решила выйти замуж за Генри Стюарта, хотя мне и стоило сначала испросить на это разрешения. Но я, как и моя сестра Мария, теперь прошу этого разрешения уже после заключения брака. Я всего лишь прошу отнестись ко мне так же, как тогда отнеслись к Марии, которая вышла замуж за Чарльза Брэндона без разрешения ее брата. Я всего лишь прошу такого же честного и справедливого отношения к себе, как и к ней. Почему ко мне применяются более жесткие требования? Почему ко мне вообще не проявляется той же доброты и мягкости, как к ней, Марии, вдове короля, вышедшей снова замуж во время первого года траура? Что могло быть более явным проявлением неуважения?

Я пишу Арчибальду здравые и призывающие к миру письма. Я говорю, что счастлива, что наша дочь находится в безопасности под его защитой, но напоминаю о ее праве рождения. Она сохранила свое доброе имя и статус законнорожденной. Я ожидаю, что она будет навещать меня, когда я буду ее об этом просить, и намерена делать это тогда, когда мне того захочется.

Я получаю ответ от Якова. Мой сын даже не считает нужным отвечать на мою мольбу о помиловании Генри Стюарта, не включая в письмо ничего личного, потому что все его письма прочитываются советниками Арчибальда. Однако это письмо содержит в себе объявление о том, что Яков созывает собрание совета, чтобы обсудить беззакония, творящиеся в приграничных землях. Я не понимаю, почему Яков решил внезапно обратить внимание на печальное состояние дел в тех заброшенных местах и зачем он ставит об этом в известность меня, когда я прошу его отпустить моего мужа.

Однажды вечером, когда я пишу очередную порцию обращений, я слышу крик одного из стражников и внезапный бой колокола. Он бьет трижды, что означает, что к воротам приближаются три всадника, а не вооруженная армия. Я тут же молюсь о том, чтобы это оказался Генри Стюарт, возвращающийся домой, бросаю перо, набрасываю плащ и спускаюсь во внутренний двор. Двери в основной двор открыты, и пока я иду вперед, перед моими глазами распахиваются основные ворота без приказа начальника стражи, и все это сопровождается приветственными криками солдат.

Это удивительно. Они не стали бы так приветствовать Генри Стюарта, а кто еще мог приехать после наступления комендантского часа, я не представляю. Я тороплюсь пройти через двор, чтобы посмотреть, что за ночные гости к нам пожаловали, перед которыми наши ворота распахнулись настежь под приветственные крики охраны, и наталкиваюсь на огромного боевого коня и сияющую над ним улыбку моего сына.

– Яков, – только успеваю пролепетать я, и он натягивает поводья, спешивается и передает поводья конюху.

Он одет как простой бедняк, в коричневый шерстяной плащ и тартан коричневого и серого цветов на плече. Он опоясан широким кожаным ремнем с дешевыми ножнами, спускающимися на бедро, и огромным ножом в них. Однако на нем его дорогие сапоги для верховой езды, и он безошибочно сияет триумфом в улыбке.

– Я сбежал! – восклицает он, хватает меня в объятия и звонко целует в обе щеки. Затем он берет меня за талию и танцует со мной по двору. Его конь фыркает и подает в сторону от нас, когда мы все начинаем радостно кричать. – Я сбежал! Наконец-то. Я это сделал! Я сбежал.

– Но как? Как тебе это удалось?

– Он отправился к границам, чтобы наказать своих же мерзавцев, а я сказал всем, что собираюсь встать на рассвете, чтобы отправиться на охоту. Поэтому я рано пошел спать, как и все остальные. Джоки Харт и эти двое приготовили моего коня и кое-что из одежды и поклялись, что поедут со мной. Мы вывели коней из конюшни и были далеко на северной дороге еще до рассвета, пока они не поняли, что мы куда-то уехали.

– Он придет за тобой, – говорю я, бросив взгляд на юг, словно уже видела армию Арчибальда, марширующую к нам из Эдинбурга.

– Это точно. И он догадается, что я поехал к тебе. Давай войдем внутрь, закроем ворота и поставим стражу.

Он обнимает меня за плечо, и я велю зажечь свечи, пока мы проходим в зал. Постепенно дом просыпается вокруг нас, потому что половина людей спала на помостах в зале. Они все вскакивают и радостно кричат, что король здесь, сам король, он с нами, и его никто уже не захватит.

– Мы должны поднять королевский флаг, – распоряжаюсь я. – Тогда те, кто пойдет против нас, станут изменниками. А ты должен выпустить приказ, запрещающий кому-либо из клана Дугласа приближаться к тебе.

– Пишите, – говорит Яков. – А я подпишу и заверю печатью своего перстня.

– Ты привез его с собой?

– Он всегда со мной. У Арчибальда большая печать, но это – мое.

– И разошли призыв всем лордам, верным короне, чтобы они прибыли сюда, чтобы присоединиться к его величеству, – диктую я своему секретарю, который лихорадочно записывает под диктовку, держа свой письменный стол на весу, на ремне, перекинутом через шею, и пересыпая уже написанное песком, чтобы чернила скорее высохли. Я с восторгом смеюсь.

– Это похоже на подготовку к представлению, только на этот раз у нас уже есть все костюмы и мы точно знаем свои роли.

– И напишите в Эдинбургский замок приказ, чтобы выпустили Генри Стюарта, – говорит Яков.

Я поднимаю на него глаза.

– Или ты этого не хочешь?

– Хочу, конечно, но я думала, что ты возражаешь против моего брака.

– Я возражал против скандала, а не против брака, – говорит он с педантичностью, присущей молодым. – Это Арчибальд потребовал его ареста моим именем. Он хотел угодить твоему брату, а я не возражал, чтобы он подумал, что мы с тобой враждуем. Разумеется, я бы не выбрал для тебя Генри Стюарта, но его выбрала ты, а значит, его можно выпустить. И я сделаю его лордом. Откуда он, ты говоришь?

– Из Метвена. Он может быть лордом Метвен.

– Запишите, – со смехом говорит Яков. – Это будут мои первые королевские указы.

Эдинбургский замок,

Шотландия, лето 1528

Мы с триумфом въезжаем в Эдинбург, но это еще больший триумф, чем прежде. Лорды встречают нас у здания тюрьмы, люди бросают в нас цветы, льют ароматную воду из верхних окон и высыпают на центральные улочки, чтобы посмотреть на нас с Яковом, улыбающихся и принимающих приветствия.

Яков, их король, наконец-то начал править, а Арчибальд исчез из виду.

Мы держим крепость в состоянии боевой готовности, с постоянно пополненным запасом вооружения и продовольствия, готовой к осаде. Я все время опасаюсь того, что Арчибальд вместе со своим кланом возобновит атаки. Яков поставил охрану у себя у дверей в спальню, и в самой спальне на походной кровати постоянно спит вооруженный телохранитель.

Мой брат Генрих пишет, что я буду навечно проклята за нарушение своих брачных клятв и за жизнь в грехе. Я даже не отвечаю ему на это. Ужасно уже одно то, что брат может писать такие осуждающие слова своей сестре, тем более брат, который каждый день изменяет жене в погоне за другой женщиной и не прелюбодействует исключительно потому, что его избранница затеяла с ним долгую игру. Он просто не имеет права так говорить со мной. Я больше никогда не буду думать, что у мужчин иные законы морали.

Город гудит от слухов о том, что клан Дугласов подтягивает свои силы с другой стороны холма, готовясь взять город в осаду. Горожане и торговцы поддерживают своего молодого короля, но боятся силы, которую представляют собой Дугласы. Всего лишь шесть лет назад Дугласы залили кровью мостовые Эдинбурга, и менее четырех лет назад я открыла по ним огонь из дворца Холирудхаус. Люди не хотят попасть в западню собственного города, зажатыми между двумя воюющими сторонами. В мире нет ничего страшнее гражданских войн.

Лорды соглашаются с тем, что весь клан Дугласов виновен в измене. Совет выпускает закон и раздает его герольдам, которые едут на все рыночные площади и там зачитывают имена изменников. Моему бывшему мужу, Арчибальду, грозит смертная казнь. Наша вражда привела к такому результату. Я не просто развелась с ним и вышла замуж за другого мужчину, я еще и составила ему приговор. Это должно стать концом всему, что нас связывало.

– Нам стоит уехать в Стерлинг, – рекомендует Генри. Мы находимся в личных покоях Якова, я сижу на троне, а Яков меряет комнату шагами, время от времени выглядывая в окна. С нами сидит еще несколько старших лордов. Некоторые из них выбрали Якова в пику его приемному отцу, почти все заявляют, что были верны ему все это время, но поддались соблазнам английского золота и боялись Арчибальда.

– Назад в Стерлинг? – спрашивает Яков. – Я не хочу вести себя так, словно чего-то боюсь. И не стану никуда сбегать.

– Тогда поедем в Стерлинг, чтобы перегруппировать свои силы, – предлагаю я. – Арчибальд не может взять Стерлинг, а если он обложит его осадой, при том, что над крепостью будет развеваться королевский стяг, то сам сделает себя изменником, и тогда никто не станет его поддерживать. Давайте отправимся туда и будем там до тех пор, пока не поймем, собирается ли он сдаваться и передавать тебе замки.

Яков поворачивается к другим лордам.

– Вы тоже так думаете? – спрашивает их он с осторожной вежливостью.

– Да, – говорит один из них. – И нам надо знать, что собирается делать с нами Генрих Английский, теперь, когда мы посадили на трон его племянника, а его сестра вышла замуж за другого лорда.

– Король Англии всегда был благосклонен к графу Ангусу, – говорит кто-то.

– Но сейчас-то он изменит свое мнение!

– И что, он предпочтет его собственной сестре? – спрашивает кто-то.

Я отворачиваюсь, чтобы никто не видел выражения моего лица. Он может.

Эдинбургский замок,

Шотландия, осень 1528

Парламент собирается, и поскольку Арчибальд не появляется на его заседании, не присягает Якову и не сдает замки и земли, как ему было велено, ему выносится окончательное обвинение в измене с назначенным наказанием: смертной казнью.

Но даже сейчас, оспаривая волю шотландских лордов, нарушая права короля, игнорируя волю сестры, мой брат продолжает оказывать поддержку Арчибальду. Его даже не смущает то, что он применил оружие против меня и Якова одновременно! Всего спустя пару недель после бегства Якова нам приходит письмо, записанное секретарем и адресованное Якову как королю, с рекомендациями вернуть Арчибальду его власть и его собственность, как лучшему и наимудрейшему правителю Шотландии.

– О тебе он не говорит ни слова, – замечает Яков.

– Нет, – соглашаюсь я. – Возможно, он просто не пишет личных писем. В Англии сейчас мор.

Потница, ужасная болезнь, которую некоторые люди стали называть проклятием Тюдоров, снова вернулась в Лондон, и Генрих ужасно боится ее со времен нашей бабушки, которая взяла с них с Артуром клятвенное обещание, что они и близко не подойдут к больному человеку. Сыновья Тюдор были истинным сокровищем, и ими нельзя было рисковать. Пока их подданные умирали целыми семьями в мастерских, за прилавками, в церквях во время молитв, на улицах по пути домой, Генри торопливо отправлялся в поездку по всей стране, переезжая от одного своего дворца к другому, останавливаясь только в тех, где ему клялись, что за их стенами нет больных.

Сама Анна Болейн заболела и уехала в Хивер. Если Бог Екатерины милостив к королеве, которая молится ему денно и нощно, то Анна умрет.

Яков игнорирует приказ Генриха о восстановлении власти Арчибальда и, напротив, объявляет, что проследит за тем, чтобы его отчим ответил за свои деяния по всем законам.

Вместе с небольшой армией он отправляется к замку Танталлон и окружает его в осаду. Я думаю о маленьком замке, смотрящем на море, и о скале под белой шапкой снега возле нее. Я очень беспокоюсь за свою дочь, Маргариту, и Яков предлагает награду тому, кто вернет ее мне. Арчибальд держится несколько недель, затем предпринимает молниеносную вылазку и отбивает нашу пушку. Он проезжает по землям, которые были разорены по его приказу, и рассылает отряды, чтобы поджечь осенний папоротник на холмах к югу от Эдинбурга, чтобы мы чувствовали запах гари в качестве действенной угрозы поджога.

Месяцами он добивается амнистии и возвращения власти, делая жизнь людей вокруг его замка невыносимой постоянными нападениями и поджогами. В конце концов он отправляется в Англию, оставляя нашу дочь в замке Норем и, как бы это ни было забавно, обосновывается в Лондоне в качестве миротворца, воплощения совести и разума в водовороте страстей и греха, имя которому Маргарита.

Прелюбодей, мошенник и предатель получает теплый прием у людей, которые должны были быть мне друзьями и сестрами. Он отказывается отвечать на все мои требования относительно нашей дочери, и я не знаю, как мне вернуть ее домой. Неужели она должна расти без матери? Неужели он думает, что может просто забрать ее у меня, словно я мертва? Мне никак не удается понять, как может существовать такая несправедливость: Арчибальд неоднократно предавал меня и мое дело, похищал обоих моих детей, шел войной на собственный народ ради своих амбиций, и все равно его считают незаслуженно оскорбленным мужем и героем в изгнании.

Сразу после его появления в Лондоне я получаю письмо от Марии, но у меня не возникает сомнений в том, чем заняты ее мысли.

Приехал кардинал Кампеджио, папский легат, и встретился с кардиналом Уолси и королем, нашим братом. Генриха убедили в необходимости усомниться в законности его брака (не трудно догадаться, кто именно его в этом убедил), и он, без сомнения, весьма обеспокоен.

Мадмуазель Болейн, к сожалению, оправилась после болезни и теперь скрывается в Хивере, чтобы никто не мог предположить, что королем движет не стремление к праведной жизни, а страсть. Вообще-то я надеюсь на то, что кардинал Кампеджио положит конец этой невыносимой неопределенности. Екатерина показала ему старое письмо от папы Юлиуса, где было сказано, что они с Генрихом могли венчаться независимо от того, был ли ее брак с Артуром консумирован или нет. Для этого расследования нет никаких оснований. Екатерина ясно дала ему понять, что ни на какие судебные заседания не пойдет.

«О, Мэгги! Тогда кардинал спросил ее, не согласится ли она уйти в монастырь и оставить Генриха. Она была так тиха и так величественна. Она сказала, что Господь призвал ее к вступлению в брак и что она была хорошей женой. Она сказала прямо в лицо этому кардиналу, что принимала «подруг» Генриха (она так назвала этих потаскух, и это ужасно, что она вынуждена жить с ними под одной крышей) как своих собственных, и это чистая правда. Она сказала, что никогда не подводила его, за исключением того, что Господь счел должным забирать к себе ее детей, что она не уйдет в монастырь и кардинал никогда не уговорит ее это сделать.

Я думаю, что мадмуазель Болейн согласится стать любовницей Генриха, потому что выше ей не прыгнуть. Для таких, как она, другого варианта нет.

Екатерина держится твердо, и все восхищаются ею. Это дорого обходится ей, она нездорова, не счастлива и уже не красива, но она все равно не сдается. Она говорит, что браки заключаются на всю жизнь, и эту истину никто не в силах оспорить.

Твой муж, граф Ангус, здесь, при дворе, и говорит о тебе с любовью. Рассказывает об ужасных последствиях твоего предательства. Он считает, что твой брак с Генри Стюартом незаконен, твой сын сбит с толку плохими советчиками, а сама ты живешь во грехе.

Маргарита, я молюсь о том, чтобы ты разрешила это недоразумение и позвала Арчибальда домой. Екатерина показывает нам пример того, какой должна быть жена. Она просила передать тебе, что еще не поздно, просила умолять тебя вернуть графа на надлежащее место при дворе. Маргарита, пожалуйста, подумай, ведь если все продолжится в том же духе, мы никогда больше не увидимся. Подумай об этом, и о Екатерине, и о своем мальчике. Подумай о своей дочери, потому что ты никогда больше ее не увидишь, если не примиришься со своим настоящим мужем. Я так переживаю за тебя, и за Екатерину. Мне невыносимо видеть, как наша семья разрывается на части. Как ты делаешь себя посмешищем в глазах всего мира. М.».

Эдинбургский замок,

Шотландия, зима 1528

Мне впервые пишет брат. Ему бы стоило сделать это раньше, поделиться своими страхами относительно своего брака. Он говорит, что у него нет на уме другой женщины, хоть я и знаю, что Анна Болейн занимает великолепные комнаты, предоставленные Томасом Уолси, и весь двор ходит к ней с ежедневными визитами, что она пишет постскриптумы к письмам моего брата и что даже это письмо вполне может быть составлено вместе с ней, заглядывающей ему через плечо и подсказывающей гладкие фразы. Даже если это так, я ничего не могу с собой поделать: мне его жаль. Все-таки он мой младший брат.

Он думает, и Бог мне свидетель, у него достаточно поводов для подобных размышлений, что его брак был проклят с самого первого дня. Я вспоминаю ядовитый сарказм нашей бабушки, когда она клялась, что Екатерина никогда не выйдет замуж за Генриха, и думаю: что, если она была права? Что, если на самом деле не было никакого разрешения? Что, если Екатерина все это время была ему невесткой, а не женой? Как еще можно объяснить эту страшную вереницу мертвых детей? Как еще можно оправдать это страшное горе? Он пишет:

«Если наш брак противоречил Божьим законам и был на самом деле недействительным, то мне предстоит не только скорбеть о расставании с такой достойной леди и любящей спутницей, но и, что гораздо тяжелее, оплакивать мою злую судьбу, потому что я столько лет прожил в грехе прелюбодеяния и гневал Господа, который в наказание за это не дал мне наследника. Эти мысли истязают мой разум и не дают ни минуты покоя. Именно от этой боли ищу я избавления. Поэтому, дражайшая моя сестра, прошу тебя, как доверенное лицо, сообщить всем нашим подданным и друзьям истинную причину происходящих событий и молиться с нами о том, чтобы нам наконец стала ясна истина, для облегчения разума и спасения наших душ».

– Да благословит его Господь, – говорю я мужу, Генри Стюарту. – Какими бы ни были его намерения по отношению к этой женщине, Анне Болейн, это ведь действительно страшно для мужчины: прожить столько лет в браке, чтобы узнать, что он был недействительным.

– Да, похоже на ночной кошмар, – говорит Генри. – Правда, он почему-то настойчиво отрицает, что в лучших комнатах его дворца не живет одна очень красивая женщина.

– Красивые женщины были всегда, – говорю я. – Только до этого момента Генрих ни разу не задумывался о законности своего брака. А женщины были, и они рожали ему детей, даже сыновей. Если он говорит, что он утратил покой, то я ему верю.

– И как, по-твоему, он должен поступить с Екатериной, просто отодвинуть в сторону?

Я думаю о девочке, которая приехала из Испании, о неулыбчивой невесте на венчании Артура, о вдове, которая взмыла из нищеты на трон Англии, о воинствующей королеве, которая послала свою армию против моего мужа и приказала взять его тело в качестве трофея с поля боя.

– Она никогда не думала ни о ком, кроме себя, – холодно говорю я. – А сейчас мой брат думает о законе Божьем.

Мария прислала мне рождественские поздравления, но в письме нет ничего, кроме мучительно длинного списка подарков, которые Анна получила от Генриха. Она не спрашивает обо мне, или о Генри, или о своем племяннике. Ее не интересует, как он справляется со своими обязанностями короля. Мария, как всегда, упускает важное.

Ей не дают покоя роскошные комнаты, которые захватила Анна в Гринвичском дворце, и то, как все наносят ей визиты, пренебрегая Екатериной, и то, как Анна носит на платьях кайму из золота и драгоценных камней, и о ее венце, сделанном из ограненных в форме сердца камнях.

«О ее браслетах говорит весь двор, а если бы увидела ее рубины, ты бы расстроилась до глубины души».

Мария не говорит ни слова о страданиях Генриха и о состоянии его души. Екатерину плохо обслуживают в ее комнатах, а Болейн и Норфолк теперь даже не появляются у нее в присутствии. Наш брат, король, больше с ней не ужинает и совсем перестал проводить ночи в ее постели.

Меня охватывает раздражение. С чего Мария решила, что король должен проводить ночи с Екатериной? Они же не принесут ему принца Уэльского! Возможно, именно папский легат рекомендовал им прекратить супружеские отношения. И почему Екатерина ожидает, что ей будут прислуживать герцогини? Если она – вдовствующая принцесса Уэльская, а не королева, то ей не положено такое обслуживание. Мария, сама являющаяся вдовствующей королевой, может подумать, что законы двора останутся незыблемыми. Екатерина возвысилась в своем положении и смирила всех нас вокруг себя, чтобы на нашем фоне сиять еще ярче. Возможно, сейчас этому устою пришел конец. Мой мир менялся десятки раз, и я не получала от нее никакой помощи. Теперь настал черед меняться ее миру, и я не нахожу в себе жалости к ней. Когда-то она погубила меня, теперь она рушится сама.

Замок Стерлинг,

Шотландия, весна 1529

Разумеется, моему сыну Якову категорически не нравится идея с женитьбой на его кузине, принцессе Марии. Если есть хоть малейшая вероятность того, что ее мать превратится во вдовствующую принцессу, а девочка – в бастарда, то она совершенно не подходит на роль невесты и жены короля. В этом мы с ним согласны, но потом до нас доходят слухи о том, что Арчибальд тоже является активным сторонником этого брака как знака еще большего укрепления отношений между Англией и Шотландией. Яков тут же вспылил и заявил, что ему не нужен ненадежный мир вместе с ненадежной принцессой. Теперь он говорит, что хочет союза с Францией и женится на французской принцессе.

– Яков, прошу тебя, – успокаиваю я его. – Нельзя подобные вопросы решать вот так, одним движением. Никто не знает, что произойдет в Англии.

– Зато я точно знаю, что мой дядюшка никогда не относился с должным уважением ни ко мне, ни к тебе, – резюмирует он. – Я знаю, что он всегда предпочитал графа Ангуса тебе и мне, и это продолжается и по сию пору.

– Уверена, что он с должным почтением отнесется и к миру, и к помолвке, – заверяю я его.

Этот мальчик, который выглядит как мужчина, мальчик, на плечах которого лежит серьезная мужская ответственность, винит меня там, где замечена рука Арчибальда, строящего нам козни.

– Это ты так говоришь! Но вспомни, сколько раз он сдерживал данное слово, когда речь шла о государственных делах или о женщине? Твой брат всегда делает только то, чего хочет, и прикрывает это напускной набожностью. Вот подожди, увидишь, как он обойдется с кардиналами в своем суде. Он получит то, что ему надо, а потом подаст это так, чтобы все думали, будто это воля Господня. Ну что же, со мной у него этот трюк ней пройдет.

Замок Стерлинг,

Шотландия, лето 1529

Я жду письма от Марии, потому что знаю, ей захочется самой рассказать мне о решении, которое будет принято на суде легатов по делу нашего брата. Когда это письмо приносят, увязанное лентами и запечатанное тяжелыми печатями, чтобы не допустить прочтения кем-нибудь другим, кроме адресата, я не знаю, чего от него ожидать. Стоит ли надеяться на то, что кардиналы провозгласили брак Генриха недействительным, или на то, что они велели ему оставаться с женой. Я нисколько не сомневаюсь в том, на чьей стороне Мария: она всегда была верной последовательницей Екатерины, потому что никогда не видела от нее ничего, кроме тепла, нежности и поддержки. Они были истинными сестрами друг для друга. Для меня же Екатерина была неоднозначной фигурой. И дело не в том, что я отвергаю ее как сестру, задумываясь о том, хочу ли я видеть ее на троне Англии. Она сама отталкивала меня раз за разом. Обладая полнотой власти, она нанесла моей жизни сокрушительный удар, а оказавшись под ударом сама, она потребовала моей помощи.

«Анна Болейн занимает не принадлежащее ей положение!» – Мария начинает письмо без единого слова приветствия, и все ее исписанное нервным почерком послание исполнено гнева и возмущения. Я расправляю лист на коленях и бросаю взгляд в окно, выходящее на озеро и холмы за ним. Яков сегодня уехал верхом на весь день и не вернется до ужина. У меня достаточно времени, чтобы разобраться в каракулях сестры.

«На Пасху она благословила кольца от судорог для бедняков, как будто имела на это право и была помазанницей Божией! Живет как королева, даже лучше, и намного, поскольку Екатерина ничего не ест, строго постится каждую пятницу и каждый праздник. Эта Болейн не посмела явиться на заседание суда, и я думаю, если бы пришла, то там начался бы целый бунт в поддержку королевы. Все женщины города, да и всей Англии поднялись в знак протеста против этой шлюхи Болейн (это они так называют ее!), возмущенные тем, что она пытается занять место нашей королевы. Если Генрих добьется от суда того решения, которое он хочет, я очень сомневаюсь, что народ позволит эту женщину короновать. Это так ужасно! А я даже не могу поговорить об этом с ним, потому что он разговаривает теперь только с ней и Уолси.

Ты, должно быть, уже слышала о том, как шло заседание суда, от архидьякона, но он мог не сказать тебе, что епископ Джон Фишер, который был так дорог нашей бабушке, встал перед судом и поклялся, что не подписывал никаких церковных документов. Генрих напомнил ему, что на разрешении была его подпись и печать, и тогда он сказал, что ни подпись на письме, ни печать ему не принадлежит. Это было так страшно, так ужасно! Всем стало ясно, что его подпись подделали. Генрих сказал, что это не имеет значения, но это не так! Это имело значение для всех. Это говорит о том, что эти Болейн готовы пойти на все, что угодно.

Сама Анна Болейн уехала в Хивер, а Екатерина проводит все время в молитвах и постах. Чарльз говорит, что звать кардиналов было напрасной затеей и что Генрих значительно облегчил бы свою жизнь, если бы уложил эту Болейн в постель и просто подождал, пока она ему наскучит. При дворе ходит много слухов, и только дорогой Джон Фишер говорит, что брак Екатерины был и остается законным, все об этом знают, и он сам никогда не скажет обратного.

Я не могу свидетельствовать, потому что я тогда была слишком мала. Тебе не стоит ничего говорить, каким бы ни было твое мнение. У каждого тут есть свое мнение, все только об этом и говорят. Все зашло настолько далеко, что в городе народ негодует на слуг в королевской ливрее, и даже мои домашние слуги были обкиданы грязью. Боюсь, что Генрих уничтожит всю семью ради того, чтобы ублажить одну женщину. Что еще хуже, Джон Фишер повторил при всех то, что сказал тебе Генрих, когда ты начала подавать прошения о разводе (и как ты должна теперь об этом сожалеть!). Ты помнишь? «Брак короля или королевы нерушим и не может быть расторгнут никакой силой, земной или небесной!» Так что сейчас все снова показывают на тебя пальцем и говорят, что если ты смогла получить развод, то и Генрих должен сделать то же самое. А почему нет? Так что все вышло очень плохо, именно так, как я тебе говорила. Люди судачат о тебе, и Екатерина очень расстроена».

Когда Яков возвращается домой с прогулки, голодный, и с порога кричит, чтобы ему немедленно подали поесть, пока он моется и переодевается, я почти ничего не говорю ему о письме. Я лишь упоминаю о том, что в Лондоне прошло заседание суда и что, без сомнения, архидьякон Магнус посвятит нас во все детали. И именно Генри, сидя рядом со мной за ужином, спрашивает:

– Они о нас хоть что-нибудь говорят?

– Нет, – отвечаю я. – Только о моем разводе и о том, сколько пересудов и скандалов теперь связано с именем Тюдор. Я бы предпочла, чтобы они не вспоминали о нас вовсе.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, лето 1529

Перед тем как отправиться в летнее путешествие к побережью, мы возвращаемся в Эдинбург, где нас ожидает английский посол, архидьякон Магнус.

– У вас есть известия из Лондона? – спрашиваю я его. – Кардиналы вынесли решение по делу короля?

– Заседание суда было отложено, – говорит он. – Теперь кардинал Кампеджио говорит, что этот вопрос должен решать папа, в Риме. Он говорит, что у легатского суда не хватает для этого полномочий.

Я потрясена услышанным.

– Тогда зачем он приезжал и начинал эти заседания?

– Он дал нам понять, что исходно у него были полномочия для принятия решения, – вяло ответил архидьякон. – Но теперь мы считаем, что он прибыл исключительно для того, чтобы попытаться убедить королеву удалиться в монастырь и освободить короля от брачных клятв. А поскольку она отказывается, ему придется возвращаться с собранными доказательствами в Рим, чтобы там было принято окончательное решение.

– Но как же слушание?

– Было произведено частично, – говорит Магнус. – Королева отказалась отвечать перед судом.

Мне не верится, что Екатерина отказалась повиноваться папскому суду, она всегда была истово послушна Риму.

– Она не могла отказаться предстать перед двумя кардиналами!

– Она пришла, произнесла речь и ушла.

– Речь? Она обращалась к суду?

– Она обращалась к своему предполагаемому супругу, королю.

Я игнорирую скользкую формулировку «предполагаемый супруг».

– Зачем? Что она сказала?

Даже Яков, который слушал наш разговор вполуха, мягко поглаживая свою собаку по ушам, при этих словах оживился.

– Что сказала королева?

– Она встала перед королем на колени, – сказал Магнус, словно бы это обстоятельство имело значение. – Она сказала ему, что, когда они поженились, она была истинной непорочной невестой.

– Она сказала это в суде? – спросил Яков, потрясенный не меньше меня.

– Она сказала, что была ему верной женой в течение двадцати лет и никогда не позволяла себе ни слова недовольства, непокорности или неуважения.

Яков открыто смеялся над образом стареющей женщины, стоящей на коленях перед своим ловеласом-мужем и клянущейся в своей некогда хранимой девственности. А я охвачена странным, щемящим чувством, готовым выплеснуться из меня слезами. Но почему описание этих событий должно вызывать у меня слезы?

– Продолжайте, прошу вас, – говорит Яков. – Этот рассказ не хуже представления.

– Она еще кое-что сказала. – Магнус отвлекся. – Она стояла перед ним на коленях с опущенной головой.

– Да, вы уже говорили. Что еще?

– Она сказала, что, если бы существовало хоть малейшее препятствие для этого брака или что-то порочащее его, что можно было бы предъявить суду, она бы удалилась в монастырь. Но раз не нашлось ни одного свидетельства против него, как не нашлось ни одного свидетеля, то она умоляет позволить ей остаться в своем прежнем положении и надеяться на справедливость.

– Господи, – произнес Яков, начиная восхищаться этой женщиной. – Она сказала все это? Перед всеми?

– Более того, в самом конце она сказала, что просит избавить ее от излишеств двора и вверяет свое дело в руки Господа.

– Что было дальше? – У меня внезапно охрип голос. Сердце бешено колотится в груди. Я не понимаю, что со мной происходит.

– А потом она ушла.

– Просто взяла и вышла?

Магнус кивнул без всякой улыбки.

– Поклонилась королю и вышла. Король сказал, что ее необходимо вернуть на заседание, и ее стали звать: «Екатерина Арагонская! Вернитесь в суд!» Но она даже головы не повернула, просто ушла. И вышла.

– Куда вышла?

– На улицу. А там женщины выкрикивали ей благословения, а мужчины говорили, что ее не должны были заставлять туда приходить. Люди кричали, стыдили короля за то, что он вынудил такую жену защищать себя.

Я поднимаюсь со стула. Мое сердце бьется так сильно, мне кажется, что я заболела. Я думаю о Екатерине, которая, встав лицом к Генриху, открыто назвала его лжецом. Ведь он всегда был маленьким лгунишкой, всю свою жизнь! И она не побоялась это сделать в присутствии двух кардиналов, лордов, мужчин, которые правят этим миром. А потом она просто поклонилась и ушла. Да как она посмела! Что теперь будет делать Генрих?

– Что будет делать он? – Мой голос звучит как карканье. Да почему он меня не слушается?

Посол бросает на меня мрачный взгляд.

– Кардиналы передадут это дело папе для принятия решения. Королю не удалось разобраться в этом деле, а королева открыто отказалась ему повиноваться и сказала, что не доверяет ни его советникам, ни суду. Она потребовала, чтобы с ней обращались, как подобает обращаться с королевой Англии, и заявила, что на ней нет вины. Я не знаю, что будет дальше. Мне не давали никаких указаний. В Англии никогда не происходило ничего подобного.

– А где Генрих сейчас?

– Собирался отправиться в поездку. – Посол посмотрел вниз и прокашлялся. – Без королевы.

И я понимаю, что этот разрыв между ними уже никогда не восстановится. Он берет с собой Анну Болейн, внучку торговца, и она займет рядом с ним место, принадлежавшее испанской инфанте. Генрих оставил Екатерину. Теперь я понимаю, откуда взялись эти эмоции. Это триумф: слова Генриха были брошены ему в лицо, так тебе и надо, лицемер! Но мне по-прежнему очень жаль, очень, очень жаль, что дело дошло до этого. Что Екатерине пришлось встать на колени перед ним на глазах у всех лордов Англии и объявить ему, что она не доверяет ни Генриху, ни им. Этот сказочный брак стал причиной моих многих страданий и зависти, и теперь он подошел к концу. Прекрасная принцесса оказалась брошенной, а я ничего не могу с собой поделать: меня раздирают противоречивые чувства. Я одновременно и рада этому, и испытываю неизмеримую грусть от того, что Екатерина, которая была моей сестрой, теперь осталась совсем одна.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, зима 1529

Наш двор образован и весел, как и любой другой в Европе. По старой рождественской традиции мы приносим во дворец большую ель, и каждый вечер возле нее играет волынка, и мы танцуем дикие, быстрые шотландские танцы, которые сменяются и благородными танцами французскими. После каждого ужина у нас читают стихи от великих поэтов, шотландские звучные поэмы о свободе и красоте гор и бурных северных морях. У нас поют баллады из низин и песни о любви на французском и латыни. Яков любит музыку так же, как любил его отец, и готов играть на своей лютне и танцевать всю ночь напролет. Он большой любитель женщин и вина, так же, как его отец, и во время рождественских праздников я ни словом не выказываю своего недовольства, потому что в это время года все молодые люди празднуют жизнь, предаваясь ее удовольствиям. Я воспитывала его не святым, а королем, и предпочла бы, чтобы мой сын не прятал своей любви к женщинам и вину, нежели превратился в скрытного и лицемерного развратника, которым стал мой брат.

Яков воздает должное своим подданным, которые хорошо послужили ему в этом году, и раздает им богатые подарки. Дэвид Линдси все еще на королевской службе, ни разу не дрогнувший в своей любви и верности к мальчику, единожды доверенному его заботам. Яков сделал его Львиным лордом-герольдмейстером, герольдом по исключительно важным событиям. Этот выбор особенно хорош, потому что Дэвид провел большую часть своей жизни, изучая поэзию и геральдику. Кто лучше него сможет представить Якова другим королям и императору в государственной переписке? Яков собственноручно посвящает старого друга в новый чин и публично крепко обнимает его.

– Ты заменил мне отца, – шепчет он ему на ухо. – Этого я никогда не забуду.

Старик тронут до глубины души. Я целую его щеки и замечаю, что они мокры от слез.

– Наш мальчик будет прекрасным королем благодаря твоему воспитанию, – говорю я ему.

– Он уже великий король, сын великой королевы, – отвечает он мне.

Мы получаем дары из Англии, но ни один из них не несет в себе того тепла и заботы, которыми наделяла их Екатерина, подбирая ярды шелка для моих платьев и вышитые рубашки для Якова. Сейчас это просто ничего не значащие знаки внимания, которыми обмениваются дворы через посредничество церемониймейстеров, а не подарки на праздник от женщины, которая любит своих сестер.

Я думаю о том, как празднует сейчас Рождество Екатерина, будучи все еще женой, но уже не любимой, все еще королевой, которой так плохо служат. После праздников я получаю письмо от Марии, которое она начинает самым важным для нее известием. И я бы очень смеялась над ним, если бы не понимала, что она описывает упадок при дворе Генриха. Это означает конец порядку, который моя бабушка возводила в ранг святого закона. Это означает конец всему.

«Он позволил ей идти впереди меня».

Мария пишет с пронизанной болью простотой. Я вижу, как она качает золотистой головой, время от времени наталкиваясь взглядом на мелькающую впереди нее Мадмуазель Анну, нарушающие все священные правила старшинства и очередности, охраняющего права дворянства. Вот она подхватывает юбки и танцует, встав перед моей сестрой, королевой Англии и вдовствующей королевой Франции.

«Мэгги, она пошла впереди меня. Это все из-за того, что ее отцу пожаловали дворянский титул, хотя я не имею ничего против него. Он приятный человек, он служил кузине Маргарите и был резчиком мяса для тебя, ты должна его помнить. Томас Болейн – добрый слуга короны, я знаю».

Я почти слышу, как Мария пытается снова вернуться к своей мысли и снова теряется в недоумении от происходящего.

«Генрих сделал его графом Ормондом, мало того, еще и графом Уилтширом, что совершенно не на пользу Уилтширу, я в этом уверена. Теперь его сына будут звать виконтом Рошфором».

Я откладываю страницы в сторону, чтобы подумать. Вот, значит, какова ее цена? Неужели с помощью дворянских титулов Генрих расплачивается с отцом за честь его дочери? Если так, то наши испытания могут вскоре закончиться. Ее отец обогатится за счет двойного титула, ее мать станет сводницей и графиней одновременно, а брат – виконтом и сутенером. Почему бы нет? Если Анна Болейн примет эти почести взамен своей так громко восхваляемой непорочности, то мы вскоре снова будем счастливы.

«Генрих устроил торжественный ужин, чтобы отпраздновать получение титулов. Разумеется, королева не смогла на нем присутствовать, поэтому я заняла ее место и повела дам, и герцогиня Норфолк встала за мной. Мы уже намеревались рассесться по своим обычным местам, как я заметила, что кресло королевы стояло за столом, на своем обычном месте, рядом с креслом короля. И пока я мешкала, мастер церемониймейстер отвел меня к столу, стоявшему возле стола Генриха, а Анна Болейн (теперь леди Анна), прошла мимо меня, поднялась по ступеням помоста и села рядом с Генрихом, по правую руку от него, как коронованная королева!

Мы переглянулись со старой герцогиней Норфолк с таким же видом, с которым, наверное, крестьяне смотрят на двухголовую свинью. Я не знаю, что мне говорить или делать, Мэгги! Я никогда не была так несчастна. Меня никогда так не оскорбляли. Я глянула на Чарльза, и тот жестом показал, чтобы я села и сделала вид, что ничего не заметила. Я и села. А ОНА ПРИСЛАЛА МНЕ БЛЮДО! Правда, она это сделала. Она оказала мне знак внимания, словно теперь я должна была быть ей благодарна. Генрих наблюдал за всем этим и не сказал ни слова, ни чтобы ее остановить, ни для ободрения. Она позволила себе насмехаться надо мной. Я положила себе на тарелку угощение и сделала вид, что ем. Я думала, что меня стошнит от стыда. Генрих, должно быть, сошел с ума, чтобы так со мной обращаться, со своей родной сестрой! Он поставил свою шлюху выше жены и выше меня. Она же была моей фрейлиной! Кажется, я умру от бесчестия.

Желаю тебе не такого Рождества, как у нас. Екатерина считает, что эта Болейн собирается обратить Генриха в реформированную веру, и тогда ему не придется спрашивать у папы разрешения или следовать законам церкви. Он сможет делать то, что говорит ему его совесть, потому что лютеране так и делают. А какая совесть у него могла остаться?»

Питлохри,

Пертшир, лето 1530

Пока мой брат ждет решения по своему делу о разводе, святой отец решает отправить своего представителя к нам. В этом не может быть никакого совпадения, и я говорю об этом Якову, когда мы с ним едем верхом по землям к северу от Скона. Посол стойко трясется в седле позади нас, разглядывая ландшафт и говоря, что он напоминает Апеннинские горы, которые прикрывают Рим. Должно быть, святой отец желает убедиться в том, что какие бы еретические книги сейчас ни читал мой брат, какие вызовы бы ни бросал римской церкви, то из всей семьи хотя бы остаюсь верной и достойной внучкой своей бабушки, Маргарет Бофорт, никогда не выходившей из повиновения Ватикану. Яков, мой сын, искренне верует и противится ереси Лютера, даже в самом легком виде, в котором его предлагают немецкие и швейцарские реформаторы. Как и многие другие дети, выросшие в сложных обстоятельствах, он держится понятной и надежной веры старого мира. Он потерял родного отца еще младенцем и бросил вызов отчиму, поэтому он не станет отрекаться от святого отца.

Мы любим летнюю пору, когда можем проехать в северные земли, которые становятся все более суровыми и малонаселенными по мере того, как мы продвигаемся дальше на север. Иногда на закате в небесах появляются странные радуги самых невообразимых цветов и очень долго не темнеет, а рассвет наступает очень рано. В середине лета ночи почти нет. Северные земли – территория белых ночей, где люди наслаждаются летом, пьют и танцуют и почти не спят, празднуя приход солнца.

Яков, как и его отец, вершит справедливость везде, куда бы ни направлялся, собирает суды, выслушивает, выносит обвинения и наказывает провинившихся. Он горячо стремится к тому, чтобы королевский закон действовал на всей территории королевства: от беззаконных низин до взгорий. Он является воплощением мечты северных кланов: король, чья справедливость простирается от суровых северных морей, где не стихает ветер, до беспокойных земель вдоль реки Тайн до Иден. Папский посланник восхищается им и говорит, что не имел ни малейшего представления о том, насколько богаты и могущественны северные земли. Вынуждена признать, что до приезда в Шотландию я и сама мало знала о людях, населяющих эти далекие уголки, но я научилась любить и уважать их.

– Например, я не знал, – начинает перечислять посланник на аккуратном французском, но вдруг замолкает, потому что мы выезжаем из леса в долину, вдоль которой течет глубокая река, и обнаруживаем на ней дворец, построенный только из дерева и оказавшийся здесь как по волшебству. Он представляет собой удивительное зрелище: в три этажа, с башенками на каждом углу и развевающимися флагами на крыше каждой башни. Там даже есть домик охранника и подъемный мост, роль которого выполняет ствол огромного дерева. Когда наши лошади приближаются к этому чуду, мост начинает опускаться, накрывая отделяющий нас от входа ров, которым был рукав реки, огибающей весь замок. Навстречу нам выезжают Джон Стюарт, граф Атолл, а рядом с ним на собственной лошади его леди, Гризель Рэтрей, голову которой украшала корона из цветов.

– Что это? – спрашивает потрясенный посланник.

– А это, – величественно говорит Яков, пряча собственное удивление, – это летний дворец, который мой верный друг, Джон Стюарт, приготовил для нас. Прошу вас, следуйте сюда.

Он приветствует Джона, и два друга громко смеются. Яков хлопает Джона по спине и хвалит его за прекрасный дворец. Его дама приветствует меня, а я поздравляю ее с созданием такого сокровища.

Мы спешиваемся перед мостом из ствола дерева, и наших коней уводят в поля, а граф с графиней сопровождают нас в свой летний дворец. Внутри он еще больше похож на сказку: на первом этаже полы – сплошь зеленый луг, весь усаженный цветами. На втором этаже в каждом углу располагается по спальне, кровати которых выходят прямо из стен и усажены ромашками, а на них лежат меховые покрывала. Центральный зал, в котором расположен обеденный стол, отапливается по старинке: в его центре стоит очаг. Пол здесь сделан из утрамбованной глины, чисто выметен и выглажен ногами. Стол для хозяев и почетных гостей стоит на подиуме, и на него ведет несколько резных деревянных ступеней, и вся комната освещена зеленоватым свечением дорогих восковых свечей.

Я с большим удовольствием осматриваюсь.

– Прошу вас, взгляните на свою комнату, – приглашает меня графиня и ведет вверх по деревянным ступеням в спальню, которая выходит окнами на реку и холмы. Каждая стена здесь украшена шелковыми шпалерами, и на каждой шпалере изображены лес, или равнины, или реки, получается, что комната вся состоит из окон, открывающих природу. Окна же сами закрыты идеально прозрачным венецианским стеклом, и я могу, выглянув в него, увидеть наших лошадей, пасущихся на лугу неподалеку, или же закрыть ставни, если мне станет зябко.

– Это настоящее чудо! – говорю я графине.

Она с удовольствием смеется и наклоняет головку, украшенную цветочной короной:

– Мы с мужем так горды оказанной нам честью вашего присутствия, что хотели, чтобы у вас здесь был дворец под стать Холирудхаусу.

Мы спускаемся к ужину. Огонь уже зажжен, и в комнате запах дыма смешивается с запахом жареного мяса. Они готовят всевозможных птиц и дичину. Когда мы входим в комнату, все встают, чтобы поприветствовать нас, и поднимают в нашу честь сияющие оловянные чаши. Я сижу между Яковом и послом, граф Атолл сидит по другую руку от Якова, а графиня возглавляет стол дам.

– Воистину, это просто поразительно, – понизив голос, говорит мне посол. – Совершенно неожиданно. Потрясающий драгоценный дворец посреди дикой природы. Должно быть, этот граф Атолл очень и очень состоятельный человек?

– Да, – отвечаю я. – Только он построил этот дворец из дерева не потому, что опасался, что Яков отберет его. Здесь не такие законы, как в Англии. Родовитые подданные могут спокойно владеть своими землями, состояниями и строениями, какими бы значительными они ни казались.

– Ах, вы имеете в виду бедного кардинала Уолси, – говорит посол, покачивая головой. – Да, он совершил ошибку, живя роскошнее короля. И теперь король забрал у него все, что у него было.

– Я не думаю, что тут дело в жадности моего брата, – спокойно отвечаю я. – Генрих всегда говорил, что Уолси должен быть вознагражден за верную службу государству. Вы обнаружите, что за падением кардинала стоит леди, которая теперь проживает в прекрасном доме Уайтхолл.

Посол кивнул, но ничего не ответил.

– Святой отец крайне обеспокоен этим фактом, – тихо говорит он.

– Согласна, это худшее из того, что могло произойти. К тому же, как я наслышана, леди Анна лютеранка?

Он мрачнеет, но не рискует назвать фаворитку короля еретичкой.

– Вы переписываетесь с вашей невесткой, королевой?

– Я переписываюсь с сестрой, Марией, а королева настолько удручена и подавлена происходящим, что я не нахожу нужным беспокоить ее дополнительно.

– К ней приехал новый посол Испании, для консультаций.

– Ей не нужен испанский посол, она королева Англии, – отвечаю я. – Ей следовало бы довериться английским советникам.

– Действительно, – кланяется он. – Однако раз Испания поддерживает ее, то и святой отец тоже должен ее поддержать. К тому же против ее брака с королем нет никаких свидетельств. Если бы она только позволила себя уговорить отойти от дел и удалиться в монастырь! Может быть, вы предложите ей стать аббатисой, вести жизнь, полную святости?.. Она прислушается к вам?

Музыка, доносящаяся из открытой галереи, звон бокалов, шум голосов внезапно пропадают, и сочные краски шпалер, вместе с блеском свечей становятся почти неразличимыми. Какое-то время я думаю, что могла бы сказать Екатерине, если бы меня призвали дать ей совет. Как бы мне было приятно, как довольна бы я была, если бы она приняла решение покинуть светскую жизнь и уйти в духовное уединение аббатства. Тогда остались бы только мы, я и Мария, две вдовствующие королевы, над которыми нет довлеющей силы в лице Екатерины. Какой бы чудесной была моя жизнь, если бы она не взлетела так высоко, если бы не стала регентом Англии, если бы не послала свою армию защищать Флодден, и не отдавала приказ не брать пленных, и не настраивала Генриха против меня.

А потом я задумываюсь снова. Вот я вижу ее как принцессу Уэльскую, когда Артур умер и оставил ее ни с чем, и вспоминаю о гремучей зависти и злости, которую испытывала к ней наша бабушка, о том, как она переносила нищету и трудности, живя на окраинах двора, выворачивая платья наизнанку и перешивая каймы, питаясь кое-как и терпя унижения. Она ведь выдержала все это только благодаря вере в свое призвание от Господа: стать королевой Англии.

– Я не стану советовать ей расстаться с короной, – просто отвечаю я. – И вообще никогда не стану советовать женщине отказываться от того, чего она с таким трудом добивалась. Напротив, я бы посоветовала любой женщине трудиться изо всех сил, добиваться всего, чего она может добиться, и никому этого не отдавать. Ни одну женщину нельзя принуждать отказаться от того, что она заслужила, или от самой себя. Мудрая женщина умножит свое достояния, сделав себя равной мужу, а добрый закон защитит ее права, а не обворует, как муж завистливый.

Он мило улыбается мне, качая головой.

– Так вы хотите предложить сестринство? Сестринство королев? Сестринство женщин? Вы хотите сказать, что женщина может подняться с того места, которое ей предписал Господь, под мужем? Так вы, дочь моя, нарушите основополагающий Богом данный порядок.

– Я просто не думаю, что Богу угодно видеть меня больной, необразованной и нищей, – отвечаю я. – И не только меня, а любую женщину. Я верю в то, что Господь желает видеть меня подобной ему, как сказано, сотворенной по его образу. Чтобы я думала той головой, которую Он мне дал, зарабатывала себе на существование теми умениями, которыми Он меня наградил, и любила тем сердцем, которое Он поместил в моей груди.

Священник графа возносит долгую молитву, и мы опускаем головы, присоединяясь к нему.

– Я не стану с вами спорить, – дипломатично говорит посол. – Потому что вы говорите с прекрасной логикой прекрасной женщины, и ни один мужчина мира не сможет ее понять.

– И я не стану спорить с вами, потому что вы считаете, что только что сделали мне комплимент, – отзываюсь я. – Я не ищу сражений, но и не стану отказываться от того, во что верю.

Три дня мы живем во дворце из зеленых деревьев, и каждый день Яков, граф и посол отправляются на охоту. Иногда они рыбачат, а один день выдается таким жарким, что Яков сбрасывает одежду и они отправляются купаться. Я смотрю на них из своего окна, боясь, что Якова снесет сильным течением. Он – надежда Шотландии, будущее его королевства, и мне не нравится, когда он подвергает себя опасности.

На третий день мы благодарим гостеприимных хозяев и говорим, что нам пора двигаться дальше. Яков целует графа и графиню и дарует им по золотой цепочке со своей шеи. Я дарю ей один из своих перстней. Не могу сказать, что он мне особенно дорог: это рубин из моего наследства.

Когда мы немного отъезжаем, посол оглядывается и восклицает:

– Матерь Божья!

Мы все оборачиваемся. Там, где только что стоял волшебный дворец, бушевали языки пламени и валил дым. Треск пороха под стенами говорит нам о том, что огонь был разожжен специально, чтобы разрушить летний дворец. Яков подъезжает поближе, и мы смотрим на то, как желтые языки пламени жадно пожирают сухие листья у основания дворца, лижут стены, и вот первая башенка с оглушительным треском проваливается в ревущее пламя.

– Нам надо вернуться! Нам надо залить его водой! – кричит посол. – Мы же могли его спасти!

Яков поднимает руку:

– Нет, он был специально подожжен. Такова традиция, – торжественно объявляет он. И прекрасное зрелище.

– Традиция?

– Когда вождь северных народов устраивает великий пир, он строит зал для пиршеств. А когда праздник заканчивается, то он сжигает его вместе со всем содержимым: столами, стульями и стенами. Он не должен использоваться повторно, потому что создавался только для одного раза.

– Но как же шпалеры? Посуда?

Яков по-королевски пожимает плечами:

– Сгорели. В этом-то и состоит вся красота гостеприимства горцев: оно абсолютно. Мы были гостями великого лорда, он дал нам все. Мы находимся в очень богатом королевстве, королевстве, подобном сказочным.

Мне кажется, Яков зашел слишком далеко, но посол осеняет себя крестным знамением, как будто только что видел чудо.

– Это потрясающее зрелище, – говорит он.

– Мой сын – великий король, – напоминаю ему я. – А это должно вам показать, чего стоит его народ.

Я ни на мгновение не сомневаюсь в том, что графиня сняла со стен все шпалеры и вынесла все ценное. Скорее всего, они сняли с окон и венецианское стекло, перед тем как поджечь дворец. Но зрелище все равно получилось ошеломляющим, и оно принесло свои плоды. Теперь папский посол отправится в Рим и скажет святому отцу, что мой сын может и должен смотреть выше и дальше, чем женитьба на кузине, принцессе Марии. Шотландия – великая страна и может сама выбирать себе союзников. И пусть еще скажет ему, что я не стану присоединяться к брату против моей невестки. Мы все трое – сестры и королевы. А это что-нибудь да значит.

Замок Стерлинг,

Шотландия, зима 1530

Яков оказывает всяческие знаки внимания Маргарите Эскин, хорошенькой двадцатилетней женщине, жене сэра Роберта Дугласа из Лохлевена. Мне не может это нравиться. Без всякого сомнения, она – самая прелестная женщина при дворе, и в ней есть искра, которая выделяет ее среди всех остальных женщин, с которыми танцует и ездит верхом мой сын и, полагаю, встречается в разных потайных местах для утех. Но она явно не подходит для того, чтобы ее соблазнить и бросить. Она – дочь барона Эскина и сестра графа Маара. С этой семьей не стоит портить отношения.

– А кто сказал, что я их порчу? – с ухмылкой спрашивает Яков.

– А как еще это называется, когда ты тайно приезжаешь в Стерлинг и перецеловываешь всех жен торговцев, а потом рассказываешь, что ты король?

– Ну, я их не только целую, – смеется Яков.

– А не стоило бы, Яков. Ты же видишь на примере Англии, в какие неприятности можно попасть из-за женщины.

– Я не собираюсь попадать в неприятности, – отмахивается он. – Я обожаю Маргариту. Но мне еще очень нравится Елизавета.

– Какая Елизавета?

– Несколько Елизавет. – Он улыбается совершенно непокаянным образом. – Ну, разумеется, я не забываю о том, что мне предстоит жениться на союзнице для нашего королевства. Только я не думаю, что это будет кузина, принцесса Мария.

– Генрих никогда не станет пренебрегать Марией, что бы там папа ни решил с его браком. Он любит свою дочь. И потом, вот мой брак был расторгнут, но это не сделало мою дочь бастардом. Маргарита известна как леди Маргарита Дуглас, и ее принимают в Лондоне со всем почтением. Принцесса Мария тоже сохранит свой титул, даже если ее мать перестанет быть королевой. К тому же она любима отцом.

– Он говорит, что Екатерину тоже любит, только это ее не спасет.

Я смотрю на сына, ничего не понимая.

– Мне сложно это представить. Я не вижу Англию без Екатерины на троне.

– Потому что ты слишком долго видела в ней свою соперницу и образец для подражания, – говорит он. – Ты жила в ее тени, но теперь все изменилось.

Я поражена его проницательностью.

– Нас было трое, и у нас была единая судьба: быть королевами, сестрами, соперницами.

– Я знаю и понимаю это. Но Екатерина больше не та королева, которой она была, когда посылала армию уничтожить короля Шотландии. Время победило ее там, где с этим не справился чертополох.

– Дело не во времени, – с раздражением отзываюсь я. – Время влияет на всех нас – и мужчин и женщин. Ее победило не время, а чары соперницы-простолюдинки, эгоизм моего брата и слабость ее семьи, которой следовало бы выслать армаду в то же мгновение, как она была удалена от двора.

– Но они этого не сделали, – замечает Яков. – Потому что она – просто женщина, и даже будучи королевой, она не обладала никакой властью.

– Так вот что защищает женщину? Власть? А как же правила чести и доблести? Как же закон?

– Правила чести и закон – это то, что могущественные дают беспомощным, если они того пожелают, – отвечает мне сын, король, все детство проведший чьим-то пленником. – Ни один человек, обладающий здравым смыслом, не станет полагаться на правила чести. Ты этого не делала.

– Это потому, что мой муж был моим врагом.

– Так же, как и муж Екатерины.

Слова Якова заставляют меня задуматься о моей дочери, о принцессе Марии и о ее матери Екатерине, моей сопернице, моей сестре и моей второй половине. Если Генрих назовет свою дочь незаконнорожденной, то тем самым он принесет в жертву своего единственного законного ребенка ради обещаний, нашептанных ему Болейн. Тогда у него совсем не останется законных наследников. Я думаю о том, как Екатерина грозила мне адскими муками, если я позволю своему ребенку быть признанным незаконнорожденным, и понимаю, что мы с ней рука об руку идем навстречу опасности. Если Генрих оставит Екатерину и отречется от своей дочери, то его наследником станет мой сын, который может стать величайшим из королей, первым Тюдором – Стюартом, который будет править объединенными королевствами, от самой западной части Ирландии до самой северной точки Шотландии. Каким королем тогда может стать мой сын!

Разумеется, мне сложно сдержать честолюбивые помыслы, и разумеется, я молюсь о том, чтобы эта Болейн никогда не смогла родить Генриху законного наследника.

Когда мне приносят письмо от моей сестры Марии, я уже не жду добрых новостей. Я даже не понимаю, чего именно я жду от этого письма.

«Должно быть, ты уже слышала о том, что кардинал Уолси умер под стражей. Вот тебе пример того, как далеко эта женщина готова зайти в борьбе против приближенного Генриха, некогда его фаворита. Теперь ты видишь, какой властью она обладает. Может ли кто-либо из нас считать себя защищенным?

Она поставила пьесу, это было самое страшное из того, что я видела при дворе. И мне не важно, что говорят другие. Этот ее печально известный брат и его друзья зачернили лица, чтобы выглядеть как арабы, и устроили дикий, неприличный танец. Еще один актер был одет как кардинал, бедный Томас Уолси. А называлась пьеса «Черти тащат кардинала в ад» и была придумана и поставлена ее братом и отцом специально для развлечения французского посла. Хвала небесам, что они не показывали ее мне или нашему брату! Генрих страдает от утраты старого друга, кардинала, и я думаю, что он еще потерял единственного человека во всем королевстве, который не боялся говорить ему правду. В самом деле, никому еще не удавалось управляться с делами королевства так, как ему. Никто не сможет его заменить.

Королева будет проводить рождественские праздники в Гринвиче, и Анна тоже там будет, со своим окружением, оппозиционным королевскому двору. Генрих будет переходить от одного к другому и получать в два раза больше подарков. Это будет настоящим кошмаром, правда, это так давно длится, что мы уже успели привыкнуть к двум дворам и их соперничеству. Вот бы посмеялись короли Европы, если бы нас видели!

Екатерина слегла из-за переживаний, и я тоже нездорова. Меня беспокоит странная тяжесть в животе, в чем, я уверена, виноваты только тревоги о Генрихе и о том, что с нами будет дальше. Чарльз говорит, что это камень и что у этой Болейн он тоже есть, только вместо сердца.

Мы слышали, что ты счастлива и твой сын уверенно держит трон. Я этому очень рада. Молись о нас, Мэгги, потому что за этот год в Англии не произошло ничего хорошего».

Замок Стерлинг,

Шотландия, весна 1531

О том, что происходит в Англии, я узнаю от посла, хотя он почти лишился дара речи от новостей, которые мне привез. Он приходит в мои личные покои, в надежде передать известия без свидетелей. Кланяется и сообщает, что намерен сразу проследовать к моему сыну, просто сначала он решил зайти ко мне. Он почти просит совета о том, как ему подать этот разговор Якову, но сначала ему приходится решить, как он будет разговаривать со мной.

– Я привез вам плохие вести из Англии, – начинает он.

Моя рука тут же взлетает к губам, я сразу же думаю о том, жива ли Екатерина. Совсем не сложно представить, что она постами довела себя до истощения, а власяницей истерла кожу до воспалений и язв, медленно умирая от разбитого сердца. Но потом я думаю, что дело не в ней, она бы никогда не оставила свою дочь без защитника. Она никогда не ушла бы в монастырь и не сдалась смерти, и не отказалась бы от себя и своей веры и призвания. Генриху придется силой стаскивать ее с трона, а Богу тащить на небеса, она никогда не уйдет по доброй воле.

Потом я вспоминаю об Арчибальде. С ним все в порядке? Этот мужчина провел всю свою жизнь в приграничных землях, все время балансируя на грани опасности, между Шотландией и Англией. Где он сейчас? Чем занят? Я никогда не стану задавать эти вопросы вслух.

– Что за вести? – спокойно спрашиваю я. Музыканты выбирают именно этот момент, чтобы взять паузу, и все мой фрейлины, все пажи и слуги, включая тех, что стоят у двери, замирают в ожидании его ответа. Ему придется говорить в совершенно тихой комнате.

– Вынужден с сожалением сообщить о том, что святой отец превысил свои полномочия и допустил ошибку, – произносит он.

– Святой отец допустил ошибку? – Я повторяю за ним настоящую ересь.

– Именно так.

Ему не стоит подавать эту новость Якову в том же виде. Святой отец ведом Богом, он не может ошибаться. Однако архидьякон Магнус служит королю, который утверждает, что тоже слышит Всевышнего и слышит его лучше всех остальных, поэтому король все знает лучше, чем папа римский.

– Святой отец наконец вынес решение относительно брака Генриха?

Он кланяется в ответ.

– Нет, решения пока нет, святой отец все еще в раздумьях. Но пока решение еще не принято, он велел королю вернуться ко вдовствующей принцессе.

– Что? К кому?

Архидьякон чуть не подмигивает мне, чтобы помочь уловить суть сказанного.

– Ко вдовствующей принцессе, Екатерине Арагонской.

– Это папа ее так называет? Не королевой?

– Нет, это король распорядился, чтобы мы все использовали в ее имени такой титул. Я так говорю только исполняя его приказ. Он же сам называет ее своей сестрой.

– Она утратила свой титул?

– Да.

Я некоторое время перевариваю услышанное.

– Так что сказал святой отец?

– Что король должен избегать общества одной дамы.

– И кто эта дама? – Можно подумать, я сама не знаю этого имени.

– Леди Анна Болейн. Святой отец говорит, что король должен отказаться от нее и жить с ко… с ко… – Он прикусывает язык, чуть не произнеся запрещенное слово. – Со вдовствующей принцессой.

– Святой отец велит моему брату жить с Екатериной, хоть мой брат и клянется, что она ему не жена?

– Именно так. Вот почему мы считаем, что святой отец был введен в заблуждение и поэтому принял неверное решение.

– Мы?

– Англия, – говорит он. – И вы тоже, ваше величество, как английская принцесса. Вам тоже велено называть Екатерину Арагонскую вдовствующей принцессой и говорить, что святой отец допустил ошибку.

Я мрачно смотрю, как он старается объяснить мне, что думать и что Генрих хочет, чтобы я говорила.

– Его величество король Англии решил, что святой отец больше не может управлять церковью Англии, – продолжает архидьякон, говоря все тише и тише, словно не находя сил для таких возмутительных известий. – Поскольку король сам правит своим королевством, то на их территории не может быть другого правителя. С этого момента король будет считаться верховным главой Английской церкви. Святого отца теперь следует считать епископом и духовным руководителем, а не мирским. Так что епископ римский.

Это и вовсе немыслимо. Я молча смотрю на него.

– Повторите еще раз.

Он повторяет.

– Генрих велел вам сказать мне это? Он это объявляет другим королевским дворам? Он говорит святому отцу, что он больше не властен над церковью?

Архидьякон кивает. У него нет больше слов.

– И он поставил в известность об этом церковь? Клир?

– Они с ним согласны.

– Не может быть, – останавливаю я его. Я вспоминаю исповедника моей бабушки. – Епископ Фишер никогда с этим не согласится. Он принес клятву повиновения святому отцу. И он не изменит ей только потому, что Генриху не нравится мнение папы. – Я думаю о великом духовнике, грозе еретиков, Томасе Море. – Другие тоже. Церковь не могла с этим согласиться.

– Речь идет не о мнении папы, а о традиционном праве, – парирует он.

– Однако у него было право на правление, когда Генрих попросил его прислать кардинала.

– А сейчас нет, – говорит архидьякон.

– Но это же ересь, – в ужасе шепчу я. – Нет, хуже, это безумие.

Он качает головой.

– Нет, это новый закон. И я надеюсь объяснить вашему сыну, какие он дает преимущества.

– Например?

– Десятины, – бормочет он. – Пожертвования, плоды церкви, паломничества, сокровищница церкви. Все это теперь принадлежит английской короне. Если ваш сын придет к такому же святому решению, то он тоже сможет руководить собственной церковью, он тоже может быть верховным главой и управлять богатствами церкви. Я знаю, что поступления в казну Шотландии от налогов невелики…

– Вы хотите, чтобы король Шотландии тоже отрекся от папы?

– Уверен, что он оценит преимущества этого решения.

– Яков не будет красть у церкви, – взрываюсь я. – Яков, глубоко верующий человек, не станет изображать из себя шотландского папу.

– Король ничего из себя не изображает, – пытается поправить меня архидьякон. – Он просто восстанавливает исторические права королей Англии.

– А что будет дальше? Какие еще традиционные права он собирается восстановить? Лишение женщин всяких прав? Подчинение себе Шотландии?

По блеску в глазах молча кланяющегося мне архидьякона я понимаю, что Генрих непременно востребует и эти права, как только это окажется возможным. Похоже, та женщина пробудила в нем маленького избалованного мальчика, которым он родился. Кажется, она совершила трагическую ошибку, показав ему, какую он имеет власть. Сумеет ли она показать ему, где и почему он должен остановиться?

Как я и предполагала, архидьякон не преуспел в разговоре с Яковом.

– Он смеет предложить мне реформировать церковь в Шотландии! – бушует сын. Он врывается в мои комнаты перед ужином, когда я нахожусь там почти одна, в компании лишь пары дам, одна из которых, как мне доподлинно известно, является любовницей Якова. Она встает и отходит к сиденью у окна, чтобы не слышать нашего разговора. Если захочет, он расскажет ей обо всем позже, а сейчас он желает поговорить со мной.

– Святой отец всегда был добрым другом Шотландии, – говорит он. – И у твоего брата не было никаких жалоб на правление римской церкви до тех пор, пока ему не понадобилось признать свой брак недействительным. Это же все тривиально! Он так постыдно тривиален! Он разрывает церковь на части только для того, чтобы жениться на своей распутнице!

Я не могу с ним спорить, когда он так зол.

– А что произойдет с церковью? Ведь не все ее служители будут с этим согласны! Что твой брат сделает с теми, кто откажется принимать его верховным главой? А что будет с монастырями? А с аббатствами? Что с ними будет, если они не примут его правления?

Я понимаю, что меня охватывает дрожь.

– Возможно, им будет предоставлена возможность уйти в отставку, – предполагаю я. – Архидьякон сказал, что они должны будут принести присягу. Все должны будут ее принести. Возможно, те, кто не согласятся на это, смогут просто подать в отставку.

– Все? – Яков смотрит на меня. – Ты сама знаешь, что этого не будет, – желчно говорит он. – Присяга или есть, или ее нет. Если они не принесут присягу, то он обвинит их всех в измене, или ереси по отношению к его церкви, или в том и другом. А ты сама знаешь, чем карается измена или ересь.

– Епископу Фишеру придется покинуть Англию, – шепчу я. – Ему придется уехать. Но он никогда не оставит Екатерину без исповедника, без духовного отца.

– Никуда он не поедет, – мрачно предсказывает Яков. – Он уже покойник.

Вестминстерский дворец,

Лондон, лето 1532

«Дорогая сестра,

Сторонники Анны Болейн, ее семья, которая получила преимущества благодаря тому, что она купается в королевской милости, и ее родственники Говарды стали совершенно невыносимыми. Она поселилась в комнатах королевы, и ей прислуживают, как королевской особе. Представь себе, что я чувствую, видя ее сидящей на стуле Екатерины, спящей в ее кровати. А теперь она велела принести украшения Екатерины, чтобы надевать их в торжественных случаях. Она требует коронационные украшения, как будто она – коронованная королева.

Я высказала вслух то, о чем все только думают. Королевой не становятся, надевая шелковое платье на фермерскую дочку. На свинью хоть золотую цепь надень, она все равно только на бекон и сгодится.

Разумеется, все тут же подхватили мои слова и стали повторять и спорить, и у наших слуг даже вышла потасовка со слугами Говардов. Сейчас вообще много дерутся.

Но я совершенно не виновата, потому что озвучила мысли каждого.

В общем, наш человек, сэр Уильям Пеннигтон, понял, что ему несдобровать, и сбежал от драки, чтобы найти убежище в Вестминстерском аббатстве, а эти негодяи из дома Норфолков побежали за ним и убили. Убили прямо перед алтарем, пока он держал руку на священном камне, они залили его кровью всю дорогу к алтарю. Чарльз арестовал их и бросил в темницу за нарушение покоя и вторжение в святилище, но Говарды побежали к Генриху и сказали, что их люди защищали честь этой Анны! Можно подумать, она у нее была. Генрих весьма расположен к ним, они – его новые фавориты, и теперь он ужасно зол на нас, на меня с Чарльзом, и теперь я не знаю, что нам делать дальше. Нам пришлось оставить двор, представляешь, одного из наших людей убили перед алтарем, и нам же пришлось уйти! Нам придется переждать, пока это все не уляжется, но у нас совершенно нет денег. У нас их и раньше-то не было, но теперь, когда Чарльз не будет находиться при дворе, где Генрих постоянно давал ему деньги, я не знаю, как мы протянем.

Да и потом, как я могу вернуться ко двору, когда она ведет там себя как королева? Я не собираюсь позволять ей этого и уступать свое место. Да я с трудом ей кланяюсь! А что, если она потребует, чтобы я прислуживала ей в ее комнатах? Неужели Генрих сделает меня ее фрейлиной? Что еще должно произойти, чтобы он понял, что он разбивает мне сердце и разрушает дух Екатерины, что уничтожает все, чего мы достигли?

Говорят, Рождество было очень тихим, весь двор был в Гринвиче, а Екатерина впервые была совершенно одна в старом доме Уолси. Вот где она сейчас живет. Ее отослали прочь от двора.

Эта Анна осыпала Генриха дарами, но он вернул Екатерине золотую чашу, которую она ему подарила. Представляешь? Отослал, как будто они враги. Мне совсем нездоровится, но я думаю, что это все от волнений. Твоя жизнь, так далеко от Англии, с хорошим сыном и любящим мужем, кажется мне такой прекрасной. Кто бы мог подумать, что я буду тебе завидовать? И кто бы мог представить, что мы обе будем счастливее Екатерины? Помолись о нас, твоих несчастливых сестрах.

Мария.

Да, говорят, что Томасу Мору придется уйти в отставку, потому что он не может заставить себя присягнуть Генриху как главе церкви. Генрих проявил чуткость к совести Томаса и сказал, что тот просто может оставить высокий пост и вести тихую частную жизнь. Как думаешь, скольким из нас придется покинуть двор и жить тихо и уединенно, когда эта женщина встанет на место королевы?»

Джедборо, Приграничные территории,

осень 1532

Я еду к югу от границы, чтобы присоединиться к Якову. Он проводит заседания судов и наказывает воров, крадущих овец, и угонщиков крупного скота, независимо от того, откуда они родом: с той или другой стороны границы, обещая пойти войной на Англию.

– Я положу конец раздорам в приграничье, – жестко говорит он. – И не остановлюсь, пока не выбью англичан с наших пастбищ и с наших башен.

– Это не так делается, – мягко говорю я. – Нельзя принудить людей к миру, запугивая их.

– Так делали Дугласы, – говорит он.

– Делали.

– Ты когда-нибудь о нем вспоминаешь?

Я улыбаюсь и качаю головой, словно меня совершенно не интересует Ард.

– Едва ли.

– Ты же знаешь, что я должен вернуть мир на границы.

– Знаю. И думаю, что ты как раз тот король, который с этим справится. Вот только не грози Генриху войной, он обязательно ответит. Сейчас у него больше забот, чем нужно. Если он продолжит борьбу против папы и будет и дальше оскорблять тетушку императора, то очень скоро будет обвинен в ереси и все короли-католики получат официальное разрешение идти на него войной. Вот тогда ты можешь объявить ему войну, но не раньше. А пока он разрушает свою репутацию настолько, что другие короли начинают от него отстраняться, ты можешь договориться с ним обо всем, что тебе необходимо.

– А я думал, что ты английская принцесса и Тюдор в тебе всегда будет занимать первое место, – говорит Яков. – Ты изменилась.

– Я прибыла сюда, чтобы принести мир между Англией и Шотландией, но Генрих сделал все, чтобы это стало невозможным, – честно говорю я. – Я все это время была верна ему, но он не дарил верности ни мне, ни моим сестрам. Мне кажется, он стал человеком, которому никто не станет доверять.

– Это так, – кивает Яков.

– Он переселил мою невестку в маленький домик епископа Хэфилда и запретил дочери ее навещать. Он поселил шлюху в комнаты моей матери. Он зашел слишком далеко. Я не могу больше поддерживать своего брата, я буду держаться сестер. Я не хочу больше быть на его стороне.

Яков смотрит на меня, оценивая мою решимость.

– Однако стоит ему тебя позвать, и ты тут же мчишься на его голос.

– Не в этот раз, – говорю я. – Этого вообще больше не произойдет.

Уэстхоуп-холл, Саффолк,

Англия, осень 1532

«Генрих готовится к очередному официальному визиту во Францию и тратит целое состояния на наряды и драгоценности, лошадей и турниры, чтобы поразить Франциска, выкупленного из плена, но не утратившего своей гордости. Я сказалась больной и отказалась ехать. Мне невыносима мысль обо всем этом, да и тяжесть в животе не дает мне покоя. Я и правда не здорова для такой поездки. Я не смогла бы танцевать на праздничном пиру, у меня просто не выдержат ноги. Я вспоминаю о Поле Золотой Парчи, когда мы были так молоды и так счастливы, и совершенно не хочу плыть туда с этой бесстыдной женщиной вместо королевы. Генрих даже не думает о том, чтобы взять с собой Екатерину, в этом году он даже не виделся с ней. Он шлет ей крайне холодные сообщения, и она снова должна переехать в Энфилд, потому что к ней ходит слишком много народу и Генриху стало стыдно, поэтому он хочет отослать ее подальше. Я пишу ей, но Чарльз запрещает мне навещать ее. Это слишком разозлит Генриха, а я должна проявлять к нему верность в первую очередь. Он же мой брат и мой король. Я должна приветствовать эту Болейн с уважением, достойным лучшей женщины этого королевства. Я не смею сказать и слова против нее, так что я просто делаю, с тяжелым сердцем, что мне велят Генрих и Чарльз. Когда она присылает мне блюдо, я делаю вид, что ем, хоть у меня внутри все переворачивается.

Она все время улыбается. Улыбается и переливается в драгоценностях Екатерины. Блестит, как ядовитая змея.

Я не видела Екатерину вот уже десять месяцев, почти целый год, а раньше мы встречались каждый день. Она не часто мне пишет, говорит, что ей нечего мне сказать. Теперь в моей жизни образовалась огромная дыра, там, где раньше она занимала так много места. Теперь все обстоит так, словно она умерла, словно мой брат просто стер ее из жизни, с лица земли. Ты подумаешь, что я преувеличиваю, но я действительно так думаю. Мне кажется, что он ее убил. Разве король может так поступать с королевой!

В общем, я не поеду во Францию с этой женщиной, Анной. Никто из нас не поедет. И, как я слышала, ни одна из французских дворянок с ней не здоровается. Зачем? Она ведь просто любовница Генриха, и никто не помнит титул ее отца, зовут его просто сэр Томас, по старой привычке. Единственные компаньоны, которыми она может повелевать, это те, кто поддерживает ее честолюбивые запросы: ее сестра, невестка, мать, и, если верить слухам, Генрих уже переспал со всеми тремя. Их ненавидит вся Англия. Ей с Генрихом пришлось вернуться из летней поездки раньше обычного, потому что на нее кричали везде, где она появлялась.

Знаешь, иногда по утрам я просыпаюсь и забываю обо всем страшном, что произошло. Мне кажется, что Генрих – юный красавец король, недавно занявший трон, Екатерина – его возлюбленная королева и самый доверенный советник, а я снова юная девушка. И тогда я снова счастлива, но потом я вспоминаю, что меня мучает страшная болезнь, и к горлу поднимается волна рвоты. Слава богу, что наша мама умерла и не видит, как эта женщина сидит в ее комнатах и так позорит нашу сестру, нас и наше имя.

Мария».

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, Шотландия, зима 1532

Дэвид Линдси приезжает во дворец. Мы проводим конкурс поэтических оскорблений, когда один поэт шутит над другим в серии поэтических экспромтов. Яков очень остроумен, и весь двор вскоре покатывается от хохота, выслушивая его жалобы на ужасный храп своего наставника и на то, что тот сам двух рифм сложить не может. Дэвид же отвечает весьма хлесткими шутками о распутстве Якова. Я прижимаю руки к ушам, говоря, что я не хочу об этом слышать, но Яков смеется и говорит, что Дэвид всего лишь говорит правду и что ему непременно пора жениться, иначе он вскоре заново заселит пустующие земли своими незаконнорожденными отпрысками.

Когда шутки и поэзия заканчиваются, мы переходим к танцам и Дэвид подходит, чтобы поцеловать мою руку и посмотреть на танцующих рядом со мной.

– Он не хуже других юношей, – говорю я.

– Мне очень жаль, но я с вами не соглашусь, – отвечает Дэвид. – Он точно хуже их всех, вместе взятых. Он каждую ночь уезжает к какой-нибудь женщине, в городе или за его пределами, а когда он не перелезает через стену, это значит, что он заночевал в замке у какой-нибудь служанки или леди. Он еще тот ходок, ваше величество.

– Ну, он очень хорош собой, – с удовлетворением говорю я. – И молод. Я знаю, что мои фрейлины флиртуют с ним, так как он может им отказать?

– Ему надо жениться, – говорит Дэвид.

– Я знаю, – киваю я. И это чистая правда.

– Принцесса Мария ему не подойдет, – решительно заявляет Дэвид. – Мне очень неловко говорить о вашей семье, ваше величество, но ваша племянница не подходит. У нее ненадежный титул, да и положение шаткое.

Я больше не могу с этим спорить. Генрих не взял собственную законную дочь с собой во Францию, но взял бастарда, Генри Фицроя, и оставил его там с детьми короля Франциска, как будто он принц чистой крови. Никто не знает, какой следующий титул получит Генри Фицрой, но, судя по всему, Генрих готовится сделать его наследником. Никто не знает, сможет ли удержать свой титул принцесса Мария, потому что никто не знает, можно ли отобрать титул у принцессы. Ни один король за всю историю мира не пытался сделать подобного.

– Она королевской крови, этого у нее не отнимешь.

– Увы, – говорит он.

Какое-то время мы просто молчим.

– У вас есть новости о вашей дочери, ваше величество? О леди Маргарите? – мягко спрашивает он.

– Я не могу уговорить Арчибальда позволить ей приехать ко мне. Он отдал ее в услужение леди Анне Болейн. – Я чувствую, как поджимаются мои губы от отвращения, и старательно меняю выражение. – Говорят, она пользуется расположением короля, ее дяди, и ее положению многие завидуют.

– Юный Яков хочет жениться на дочери французского короля, – сообщает Дэвид. – Он обдумывает это уже несколько лет. К тому же за ней дают неплохое приданое, и это старый добрый союз.

– Генриху это не понравится, – предсказываю я. – Он не захочет, чтобы Франция вмешивалась в дела Шотландии.

– А кто будет вмешиваться? – удивляется Дэвид. – Она приедет, чтобы стать его женой, а не регентом. И нам не помешают деньги, которые она с собой привезет. Такого приданого, как у нее, не дадут за шотландскую девушку вроде Маргариты Эскин!

– Ну тогда пусть будет принцесса Мадлен, – говорю я. – Разве что мы получим хорошие новости из Англии.

Дэвид смотрит на меня с грустной улыбкой.

– А вы надеетесь, что из Англии будут хорошие новости?

– Да нет, уже нет. Оттуда давно нет хороших новостей.

Дворец Холирудхаус,

Эдинбург, весна 1533

И хороших новостей не приходит. Ближе к Новому году мне собственноручно пишет сам Генрих:

«Сестра,

С большим удовольствием сообщаю тебе, что теперь я женат на маркизе Пемброк, леди Анне Болейн, даме высочайших достоинств и репутации, которая согласилась стать моей женой, поскольку мой предыдущий союз был не настоящим браком, с чем согласится любой образованный человек. Королева Анна будет коронована в июне. Вдовствующая принцесса Уэльская будет жить тихо, подальше от столицы. Ее дочь, леди Мария, будет иметь уважение и служить в комнатах королевы».

Дворец Линлитгоу,

Шотландия, весна 1533

Кажется, для Екатерины все кончено. Моя соперница, моя сестра, мой враг и мой друг получила последний сокрушительный удар по гордости, ее имени и самому ее существу. Они снова ее перевозят, на этот раз в старый и содержащийся в плохом состоянии епископский дворец Бактон в Кэмбридшире, с сокращенным штатом слуг и небольшим содержанием. Она снова бедна, как в молодости, когда ела несвежую рыбу. Я слышала, что она все еще носит власяницу под одеждой и снова подшивает рукава и переворачивает юбки наизнанку. Только на этот раз в ней нет той юной веры и смелости, о которые она опиралась в надежде на лучшие дни. Она одинока. Ее исповедник, епископ Фишер, находится под домашним арестом, и к ней не пускают дочь. Леди Марии запрещают видеться с матерью, и ее саму не допускают ко двору, пока она не признает королевой Анну Болейн. Но она дочь своей матери и не станет этого делать.

У меня в жизни все сложилось лучше, чем у моих сестер, и я держусь за эту маленькую радость с таким же упорством, с каким мы в юности боролись за первенство. Я замужем за хорошим молодым мужем и, поднимаясь в крохотную каменную комнатку на вершине башни моего замка, могу видеть свое королевство, в котором царит мир. Мой сын – признанный народом король. Я жалею о том, что не попрощалась с Екатериной и не знала, что мне следовало попрощаться с Марией, пока не получила это письмо:

«Дорогая сестра,

Мой живот болит все сильнее, и я чувствую там что-то лишнее. Я не могу есть. Говорят, что я не доживу до Рождества. Меня избавили от участия в коронации, а венчание провели втайне, потому что у нее уже был большой живот. Не думаю, что я доживу до рождения бастарда Болейн. Да простит меня Господь, но я молюсь о том, чтобы она не выносила этого ребенка или чтобы ее живот оказался заполненным таким же камнем, как у меня.

Я пишу Екатерине, но наши письма читают и она не может мне ответить, поэтому я не знаю, как она поживает. Впервые в жизни я не знаю, как у нее дела, и я не видела ее уже почти два года. Мне сейчас думается, как мы, три девочки, полные надежд, встретились в этой жизни и к какому концу нас привел этот жестокий мир. Мир, в котором мужчины повелевают женщинами, где женщин могут унижать и поэтому унижают.

Мы потратили столько времени, восхищаясь и завидуя друг другу, а должны были помогать и защищать. Я умираю, ты живешь с мужчиной, который тебе не муж, твой муж стал тебе врагом, твоя дочь отдалилась от тебя, а Екатерина проиграла свою битву против мальчика, за которого вышла замуж по любви. В чем же тогда смысл любви, если она не делает нас добрее? И зачем нужны сестры, как не для того, чтобы защищать друг друга?

М.».

От автора

Существует несколько версий биографии Маргариты, вдовствующей королевы Шотландии, и многие описания ее жизни откровенно негативны. О ней, как и обо многих женщинах в истории, существует слишком мало данных, нам почти неизвестно о том, что она делала, о чем думала. Спутанный рисунок исторических событий показывает нам ее резкие решения в политике и непредсказуемые смены союзников, поэтому многие историки предполагают, что она была либо некомпетентной, либо неуравновешенной. Они объясняют ее поведение манией величия, или похотью, или, что чаще всего предполагается, элементарной глупостью – мол, это типичный для женщин недостаток.

Разумеется, я не принимаю концепцию о «женской природе», особенно в той ее части, где говорится о ее исходной моральной и интеллектуальной слабости. Я считаю, что Маргарита, без всякого сомнения, была гораздо более умной и расчетливой и не вписывалась в модель поведения похотливой самки или откровенной дуры. В этой книге я высказываю предположение о том, что Маргарита делала все, что в ее силах, в складывавшихся вокруг нее обстоятельствах, с которыми было очень непросто справиться, как женщинам, так и мужчинам. Все игроки политической арены Европы позднего Средневековья с удивительной быстротой меняли союзников, строили заговоры против врагов и старались действовать как можно быстрее и неожиданнее.

Она родилась в 1489-м, была вторым ребенком в браке, заключенном по договоренности между Елизаветой Йоркской, принцессой прежнего королевского рода Плантагенет, и Генрихом Тюдором, победителем битвы при Босуорте. Я считаю, тот факт, что эти дети стали первыми в образовавшейся новой династии, стал для нее и для ее более известного брата Генриха VIII основанием для чувства собственной значимости и неуверенности. Мне кажется, что она могла осознавать свою роль как старшей принцессы крови и одновременно неполноценность по сравнению с братом, наследником мужского пола. К тому же она была старшей сестрой-простушкой в семье, где младшая сестра прославилась своей красотой, и стала юной женой уже зрелого мужа в браке, заключенном ради достижения политических целей.

Я написала о ней художественный роман от первого лица и в настоящем времени, потому что хотела дать психологическое объяснение ее поступкам и показать ее характер. Я хотела раскрыть ее чувства, ее переживания в трех браках, о которых есть записи только сторонних наблюдателей. Нет никаких свидетельств о том, что она чувствовала, когда потеряла опеку над своей дочерью Маргаритой, оставила сына Якова и потеряла Александра. Авторы исторической литературы могут только догадываться о том, какие чувства она испытывала тогда, художественной – пытаться их воссоздать. А художественно-исторический роман позволяет сделать то, что я сама нахожу исключительно интересным: взять существующие исторические записи и попытаться поставить себя на место участников, чтобы увидеть события изнутри.

Некоторые из описанных здесь сцен являются реальными. Например, приезд Маргариты в замок Стерлинг и выход королевских бастардов для приветствия королевы был взят прямо из биографии Марии Пери: «Маргарита, до которой наверняка доходили слухи о «подвигах» ее мужа, была ошеломлена тем, что переданный ей в качестве свадебного подарка замок использовался как детская для незаконнорожденных детей короля. В общей сложности их там было семь человек».

Религиозность первого мужа Маргариты и следование христианским традициям и ритуалам, его чувство вины, сочетающиеся с его крайней любвеобильностью, тоже получили свое отражение в хрониках. Его убийство стало настоящей трагедией для его юной жены. Кража его тела с поля боя тоже является историческим фактом, и она на самом деле была совершена по приказу Екатерины Арагонской, невестки Маргариты. Это были воистину трагические события, которые не могли не вдохновить писателя.

Размышления о том, как приказ Екатерины не брать пленных превратился фактически в приказ убивать раненых и, самое главное, убить мужа собственной золовки, подвигли меня написать эту книгу как историю о трех сестрах: прекрасной и избалованной вдовствующей королеве Франции, знаменитой Екатерине Арагонской, чье правление началось с таких высоких надежд и закончилось полным и абсолютным падением, и почти неизвестной Маргарите, чья жизнь прошла в борьбе за власть и личное счастье. Посмотрев на этот отрезок истории под таким углом, я была поражена тем, насколько переплетаются их судьбы и как напоминают они друг друга. Каждая из них вступила в брак по договоренности, каждая овдовела и снова вышла замуж за мужчину, которого выбрала сама. Все трое теряли детей, и все трое зависели от воли и настроений Генриха VIII, все трое утратили его милость, и всем навредило появление Анны Болейн. Они были прирожденными принцессами, но в определенные периоды жизни были вынуждены жить в долг. Они впервые встретились еще девочками, перед первым венчанием Екатерины, а затем уже овдовевшими женами, когда Маргарита вернулась в Лондон. Они вместе просили о помиловании для подмастерьев.

То, что женщины рода Тюдор стремились обрести любовь в браке, было крайне необычно для того времени. Социальные историки говорят, что почти все браки между знатью заключались по предварительному договору вплоть до XVIII века. Но Маргарита и Мария, две принцессы рода Тюдор, показывают беспрецедентный пример стремления обрести любовь и независимость в поступках, даже вопреки воле своих опекунов. Маргарита оказывается поразительно созвучной современным женщинам в желании выйти замуж по любви, потом развестись с неугодным мужем и выйти снова, при этом не утратив своей власти, политического влияния и опеки над детьми. То, что ей удается это все в мире, где главенствует закон церкви, созданный, чтобы сделать жизнь удобной для мужчин, в дикой и безжалостной стране, во время, когда ни Англия, ни Шотландия еще не знали правящих королев, свидетельствует как раз не о том, что они были неразумны, а, наоборот, последовательны, целеустремленны, способны и страстны.

Поскольку никаких записей об этом не осталось, чувства Маргариты к трем ее мужьям могут оставаться только на откуп нашей фантазии. Мне думается, что со временем она полюбила мужа, который сделал ее королевой, и, скорее всего, искренне горевала о его смерти. Существуют упоминания о том, что после его гибели она ни разу не говорила о нем на публике и что была истово и губительно для себя влюблена в Арчибальда Дугласа, что проявилось в зарегистрированных действиях: ее тайном венчании, попытке назначить его советником, повысив тем самым положение любимого, и их примирениях. Они действительно стремительно бежали в Англию, как я и описывала, но в чем заключалась причина того, что он не поехал с ней, и собирался ли он изменять ей с самого начала их супружеской жизни – остается историкам неизвестным. Возможно, мы так об этом и не узнаем. Нам известно, что он называл Джанет Стюарт своей женой и что у них родилась дочь, которой он дал свое имя, но он постоянно возвращался к Маргарите. В романе я предполагаю, что ее всегда влекло к нему, несмотря на его интрижки и измену, и нам доподлинно известно, что она думала о нем на своем смертном одре:

«Я хочу, чтобы вы… умолили короля быть милостивым к графу Ангусу. Я молю Господа нашего о прощении за то, что так оскорбила графа» (Генрих VIII, письма и документы, том 16, Октябрь 1541, 1307).

Я выражаю благодарность историкам, исследовавшим эту удивительную персону и ее время. Я посетила принадлежавшие ей дома и настоятельно рекомендую своим читателям посетить дворцы и замки Шотландии. Разрушенные или восстановленные, они несут в себе истинную красоту тех времен, образуя идеальную канву для рассказа о жизни этой удивительной женщины.

Сноски

1

Басданс (франц. basse danse, буквально – «низкий танец») – старинный танец, распространенный главным образом во Франции, Италии и Нидерландах на рубеже XV–XVI вв. Происхождение слова связывают обычно с характером движений придворного басданса, который танцевали плавно, размеренно, часто с низкими приседаниями.

2

Гальярд (итал. gagliarda, фр. gaillarde – буквально «веселая», «бодрая») – старинный танец итальянского происхождения, распространенный в Европе в конце XV–XVII вв.

3

Игра слов – Aragon созвучно с arrogant с англ. – «надменный».

4

Арселе – женский головной убор, самый популярный в XVI веке. Представлял собой металлический, ювелирной работы каркас в форме сердца (или в форме подковы), надеваемый на плотный чепец.

5

Подписан в 1502 как часть брачного соглашения между Генрихом VII и Яковом IV.

6

Сейчас одна из главных улиц Лондона.

7

Изящный медленный придворный танец.

8

Горячий напиток из молока, вина и пряностей.

9

Или Королевская миля – это четыре улицы в Эдинбурге, которые тянутся ровно 1 милю. Милю считают от ворот Эдинбургского замка до ворот Холирудского дворца. Ее история началась в XII веке, когда король Шотландии Давид I отдал место возле замка рыночным торговцам и задумал построить улицу.

10

От лат. planta genista – дрок. Отец основателя династии, граф Анжуйский, любил украшать свой костюм веткой дрока.

11

Средневековый дворец, в котором останавливалась шотландская королевская семья во время своих визитов в Лондон.

12

1 Коринфянам. 3:3.

13

Белая королева (фр.).

14

Радуйся, Мария, Благодати полная; Господь с Тобою; Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час нашей смерти. Аминь (лат.).

15

В древнегреческой мифологии прародитель людей после Потопа, оказавшийся с женой единственными спасшимися.

Content

Филиппа Грегори
Три сестры, три королевы

Замок Бейнардс, Лондон, ноябрь 1501

Ричмондский дворец, январь 1502

Дворец Гринвич, Лондон, весна 1502

Виндзорский дворец, Лондон, лето 1502

Вестминстерское аббатство, Лондон, февраль 1503

Дарем Хаус, Лондон, март 1503

Дом епископа Солсбери, Флит-стрит, Лондон, июнь 1503

Ричмондский дворец, Суррей, июнь 1503

На пути из Ричмонда в Коллиуэстон, июнь 1503

По дороге из Йорка в Эдинбург, июль, 1503

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, август 1503

Путешествие, осень, 1503

Замок Стерлинг, Шотландия, осень 1503

Эдинбургский замок, Шотландия, зима 1503

Эдинбургский замок, Шотландия, весна 1504

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1506

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, март 1507

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, Рождество 1507

Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1508

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1508

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, июль 1508

Замок Стерлинг, Шотландия, Пасха 1509

Дворец Холирудхаус, Эдинбуг, осень 1509

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, Рождество 1509

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1510

Дворец Линлитгоу, Шотландия, лето 1510

Эдинбургский дворец, Шотландия, лето 1510

Дворец Холирудхаус, Эдинбуг, весна 1511

Дворец Линлитгоу, Шотландия, весна 1512

Дворец Холирудхаус, Шотландия, осень 1512

Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1513

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, лето 1513

Дворец Линлитгоу, Шотландия, лето 1513

Дворец Линлитгоу, Шотландия, август 1513

Замок Стерлинг, Шотландия, сентябрь 1513

Замок Стерлинг, Шотландия, Рождество 1513

Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1514

Замок Метвен, Перт, июнь 1514

Замок Метвен, Перт, июль 1514

Приходская церковь Киннул, Перт, август 1514

Дворец Холирудхаус, Эдинбуг, август 1514

Замок Стерлинг, Шотладния, осень 1514

Замок Стерлинг, Шотландия, зима 1514

Замок Стерлинг, Шотландия, январь 1515

Замок Стерлинг, Шотландия, апрель 1515

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, август 1515

Замок Стерлинг, Шотландия, лето 1515

Эдинбургский замок, Шотландия, август 1515

Дворец Линлитгоу, Шотландия, сентябрь 1515

Замок Танталлон, Фирт оф форт, сентябрь 1515

Замок Берик, Англия, сентябрь 1515

Монастырь Колдстрим, Берикшир, сентябрь 1515

Замок Харботл, Нортумберленд, октябрь 1515

Замок Харботл, Нортумберленд, ноябрь 1515

Замок Картингтон, Нортурмберленд, ноябрь 1515

Монастырь Бринкберн, Нортумберленд, ноябрь 1515

Замок Морпет, Нортумберленд, Рождество 1515

По дороге на юг, весна 1516

Поместье Комптон Уайнайтс, Уорвикшир, май 1516

Замок Бейнардс, Лондон, май 1516

Дворец Гринвич, Лондон, май 1516

Дворец Скотленд-Ярд, Лондон, осень 1516

Ричмондский дворец, лето 1517

Берик, лето 1517

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, лето 1517

Замок Крейгмиллар, Шотландия, лето 1517

Замок Ньюарк, Шотландия, сентябрь 1517

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, лето 1518

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1519

Дворец Линлитгоу, лето 1519

Дворец Линлитгоу, Шотландия, осень 1519

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, осень 1519

Эдинбургский замок, Шотландия, весна 1520

Дворец Линлитгоу, Шотландия, лето 1520

Замок Стерлинг, Шотландия, декабрь 1521

Эдинбургский замок, Шотландия, весна 1522

Эдинбургский замок, Шотландия, лето 1522

Дворец Холирудхаус, Шотландия, осень 1522

Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1523

Дворец Линлитгоу, Шотландия, лето 1523

Замок Стерлинг, Шотландия, осень 1523

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, лето 1524

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, осень 1524

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1525

Дворец Скон, Перт, весна 1525

Замок Стерлинг, лето 1525

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1526

Замок Стерлинг, Шотландия, осень 1526

Дворец Линлитгоу, Шотландия, осень 1526

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, осень 1526

Дворец Линлитгоу, Шотландия, лето 1527

Замок Стерлинг, Шотландия, лето 1527

Замок Стерлинг, Шотландия, осень 1527

Замок Стерлинг, весна 1528

Замок Стерлинг, Шотландия, лето 1528

Эдинбургский замок, Шотландия, лето 1528

Эдинбургский замок, Шотландия, осень 1528

Эдинбургский замок, Шотландия, зима 1528

Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1529

Замок Стерлинг, Шотландия, лето 1529

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, лето 1529

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, зима 1529

Питлохри, Пертшир, лето 1530

Замок Стерлинг, Шотландия, зима 1530

Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1531

Вестминстерский дворец, Лондон, лето 1532

Джедборо, Приграничные территории, осень 1532

Уэстхоуп-холл, Саффолк, Англия, осень 1532

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, Шотландия, зима 1532

Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1533

Дворец Линлитгоу, Шотландия, весна 1533

От автора

Сноски