Дмитрий Михайлович Дёгтев, Дмитрий Владимирович Зубов

1917: русская голгофа

Агония империи и истоки революции

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Дёгтев Д. М., Зубов Д. В., 2017

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Предисловие

В 2017 году исполняется 100 лет событиям, которые коренным образом изменили не только Россию, но и весь мир и последствия которых мы ощущаем по сей день. Огромная империя, Третий Рим, столетиями выстраивавшаяся по кирпичику сначала московскими князьями, потом царями и, наконец, императорами, а также русской армией и многострадальным и многонациональным народом, в одночасье прекратила свое существование. А гигантская государственная машина, перед которой трепетали в равной степени и другие народы, и сами жители страны, неожиданно для всех потерпела крушение и рассыпалась на мелкие кусочки, словно взорвавшийся паровоз. И несмотря на то что крах Российской империи по времени совпал с распадом других великих держав: Австро-Венгрии, Османской империи, китайской империи Цин, именно это событие в общественном сознании оставило след, по своим масштабам и последствиям схожий с падением Римской империи или Византии. Причем не столько из-за самого краха, сколько по причине того, что на обломках рухнувшей древней державы зародилось совершенно новое, невиданное доселе явление мирового масштаба – коммунизм.

Этот судьбоносный поворот истории с самого начала вызывал страстный интерес у историков, писателей, политиков, публицистов и просто интересующихся историей. Писали царские чиновники-эмигранты, писали западные журналисты и историки, писал Уинстон Черчилль, писали новоиспеченные советские историки и историки партии, писали Ленин и Сталин. Писали и писали. Одни писали ангажированно, другие объективно, третьи субъективно. И все же, как справедливо отметил в недавней статье в журнале «Огонек» известный публицист Леонид Млечин, «и сегодня историки не могут сказать: да, мы ясно понимаем, как это произошло в 17-м году, нам все ясно, мы разобрались…». Масштабность, противоречивость и бесконечная разветвленность темы нередко заводила исследователей в тупик. Как логический, так и количественный. Пример тому – огромный труд Солженицына «Красное колесо», состоящий из десяти толстенных томов! Но даже Александр Исаевич так и не смог четко ответить на вопрос «почему?». А позднее и вовсе пытался свалить вину за революцию на евреев…

Стремление найти всему простое и лаконичное объяснение вполне естественно как для человеческой природы, так и для историка. Ведь их так и учили в вузах – любое исследование должно определять цели и задачи, а потом отчет об их выполнении. Когда историки еще и ангажированы современной им конъюнктурой и «модой», объяснения становятся еще проще, доходя до откровенного упрощения.

В отечественной историографии можно выделить несколько явно отличающихся этапов в освещении событий 1917 года. В 20-30-х годах пришедшие к власти большевики начали сочинять свою версию событий. Во-первых, общество развивается путем последовательной смены «общественно-экономических формаций», а на определенном этапе происходит закономерный переход от капитализма к социализму. В момент, когда «низы не могут жить по-старому, а верхи не могут править по-старому», и происходит социалистическая революция. Во-вторых, этому объективному процессу способствует субъективный: появляются коммунисты, которые объединяют пролетариат, ставят под знамена и берут власть.

Ну а по ту сторону границы многочисленные эмигранты придумывали свою концепцию развития событий, причем в двух типовых вариантах. Первый: царя оболгали, Россия прекрасно развивалась, успешно воевала, но внутренние «черви» предали ее и в решающий момент опрокинули. Им вторил и Черчилль: «Держа победу уже в руках, она (Россия) пала на землю, заживо, как древле Ирод, пожираемая червями». Второй: царя свергли правильно, все дело шло к победе и Учредительному собранию и демократии, но откуда-то вылезли большевики и всё испортили.

Потом эмигранты поумирали, а советская власть еще долго оттачивала и совершенствовала свою модель истории, перекрашивая картины с революционными событиями и стирая с них ненужных лиц.

Шлюзы истории вновь открылись в конце 80-х годов. Теперь и сам Ленин оказался не в моде, в стране снова нарисовалась демократия, поэтому историки вновь вспомнили про Учредительное собрание и «республику» Керенского. Февральскую революцию стали возвышать, а Октябрьскую низводить до статуса «предательского» переворота, совершенного «немецкими агентами». В действительности это было лишь воскрешение обозначенной выше второй эмигрантской версии.

Ну а в 2000-х годах, и особенно в канун 100-летия начала Первой мировой войны, вспомнили и про первую версию! Началось всевозможное обеление и возвеличивание царя, возродилась вера в «процветание» и «мощь» России в начале 1910-х годов, а также «выяснилось», что всему виной шпионы и авантюристы, «предавшие» страну в ее звездный час. И если ранее среди заинтересованных в ослаблении царизма сторон фигурировала Германия, то теперь к ним присоединились США и другие страны Антанты. Ну а позорно проигранная война, бессмысленность и роковую роль которой признавали даже большевики, вдруг оказалась «недовыигранной» и превратилась в «упущенную победу». Кстати, теория про «нож в спину» от революционеров и предателей далеко не оригинальна, она была подробно изложена еще в книге Адольфа Гитлера «Майн кампф», только применительно к судьбе кайзеровской Германии. Как тут не вспомнить, что Россия страна с непредсказуемым прошлым!

Данный труд не претендует на очередное «сенсационное» объяснение событий. И вместе с тем позволяет легко развенчать многочисленные мифы и стереотипы, сложившиеся за прошедшее столетие. В представленной книге впервые предложена наиболее полная хронология революционных событий, которые начались задолго до 1917 года. А крушение Российской империи и ее последнего царя впервые показано не с точки зрения политиков, писателей, революционеров, дипломатов, генералов и других образованных людей, которых в стране было меньшинство, а через призму народного, обывательского восприятия. На основе многочисленных архивных документов, материалов журналистских расследований и эссе, хроник судебных процессов, воспоминаний, писем, газетной хроники и других источников, которые автор изучал в течение нескольких лет, в работе приведен анализ революции как явления, выросшего из самого мировосприятия российского общества и выражавшего его истинные побудительные мотивы.

Кроме того, книга отвечает на несколько важнейших вопросов. В частности, когда поезд российской истории перешел на революционные рельсы? Действительно ли революция 1905 года была буржуазно-демократической? Правда ли, что в период между войнами Россия богатела и процветала? Почему единение царя с народом в августе 1914 года так быстро сменилось лютой ненавистью народа к монархии? Какую роль в революции сыграла водка? Могла ли страна в 1917 году продолжать войну? Какова была истинная роль большевиков и почему к власти в итоге пришли не депутаты, фактически свергнувшие царя, не военные, не олигархи, не политики, а именно революционеры (что в действительности случается очень редко)? Существовала ли реальная альтернатива революции в сознании общества? И когда, собственно, в России началась гражданская война?

По всем интересующим вопросам с авторами можно связаться по электронному адресу: fau109@rambler.ru

Пролог

Как Александр III заложил фундамент русской революции

«Тесто на огромной сковородке»

В конце XIX века Россия представляла собой огромную империю, которая на западе вплотную примыкала к экономически и политически развитым странам Европы, на юге граничила с разноплеменным и «делом тонким» Востоком, а на востоке упиралась в безнадежно застрявшие в Средневековье дикие восточноазиатские страны. Сама страна тоже представляла собой невероятное лоскутное одеяло, под которым умещались и автономная культурно развитая Финляндия, и полное злобы и внутренних противоречий Царство Польское, и населенный горцами Кавказ, и Поволжье с его развитыми городами и неразвитыми финно-угорскими народами, и дикая, бескрайняя степная Азия, и бесконечная необжитая Сибирь, и многое другое. Ну и конечно же вполне европеизированные (одна в большей степени, другая в меньшей) обе столицы империи.

«Где в России центр? – задавался вопросом публицист и журналист Дедлов. – На Западе, в Европе, их указать легко; там государства свернулись небольшими, круглыми, плотными комками. Все лишнее, все ослабляющее плотность государства выделено и вывезено за границу, за моря, в колонии. У нас не то. История пекла наше царство не в „форме“, а вылила тесто на огромную сковородку, на которой мы и разлились блином, без определенных очертаний и без центра, который может быть точно указан. Где наша метрополия, где наши колонии? Где область господствующего племени и где живут подчиненные народности? Никакая этнография не даст на это точного ответа. В Рязани и Нижнем найдутся татары, в Вятке русский народ живет только по рекам, в Тамбове и Пензе обширные деревни неассимилированной мордвы, в Симбирске процветают чуваши, Белоруссия и Малороссия нашпигованы частью поляками и в сильной степени евреями, наш юг – мозаика национальностей и племен. Господствующее племя скорее колонист, чем абориген, Россия скорее совокупность колоний, чем метрополия»[1].

При этом сказать, что Россия была страной контрастов, – это не сказать ничего! Даже в деревнях выделялись добротные избы работящих крестьян и покосившиеся халупы пьяниц и бедняков. Любой даже мелкий провинциальный город состоял из небольшого культурного и относительно благополучного центра и множества приросших к нему бедняцких окраин. Ну а в масштабах страны уровень контрастности был вообще запредельным. В то время как в одних местах уже было электрическое освещение, водопровод и даже телефон, в других еще не слышали, что такое канализация и электроэнергия. В то время как одни разъезжали на трамваях и даже автомобилях, миллионы других не видели ничего современнее лошади и верблюда.

Бюджет страны, который к концу XIX столетия перевалил за миллиард рублей, формировался в основном за счет косвенных налогов. Эта тенденция, кстати, во многом сохранилась и во время советской власти и даже в современной России. Прямые налоги составляли всего 10% от доходной сметы, а косвенные – 50%. Покупая любые товары, оплачивая услуги, и в особенности затариваясь водкой, народ, зачастую сам того не подозревая, львиную долю стоимости отдавал не производителю товаров и благ, а государству. Типичный пример – акцизы на спиртное, составлявшие половину косвенных налогов. Около 8% доходов бюджета составляли пресловутые выкупные платежи, фактически земельная ипотека, которую крестьяне выплачивали за полученную еще в 1861 году землю. Примерно 15% давали казенные имущества (железные дороги, леса), остальное приходилось на всевозможные гербовые и почтовые сборы. Таким образом, промышленность, крупный бизнес, экспорт приносили лишь малую часть доходов.

Для России было характерно огромное количество казенных предприятий и имущества. Если в западных странах дорогие военные заказы разыгрывались между частными компаниями, которые потом платили еще и налог со своих прибылей, у нас большая часть государственных нужд осуществлялась государственными же учреждениями и фабриками. Которые не приносили никакого дохода, а, напротив, требовали постоянных дотаций.

Несмотря на постоянный рост численности городского населения, говорить об урбанизации и формировании индустриального общества не приходилось. Свыше 80% населения жило в деревнях, поэтому среднестатистический россиянин до сих пор являлся малограмотным крестьянином. При этом культурная прослойка общества, так называемая интеллигенция, люди умственного труда, а также квалифицированные рабочие составляли ничтожное количество в сравнении с огромной деревенской массой. Пусть она и не была сплошь безграмотной и темной, как ее изображали в советские годы, все же однозначно можно сказать, что Российская империя к концу XIX столетия оставалась отсталой, доиндустриальной страной с многочисленными средневековыми пережитками.

Политическая система полностью соответствовала общей отсталости. После первой попытки революции, произошедшей в 1825 году, царская власть жила в постоянном страхе. Все императоры от Николая I до Александра III вынуждены были метаться меж двух огней – ощущаемой необходимостью реформ явно отсталого общества и опасностью революции. Политическая и придворная элита так же традиционно делилась на «либералов» и «консерваторов». Одни сетовали на вековую отсталость и выступали за реформы, вторые указывали на «незыблемые традиции» и выступали за «порядок» и сдерживание. При этом революционные выступления тоже толковались по-разному. Либералы видели в них признак того, что реформы назрели, консерваторы, напротив, доказательство того, что любые реформы опасны.

Цари же, как маятники, лавировали между двумя течениями, в итоге получалось, как водится, ни то ни сё. Даже реформы Александра II, которые казались «великими» только на фоне векового прозябания и топтания на месте, по сути, тоже представляли собой лишь компромисс в духе «шаг вперед – два назад» или наоборот. Та же «передовая» военная реформа фактически превратила военную службу в некий симбиоз рекрутских наборов и всеобщей повинности.

А вот судебная реформа 1864 года, наоборот, представляла собой другую крайность. Как писал историк Сергей Ольденбург, «русский суд, основанный на судебных уставах 1864 г., стоял с того времени на большой высоте, „гоголевские типы“ в судейском мире отошли в области преданий. Бережное отношение к подсудимым, широчайшее обеспечение прав защиты, отборный состав судей – все это составляло предмет справедливой гордости русских людей и соответствовало настроениям общества»[2]. При этом для политических чаще всего применялась административная ссылка, для тех, кто поопаснее, – в Сибирь, для менее опасных – в «места не столь отдаленные» – в северные губернии[3].

Однако на деле излишняя либерализация суда и применение суда присяжных в отсталом и малокультурном обществе привели к тому, что многие преступники, в том числе жестокие убийцы, стали вовсе избегать наказания! Главным мерилом права в России стал не собственно закон, а мнение, а состав преступления заменили эмоции. Примеры идиотского дореволюционного правосудия будут приведены ниже…

Что касается реформы местного самоуправления, то созданные органы (земства, городские думы и управы) стали лишь некими междусобойчиками сельских и городских элит с узкими полномочиями и ни в коей мере не являвшимися по-настоящему представительными органами власти.

Но наиболее дурно были проведены реформы аграрные, которые не только не смогли модернизировать сельское хозяйство, но в итоге вообще привели к его упадку и деградации. Отмена крепостного права подорвала частное землевладение, фактически вернув в деревню средневековую общину. Как справедливо выразился тот же Ольденбург, «общинное землевладение, препятствуя обезземеливанию слабых элементов деревни, в то же время тормозило сильные, предприимчивые элементы, получалось равнение по худшим». В результате эффективность сельского производства зависела не столько от производительности труда, сколько от урожайности, то есть от природы и погоды. В благодатные годы хлеба в стране было хоть завались, в голодные, наоборот, тысячи крестьян умирали с голоду, а казне приходилось выделять колоссальные средства на помощь крестьянам. Кроме того, государство еще и ставило всяческие препоны, например в виде огромных пошлин на недорогую импортную сельхозтехнику, дополнительно тормозя развитие аграрного бизнеса. Ну а выкупные платежи, легшие тяжким бременем на несколько поколений сельхозпроизводителей, и вовсе стали непосильным гнетом и кабалой.

«Явилось нищенское, пьяное население»

«А знаешь ты, какая жизнь была под крыльями двуглавого орла?» – пела в одной из песен Любовь Успенская. В действительности жизнь была такая же, как и всегда. Так уж устроена Россия, что в ней постоянно с кем-то борются и что-то реформируют. На смену либералам приходят «твердые руки» и крепкие хозяйственники, потом наоборот – и снова следуют реформы. Но сущность российской действительности при этом не меняется…

Восьмидесятые годы XIX столетия стали очередной эпохой закручивания гаек. Бурное и насыщенное событиями правление Александра II, завершившееся убийством оного террористами, сменилось унылой стабильностью Александра III. Новый царь решил буквально выполнять совет обер-прокурора Синода Константина Победоносцева: «Не следует приступать к таким мерам, которые уменьшают авторитет власти, дозволять обществу рассуждать о таких вещах, о которых до настоящего времени оно не имело права говорить». А 6 мая 1881 года новый министр внутренних дел граф Николай Игнатьев издал циркуляр начальникам губерний, в котором, в частности, говорилось: «Верховная Власть измерила громадность зла, от которого страдает наше Отечество, и решила приступить к искоренению его». Граф Дмитрий Толстой, вскоре сменивший Игнатьева, также считал, что до либеральных реформ Александра II в России все было хорошо и мирно, а теперь, дескать, нам «явилось разоренное, нищенское, пьяное, недовольное население крестьян, разоренное, недовольное дворянство, суды, которые постоянно вредят полиции, 600 говорилен земских, оппозиционных правительству».

Так и началась эпоха, которую потом назовут «контрреформами Александра III». Суть их в основном свелась к тому, что народу попросту запретили говорить и думать о политике. Не только критика, но и вообще какое-либо упоминание о деятельности государственных органов строго воспрещалось. Особенно хорошо это видно по страницам газет тех лет. Пресса времен Александра III была на редкость скучна, суха и лаконична. Лучше всего газеты было читать перед отходом ко сну. В них не печатали ни про скандалы, ни про коррупцию, даже простые криминальные сводки попали под запрет. Народу должно было казаться, что все в стране хорошо, тихо и спокойно. Все работают, молятся и никого не убивают. Такого не было потом даже при Сталине! Тогда газеты не имели права только критиковать политику партии и правительства, а также советский строй, все остальное отдавалось на откуп журналистам.

Все в стране подлежало строгой бюрократизации и вездесущему административному контролю. Даже праздники, которые следовало отмечать, строго регламентировались. В апреле 1883 года СМИ опубликовали высочайше утвержденный список праздничных дней. Все они носили церковно-монархический характер. 1 января следовало отмечать Обрезание Господне, 6 января – Богоявление, 2 февраля – Сретение, а 26 февраля – день рождения государя императора. Мартовские праздники включали в себя день восшествия на престол государя императора, Вознесение Господне, день священного коронования их императорских величеств и Сошествие Святого Духа. С апреля до осени праздничных дней не предусматривалось, ибо в это время народ должен был трудиться и еще раз трудиться, как говорил великий самодержец. Только 29 июня выделялся один день на поминание святых апостолов Петра и Павла, а 14 сентября отмечалось Воздвижение святого животворящего креста. 1 октября гражданам следовало отмечать Покров Пресвятой Богородицы, а 22 октября праздник Казанской Божьей Матери. Далее следовали: 14 ноября – день рождения государыни императрицы, 21 ноября – Введение во храм Пресвятой Богородицы, 6 декабря – День святого Николая Чудотворца и, наконец, 26 декабря – Рождество Христово.

Список дополнялся всевозможными местечковыми датами. Так, специально для Нижнего Новгорода были учреждены еще два местных праздничных дня: 4 февраля – День святого благоверного князя и великомученика Георгия (основателя города князя Юрия Всеволодовича) и 1 ноября – День святых Космы и Дамиана. Имели в виду Кузьму Минина и Дмитрия Пожарского. Одним словом, молиться и еще раз молиться. За Христа, святых и государя императора.

Между тем дела в стране обстояли не очень благополучно. Иначе нельзя объяснить тот факт, что местные органы власти распродавали на торгах вещи умерших в больницах людей! Так, в одном из номеров газеты нижегородское губернское земство разместило объявление: «26 апреля сего года назначен торг на продажу имущества, оставшегося после умерших в больнице с 1 января 1882 года по 1 января 1883 года разных лиц, за получением которого родственники тех умерших не являются». Можно только гадать, сколько бесхозных вещей осталось на больничном складе за год. И что это были за вещицы такие. Вряд ли больные ложились в больницу с серебряными ложками и сервизами и приносили с собой дорогие шубы и украшения. Скорее всего, основную долю указанного «имущества» составляли банальные поношенные тряпки и обувь.

«Вещи дезинфекцированы, – уточняла пресса. – Торг будет производиться в присутствии конторы заведений вышеуказанного числа, в 10 часов утра, почему желающие торговаться приглашаются в контору, где могут видеть имущество и опись к нему».

Не все хорошо было и с патриотизмом. Как известно, во время царствования Александра II в Российской империи была введена всеобщая воинская повинность. 1 января 1874 года был принят закон, который заменил существовавшую больше полутора веков систему рекрутских наборов всеобщей воинской повинностью. Если раньше в армии служили только податные сословия (крестьяне, рабочие и ремесленники), то теперь долг родине отдавало всё мужское население империи с 20 лет, без различия сословий.

Однако это вовсе не значит, что в армии в конце XIX – начале XX века служили все поголовно, как многие нынче уверены. Дело в том, что та же военная реформа 1874 года значительно сократила численность вооруженных сил, сразу на 40%. Поэтому мужиков, достигших 20 лет, в стране было намного больше, чем требовалось для призыва. И зачислялись на действительную службу лишь 25–30% от их числа: к примеру, в том же 1874 году из 725 тысяч человек, подлежавших призыву, были призваны только 150 тысяч, в 1880 году из 809 тысяч – 212 тысяч, а в 1900 году из 1150 тысяч – 315 тысяч. Остальные призывники освобождались от службы, кто по состоянию здоровья, а кто – зачастую – и просто по жребию! Существовали также всевозможные льготы: единственный сын у родителей, единственный кормилец в семье при малолетних братьях и сестрах и т. п. Срок службы для солдат сухопутных войск составлял 6 лет, а для матросов – 7 лет. Но и тут всеобщего равенства не предвиделось. Так, лица, имевшие высшее образование, служили всего 6 месяцев, окончившие гимназию – полтора года, а начальную школу – 4 года. То есть самые долгие 6–7 лет «мотали» только неграмотные – крестьяне, кои составляли тогда абсолютное большинство (80%) призывников.

Военкоматов в те времена не было, а заботы по призыву новобранцев лежали на уездных по воинской повинности присутствиях и волостных правлениях. Однако призывные органы 130 лет назад, как и в нынешние времена, сталкивались с большими проблемами. Многие достигшие 21-летнего возраста граждане, дабы избежать отправки в армию, попросту скрывались и ударялись в бега. Причем, что интересно, «косили» по большей части дети не из бедных крестьянских, а вполне обеспеченных семей, в том числе чиновников, госслужащих и военных.

В газетах чуть ли не в каждом номере печатались объявления о розыске уклонистов. «Балахнинское уездное по воинской повинности присутствие объявляет, во всеобщее сведение, что в оное препровождены метрические выписки священно– и церковнослужителями приходов на родившихся в 1862 году следующих лиц – гр. Балахны Вознесенского собора: сына рядового полицейской команды Николая Логинова, Ивана, – отставного унтер-офицера Петра Иванова, Семена, – денщика командира балахнинской инвалидной команды, штабс-капитана Кривобокова-Кривобольского Егора Осипова, Василия, – мещанской девицы гор. Балахны Александры Яковлевой-Пастушковой, Михаила, – подлежащих исполнению воинской обязанности в текущем году, но установленным порядком ни к одному из призывных участков Балахнинского уезда не приписанных и где проживающих, неизвестно. Вследствие сего уездное присутствие просит полицейские учреждения и частных лиц, в случае открытия места жительства означенных призываемых, сообщить об этом по принадлежности, для привлечения их к исполнению воинской повинности», – говорилось в одном из таких сообщений.

Впрочем, отнюдь не все крестьяне тоже рвались послужить родине и царю. К примеру, несколько лет скрывался от призыва житель деревни Молчаново Сергачского уезда Нижегородской губернии Василий Батанов. Этот несознательный гражданин несколько раз переезжал с место на место и даже сменил фамилию на Бурмистров. Четыре года полиция и земские органы пытались разыскать уклониста, но в итоге следы его затерялись где-то в Казанской губернии… В том же уезде, но в селе Абаимово крестьянин Степан Сковородин несколько дней «отмечал» грядущую отправку в армию. Все селяне сочувствовали будущему солдату. Все-таки 6 лет отлучки от семьи и друзей. Хотя никаких войн в царствование Александра III не велось, все же служба, понятное дело, не приносила особого удовольствия. Поэтому все щедро поили Сковородина водкой и утешали. Однако аккурат в день призыва гражданин, видимо, передумал отдавать «священный долг», вследствие чего бесследно исчез…

Одни в дамках, другие – в дураках

Воинская повинность создавала еще одну серьезную проблему. Дело в том, что до 20 лет многие крестьяне уже успевали жениться, вследствие чего супруга на долгое время оставалась без мужика. Фраза «не дождалась из армии» остается актуальной по сей день, хотя сейчас срок службы составляет всего 1 год. А каково было бабе, когда милого нужно было терпеливо ждать шесть, а то и семь лет! В то же время вокруг полно других мужиков, которые волей жребия избежали призыва. В общем, благодаря закону 1874 года одни оказывались в дураках, а другие, наоборот, в дамках. Точнее, при дамах…

Пока первые отдавали долг родине, вторые зачастую развлекались с их женами и даже уводили их к себе в дома. Ну а когда законные мужья возвращались, начиналось выяснение отношений, очень часто приводившее к дракам, сжиганию домов, убийствам и другим инцидентам.

Типичный случай такого рода имел место в обычном селе Иванцово. После военной службы туда вернулся уволенный в запас местный крестьянин Евдоким Бухтеев. О своем скором прибытии он заранее уведомил родню в письме. Как-никак, должны были соскучиться за шесть лет разлуки. Возвращение крестьянина из армии, да еще и целым и невредимым, было принято отмечать всей деревней. К тому же перед уходом на службу Евдоким женился на своей возлюбленной Пелагее, коя, естественно, обещала терпеливо ждать его все эти годы… Однако вместо толпы радостных родственников на дороге, ведущей в деревню, запасника встречал только его тесть – крестьянин Николай Куманеев. Который сообщил Евдокиму безрадостное известие. Мол, супруга его уже давно вошла в любовную связь с крестьянином Николаем Серякиным, к коему и переехала на постоянное местожительство.

Поубивался, погоревал Евдоким да пошел к себе домой. Ему бы плюнуть да найти другую жену, ан нет! Несколько дней брошенный муж просидел в тоске, а потом все-таки решил идти возвращать «благоверную». В состав делегации также вошли тесть и два соседа Бухтеева – братья Глотовы. Надо отметить, что такой «формат» не являлся изобретением Бухтеева. Напротив, к концу XIX столетия в нижегородских деревнях уже сложилась традиция возвращения жен законным мужьям. Дабы соперники сразу не покалечили и не поубивали друг друга, в делегацию всегда включались тесть или иной родственник жены, а также несколько «понятых» из числа односельчан.

Когда указанные граждане подошли к дому Серякина, того на месте не оказалось, а к калитке вышла сама Пелагея. Пришедшие стали уговаривать ее вернуться к мужу. Мол, погуляла, погрешила – и будет, пора восстановить справедливость. Венчались же перед Богом! Та в ответ заявила, что в принципе не против, только боится сожителя, который угрожал убить ее, если она вернется к мужу. В итоге «переговоры» растянулись на целых полдня. Решающую роль сыграли слова тестя, то есть отца Пелагеи, который заявил, что проклянет дочь и отречется от нее, если та не смоет свой грех возвращением к законному супругу. В общем, как пел в одной из песен известный шансонье Михаил Круг, «поломалась для виду девица» и согласилась. После чего пошла собирать вещи, а делегацию на это время впустила подождать во двор. Ну а потом разыгралась настоящая драма. «В этот момент неожиданно появился Серякин, – рассказывали материалы дела. – Узнавши, с какой целью пришел Бухтеев, начал кричать на всех и грозить убийством. Наконец, быстро сбегавши в избу, он вернулся оттуда с револьвером в руках и, прицелившись в Бухтеева, произвел в него три выстрела. К счастью, пули пролетели мимо и только одна из них ранила в правое бедро стоявшего около Бухтеева Куманеева». В итоге раненый тесть был отправлен в больницу, а Серякин в полицию. Ну а Пелагея вернулась к мужу, который, несмотря ни на что, простил ее. Жили ли супруги потом долго и счастливо, история умалчивает.

Александр III «прославился» также тем, что насильно выдавал кредиты крестьянам. Следует напомнить, что после отмены крепостного права в 1861 году им предоставлялось право выкупить у помещиков свои наделы, при необходимости взяв для этого ссуду в банке. Однако прошло уж 20 лет, а многие даже не подумали это делать, на полжизни оставшись в статусе «временнообязанных». В итоге государь решил: раз не хотите выкупать добровольно, примем закон и заставим сделать это принудительно. Проще простого! Сами выкупные платежи были снижены, выкуп наделов сделан обязательным, попутно был учрежден Крестьянский поземельный банк для выдачи кредитов. Сообщения об «обязательных» выкупных сделках также печатали в газетах: «Акт об обязательном выкупе бывшими временнообязанными вдове коллежского советника Елене Ивановне Мотовиловой, крестьянами Ардатовского уезда, дер. Дурновки, Репьевки тож, отведенной по уставной грамоте земли в следующем количестве: усадьбы 30 десятин, 1200 соток, выгону и под прудами 10 десятин, 600 соток, пашни 281 десятина, 2200 соток, сенного покосу 20 десятин, 800 соток, итого удобной 343 десятины и неудобной 13 десятин». Эдакая принудительная земельная ипотека. Хочешь не хочешь, а влезай в долги…

Эпоха «миротворца» ознаменовалась не только пресловутыми «контрреформами», но и своеобразной национальной политикой. Лозунгом времени стала фраза «самодержавие – православие – народность». Под последней при этом понималась опора на «коренные народы» России, к которым относили довольно много национальностей. Исключение составляли в основном евреи. «Православие», по мнению обер-прокурора Синода Константина Победоносцева, означало отказ от мирного сосуществования с другими религиями, «враждебными» православию. Главным врагом, естественно, тоже признали иудаизм…

«Еврейский вопрос» рассмотрен

В общем, нашли на кого свалить причины накопившихся проблем. Ну а дальше, как водится, на евреев сразу же нашелся позорный компромат. В 1881 году в СМИ были опубликованы факты деятельности компании «Грегер, Горвиц, Коген и Варшавский», которая занималась снабжением русской армии во время войны 1877–1878 годов. «Еврейское предприятие» было обвинено в коррупции и всевозможных злоупотреблениях. Одним словом, наживались на войне мерзавцы! Вскоре по приказу царя в ответ на «справедливое» негодование общественности был создан «Центральный комитет для рассмотрения еврейского вопроса», который занялся им, как говорится, по полной программе. В решениях комитета говорилось, что нужно вернуться к традиционной русской политике, согласно которой евреи считаются инородцами. В 1882 году были введены так называемые «временные правила» для еврейского населения России. Последнему отныне запрещалось вновь селиться в сельской местности, приобретать недвижимость за пределами районов проживания, арендовать земельные угодья и переезжать из одной деревни в другую.

Впоследствии «правила» неоднократно дополнялись новыми ограничениями. Так, тот же Победоносцев считал, что евреям незачем учиться. Дескать, университеты существуют на налоги населения, а евреи составляют лишь 5%, и будет несправедливо, если при их «генетической склонности» к наукам они займут 95% мест в университетах вместо русской молодежи, более «ленивой» и «тупой» в этом отношении. В связи с этим были введены квоты для приема евреев в вузы, составлявшие, к примеру, в столице всего 3%. Прием евреев на государственную службу был прекращен, а в армии они больше не допускались к производству в офицеры.

Затем начались массовые выселения евреев из крупных городов. Только из Москвы по приказу генерал-губернатора – великого князя Алексея Александровича – было изгнано около 20 тысяч человек. Многие евреи, прожившие в городе 30–40 лет, внезапно получали уведомления о выселении в месячный срок. Тех, кто отказывался уезжать добровольно, попросту гнали по этапу пешком, как заключенных и бродяг. Высвободившиеся еврейские дома по дешевке распродавали с молотка.

Общество в целом приветствовало эти события. В первую очередь евреев ненавидели за их проникновение в культуру, науку, торговлю, где они успешно конкурировали с «коренными народами». Евреев-ювелиров, ремесленников и ростовщиков не любили за их богатство и «жадность». Да и вообще, евреи, как правило, были «при деньгах». Что само по себе вызывало негодование трудящихся.

В общем, власть угадала с тем, куда направить энергию нищего и недовольного народа. «Скажите, а погромы будут?» – такая фраза, ставшая крылатой, была произнесена одним из героев в последней советской комедии «Дежавю», вышедшей на экраны в 1989 году. Именно таким вопросом в начале 80-х годов XIX века, вероятно, задавались многие россияне. Ибо все к тому и шло. И погромы были. В 1881–1883 годах они охватили весь юг страны. В Киеве было разрушено и разграблено более тысячи еврейских домов и магазинов, беспорядки сопровождались избиениями и убийствами. Затем были погромы в Одессе, Жмеринке, Борисполе, Ростове-на-Дону, Екатеринославе и других местах.

Славный город Нижний Новгород вроде бы находится не на юге и общем-то не являлся каким-то там густонаселенным евреями городом, как, к примеру, Одесса. Здесь жило лишь чуть больше тысячи иудеев. Тем не менее местные жители тоже не остались в стороне от погромов. Некоторые нижегородцы из слухов и газет знали о происходящем. И кое-кто, видимо, подумывал: вот бы и нам с местными разобраться! Осталось лишь повод найти…

Вечер 7 июня 1884 года в Канавине, где находилась знаменитая Нижегородская ярмарка, был ничем не примечательным. И так бы, вероятно, он и завершился – мирно и буднично, если бы прямо посреди слободы, среди убогих развалюх и лачуг, населенных портовой и ярмарочной беднотой, среди разгуливающих ломовиков, только что пропивших всю очередную копеечную получку, вдруг не раздался дикий вопль. Неистово орала, как оказалось, некая Федосья Рогожина. Причиной «тревоги» был увиденный ею факт, как две еврейские девочки несли куда-то ее полуторагодовалую дочь. Казалось бы, ну несли – и несли! Может быть, никто и не придал бы этому факту большого значения, если бы «несли» ребенка не евреи. Ибо про последних в русском народе ходили самые невообразимые слухи. Иудеев, кроме всего прочего, нередко обвиняли и в поедании детишек. «Жрать понесли!» Именно такой слух распространился среди канавинских обывателей со скоростью ветра. И столь же мгновенно послужил спусковым крючком для начала погрома.

Вскоре к небольшому еврейскому кварталу стала стекаться разъяренная толпа. Первым делом погромщики атаковали иудейскую молельню. Присутствовавшие при этом полицейские ввиду своей малочисленности не стали оказывать народу активного сопротивления, ограничившись лишь «увещеваниями». Буйствующая толпа, быстро разросшаяся до нескольких тысяч человек, сломала ворота, вышибла оконные рамы, а затем стала крушить все подряд на своем пути. Ворвавшиеся внутрь молельни ломали вещи, потом выкидывали их на улицу, где те окончательно «добивались» и разграблялись. Вскоре бесчинствующие добрались до «святая святых» – «еврейских сундуков». Оные выносили на улицу и тут же делили добро «по справедливости». Вот оно, мол, нажитое на нас богатство! Здесь же, в молельне, были зверски растерзаны первые пять лиц еврейской национальности. Причем погромщики еще и сорвали с них всю одежду, изорвав ее в клочья. Разрушив молельню и уничтожив все в ней находящееся, толпа с криками «Ура!» и «Бей!» направилась к конторе Дейцельмана. Сам хозяин был жестоко избит, а встретившийся по дороге Азер Аркин забит до смерти. Затем бойня переместилась на соседние еврейские дома.

Когда стемнело, на место прибыл лично нижегородский губернатор Николай Баранов. «Отсутствие луны и освещения в заречной части делало ночь особенно темною, – писал он потом в своем рапорте государю. – Все улицы еврейского квартала были затоплены бушующей толпой, простиравшейся, вероятно, до шести тысяч человек. Первое сборище я застал у разрушенной уже еврейской молельни, около которой было несколько изуродованных трупов и один еще живой избитый еврей, которого доколачивала толпа». По приказу губернатора в Канавино были направлены войска, а речная полиция получила приказ временно прекратить сообщение через Оку, дабы беспорядки не перекинулись на сам Нижний Новгород, расположенный на высоком правом берегу. Только благодаря этому, по словам Баранова, «толпы рабочих, ночевавших в Нижнем, до утра не знали о буйстве, происходившем в Канавине, и, вероятно, благодаря лишь этому в городских еврейских кварталах все оставалось в совершенном покое».

Погромы в Канавине продолжались до 01:30 8 июня. Только после этого стражам порядка удалось навести порядок и заняться осмотром места происшествия. Которое представляло собой весьма печальное зрелище. «Картина была поистине ужасна, – сообщалось в рапорте Баранова. – Все ценное было похищено, все, что могла сломать грубая сила бушевавшего народа, было разрушено, рамы, дверные, оконные косяки, половицы, печи, части крыши – все было исковеркано. Обломки были перемешаны с окровавленными клочьями одежды, и самые части трупов валялись во дворах и на улицах. Между прочим, были подняты две череповые кости, человеческий глаз и отдельно валявшийся головной мозг». В разграбленных домах украдено было все, что только было возможно унести. Не только деньги и ценные вещи, но даже тарелки с ложками. «Повстанцы» оторвали все ненавистные еврейские дверные ручки и даже вытащили вьюшки из их печей.

Весть о еврейском погроме в Канавине быстро распространилась по губернии, в связи с чем некоторые воодушевленные граждане попытались организовать подобные мероприятия в Балахне и Арзамасе. Однако эти акции были пресечены властями.

Любопытно, что сам Александр III как-то сказал генерал-губернатору Гурко: «Сердце мое радуется, когда бьют евреев, но дозволять этого ни в коем случае не следует». Посему нижегородские националисты и экстремисты все-таки пошли под суд. Всего по делу было задержано 112 человек. Кстати, сразу после арестов губернатор Баранов стал получать «подметные письма» и «устные просьбы» от общественности, которая требовала немедленного освобождения задержанных. В частности, говорилось, что «нельзя наказывать православных за жидов», а произошедшее являлось никоим образом не бунтом, а «просто народ потешился». Однако закон, как говорится, есть закон.

В начале октября состоялся суд. Он проходил в закрытом режиме, дабы лишний раз не будоражить общественность. 10 человек, обвиняемых в «умышленном убийстве через истязания», и еще троих, признанных виновными в покушении на разбой и нападении на дом, приговорили к каторжным работам на срок от 7 до 20 лет. Еще 20 человек, обвинявшихся по менее тяжким статьям, были направлены в арестантские роты. Что касается самих евреев, то после погрома половина из них в панике бежала из Нижнего Новгорода…

И эти события, увы, были лишь предвестником грядущих бедствий России.

Иешуа-бумеранг

В 1902 году в рабочей слободе Сормово, что на берегу Волги, состоялась первомайская демонстрация – одна из первых в России. 5000 рабочих завода в знак протеста против тяжелых условий труда, несправедливой оплаты, снижения расценок за сдельную работу и против штрафов, налагаемых заводской администрацией, объявили забастовку. Затем часть из них вышла на Большую улицу (ныне Коминтерна) и двинулась маршем, выкрикивая всевозможные лозунги, в том числе и политические. Ошарашенные полицейские с ужасом услышали такие крамольные призывы, как «Долой самодержавие!», «Да здравствует политическая свобода!». Стражи порядка потребовали, чтобы рабочие расходились. Однако те лишь плюнули в их сторону и продолжили шествие, с революционными песнями и криками «Долой царя!», «Долой самодержавие!».

На зрителей-сормовичей все это произвело неизгладимое впечатление: никогда доселе на этой земле не звучали столь смелые призывы и заявления. Однако правоохранительные органы вскоре пришли в себя, вызвав подкрепление, ближе к вечеру разогнали демонстрантов. Десятки людей были арестованы. Их грузили на специальные полицейские телеги (воронков и автозаков тогда еще не было) и под конвоем увозили в Нижний Новгород. Среди задержанных оказался и 17-летний юноша Ешуа Свердлов.

Это был типичный выходец из нижегородского еврейского ремесленничества. Отец Ешуа – Михаил Израилевич Свердлов – был гравером, его мастерская на Большой Покровской сохранилась по сей день. Жизнь евреев, как известно, была полна тягот и лишений. В царской России это были люди второго сорта, которые не могли селиться в определенных местах, получать образование и заниматься некоторыми видами деятельности. К тому же евреи периодически подвергались издевательствам и погромам, которые, впрочем, устраивала по большей части люмпенизированная публика. Многие жители относились к евреям хорошо, уважая их за образованность, интеллигентность и таланты в различных ремеслах.

Ешуа Свердлов родился в 1885-м, всего через год после описанного выше крупного еврейского погрома в Канавине. Несколько лет после этого события нижегородские иудеи попросту боялись перебираться через Оку на ярмарку. А бежавшие оттуда старались селиться поближе друг к другу и к центру, где было больше полиции и не так страшно выходить по вечерам на улицы. В этих условиях было неудивительно, что многие большевики оказались выходцами именно из еврейской среды. Ведь марксизм олицетворял не только и не столько борьбу за права рабочих, сколько вообще стремление к новой жизни, равенству и братству, в том числе между народами.

Свердлов, который уже в подростковом возрасте стал представляться более благозвучным именем Яков, рано остался без матери. Отец же постоянно работал, дабы прокормить большую семью. Поэтому юноша жил относительно свободно, уже во время учебы в гимназии познакомился с нижегородскими марксистами и увлекся их пропагандой. По окончании пяти классов Свердлов поступил учеником к аптекарю в том самом зловещем Канавине. Именно здесь молодой еврей познакомился с рабочими, а в 1901 году вступил в нижегородскую ячейку РСДРП. Как раз нищие пролетарии, работяги с заводов не случайно были выбраны социал-демократами в качестве наиболее благоприятной среды для распространения революционных идей. В отличие от ярмарочно-канавинских люмпенов, которые по большей части зарабатывали непосильным трудом на очередную бутылку водки, а потом шли бить морды прохожим, на заводах работали мужики-кормильцы, на которых лежала непосильная ноша по содержанию многодетных семей. К тому же заводской труд требовал гораздо больше культуры и интеллекта, чем работа грузчиков и ломовиков в порту. Закономерно, что именно рабочие первыми пошли на демонстрации, а потом и на баррикады.

Первый арест для начинающих революционеров был своего рода экзаменом, «квалификационным раундом», во время которого отсеивались «примазавшиеся» и «временно примкнувшие», а оставались только по-настоящему идейные. Условия в царских тюрьмах и ссылках были, конечно, не концлагерные и не гулаговские, но все же далеко не курортные. Граждане, примкнувшие к бунтовщикам и митингующим просто в порыве эмоций или моды ради, там быстро ломались и после освобождения в революционные дела больше не совались. Других же царская тюрьма, напротив, закаляла и подвигала на новую борьбу. Не случайно у большевиков количество арестов, ссылок и отсидок всегда являлось предметом особой гордости. Эдаким подтверждением, что я, дескать, настоящий, идейный революционер.

Таким оказался и молодой Яков Свердлов. Отсидев положенные полгода в тюремном замке на Острожной площади, которая в советские времена была переименована в площадь Свободы, он разом превращается из революционера-любителя в революционера-профессионала. После раскола РСДРП на меньшевиков и большевиков Свердлов, будучи максималистом по характеру, не задумываясь переходит на сторону последних и даже становится организатором большевистской группы в Нижнем Новгороде. «Революция и еще раз революция! – думал он. – Начинать надо с малого. Создавать всё новые и новые ячейки, вовлекая в них больше и больше людей. С тем чтобы в нужный момент вся страна заполыхала красным пламенем». Быстро став выдающимся организатором и агитатором, Свердлов вел работу по всему Среднему Поволжью: в Нижнем Новгороде, Костроме, Казани и Саратове. В результате за короткое время возникла огромная сеть кружков, была отлажена целая система копирования и распространения нелегальной литературы. Лидеры большевиков высоко оценили таланты Свердлова и в 1905 году отправили его в командировку на уральские заводы.

Заметили неугомонного и вездесущего еврея-пропагандиста и правоохранительные органы. Посему дальше пошла непрерывная череда арестов и ссылок. В июне 1906-го Свердлов получает 2,5 года крепости. Затем после месяца на свободе он отправляется уже в ссылку в Нарымский край. При царе была настоящая мода отсылать пламенных борцов куда подальше. Пусть поживет в глуши, подумает, может, одумается… Да и рабочих там нет, агитировать особо некого. Однако большевики были не из тех, кого сломят суровый климат и невзгоды. В июне 1910 года Свердлов убежал в Петербург, где через несколько месяцев был пойман на демонстрации, после чего отправлен уже в самое отдаленное место Нарымского края – село Максимкин Яр (туда раз в год приходил пароход и дважды в год – почта). Но он снова не сдался и совершил пять подряд неудачных побегов. Причем каждый из них был сопряжен с неимоверными лишениями: порой Свердлову приходилось неделями скитаться по тайге, питаясь ягодами и другим подножным кормом. После последнего побега уже тяжелобольного Якова опять привозят в Нарым. Но, немного отлежавшись, осенью 1912 года он снова бежит. На сей раз в лодке-душегубке, в которой едва не тонет во время шторма. С трудом попав на пароход и проехав верст сто, Свердлов опять попадает в лапы полиции и возвращается в место ссылки. И через неделю новый побег! Таким количеством не мог похвастаться ни один кадровый большевик. И это при том, что Свердлов, мягко говоря, не отличался богатырским здоровьем! Но фанатичное стремление к борьбе и ненависть к режиму снова и снова гнали его прочь.

Только в конце 1912 года Якову удается еще раз добраться до Петербурга, однако вскоре, после доноса провокатора, его опять высылают – на этот раз, как злостного рецидивиста, в суровый Туруханский край, туда же, где жил ссыльный Иосиф Джугашвили. Там Свердлову пришлось провести без малого четыре долгих года.

Переломным этапом в деятельности большевиков стала Первая мировая война. Полиции стало попросту не до них, контроль за оппозицией вскоре ослаб. А Свердлов и большинство его коллег с воодушевлением встали, как они сами говорили, «на пораженческую точку зрения». И это понятно. Николай II ввязывался в войну, надеясь сплотить разболтавшуюся и разобщившуюся всякой «крамолой» нацию (стандартный такой приемчик) на почве «патриотизма». А получилось все с точностью до наоборот. Прогнивший режим начал трещать по швам, а большевики только и жаждали его поражения, чтобы нанести решающий удар. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло.

Во время войны снова сбежавший из ссылки Свердлов, теперь уже не просто закаленный, а поистине стальной революционер, проделал невероятный объем работы по подготовке к революции. Обладая феноменальной памятью, он играл роль своего рода «главного сервера» партии. В его голове имелась подробнейшая информация обо всех партийных кадрах, их «косяках» и заслугах, слабостях и достоинствах. Благодаря чему каждый использовался точно и полно в меру своих способностей и возможностей. За это Свердлов и получил от Ленина характеристику «богатейшая памятная книжка партии». Вождь постоянно обращался к нему за советом, и аналитический мозг Свердлова практически всегда выдавал безошибочные комбинации действий на все случаи жизни.

Не случайно после Октября 1917-го 32-летний Яков становится председателем ВЦИК и секретарем ЦК ВКП(б). Фактически это был второй человек в новом государстве после самого Ленина. Он руководил съездами Советов, ежедневно лично принимал сотни людей и еще выезжал на места, проводя митинги среди рабочих.

«Через нелегальные кружки, через революционную подпольную работу, через нелегальную партию Свердлов пришел к посту первого человека в первой социалистической республике», – писал о нем вождь мирового пролетариата Владимир Ленин. «Свердлов обладал исключительной памятью, он прекрасно помнил всех людей, с которыми встречался, великолепно знал их, чем они полезны и вредны партии», – говорил в 1934 году Иосиф Сталин. Горьковская газета «Ленинская смена» в статье «Памяти Я. М. Свердлова», опубликованной к 15-летию смерти революционера, называла его не иначе как «одним из крупнейших строителей партии и советской власти», а также «выдающимся организатором и лучшим агитатором-пропагандистом среди большевиков». И все это не было ни малейшим преувеличением.

По мнению многих исследователей, именно Свердлов являлся инициатором ключевых решений о начале красного террора и массового истребления кубанских казаков, а также о расстреле всей царской семьи.

Вот тогда запущенный Александром III еврейский бумеранг вернулся. Спустя 34 года после произошедшего при попустительстве и с молчаливого одобрения властей рядового еврейского погрома еврей, родившийся через год после жестокой расправы и проведший детство в страхе, отдал приказ о казни последнего российского императора.

Да, среди сотен людей, которые в конце XIX – начале XX века объявили целью своей жизни свержение ненавистного самодержавия и создание нового общества, было много евреев. Но было среди революционеров так же много и грузин, азербайджанцев, украинцев, поляков, мордвинов и конечно же русских. И модное нынче утверждение, что революцию сделали евреи или же евреи стояли в ее авангарде (намекал на это даже великий Александр Исаевич), конечно же неверно по своей сути. Революцию делали революционеры, а у революционера, как говорил Ленин, нет национальности! А вот становились революционерами или же присоединялись к ним и помогали по разным причинам. Загнав евреев, талантливый и активный по природе своей народ, в положение людей даже не второго, а третьего сорта, превратив их в «громоотвод», на котором периодически разряжали свою ненависть к жестокой действительности люмпены и хулиганы, царизм сам создал питательную среду для бесконечного числа бомбистов, демонстрантов, конспираторов и пропагандистов. Из которой по злой иронии судьбы и выросли палачи последней царской семьи.

Но вовсе не евреи были причиной катастрофы, постигшей самую большую страну в мире!

Глава 1

Алая заря

«Бессмысленные мечтания»

Любая смена власти порождает в народе надежды на перемены. В России, где каждого царя приходилось терпеть по 20–30 лет, что было равно тогдашней средней жизни целого поколения людей, эти надежды были тем более сильны. Перемен желали все, хотя все по-разному. Крестьяне мечтали о решении земельного вопроса и снижении финансовых тягот, рабочие о сокращении рабочего дня и справедливых условиях труда, купцы о снижении пошлин и административных барьеров в торговле. Крупный бизнес и землевладельцы, городские и столичные элиты желали получить свою долю участия в государственном управлении. Интеллигенция же, как наиболее образованная и культурная часть общества, мечтала о серьезных политических реформах, а если говорить точнее, о ликвидации самодержавия. Так сложилось, что в России почти каждый мало-мальски образованный человек чуть ли не автоматически становился врагом самодержавия. Любой писатель мог рассчитывать на популярность и «власть над думами» только в том случае, если он хотя бы намеками высмеивал царскую власть. Минимум, на что рассчитывала просвещенная часть общества, – это конституционная монархия.

Если бы власть добровольно пошла на уступки, как это было в начале правления Александра II, то большая часть общества, вероятно, восприняла бы это с воодушевлением. И царь получил бы своеобразный карт-бланш хотя бы на десять лет вперед. Ну а революционерам и бунтовщикам пришлось бы немного обождать, прежде чем радикальные идеи снова приобрели бы популярность и сочувствие, как это было в конце правления Александра II.

Однако Николай II не был бы Николаем II, если бы сразу, как говорится, с порога не развеял эти надежды! В своей известной речи 17 января 1895 года к земским депутациям он недвусмысленно заявил: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земств в делах внутреннего управления; пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный, незабвенный Родитель»[4].

«Лучшего» заявления нельзя было и придумать! Интеллигенция и образованная часть общества восприняла его как вызов себе и даже оскорбление. Элитам стало ясно, что любые послабления и изменения придется снова, как и в былые времена, вырывать с боем и интригами. По-хорошему снова не получится! Ну а больше всех радовались революционеры. Раз реформ не будет, значит, социальная напряженность и недовольство будут по-прежнему расти, а это раздолье для агитации и пропаганды. Будем и дальше разворачивать народ в нужное направление!

Уже в конце 1895 года возник социалистический Союз борьбы за освобождение рабочего класса, организованный Лениным (Ульяновым), Мартовым (Цедербаумом), Стекловым (Нахамкесом), Крупской, Елизаровым (мужем сестры Ульянова) и другими марксистами. Если народники основной движущей силой будущей революции считали крестьян, то новые социалисты поставили цель вести пропаганду среди рабочих. Правда, уже в декабре Ленин, недавно вернувшийся из-за границы, был арестован за составление прокламаций, в том числе издевательской листовки по поводу рождения дочери царя Ольги. В тюрьме Ильич времени даром не терял, начав писать книгу «Развитие капитализма в

России». Тогда, конечно, и во снах никто не мог подумать, что когда-нибудь это и другие произведения будут знать практически все жители страны!

Ну а особо умные люди, вроде министра финансов Сергея Витте, осознали, что по уровню интеллекта новый правитель явно не превосходит своего глупого и недалекого папашу. А возможно, даже уступает ему. «С неопределенностью в душе, с тревогами, опасениями и надеждами встретило наше общество 1895 год, – писала газета „Русское богатство“. – Первый же месяц нового года принес разрешение всех этих неопределенностей. Высочайшая речь 17 января… была этим историческим событием, положившим конец всяким неопределенностям и всем сомнениям… Царствование императора Николая Александровича начинается в виде прямого продолжения прошлого царствования».

«Строй этот содержит идеал, – писал во французском журнале Revue politique et parlamentaire известный консервативный публицист А. А. Башмаков. – Этот идеал, несмотря на многие противоречия и бесчисленные недочеты, – это представление о сильном, неограниченном царе, справедливом, как Бог, доступном каждому, не принадлежащем ни к какой партии, обуздывающем аппетиты сильных, высшем источнике власти, который судит и карает и исцеляет социальную несправедливость».

Однако Николай Александрович все же не был Александром Александровичем! Посему при всем желании не мог «прямо продолжить» прошлое царствование.

Первым ярким событием правления стала Ходынская катастрофа, когда сотни людей были затоптаны насмерть и задавлены во время раздачи дешевых подарков в честь коронации. Согласно официальным данным, погибло почти 1300 человек, в том числе множество женщин и детей. Уже на следующий день сообщение о катастрофе было опубликовано в печати, причем некоторые издания рассказали о всех, самых ужасающих подробностях. Событие вызвало огромный общественный резонанс. Одни увидели в нем «дурное предзнаменование», мол, печально, что правление царя началось с моря крови. Другие же, напротив, воспользовались случаем, чтобы заявить, что в жертвах виноват сам режим.

Впрочем, уже через пять дней после трагедии в столице произошло еще одно знаменательное событие, действительно ставшее предвестником грядущих потрясений. Все фабрики в Санкт-Петербурге в дни коронационных торжеств (14–16 мая) были закрыты. Однако жадные фабриканты не пожелали уплатить рабочим получку за все три дня, решив, что хватит с них и одного. Ради такого события могут и ужаться! Трудящиеся восприняли это как оскорбление, и 23 мая в управление Российской бумагопрядильной мануфактуры явилась депутация, потребовавшая полной оплаты. Кроме того, рабочие потребовали еще и сокращения рабочего дня. Удивленное начальство согласилось на оплату, но ничего не ответило по поводу времени. Это и послужило поводом для первой крупной забастовки.

В течение недели все текстильные предприятия в столице прекратили работу, а число бастующих достигло 30 тысяч человек. Главным требованием рабочих было сокращение рабочего дня сразу на 2,5 часа. То есть с использовавшихся 13 часов до 10,5. Трудящихся можно было понять! Ведь при существовавших условиях жизнь их была практически невыносимой. Если вычесть из суток 13 часов на работу, час на путь от дома и обратно (если не больше), 8 часов на сон, то у людей оставалось на все про все всего полтора-два часа. Рабство фактически!

Во время забастовки полицией было изъято 25 различных листовок, изданных Союзом борьбы за освобождение рабочего класса. Причем часть тиража даже попала в Москву.

Эта акция не на шутку встревожила правительство. Пугающе для власти выглядело быстрое распространение забастовок и хорошая организованность. Именно тогда был сделан ошибочный вывод, что все дело в неком «планомерном руководстве». Мол, какие-то злонамеренные смутьяны проникают в рабочую среду и подстрекают трудяг к бунтам. В данном случае, как это нередко делают и в нынешние времена, путают причину со следствием и, что называется, ставят телегу вперед лошади. Тяжелые и невыносимые условия труда были объективным фактом. Как и оскорбительный отказ от уплаты денег за коронационные выходные. Именно это и подвигло трудящихся на борьбу за свои права. Повозмущались, посовещались, выбрали старших и отправили к начальству. Потом решили бастовать. А уже потом к этому объективному процессу подключились «борцы за освобождение».

«Агитаторы выступили на сцену лишь тогда, когда стачки были уже свершившимся фактом, – писал по этому поводу „Вестник Европы“. – Ключ к забастовкам следует искать в положении рабочих». Однако чиновники в первую очередь бросились именно на поиски «подстрекателей». По подозрению в нем осенью 1896 года было задержано около 1000 человек. Из правительственных кругов только Витте понимал истинные причины забастовочного движения. «Вы вряд ли можете себе представить правительство более благосклонное к промышленности, чем настоящее, – говорил он на совещании представителей текстильной промышленности. – Но вы ошибаетесь, господа, если воображаете, что это делается для вас, для того, чтобы облегчить вам наибольшую прибыль; правительство главным образом имеет в виду рабочих; этого вы, господа, кажется, не поняли, иначе последняя стачка бы не случилась. Доказательство этому, что стачка пощадила те заводы, которых владельцы сумели установить отношения между хозяевами и рабочими приличные и гуманные».

Однако уже осенью страну потрясли новые волнения. На сей раз восстали студенты.

Еще в начале 1895 года в Москве был арестован некий Союзный совет Союза землячеств, состоящий из студентов вузов, ставивший своей целью борьбу с реакцией. Однако через год «совет» возродился в новом составе, а 21 октября он принял постановление, гласящее, что «главной целью Союза землячеств должна быть подготовка борцов для политической деятельности» и организация протеста против усиливающейся реакции. «Борясь против насилия и произвола университетского начальства, студенчество будет закаляться и воспитываться для политической борьбы с общегосударственным режимом», – говорилось в постановлении[5].

Затем было выпущено воззвание, призывающее к устройству панихиды по погибшим на Ходынке, чтобы выразить протест против существующего порядка, допускавшего возможность подобных фактов. 18 ноября толпа из 500 студентов двинулась на Ваганьковское кладбище, однако входы были заблокированы полицией. Тогда молодежь пошла по улицам Москвы. За этим событием последовали сходки в Московском университете, во время которых 711 студентов было арестовано и исключено. Параллельно волнения произошли и в других вузах страны.

После подробного изучения положения рабочих и анкетирования особое совещание из пяти министров пришло к выводу, что «рабочие не находятся в худшем материальном положении, чем крестьяне, и что нет поэтому основания для принятия чрезвычайных мер, которые бы вызвали новые государственные расходы»[6]. Правительство признало, что российские промышленники действительно имеют сверхприбыли и их доходы в процентах к обороту была значительно выше, чем в Западной Европе. Однако это, по мнению царя и правительства, вовсе не было поводом менять соотношение доходов в сторону бедных!

Дело в том, что эта сверхприбыль якобы была единственным источником для дальнейшего развития отсталой российской промышленности. Буржуи, они ж не на кутежи и шампанское эти деньги тратят! А на развитие производства. А улучшение положения рабочих неизбежно приведет к удорожанию производства и будет угрожать «интересам страны и ее будущего». К тому же и без того низкая конкурентоспособность отечественной промышленности против иностранной может пострадать. Одним словом, трудящиеся должны были потерпеть и попросту пожертвовать собой ради развития промышленности и будущего страны!

Это был в общем типичный для деспотических режимов подход. Под «интересами страны» понималось все что угодно: войны, прибыль буржуазии, конкурентоспособность промышленности, военные расходы и т. д. и т. п. Но только не жизнь конкретных людей.

И все же массовые протесты 1896 года не прошли даром. 2 июня 1897 года был принят закон об ограничении рабочего дня до 11,5 часа, как того и требовали забастовщики. Выполнение этих норм должна была контролировать специальная Фабричная инспекция.

Это событие продемонстрировало все недостатки запоздалого принятия решений, когда новые законы, облегчавшие жизнь людей, принимались не вследствие политической деятельности и борьбы элит за электорат, а в результате забастовок, революционной борьбы, бунтов и хулиганства. С одной стороны, власть как бы показывала, что идет на уступки народу, с другой – народ видел, что только такими способами из нее и можно эти самые уступки вытрясти.

«Медный наездник»

Конечно же определенную роль в нагнетании обстановки внесли СМИ. Китайский посол Ли Хунь Чан, присутствовавший на коронации царя, был удивлен тем фактом, что пресса опубликовала все подробности Ходынской катастрофы. «Такие печальные вести не то что публиковать, но и государю докладывать не следовало», – заявил он Сергею Витте. Понятно, что для товарища из Поднебесной, где правителей до сих пор считали богами, подобная «демократия» выглядела чем-то невероятным. Но доля истины в этом заявлении присутствовала.

В былые времена писателей называли не иначе как «властителями дум». А вот в России конца XIX – начала XX века подлинными «властителями дум» стали газеты. К 1894 году, началу правления Николая II, в стране выходило около 850 периодических изданий, в том числе около 100 ежедневных газет[7].

Конечно же полной свободы слова в стране ни до, ни после революции 1905 года не было. Журналистам разрешалось критиковать чиновников, министров, государственных деятелей, описывать суровые будни действительности. Но запрещалось покушаться на самое «святое» – самодержавие. Царь в глазах общественности должен был выглядеть хорошим и умным, а вот остальных подданных можно было прикладывать по первое число! И с точки зрения авторитета царизма этот расклад казался выгодным. Мол, все кругом дураки и бездари, один государь всё знает и всё понимает. И только благодаря ему в стране всё стабильно. Ну а проблемы, разумеется, существуют только потому, что ему – государю – о них неизвестно! Не докладывают же, мерзавцы!

Однако эта «выгода» была обоюдоострой. Получив возможность открыто критиковать власть (пусть и выводя за скобки ее главного представителя) и действительность, журналисты и активные граждане воспользовались этим на всю катушку. Постепенно вскрывая самые застарелые гнойники и показывая вопиющие язвы общества, газетные писатели подтачивали и размывали вековые устои, а также авторитет власти. До поры до времени большая часть населения действительно верила, что царь хороший, а чиновники плохие. Но, в конце концов, у многих мог возникнуть вопрос, а кто, собственно, назначил всех этих глупых министров и губернаторов?! И если слуги царя такие тупые и бестолковые, то действительно ли умен тот, кому они служат?

Влияние СМИ постепенно возрастало со дня кончины Александра III, когда цензура в стране резко ослабла. Объяснялось это вовсе не «добротой» и «либерализмом» его сына, как это принято считать, а банальным разгильдяйством и глупостью дворцовой элиты. Долгое время власти смотрели на уколы журналистов как на «дурачество» и мелкое озорство. Да и вообще, кто там читает эти газетенки? Большая часть народа только в церкви ходит и грамотой не владеет! А в деревнях про эти бумажки и вовсе не знают…

В результате число всероссийских и местных изданий разного толка росло от года к году, и газеты постепенно стали непременным атрибутом жизни. Именно в редакции, а вовсе не в городские думы и приемные губернаторов люди шли со своими проблемами, невзгодами и обидами. Через газеты даже пытались найти работу, вылечиться от недугов и возвращать загулявших мужей!

«Больные женщины, покинутые мужьями и обязательно с кучею детей, чахоточные, ревматики, паралитики прерывают редакционную работу своими просьбами напечатать о них, – сетовала одна газета. – Странно, что особенно много встречается покинутых мужьями.

– Уж второй месяц пропал, – говорит о муже какая-то баба. – А у меня дети, кто же кормить их будет?

– Да куда же он пропал?

– Не знаю и куда. Пил-пил, месяц и два, а потом совсем пропал, уж второй месяц идет.

– Какая же от него польза была, если он пил?

– Ну, все-таки муж».

А когда позднее элита наконец поняла всю угрозу, которую таят в себе «распоясавшиеся» журналисты и «расплодившиеся» «желтые газетенки», было уже поздно. Газетный джинн был выпущен из бутылки, и запихивать его обратно было уже поздно.

Характерный случай имел место в 1899 году. Тогда российские власти впервые всерьез вспомнили о Пушкине. Как это у нас принято, поводом для любви к поэзии стала приближавшаяся круглая дата – 100-летие со дня рождения писателя. Власти на местах получили царские указания провести всевозможные мероприятия по увековечиванию памяти Пушкина и популяризации его творчества.

Нижегородские депутаты, бизнесмены и чиновники рьяно взялись за выполнение задачи. Как-никак, и Болдино – вотчина поэта – под боком, да и в губернском центре тот однажды бывал. Однако вскоре выяснилось, что, по поводу и без повода восхваляя Пушкина, сами чиновники, а также представители «культурной элиты» города с его творчеством оказались знакомы весьма поверхностно, а то и не знакомы вовсе. Интернета и «Википедии» ведь в распоряжении господ не было, чтобы на скорую руку заполнить пробелы в знаниях. В результате газета «Нижегородский листок» даже открыла постоянную рубрику «Курьезы пушкинских торжеств», в которых приводились смешные цитаты и примеры.

Так, член городской управы некто К. И. Михайловский, выступая перед купцами, прочитал «наизусть» несколько стихов Пушкина с откровенной отсебятиной и собственными «вставками». А глава биржевого комитета Прозоров на встрече с волгарями зачитал отрывок, как он изволил выразиться, из «Медного наездника» и вместо слов «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн» пламенно сказал: «На берегах пустынных вод стоял в великих мыслях он»… В наспех изданном за счет гордумы юбилейном альбоме «Пушкин» одни только названия произведений вызывали смех и недоумение: «Араб Петра Великого», «Станционный служитель», «Капитанова дочка», «Цыгане» и т. п.

Кстати, скандалы с искажением текстов Пушкина бывали и раньше. Оказывается, еще в 1880-х годах в этом обвиняли автора оперы «Евгений Онегин» композитора Петра Чайковского. Последний, по мнению критиков, «решился обезобразить текст поэта своими заплатками и вставками».

В общем, журналистам было над чем посмеяться и за что покритиковать власти и известных лиц города! Последние, понятное дело, нередко обижались на четвертую власть и шли в суд! Что ни говори, а после реформ 1860-х годов в России уже было некое подобие правового государства.

«Третьего дня в окружном суде под председательством А. П. Гудим-Левковича, при членах A. Э. Климатовиче и Н. Г. Шалыгине, слушалось без участия присяжных дело по обвинению редактора-издателя „Нижегородского листка“ Г. Н. Казачкова в клевете в печати против члена Нижегородской городской управы И. А. Белова», – сообщала пресса. Речь шла о весьма известной в Нижнем Новгороде личности. Белов несколько сроков подряд входил в управу – в те времена являвшуюся исполнительным органом гордумы. А с 15 марта 1890 года он заведовал городским вывозным парком. Эта должность примерно соответствовала посту современного начальника департамента транспорта и связи. Только вывозной парк занимался больше не обслуживанием пассажиров, а перевозкой нечистот, казенных грузов, покойников и т. п. В общем, объединял все муниципальные конно-транспортные конторы. Именно на этой должности Белов попал во внимание прессы, в первую очередь «Нижегородского листка», благодаря которой заработал себе репутацию бездаря, жулика и «темной личности».

Это конечно же не было случайностью. Когда в 1896 году в газете полностью сменилась редакция, издание взяло курс на вскрытие всех язв нижегородского общества, борьбу с коррупцией и предоставление слова на страницах непосредственно народу. Начавшиеся вскоре скандальные журналистские расследования и разоблачения быстро подняли рейтинг «Листка» в Нижнем Новгороде и создали обширный круг сочувствующих ему лиц, а публикации о бездарных и ворующих чиновниках, жадных купцах и прочих «врагах народа» цитировали вслух на улицах, в трамваях и кабаках. Без малого три года почти в каждом номере газеты печатались фельетоны и разоблачительные статьи про начальника вывозного парка Белова. А его письма в редакцию, призванные ответить на упреки, подвергались на страницах еще большему осмеянию. В итоге разъяренный чиновник подал на «Листок» в суд. Процесс имел большой резонанс и привлек к себе широкое общественное внимание.

Слушание началось с пламенной речи представителя истца, частного обвинителя, помощника присяжного поверенного А. Н. Полидорова: «Господа судьи! Сила печати велика, и чем большим сочувствием пользуется известный орган, тем тяжелее наносимые им удары. Редакция „Нижегородского листка“ нарушила все нравственные требования и вместо разработки вопросов общественной жизни перешла в резкую критику и преследование отдельных лиц, главным образом принадлежащих к составу городского общественного управления. Этому преследованию подвергся, между другими, и г-н Белов. До появления имени Белова в печати он был самым обыкновенным общественным деятелем, членом управы, работал как умел, честное имя его не было ничем опорочено. Теперь не осталось ни одного угла в районе распространения „Нижегородского листка“, где не было бы не знакомо имя Белова; имя его стало синонимом человека, руководствующегося в своей общественной деятельности низкими побуждениями. Честное имя его было вытравлено, выжжено без всякой с его стороны вины… Много, очень много писали о Белове, имя Белова склонялось и спрягалось на все лады как имя низкого человека, служило темой для всевозможных рассуждений в этом духе. Рассуждения эти помещались не там, где обыкновенно помещаются всякого рода газетные сведения, а в статьях редакционных, которые пишутся со знанием цели и необходимости. Это была сатира продуманная, выпущенная со злым размышлением, посягавшая на честь человека!»

Но переполненный зал заседания в ответ на высокопарные рассуждения о морали только расхохотался. Несмотря на постоянные замечания председательствующего, все утверждения о «честности» и «порядочности» начальника вывозного парка сопровождались громкими возгласами и улюлюканьем. Многочасовое заседание длилось с перерывом в течение двух дней. Обвинитель, периодически вытирая потный лоб, бесконечно перебирал свою толстую, ощетинившуюся многочисленными закладками подшивку «Нижегородского листка» и неустанно зачитывал примеры «позорных» статей о Белове.

«Редакция „Нижегородского листка“ нарушила все нравственные требования и вместо разработки вопросов общественной жизни перешла в резкую критику и преследование отдельных лиц, главным образом принадлежащих к составу городского общественного управления… Честное имя было вытравлено, выжжено без всякой с его стороны вины… Рассуждения эти помещались не там, где обыкновенно помещаются всякого рода газетные сведения, а в статьях редакционных, которые пишутся со знанием цели и необходимости. Это была сатира продуманная, выпущенная со злым размышлением, посягавшая на честь человека!» – такие обвинения выдвигались против распоясавшейся либеральной прессы.

Однако, как это нередко и сейчас бывает в подобных делах, доказать собственно клевету, в которой обвинялся редактор издания, так и не удалось. А «сатира со злым размышлением» и «вытравливание честного имени» даже по весьма отсталым царским законам состав преступления не образовывали. Казачков был оправдан, а скандальные публикации про Белова продолжились. В итоге тот вынужден был попросту подать в отставку.

«Местное общество содействовало беспорядкам»

Впрочем, преувеличивать роль СМИ и приписывать им какое-то решающее значение в «возбуждении общественного мнения» и обострении ситуации тоже не стоит. Нередко беспорядки и забастовки разрастались и обходились без освещения в прессе. Типичный тому пример – очередные студенческие волнения, начавшиеся в 1899 году, спустя три года после прежних событий в Москве.

Студенческая среда в дореволюционной России была одним из основных рассадников революционных настроений.

«По своему составу русское студенчество было всегда гораздо „демократичнее“, нежели в демократиях Западной Европы, – писал Ольденбург. – В университеты поступали тысячами представители несостоятельных кругов. Государство широко этому содействовало. Так, произведенное в 1899-1900 гг. обследование материального положения студенчества Московского университета, наиболее многолюдного и едва ли беднейшего по составу слушателей, показало, что на 4000 студентов здесь было около 2000 неимущих, которые освобождены от платы за учение, а около 1000 человек из них кроме того получает стипендию различного размера, всего в год на это тратилось около миллиона рублей.

В других университетах картина была примерно та же. Такой состав студенчества, с преобладанием „интеллигентного пролетариата“ (а то и полуинтеллигентного) отличался природной склонностью к радикальным течениям, и никакие внешние меры, вроде свидетельства о благонадежности или строгого надзора со стороны полиции, не изменили этого основного факта. Отсутствие легальных студенческих организаций только оставляло свободную почву для нелегальных, а развитое в учащейся молодежи естественное чувство товарищества создавало значительные затруднения для власти при борьбе с революционными элементами в университетах»[8].

8 февраля 1899 года в Санкт-Петербургском университете происходил торжественный акт, посвященный 80-летию учреждения. Ректор В. И. Сергеевич вывесил накануне объявление, в котором указал, что в былые годы после акта учащиеся учиняли беспорядки, врывались группами в рестораны, в театры и т. д., нередко в пьяном виде. Ректор писал, что такие поступки недопустимы и будут пресекаться полицией.

Дело в том, что в университете существовала уже устоявшаяся традиция в день основания вуза – 8 февраля – проводить шествия по Невскому проспекту с пением песен, которые, как правило, заканчивались столкновениями с полицией.

Студенты, понятное дело, восприняли это «воззвание» оскорбительным и провокационным. Во время акта учащиеся попросту освистали ректора, а потом покинули здание, отправившись на стихийную демонстрацию. Полиция преградила толпе путь к Биржевому и Дворцовому мосту, а также заблаговременно разрушила ледовые переправы через Неву, вследствие чего вся масса из сотен орущих студентов направилась по набережной к Николаевскому мосту. Когда на пути встретилась конная полиция, студенты забросали ее снежками, попав в лицо одному из офицеров. Тогда конники пошли в атаку и попросту разогнали толпу нагайками…

Это событие стало поводом для восстания. После сходки студенты заявили о прекращении занятий и выдвинули требования, в том числе о гарантии физической неприкосновенности. 11 февраля в университете началась «обструкция» на лекциях некоторых профессоров, учащиеся попросту освистывали преподавателей и срывали занятия. А на следующий день забастовали еще шесть столичных вузов, в том числе Военно-медицинская академия, Горный, Лесной, Электротехнический институты и Академия художеств. Был сформирован организационный комитет для руководства забастовкой.

15 февраля прекратились занятия во всех московских вузах, через два дня забастовка охватила Киев и Харьков. Фактически бунтовало все высшее образование! И это при том, что в газетах о забастовке ни говорилось ни слова, власти запретили публиковать информацию о ней. «Юристы I курса: объявлена забастовка, – сообщал составленный бунтовщиками бюллетень от 16 февраля. – Лекцию Соколовского слушает группа (10 чел.). Юристы II курса: была лекция Алексеева (30 человек). Юристы III курса: 17-го назначена сходка. Математики II курса: лекция Умова не состоялась. Филологи: Виноградов исполнил „свой первый долг“ – читал. Большинство студентов удалилось. 17-го предположена сходка. Естественники I курса: была лекция Сабанеева. 60 чел. ушло, 2 осталось. Второй час не читал. Лекция Курузина – 3 человека. Посылались депутации к профессорам. Объявлена забастовка. Естественники II курс. Была сходка в химической лаборатории (80 чел.). Объявлена забастовка. Лекция Умова не состоялась. Естественники III курс: состоялась сходка (30 чел.). Решена забастовка. 17-го окончательная сходка. Естественники IV курса: сходка (40 чел.). Решена забастовка. Уволенных 58 человек в ту же ночь выслали. Вечером 16-го назначена сходка в Петровской академии».

В итоге ситуация заставила вмешаться самого царя, который вынужден был отдать приказ о тщательном расследовании инцидента 8 февраля.

Однако и это остановило отнюдь не всех бастующих. Студенческая масса разделилась на «меньшевиков», которые полагали, что «оскорбление студенчества» отомщено, и «большевиков», призывавших сражаться дальше.

Апофеозом забастовки стало студенческое побоище 9 марта в Киевском университете, где разные группы молодежи сражались лабораторными предметами, кидались стульями и возводили внутри здания целые баррикады из парт и столов. Ну а когда университетское начальство в ответ постановило отчислить всех учащихся, волнения по всей стране вспыхнули с новой силой. При этом сторонники обструкции уже не считались с волей большинства, радикальные элементы все равно срывали занятия, а столовая Санкт-Петербургского университета и вовсе превратилась в забастовочный штаб, издававший письменные инструкции и бюллетень о ходе забастовки. К движению присоединились также Варшавский и Рижский политехнические институты. Полиция же, опасаясь спровоцировать молодежь на еще более сильные беспорядки, в ситуацию практически не вмешивалась. В итоге к концу марта высшее образование в стране было полностью парализовано, а экзамены бойкотированы.

30 марта толпа студентов окружила Санкт-Петербургский университет с целью воспрепятствовать проведению экзаменов, происходивших в здании под контролем полиции. Бунтовщики были оцеплены полицией и отправлены в манеж кадетского корпуса. Оттуда студентов партиями развезли по полицейским участкам, а затем выслали из Петербурга. В Московском университете к этому времени было отчислено 815 студентов, из которых 603 выслано.

По воспоминаниям современников, выселение проводилось следующим образом. На квартиру являлся околоточный, требовал немедля собрать вещи, потом сажал студента в пролетку и отвозил на вокзал. Если молодой человек не мог или отказывался купить билет, то околоточный сам приобретал его, ждал, когда отойдет поезд. Ну а потом ехал за следующим студентом.

6 апреля в Москве в Бутырской тюрьме покончил с собой методом самосожжения арестованный студент Г. Э. Ливен. Учащиеся ответили на это демонстрацией протеста, которая собрала около 200 человек и прошла от храма Христа Спасителя до памятника Пушкину, где была разогнана полицией.

Студенческое восстание произвело удручающее впечатление на чиновников, правительство и самого царя. Особенно поражал тот факт, что забастовка и откровенные хулиганства не только не находили осуждения в обществе, но, наоборот, молчаливо и даже открыто поддерживались населением. «К прискорбию во время происходивших смут местное общество не только не оказало содействия усилиям правительственных властей, но во многих случаях само содействовало беспорядкам, возбуждая одобрением взволнованное юношество и дозволяя себе неуместное вмешательство в сферу правительственных распоряжений», – говорилось в правительственном сообщении от 24 мая.

Ну а царь вынужден был лично «объявить неудовольствие» ближайшему начальству и учебному персоналу, а чинов полиции обвинил в «неумелых и несоответственных предварительных распоряжениях».

После массовых исключений и отправки части студентов на военную службу ситуация в высших учебных заведениях стабилизировалась. Но лишь на время! Революционные студенты лишь ждали нового повода для продолжения борьбы. «В последние четыре года из добродушного русского парня выработался своеобразный тип полуграмотного интеллигента, почитающего своим долгом отрицать семью и религию, пренебрегать законом, не повиноваться власти и глумиться над ней», – писал виленский генерал-губернатор П. Д. Святополк-Мирский.

В конце 1900 года были арестованы за вымогательство два студента Киевского университета. Их коллеги тут же собрали сходку и постановили, что для борьбы с «подобными явлениями» нужна полная автономия университетов. Вновь начались забастовки и борьба с учебной администрацией.

Безусловно переломным моментом не только в студенческих волнениях, но и вообще в революционной борьбе стал теракт, произошедший в Санкт-Петербурге 14 февраля 1901 года. Бывший студент Петр Карпович, дважды исключавшийся из университета за участие в забастовках, подстерег на улице министра народного просвещения Н. П. Боголепова и выстрелил в него из револьвера. Чиновник был тяжело ранен и впоследствии скончался 2 марта[9].

Это политическое убийство, символично произошедшее почти ровно спустя 20 лет после гибели царя Александра II, стало первым террористическим актом за много лет. А 19 февраля, в день 40-летия отмены крепостного права, в Санкт-Петербурге и Харькове прошли первые уличные демонстрации. И хотя шествия не получились многочисленными и были быстро предотвращены полицией, стало ясно, что политическая борьба в стране выходит на новый – уличный уровень. 22–26 февраля народные волнения охватили уже Москву, где уличная толпа пыталась освободить задержанных накануне студентов и устраивала погромы на улицах.

Кульминацией «празднования» юбилея освобождения крестьян стали новые беспорядки в Санкт-Петербурге. 4 марта перед Казанским собором собралось несколько тысяч человек, которые бросали в конную полицию различные тяжелые предметы (уже не снежки, как это было два года назад). Один офицер получил прямое попадание молотком в лицо, ранения получили еще 20 полицейских и 4 казака. Из демонстрантов пострадало 32 человека. В итоге конница разогнала толпу, было задержано 760 демонстрантов. Особенно поражало, что половину арестованных составили не какие-то там недовольные рабочие и пьяные студенты, а женщины! Все это невиданное представление происходило прямо в центре столицы, на глазах у сотен прохожих. Весть о беспорядках и бесчинствах полиции быстро распространилась по всей стране и стала известна за границей.

Этот момент кому-то мог показаться (а царю точно показался) неким роковым стечением обстоятельств, недоразумением и выходкой провокаторов. Какие-то «полуграмотные интеллигенты» слабовольную публику подговорили! И в это очень хотелось верить. В действительности первые в истории России массовые уличные беспорядки говорили о том, что борьба между народом и властью перешла некую роковую черту, за которой отдельные дальновидные люди уже тогда узрели призрак настоящей катастрофы. Именно тогда в стране, как пелось в одной из культовых песен группы «Любэ», по-настоящему «занималась Алая Заря».

Многие исключенные и высланные студенты, члены организационных комитетов забастовок фактически образовали своеобразный кадровый резерв формирующихся революционных партий. Среди репрессированных были такие будущие революционеры и общественные деятели, как Г. С. Носарь, Б. В. Савинков, И. П. Каляев, П. Е. Щеголев, С. Н. Салтыков, Н. И. Иорданский, П. В. Карпович, Б. В. Авилов и другие. Будучи высланными из столиц, они занялись созданием кружков и отделений революционных организаций в провинции.

Глава 2

Империя нищих и пьяных

Тюрьмы для бездомных

В последнее время в России вошло в моду прославлять дореволюционных богатеев и купцов, мол, те думали не только о стяжательстве и руководствовались не одной лишь алчностью, «заботились о бедных», «строили ночлежки». Да и вообще бизнес в те времена был сплошь «социально ответственный». Так, в Нижнем Новгороде недавно был открыт памятник известному купцу-«меценату» Николаю Бугрову. Крупный предприниматель, методы управления которого позднее ставил в пример даже товарищ Сталин, «по совместительству» являлся светским лидером беглопоповской старообрядческой общины Нижнего Новгорода. Ему, как и многим другим, в заслугу ставят «заботу о бедных», постройку Вдовьего дома (возле которого и поставили памятник), а также содержание знаменитого ночлежного дома на ул. Рождественской.

Однако современники почему-то относились к деятельности Бугрова более скептически, а его «ночлежку» называли чуть ли не тюрьмой для нищих.

В рождественские праздники 1899/1900 года особая санитарная подкомиссия городской думы Нижнего Новгорода провела своего рода выездное совещание на знаменитой нижегородской Миллионке. Так называли знаменитый трущобный район, располагавшийся между рекой Волгой и кремлевской стеной в районе Ивановской и Белой башен. Широкую известность он получил благодаря пьесе Максима Горького «На дне», написанной в 1902 году. Первоначально писатель рассматривал другие названия – «Без солнца», «Ночлежка», «Дно» и «На дне жизни». И в общем-то все они одинаково подходили к сюжету. В пьесе изображена группа обитателей ночлежного дома для неимущих и их трагические судьбы. Произведение, учитывая его скандальность, было разрешено к постановке только в Московском художественном театре, где 18 декабря 1902 года и была с большим успехом осуществлена первая постановка. Которую осуществили прославившиеся уже при советской власти режиссер Константин Станиславский, попутно исполнивший одну из центральных ролей, и драматург Владимир Немирович-Данченко.

Горький, как известно, работал журналистом в газете «Нижегородский листок», которая освещала острые социальные проблемы города и неоднократно публиковала материалы о жизни Миллионки. Именно на основе этих публикаций писатель и сформировал сюжет пьесы «На дне», в которой все герои имели своих реальных прототипов.

Ну а за пару лет до написания пьесы упомянутая думская подкомиссия в составе председателя доктора Н. И. Долгополова, гласных думы В. В. Акинфеева и И. И. Фролова, городских санитарных врачей и полицейских отправилась на улицу Живоносновскую (ныне Кожевенная), которая являлась своего рода «центральным проспектом» трущобного квартала. Визит на Миллионку, к тому же проходивший в 10 часов вечера, был вовсе не случайным. Дело в том, что предприниматель Николай Бугров, обладавший большим влиянием на городскую власть, а также часть депутатов Гордумы предложили ликвидировать в городе все нелегальные и полулегальные ночлежные квартиры, как «рассадники разврата и криминала». Чтобы все низы общества не расползались по трущобам, а стройными рядами отправлялись к Бугрову. Там-де и дисциплина на высоте, и пьянство запрещено. Ну а санитарная подкомиссия должна была подготовить соответствующий доклад и предложения.

Вначале господа посетили не самое приличное место – знаменитый в те годы дневной притон, так называемый «шалман-клуб».

«При входе членов комиссии прежде всего поразил удушливый воздух во всем „клубском“ помещении, – рассказывал отчет. – Посетителей почти не было, только у самого входа двое оборванных мальчуганов угощались водкой с какой-то проституткой, да в глубине комнаты какой-то субъект без рубашки в одном рваном пиджаке, надетом на голое тело, заплетающимся пьяным языком доказывал что-то своему собеседнику, услащая свою речь крепкой руганью. Его собеседник находился в крайне затруднительном положении: с одной стороны невиданная в „клубе“ компания „господ“, которые, по-видимому, пришли за делом, с другой – препятствие в виде пьяного товарища, который с самым решительным видом загородил ему дорогу, требуя дослушать его до конца.

– Нет, ты посмотри, какие гости к нам пожаловали, – пробует провести собеседника товарищ.

– Плевать, – решительно заявляет пьяный. – Ну их всех на…

Когда члены комиссии выходили из „клуба“, то энергичный собеседник сидел в куче снега, разгребая последний голыми ногами; пьяные, громкие ругательства его оглашали уже опустевшую Живоносновскую улицу».

Думцы немедля отдали приказ отправить полуголого мужика в часть, а сами отправились в соседний дом М. А. Горинова, где находились дешевые ночлежные квартиры. Отворив первую попавшуюся дверь, высокие гости были чуть не сражены невероятной кислой и затхлой вонью, будто зашли не в жилье, а в мусоропровод. Отдышавшись и прокашлявшись, а потом слегка адаптировавшись к мерзкому запаху, члены комиссии начали осмотр помещений. Оказалось, что «гостиница» для бедных представляет собой самый что ни на есть, как сейчас говорят, «экономкласс». Все помещения были разделены на «комнаты» площадью 5–6 квадратных метров каждая. Причем в каждом таком номере, отделенном от соседнего тоненькой дырявой переборкой, было устроено что-то вроде нар. «Кто же тут живет?!» – вопрошали изумленные увиденным члены комиссии. Как оказалось, уважаемые товарищи зашли не куда-нибудь, а в дешевый бордель. Причем трудились и жили в нем отнюдь не вольные девицы-проститутки, ищущие легкой жизни, а самые настоящие секс-рабыни!

К содержательнице публичного дома некой гражданке Пироговой приходили или приводились девушки и женщины, имевшие долги или неоплаченные кредиты. А нередко просто бомжихи и пьяницы. Пирогова соглашалась выплатить долги или же сама одалживала денег, но при условии, что дамы отработают в ее заведении, как говорится, по полной программе. Так девицы и попадали в кабалу, выбраться из которой было практически невозможно… Условия для посетителей в борделе также, можно сказать, соответствовали уровню «минус пять звезд», то есть относились к «экономклассу». Непосредственно для «работы», то есть интимных утех, была выделена специальная комната с ржавыми старыми кроватями, разделенная на несколько «секций» грязными ситцевыми занавесками. То есть во время «аншлага» клиенты могли не только наслаждаться дешевой платной любовью, но и подслушивать, а то и подсматривать друг за другом. Вот так выглядело российское секс-рабство на рубеже XIX–XX столетий!

Не менее печальную картину комиссия обнаружила и в соседнем доме Распопова.

«Те же картины в ночлежных квартирах, та же грязь и удушливый запах, – рассказывала газета. – В одной из квартир ночные посетители застали игру в карты. Старые, замасленные, черные карты находились в руках хозяйки квартиры – молодой испитой бабенки, вторым партнером была проститутка с осипшим голосом и третьим – девочка лет семи. Играли в „пьяницы“.

– Для препровождения времени, ваше благородие, – хриплым голосом заявила проститутка.

– Хорошее занятие для девочки в Рождество, – грустно заметил Н. Н. Долгополое, погладив ребенка по голове».

Однако, к удивлению членов комиссии, практически все опрошенные жители «дна» заявили, что в этих скотских условиях жить несравненно лучше, чем в бугровской ночлежке! Здесь, мол, мы на свободе, что хотим, то и делаем, а там как в тюрьме! Вход и выход только по расписанию, никакого курения, пьянства и азартных игр. Впрочем, по одной из версий, Николай Бугров, будучи неформальным лидером нижегородских старообрядцев, своими «социальными проектами» преследовал именно корпоративные цели. Ведь староверы, в отличие от «классических» православных, славились нетерпимым отношением к разного рода «слабостям» и социальным порокам, в том числе проституции и пьянству. Отсюда такое жесткое, по сути, казарменное отношение к бездомным и бедным, попавшим в ночлежку. Неудивительно, что члены комиссии в итоге встали на сторону жителей трущоб. «Попади я на место этих людей, я тоже предпочел бы ночевать в ночлежной квартире, нежели в бугровском приюте! – заявил по итогам выездного совещания председатель доктор Долгополов. – Как ни грязны ночлежные квартиры, как здесь ни плохо, но все эти физические лишения ночлежники переносят сравнительно легко – их не лишают здесь самого главного: свободы, свободы движения, действия».

В самой бугровской ночлежке на Скобе, считавшейся образцовой, тоже вскрылись многочисленные недостатки. В первую очередь ее явная переполненность. Притом что ночлежный дом приспособлен на 700 человек, реально внутрь «запихивали» не меньше тысячи. Сами помещения сильно напоминали тюремные камеры, в которых бездомные спали сплошными рядами, в том числе под нарами и в коридорах. При появлении смотрителя посетители были обязаны прекращать болтовню и по первому требованию выворачивать свои карманы и пожитки. Кроме того, все жильцы перед вселением проходили своеобразную сортировку. В нижних камерах, где вечно стоял тяжелый, смрадный запах и холод, спал исключительно «пришлый деревенский люд», а местные золоторотцы (привилегированные посетители) наверху в более комфортных и сносных условиях.

В общем, от ликвидации конкурирующих ночлежек в итоге отказались, а жизнь на Миллионке продолжала течь своим чередом, вдохновив Алексея Максимовича на написание знаменитой пьесы. Любопытно, что уже в 1910 г. пьеса «На дне» была экранизирована в Венгрии. А самыми большими поклонниками творчества Максима Горького оказались японцы. Видимо, жизнь и быт наших низов больше всего вызывал аналогии с аналогичными социальными проблемами императорской Японии! В 1921 г. пьеса «На дне» была экранизирована режиссером Минору Муратой под названием Rojo no Reikon («Духи на дороге»), а в 1956 г. уже известным режиссером Акирой Куросавой. Кстати, последний считается одним из самых влиятельных кинорежиссеров за всю историю кино. Куросава создал 30 фильмов в течение 57 лет своей творческой деятельности и по праву считается классиком японского кино. Его творчество оказало огромное влияние не только на национальный, но и на мировой кинематограф. При этом за рубежом Куросава всегда пользовался большей популярностью, чем у себя дома.

Пьесу «На дне» он снял с заменой реалий царской России на реалии феодальной Японии. Причем это была практически единственная вольность, которую позволил себе Куросава при переработке сюжета, в остальном фильм почти везде дословно соответствовал тексту первоисточника. Наиболее принципиальным новшеством постановки является режиссерская трактовка: Куросава поставил фильм не в трагической, а в гораздо более иронической интонации, придав социальной драме некий сатирический оттенок. Кстати, именно Куросава четырьмя годами ранее снял киноадаптацию романа Федора Достоевского «Идиот», причем сохранив его оригинальное название.

«Зарегистрировано 807 проституток, функционируют 696»

Стоит отметить, что проституция в православной царской России существовала вполне легально. И даже являлась, можно сказать, привычным атрибутом повседневной жизни. Жизнь проституток и их влияние на жизнь людей, как и сопутствующие стороны российской действительности, довольно ярко иллюстрирует история громкого уголовного дела, получившего известность как «Дело о трупе в чемодане».

В 1899 году некий Гурн в звании сержанта артиллерии участвовал во Второй Бурской войне. Под конец кампании он стал адъютантом лорда Эдварда Белтама из Скотвел-Хилл и влюбился в его молодую жену леди Мод Белтам. По возвращении в Европу связь Гурна и леди Белтам была разоблачена ее мужем. Когда лорд Белтам собирался выстрелить в леди Белтам, Гурн ударил его молотком и затем задушил. После чего спрятал труп в чемодане… Так началась история одного из самых популярных персонажей XX века – зловещего и неуловимого Фантомаса.

Чем-то похожие события (в части чемодана) произошли летом 1903 года.

7 августа 1903 года на железнодорожную станцию Харьков, натужно пыхтя и испуская клубы дыма и пара, прибыл скорый поезд № 5 из Москвы. Уставшие и потные от жары служащие станции начали разгружать багаж. Вскоре в глаза им бросился огромный чемодан, обтянутый парусиной. Привлекал он своим вниманием не столько из-за больших размеров и непомерной тяжести, сколько из-за неимоверного зловония, испускаемого на несколько метров. Как будто в чемодане перевозили тухлое мясо. Железнодорожники положили неприятную посылку подальше и вызвали полицию. Прибывшие стражи порядка в присутствии понятых (которым не позавидуешь!) вскрыли чемодан…

Содержимое повергло всех в шок! В чемодане лежал труп мужчины, шея которого была стянута проволокой. Последующий осмотр тела показал, что несчастному на вид 50 лет, а судя по одежде, принадлежал он к торговому сословию. «Задушенный среднего роста, лысый, на бороде, усах и голове волосы рыжеватые с проседью, – сообщалось в полицейском рапорте. – Одет в темно-серые ботинки и пиджак. А на кальсонах метка Я. М. В кармане пиджака найдена записка на имя Якова Матвеева по поводу отправки дегтя». На самом чемодане была обнаружена дорожная багажная квитанция № 730. По ней сыщикам быстро удалось установить, что 6 августа чемодан с трупом прибыл в Москву на сортировочную станцию, а уже оттуда был отправлен дальше по Московско-Курской железной дороге скорым поездом. Ну а отправили ужасающую «посылку» вечером 5 августа из Нижнего Новгорода…

Нижегородская губерния в то лето, как обычно, бурлила и кипела. Ведь начало августа – это и массовое паломничество в Саровскую пустынь, и последний, самый оживленный период работы Нижегородской ярмарки. Каждый год тысячи паломников со всей страны наводняли губернию. Кто-то прибывал по железной дороге, кто-то на пароходах, иные и вовсе пешком. Местные власти как могли старались помогать богомольцам. В районе города Сарова за счет казны заранее возводились временные ночлежные бараки, амбулаторные покои, больницы, водогрейные. По окончании торжеств все это добро по дешевке распродавалось на аукционах, а на следующий год строилось заново. Обеспечивали паломников и транспортом. От Казанского вокзала Нижнего Новгорода до Арзамаса ходили специальные богомольческие поезда.

Нередко в Сэров везли душевнобольных, надеясь, что святые мощи излечат их от недуга. Так, некий тульский купец по фамилии Лялин внезапно помешался. То есть полностью утратил чувство реальности и перестал узнавать родственников. Вызов психиатра на дом ничего не дал, кроме расплывчатого диагноза «помутнение рассудка». Тогда родные решили свозить его в Саровскую пустынь. В долгий путь Лялин отправился под руку со своей матерью и одним из рабочих по фамилии Дудов. Там они водили его по церквям и святым местам, прикладывали лицом к крестам и иконам. Ну а потом вся компания богомольческим поездом вернулась на Казанский вокзал Нижнего Новгорода. На выходе из здания пассажиров всегда поджидала целая толпа извозчиков.

Когда «помешанный» купец Лялин качающейся походкой вышел из здания Казанского вокзала, ближайший легковой извозчик, сразу приметив богато одетого клиента, тотчас подскакал к нему. Сопровождающие немного замешкались в толпе, в результате тот по-барски уселся в пролетку и громко крикнул: «Трогай!» Напрасно рабочий Дудов гнался за «такси» и кричал вслед: мол, пассажир душевнобольной. Извозчик только еще быстрее разогнал лошадь и вскоре скрылся вдали. На плашкоутном мосту Дудову удалось разузнать, что хозяин поехал через реку на ярмарку. Где и пропал без вести…

В общем, возвращаясь к нашей истории, сумасшедший купец Лялин и стал первым «кандидатом» на тот самый труп в чемодане. Мол, алчные нижегородские извозчики ограбили, убили и отправили медленным ходом в Харьков…

Резонансное дело, о котором из газет узнала вся страна, было поручено следователю по особо важным делам С. П. Некрасову. Следы быстро привели стражей порядка на Нижегородскую ярмарку. Правда, первоначальная версия с пропавшим здесь сумасшедшим купцом из Тулы не подтвердилась. Последнего вскоре обнаружили в одном из увеселительных заведений. Без одежды и денег, но все-таки живого и здорового. Однако вскоре наметилась версия вторая. В полицию явилась содержательница номеров на ярмарке некая гражданка Васильева. Она заявила, что из ее гостиницы на Ново-Базарной площади исчез 50-летний торговец Яков Матвеев. Сыщики сразу же обратили внимание, что инициалы и приметы пропавшего совпадают с описанием трупа в чемодане. Ну а после того, как 10 августа тело, правда уже в цинковом гробу, прибыло скорым поездом обратно в Нижний, стало окончательно ясно, что убитый не кто иной, как тверской купец Матвеев. Оставалось установить, кто и за что задушил торговца проволокой, а потом избавился от тела столь экзотическим способом.

Нижегородская ярмарка. Ее нередко называли чуть ли не «карманом России». Ежегодно сотни кораблей, поездов и повозок с грузами прибывали сюда со всей России. Тысячи крупных и мелких сделок, бойкая оптовая и розничная торговля, новые связи и знакомства, звон монеты, шелест купюр, лихая гульба и развлечения на любой вкус – таковы были типичные атрибуты жизни ярмарки в летние месяцы. Ну а где деньги и развлечения, там, понятное дело, и криминал. Помимо торговцев и покупателей на обширную, застроенную как шедеврами архитектуры, так и типовыми зданиями равнину около стрелки съезжались воры и жулики всех мастей. Их промысел тоже не прекращался ни днем ни ночью.

«Вчера во время поздней литургии в Старом Ярмарочном соборе у крестьянина Сергачского уезда Якова Артемьева похищен из кармана кошелек с 45 рублями денег, двумя векселями и различными деловыми бумагами, – сообщала криминальная хроника. – Похищение совершено, когда Артемьев прикладывался к кресту… Крестьянин Уфимского уезда, деревни Манчезев Алексей Гаврилов заявил, что 5 августа он спал на берегу озера позади балаганов на Старо-Самокатной площади и во время сна у него неизвестно кто похитил из кармана платок с деньгами – 23 рубля». «Спящие» вообще были настоящим эльдорадо для воров! Ибо сопротивления они не оказывали, на помощь не звали, а главное, примет преступников во время сновидений запомнить, естественно, не могли.

Вот и некий Николай Чистяков, проживающий на Московском шоссе, как обычно, напился и средь бела дня прилег отдохнуть возле дома Арбекова. Где и уснул… Ну а когда открыл глаза, не обнаружил ранее лежавших в кармане вещей на сумму 18 рублей, да еще и кошеля с 45 рублями.

Тащили не только из карманов и гостиничных номеров, но и из храмов. Благо во время ярмарки поток посетителей резко возрастал, и пропорционально ему увеличивалось и количество денег в церковных кассах. В ночь на 11 августа злоумышленники нагрянули в Спасо-Преображенский (он же Старо-Ярмарочный) собор. Проникли они в священное здание весьма нехитрым способом – попросту перепилив решетку в одном из окон. В кассе им удалось найти только 150 рублей, а вот в обнаруженном за алтарем церковном сундуке жуликов ждала настоящая удача – банковские билеты на сумму аж 11 147 рублей. Огромные деньги по тем временам! Для сравнения: в ограбленной в ту же ночь Петропавловской кладбищенской церкви воры смогли поживиться лишь 60 рублями из кассы и еще мелочью из кружки для пожертвований.

Полиция пыталась бороться с жуликами. По всей ярмарке проводились плановые и внезапные облавы и проверки документов. Например, 10 августа стражи порядка неожиданно нагрянули на Самокатную площадь и в соседний садик. Улов оказался весьма богатым. В руки полиции попали сразу 15 воров-профессионалов, из которых восемь оказались лишенными права проживания в Нижнем Новгороде за ранее совершенные злодеяния.

Ну а следователь Некрасов тем временем обследовал место преступления. Оказалось, что убийство купца Матвеева произошло утром, между 9 и 11 часами, 5 августа в номерах Васильевой. Помещение состояло из прихожей на первом этаже и двух верхних коридоров, по которым были расположены номерные комнаты. При этом все здание обслуживали три человека: горничная, коридорный и швейцар. Последний часто отлучался по тем или иным делам и не мог вспомнить всех посетителей. В ходе допроса Некрасову тем не менее удалось выяснить, что накануне убийства Матвеев явился в номер не один, а с двумя девушками. Швейцар смог достаточно подробно описать их. В результате дам удалось обнаружить по приметам в каталоге девиц легкого поведения…

Проститутки традиционно были привычным атрибутом ярмарочной жизни. Большинство из них работало сезонным методом. То есть приезжали в город на лето, трудились два-три месяца в разгар торговли, а потом весь год жили на вырученные средства. При этом многие из путан официально регистрировались и получали своего рода лицензию на работу. «Проституток к 15 августа зарегистрировано 807, из которых функционируют 696, – официально сообщала пресса. – Это число надобно признать уже высшей мерой, если судить по прежним ярмаркам». Работенка у девиц была трудная, периодически они проходили «плановое» лечение. «111 проституток, из них 9 тайных, находятся на лечении в больницах», – констатировала газета.

Именно ярмарочная проститутка Марья Романова сыграла роковую роль в судьбе 20-летнего сына цехового Алексея Ростокина. Молодой человек нигде не работал, зато любил посещать всевозможные увеселительные заведения и публичные дома. В общем, считал, что жизнь надо прожить красиво. Во время очередной прогулки по ярмарке он познакомился с указанной девицей легкого поведения. И вот тут-то в душе плейбоя и произошла роковая перемена. А именно – нежданно-негаданно нагрянула любовь. Ну и, соответственно, ревность к другим клиентам Марьи. Посему Алексей снял номер в гостинице и уговорил возлюбленную проживать с ним. Ну а чтобы распутную девицу не тянуло «на работу», стал похищать из дома ценные вещи, закладывать их в ломбард, а на вырученные средства организовал любимой красивую жизнь. Как потом выяснилось, Ростокин планировал содержать Романову до окончания ярмарочного сезона, то есть до 25 августа. А там, думал, работы у нее не будет и начнет девушка жить да поживать с новым женихом. Однако глупый план не удался. По причине того, что, когда 15-го числа молодой человек украл из дома очередные 150 рублей, он был разоблачен отцом и выгнан на улицу. Осознав, что любимую ему все-таки не удержать, Алексей решил покончить с жизнью, а заодно убить и ее, «чтоб никому больше не досталась».

Свой коварный замысел он попытался воплотить на берегу озера. Некоторое время Алексей и Марья выпивали и закусывали на траве. Внезапно горе-влюбленный встал и сказал: «Прощай, Маша! Умирать – так умирать вместе!» После чего выхватил револьвер, выстрелил в пассию, а потом себе в голову… Причем трижды.

Однако никто так и не умер. Как впоследствии оказалось, для сведения счетов с жизнью Ростокин использовал модный в начале XX века карманный револьвер «Бульдог». Который, по сути дела, являлся не боевым, а травматическим. Данное оружие не имело ствола, и пули вылетали прямо из барабана. Соответственно, их начальная скорость была небольшой.

Кстати, именно из такого револьвера в 1880 году во время покушения был ранен 20-й президент США Джеймс Гарфилд. Последнего потом «добили» врачи, которые неправильно провели операцию по изъятию пули, вовсе не представлявшей смертельной угрозы организму.

Купец Яков Матвеев, как показало расследование, тоже стал жертвой ярмарочных проституток, а вовсе не Фантомаса. Мотив преступления тоже оказался незамысловатым. Распродав все товары, Матвеев решил задержаться в гостинице и, попросту говоря, немного покутить. В злополучную ночь на 5 августа он привел к себе в номер проституток Лизу Штукатурову и Любу Куликову. В разгар пьяной оргии откуда ни возьмись появились их ревнивые ухажеры Иван и Петр. Вломившись в номер, последние напали на Матвеева и стали требовать с него деньги. Однако торговец оказался «жадным» и платить налетчикам отказался. Да еще и попытался поднять крик. Тогда злоумышленники задушили потерпевшего и ограбили. Ну а тело решили спрятать.

Однако вынести его из гостиницы незаметно не представлялось возможным. Да и закопать в людном месте тоже было как-то «не по-людски». Тогда-то одному из грабителей и пришла в голову мысль вынести труп в чемодане. Покинув здание, они вызвали извозчика и погрузили «поклажу» в пролетку. Ну а чтобы и у «таксиста» не возникло никаких подозрений, не придумали ничего лучше, как отвезти чемодан на вокзал и отправить куда-нибудь подальше скорым поездом… После этого все четверо ударились в бега.

Русская полиция, в отличие от легендарного комиссара Жюва, сработала на редкость оперативно. По всей стране были разосланы ориентировки на преступников. В результате уже 20 августа в Царицыне арестовали Штукатурову и Куликову, которые через неделю на пароходе были доставлены в Нижний Новгород. Затем с их помощью вышли и на след самих убийц.

В проститутки женщины попадали конечно же разными путями, очень часто из-за бедности и безысходности. Типичная для того времени драматичная история произошла с крестьянской девицей Ядринского уезда Ольгой Никитиной.

Несмотря на бурное развитие технического прогресса и сопровождавшее его разрушение традиционных норм морали, набожные родители предначертали 19-летней девушке скромную богопослушную жизнь. Посему отправили ее послушницей в Крестовоздвиженский монастырь, располагавшийся на нынешней площади Лядова. «Будь кроткой, трудись, молись», – напутствовал дочку отец. Девица пробыла в обители 4,5 месяца. Однако перспектива провести остаток дней в неустанных молитвах и служении Господу Ольге не очень понравилась. Как говорили в советские времена, ее «поманили огни большого города». Благо совсем рядом со стенами монастыря начиналась Большая Покровская улица, а там совсем другая жизнь: балаганы, рестораны, гульба и веселье!

Однажды в окрестностях монастыря послушница случайно познакомилась с солидным мужчиной Леонидом Беловым. Господин был намного старше Никитиной, зато, как говорится, при деньгах. Белов являлся домовладельцем, то есть хозяином нескольких домов на Обозной улице, квартиры в коих сдавал внаем. «Вот он, мой благодетель!» – подумала девица и сразу ответила согласием на предложение Белова стать его содержанкой. Обрадованная Ольга переехала из монастыря на Обозную, что расположена между улицами Маслякова и Малой Покровской, где и жила со своим «принцем» 10 месяцев. Однако коммерческое счастье, как водится, оказалось недолгим. В конце концов Никитина своему содержателю надоела, и он ее выгнал. Да ко всему прочему еще и признался, что женат! При этом Белов, как нарушивший ее девственность, обещал выдавать барышне ежемесячно по 25 рублей. Но обещания не сдержал.

Обратно в монастырь после такого греха путь, понятное дело, был закрыт. К родителям с подобным позором тоже не явишься. В результате Никитиной пришлось поступить в дом терпимости Калининой, расположенный тут же, неподалеку, на Малой Покровке. Однако работа ночной бабочкой оказалась, мягко говоря, не намного лучше службы в монастыре. Никитина продержалась в публичном доме всего месяц. Не видя никакого исхода из своего позорного положения, она в итоге надумала покончить всякие расчеты с жизнью. С этой целью купила в москательной лавке на Нижнем базаре флакон крепкой водки и, придя во двор дома Белова, таковую выпила. Девица, до того мало знакомая с алкоголем, полагала, что адский напиток попросту убьет ее. Стоит ли говорить, сколь наивен был данный план суицида! Ведь водка, конечно, опасный напиток, но это все же не цианистый калий и не мышьяк.

Опорожнив лишь половину бутылки, несчастная девушка попросту свалилась наземь и потеряла сознание. И в таком состоянии Ольга была обнаружена городовым Михалициным, который доставил ее в Мартыновскую больницу с диагнозом отравление. Там-то в ходе полицейского дознания жертва несчастной любви и поведала стражам порядка свою печальную историю. Казалось бы, сама виновата! Ан нет! На дворе был 1909 год, и до Октябрьской, а уж тем более сексуальной революции, разрешивших свободные отношения между М и Ж, было еще далеко. На домовладельца Белова тут же завели дело по статье «Незаконное сожительство» и отдали его под суд.

Вместо водки – чаек и лимонад!

Пьянство в России к началу XX века достигло невероятных масштабов. «При царе народ нищенствовал, и тогда пили не от веселья, а от горя, от нищеты. Пили, именно чтобы напиться и забыть свою проклятую жизнь. Достанет иногда человек на бутылку водки и пьет, денег при этом на еду не хватало, кушать было нечего, и человек напивался пьяным», – говорил в 1936 году нарком пищевой промышленности СССР Анастас Микоян.

В последнее время поклонники царизма и дореволюционной России пытаются «разоблачить» даже пьянство. Мол, даже в 80-х годах при Горбачеве водки пили меньше, чем за сто лет до этого, а царя Александра III и вовсе оклеветали, обвинив в пьянстве. Дескать, источником сведений о знаменитой «фляжке в сапоге» являются воспоминания начальника дворцовой охраны генерал-адъютанта П. А. Черевина, с которым царь и закладывал за воротник. А тот поведал тайну об алкоголизме царя физику П. Н. Лебедеву, а Лебедев, в свою очередь, в 1911 году рассказал ее революционеру-эмигранту В. П. Бурцеву. Кой и опубликовал эту сенсацию в эмигрантском издании «Будущность». Следовательно, никаких доказательств беспробудного пьянства Александра III якобы не существует. Впрочем, и президент Ельцин, как известно, выход из самолета однажды «просто проспал», а оркестром дирижировал просто от хорошего настроения. В вытрезвитель-то не забирали! Хотя на самом деле стоит лишь внимательно взглянуть на фотографии некоторых, чтобы понять, какими они были трезвенниками…

Аналогичным образом поклонники царизма «разоблачают» миф о русском пьянстве. Попросту приводят статистику. Дескать, потребление спирта на душу населения составляло в 1903 году всего 6,4 литра на человека в год, в 1908 году – 7,0 литра, в 1913-м – 7,4 литра. В то время как в 1980 году среднестатистический советский человек выпивал аж 14 литров спирта в год, а в 1985-м – 13,3 литра. Ну а в 2000 году, если верить этим данным по потреблению спирта, наш народ и вовсе спился, допившись до 16,2 литра в год! Вот, казалось бы, убедительнейшие цифры.

Однако при этом люди, привыкшие закупать спиртное в супермаркетах в красивых бутылках, забывают, что в конце XIX – начале XX века подавляющее большинство населения составляли крестьяне. А они пили в основном отнюдь не водку, а простой русский самогон! Его варили по самым разным рецептам и повсеместно. В отличие от водки и вина самогон не облагался никакими акцизами, введенными при Александре II, не требовал дорогостоящей тары и стоил дешево. Многие семьи запасали этот нехитрый напиток самостоятельно. Понятно, что потребление самогона никто не считал и не учитывал.

Водка же при всей ее простоте в то время оставалась напитком, можно сказать, «элитарным», до ее массового потребления обществу еще надо было дорасти. Даже продажа водки в бутылках появилась только при Александре III. До этого сорокаградусной торговали только в кабаках и только чарками и ведрами!

В 1885 году с целью приучить народ пить водку дома и началась торговля в бутылках. Мол, нечего в кабаке нажираться, купил «четвертину» и иди домой. Однако это не соответствовало исконным русским традициям. Ведь дома мужика ждала злая жена, посему и было принято напиться с мужиками в кабаке, а уже потом являться домой. Посему, купив бутылку, пьяницы сразу же выпивали ее прямо возле лавки.

Тогда правительство решило бороться с пьянством путем винной монополии. Официально ее целями было не только пополнение бюджета, но также ликвидация самогоноварения, улучшение качества водки, а также «привитие русскому народу культуры потребления водки и других алкогольных напитков».

Кабаки как «традиционные рассадники пьянства» ликвидировались, вместо них учреждались казенные винные лавки, в которых спиртное продавалось только навынос. По специальному разрешению торговать водкой разрешалось также в трактирах, железнодорожных буфетах, фруктовых и бакалейных лавках.

Первоначально винная монополия была введена лишь в четырех губерниях – Пермской, Оренбургской, Самарской и Уфимской. Затем к ним постепенно добавлялись новые регионы, и с 1902 года водочная монополия уже действовала повсеместно.

Репрессивные меры в России традиционно пытались совмещать с созданием некой альтернативы. В данном случае – пытаться перевоспитывать население, отучая его от дурных привычек. Перед введением монополии во всех регионах были образованы так называемые «губернские общества попечительства о народной трезвости» – общественные организации, частично финансировавшиеся за счет казны. В их задачи входило, в частности, «оказывать содействие учреждениям и частным обществам, деятельность которых направлена на народное отрезвление», «осуществлять надзор самостоятельно и совместно с полицейскими органами за правилами торговли крепкими напитками как в заведениях, содержимых частными лицами, так и в казенных винных лавках», «распространять среди населения здравые понятия о вреде неумеренного потребления крепких напитков», а главное, «организовывать для населения мероприятия, дающие возможность проводить свободное время вне питейных заведений, в чайных, столовых, читальнях при чайных, в библиотеках и пр.». То есть создавать ту самую «альтернативу алкоголизму».

Вместо кабаков стали массово создаваться «чайные». Некоторые деятели наивно полагали, что народ тянет в питейное заведение не одно вино, а больше потребность в общении. Мол, люди склонны соединять общение с потреблением чего-либо съестного или напитков. Этим, дескать, и определялась привлекательность «мест продажи питий». К началу XX века в стране было уже почти 2000 чайных, в которых посетителям предлагали дешевый чай с бутербродами, а также настольные игры. Понятно, что торговля чайком по доходности не шла ни в какое сравнение с водкой, посему эти заведения были дотационными.

Именно в рамках антиалкогольной кампании (точнее, кампанейщины) родилась еще одна идея – так называемых народных домов, эдаких центров массового культурного досуга для народа. Первое такое заведение открылось в столице, второе – в Нижнем Новгороде. Третий народный дом был открыт 2 февраля 1903 года в Харькове. Он имел два зала и библиотеку-читальню, там работали вечерние школы и драматический кружок, которым руководил украинский писатель и драматург И. М. Хоткевич. Затем народные дома стали открываться и в других городах России.

Ну а традиционные русские пивные стали трансформироваться в «лимонадные»! «С введением винной монополии в Нижегородской губернии число пивных значительно сократилось, – констатировала пресса. – Однако бывшие владельцы, не желая терять прибыль, выправили себе документы под продажу прохладительных напитков». Лимонад, понятное дело, не пользовался столь высоким спросом у населения, как пиво, посему прибыль от такой лавки была в разы меньше. Но бизнесмены нашли выход! А именно: стали обзаводиться «женской прислугой». Иными словами, превращали лимонадную в нечто среднее между питейным заведением и публичным домом. Выпив прохладительного напитка, посетители могли тут же присмотреть себе даму – по выражению полицейских, «для сомнительных дел». Больше всего развелось таких полуборделей на улице Алексеевской. Так что приключения посетителям были гарантированы не хуже, чем в пивной.

«Третьего дня некая Гликерия Колесова, повздорив из-за чего-то с содержательницей лимонадной лавки на Алексеевской улице в доме Крицкой, Евдокией Зубликиной (ссора, вероятно, была вызвана несправедливым распределением доходов. – Авт.), произвела целый погром. Схватив табуретку, она стала наносить удары налево и направо посетителям и служащим, расшибла стекла в окнах и рамы, изломала стулья, и полиция с трудом справилась с рассвирепевшей воинствующей девицей», – рассказывала газета «Нижегородский листок».

Народные дома пьянства

Ну а что касается народных домов, которые, по сути, насаждались сверху, по ответной инициативе снизу стали создаваться своего рода народные дома пьянства! Которые представляли собой некие «клубы», замаскированные под разного рода «культурные» заведения и даже библиотеки.

Так, в селе Сормово в начале XX века возникло сразу два клуба, один – мелких служащих, второй – коммерческий – клуб инженеров. Что из себя представляет второй, очень красочно описал один из посетителей, решивший провести своего рода журналистское расследование.

«Было 10 часов вечера, – писал журналист, подписывавшийся коротким псевдонимом из одной буквы „X“. – Пройдя два каких-то закоулка, мы очутились перед двухэтажным деревянным зданием, верх которого сиял огнями, и оттуда доносился на улицу какой-то гул и шум, напоминавшие прилив морских волн.

Поднимаемся по темной и вонючей лестнице на второй этаж и, предупрежденный красноречивой надписью на клочке бумаги: „Звонок. Звоните за проволоку“, прибитом к двери, освещенной коптящей лампочкой, – „дергаем за проволоку“. Дверь открыл какой-то маленький, юркий, с черной бородой человечек и моментально скрылся в соседнюю комнату, из которой доносился гул множества голосов, стук бильярдных шаров и вырывались удушливые клубы табачного едкого дыма. Стены прихожей были сплошь завешаны верхней одеждой и шапками, а на грязном полу в хаотичном беспорядке валялись калоши. С трудом найдя место для своих пальто, мы вошли в небольшую комнатку, уставленную по стенам шкапами, наполненными книгами.

Над продолговатым столом, поставленным посередине, свешивалась лампа с разбитым колпаком. За столом сидели трое субъектов, которые, немилосердно дымя папиросами и распивая пиво, оживленно разговаривали о бурах и англичанах.

– Это библиотека клуба, – шепнул мой провожатый.

Входим в следующую комнату. На пороге я на одно мгновенье приостановился и… чуть было не предался постыдному бегству, так как представившаяся моему взору картина настолько напоминала физиономию низкопробного трактирчика на Балчуге в праздничный день, что во мне невольно зародилось сомнение: не обманул ли меня мой знакомый…

Представьте себе комнату средних размеров, сверху и донизу наполненную густыми волнами табачного густого дыма. В двух диагональных углах установлены круглые столы, покрытые зеленым сукном, за которыми заседает в общей сложности до 30 человек играющих. В остальных двух углах стоят четырехугольные столики, нагруженные графинами с водкой, окруженными рюмками, с небогатым закусочным ассортиментом (яйца, селедка, маринованные грузди, сыр, колбасы и вобла). Средину комнаты занимает огромный квадратный стол, загроможденный пивными бутылками, подмокшими стаканами и подмокшими газетами и подмокшими журналами (как-никак библиотека! – Авт.), забросанными окурками папирос. Жара тропическая, духота невозможная.

Экспансивные, раскрасневшиеся лица игроков, лихорадочный блеск глаз, дрожащие от волнения и азарта руки, загребающие медные марки или отсчитывающие круглые или овальной формы металлические штучки, звон золотых и серебряных монет, смешанных с марками, – все это производило впечатление какого-то игорного притона.

В соседней комнате происходила бильярдная игра. Почти все пространство комнаты занимал большой бильярд, вокруг которого с киями в руках расхаживало несколько человек. На лавках и стульях расположились вдоль стен со стаканами в руках зрители, следившие за ходом игры.

Среди публики то и дело шмыгал юркий человечек, отворивший нам дверь. Он по требованию посетителей то приносил на тарелке закуску к водке, то откупоривал бутылки, то швырял на стол к играющим коробки с папиросами».

Как оказалось, этот «юркий человек» был не кто иной, как фиктивный владелец «клуба», на имя которого был выдан патент на право торговли пивом. Таким образом, «клуб служащих» на деле был не чем иным, как замаскированной пивной, а точнее, банальным кабаком. Каковые царское правительство «изжило»!

При этом «клуб» имел сложную иерархию. Здесь были свои «старшины» и «пайщики». На средства последних и были приобретены бильярд, игорные столы, книги, мебель и прочее.

«Пай стоит 15 рублей, – продолжал свой рассказ X. – Всякий, заручившийся таким пайком, считается членом клуба. Кроме того, существуют еще „гости“ из служащих же завода, которые за право посещения „этого клуба“ и пользование библиотекой ежегодно уплачивают 3-рублевый членский взнос.

Члены клуба, или пайщики, пользуются известными преимуществами и привилегиями. Так, например, пайщику, желающему сыграть на бильярде, предоставляется право играть не в очередь, вследствие чего сплошь и рядом случается, что „гостю“, записавшемуся на доске, во весь вечер не удается сыграть ни одной партии. Кроме того, членам клуба предоставлена возможность играть и в карты, и на бильярде всю ночь напролет, тогда как гости могут пребывать в клубе только до 1 ч ночи».

Уже давно известно, что ликвидировать и даже сократить пьянство административными мерами невозможно. Ибо они нисколько не устраняют сами причины этого явления, а во всех случаях направлены лишь против его конкретных проявлений. Пьяниц попросту выгоняли с «насиженных мест» и гнали их в подворотни, кусты и притоны. И то в основном в крупных городах.

Кроме того, «победы» традиционно одерживались на бумаге. Отчеты чиновников, как водится, пестрели рапортами о сокращении потребления водки, уменьшении количества испитого зелья и алкоголиков.

«Обвиняемый был пьян, посему невиновен»

Но народ как пил, так и продолжал пить! «Возмутительное преступление произошло на днях в селе Мадаеве, – писал „Нижегородский листок“ в 1900 году. – В этом селе справлялся престольный праздник, вследствие чего большая часть жителей была в сильно нетрезвом виде, остальная просто в нетрезвом. Этой же участи не избегло семейство Черухова, где все перепились, начиная с отца. В пьяном виде Тит Черухов начал приставать к сыну Данилу, требуя от него повиновения, последнему это не понравилось, почему и возникла у них ссора, вскоре перешедшая в драку. Разозлившийся отец схватил деревянную лопату, которою и принялся бить непокорного Данила. На помощь отцу подоспел второй пьяный сын, Семен, начавший бить брата кулаком по чему попало. Когда Данил, сваленный на пол, уже едва подавал признаки жизни, отец, бросивши лопату, схватил несчастного за волосы и, притащив его к порогу дверей, начал бить головой об порог, а также дверью по голове. Наконец, соседи, услышавшие шум, подоспели на выручку и вырвали избитого из рук злодеев, но, к сожалению, помощь опоздала». В общем, типичная семейная попойка закончилась плачевно. Одного понесли на кладбище, а двое отправились в тюрьму…

Примечательно, что в судах «состояние алкогольного опьянения» являлось отнюдь не отягчающим, а, наоборот, смягчающим вину обстоятельством. В духе перепил человек, с кем не бывает? Да и вообще, виновность подсудимого зачастую определялась не по признакам преступления, а по некой ситуативной целесообразности. То есть, если человек ни с того ни с сего пырнул кого-то ножом, его могли посадить, а если тяжкие телесные были им нанесены обидчику в пьяной драке, то это могло сойти и за «самооборону».

Типичный такой судебный случай описывала газета «Нижегородские губернские ведомости». В окружном суде слушалось дело о поножовщине, произошедшей во время празднования нового, 1897 года. «При предварительном следствии выяснилось, что в Новый год команда парохода Мешкова „Владимир“, в числе 10 человек матросов, устроила на данные хозяином деньги пирушку: была куплена четверть водки и поставлен самовар, – сообщала газета. – Один из подвыпивших матросов, крестьянин Котельнического уезда Алексей Кокоулин, стал шуметь и ругаться. Другой матрос, именно Хуснетдин Шайахметов, стал уговаривать его успокоиться и соснуть и, наконец, схватил его и повалил на кровать. В этот момент Кокоулин и нанес ему большим складным ножом три раны в плечо и живот».

Казалось бы, налицо если не покушение на убийство, то как минимум «превышение пределов самообороны». Сейчас за такое даже условным сроком не отделаться. Но вот господам присяжным заседателям вина матроса вовсе не показалась очевидной. Ими было «учтено», что «обвиняемый Кокоулин был пьян до бесчувствия и решительно не помнил, как было дело». А нож тот, оказывается, просто носил с собой в кармане. Так, хлебца отрезать или консервную банку открыть. То есть резать никого не планировал и не замышлял. Присяжные также учли, что раны у потерпевшего татарина оказались «несерьезными», Шайахметов пролежал в больнице полтора месяца, после чего «чувствует себя здоровым и может работать». А посему вроде бы и никакого особого ущерба здоровью Кокоулин не нанес. Малость поцарапал обидчика, и все.

«Показаниями свидетелей Саражетдинова и Полотнова устанавливается, что между потерпевшим и обвиняемым произошла ссора и драка: „схватились за воротки“». Это, по мнению присяжных, возымело решающее значение при рассмотрении дела: вроде как Шайахметов сам виноват, полез в драку и напоролся на нож. В итоге Кокоулина взяли да и оправдали.

Еще один аналогичный случай. В Канавине, что на Нижегородской ярмарке, на улице Песочной средь бела дня была ограблена старушка по имени Александра Сарафанникова, которая «несла своему старику» две бутылки водки. В 13:00 бабушка проходила мимо дома Панкратова, где ей повстречалась группа пьяных мужчин. «У ворот стояла кучка подвыпивших мастеровых, и между ними сильно пьяный крестьянин Андрей Фомичев, – рассказывала криминальная хроника. – Последний, выхватив у старухи одну бутылку водки, скрылся с ней в глубь дома Панкратова. На крики старухи явилась полиция, которая арестовала крестьянина Чеснокова, несмотря на уверения старухи, что бутылку выхватил не он. В 7 часов вечера Фомичев проспался, узнал о случившемся, после чего явился в часть, где и был задержан».

Однако грабителю повезло. На состоявшемся вскоре суде его защищал известный адвокат Серебровский, который сумел внушить присяжным, что деяние Фомичева надо квалифицировать не как ограбление, а как «пьяное озорство». И те взяли да и оправдали обвиняемого! Вот оно – «бережное отношение к подсудимым»!

Впрочем, «передовое» российское правосудие порой выдавало и не такие «сенсации»!

Жуткая по своему содержанию семейная драма рассматривалась 26 апреля 1903 года сессией Нижегородского окружного суда. Крестьянин деревни Соколовка Макарьевского уезда Иван Хрындин обвинялся в убийстве жены.

Женился указанный гражданин на своей Дарье по любви и прожил с ней «душа в душу» семь лет. И родилось у них двое сыновей. Жила счастливая семья в одной большой избе с овдовевшим братом Ивана и их отцом – Андреем Хрындиным, «крепким здоровым человеком за 60 лет». У них имелась мукомольная мельница, приносившая неплохой доход. Кроме того, Хрындины торговали лесом, а в свободное время плотничали. Несмотря на свой почтенный возраст, старик не выпускал хозяйство из своих рук и сам вел дела. Сыновей же держал в полном подчинении.

Много натерпелись молодые крестьяне от деспотичного папаши, но самое страшное было еще впереди. Однажды Иван стал замечать, что его Дарья проводит слишком много времени со свекром, а на вопросы о нем отвечает уклончиво. Заподозрив неладное, он стал следить за отцом. И вскоре худшие опасения подтвердились… В одну из ночей Иван увидел, как старик слез с печи и, подкравшись к Дарьиной постели, полез под бок к невестке. Тогда несчастный муж вскочил с постели с криком: «Разве так делают, батюшка?!» После чего схватил топор и двумя ударами «разрубил голову жены»…

Журналисты, присутствовавшие на суде, описали «соблазнителя» сущим зверем: «Старик имеет хищную, свирепую физиономию, он не смотрит прямо на человека, и злые глаза его едва видны из-под нависших седых бровей. Каким образом он склонил несчастную женщину на сожительство с собою, эту тайну она унесла с собой в могилу. Любви же, конечно, здесь предположить было невозможно: кроме страха, гадливости и отвращения безобразный старик ничего не мог к себе внушить, тем более что Дарья очень любила своего мужа».

Решающую роль в исходе процесса сыграла заключительная речь адвоката Гнеушева. «Из-за удовлетворения своих гнусных стремлений зверь не останавливался ни перед чем, ему не дорога жизнь семьи сына, – заявил он. – Его не интересует перспектива ужасной катастрофы.

Соблазненная им, доведенная до состояния игрушки угрозами сноха скрывает от своего мужа свой тяжкий грех, боясь мести мужа, старик-изверг делает, что ему вздумается, и несчастная женщина становится его жертвой». Поступок Ивана адвокат объяснил, как сейчас принято говорить, состоянием аффекта.

В результате присяжные, одиннадцатью голосами против одного, то есть практически единогласно, оправдали убийцу! И это при том, что зверски зарубил топором он вовсе не того, кто, собственно, и являлся причиной «аффекта», а совершенно невиновную женщину.

А уже на следующий день на скамье подсудимых оказался сам старик-насильник. Его обвиняли по статье «незаконное сожительство». При этом помимо случая с невесткой следствию стали известны и другие факты насилия над «чужими женщинами». Когда не ожидавшего возмездия Хрындина спросили, чем он оправдывает свои поступки, тот не нашел ничего лучше, как ответить, что во всем, дескать, виновата его жена, так как «слишком стара». Потому, мол, несчастного старика и потянуло на молодых. Подобное обстоятельство, естественно, не показалось присяжным смягчающим, и развратный дедушка получил два года арестантской роты с лишением всех прав.

Глава 3

Начало «бед народных»

Вечно голодная «житница Европы»

«Россия считалась житницей Европы, – писал С. С. Ольденбург. – Широкая полоса ее земли – черноземная область – отличалась исключительным плодородием. Русское хозяйство в целом сделало за последнее десятилетие огромные шаги вперед. И тем не менее в центральных областях России, в самой сердцевине государства, каждый неурожай грозил вызвать голод, требующий широкой помощи от государства. В Западной Европе таких явлений не было уже давно; а если в Индии, в Китае бывало много хуже, – это не могло никак служить „утешением“: ведь во всех других отношениях Россия стояла неизмеримо выше „азиатских“ условий»[10].

В советские годы, как, впрочем, и сейчас, тяжелое положение крестьян и сельского хозяйства в начале XX века чаще всего объясняют «малоземельем» и проблемой «помещичьего землевладения». Якобы лучшие земли по-прежнему принадлежали дворянам, государству, а миллионы крестьян ютились на мелких участках, страдая от нехватки площадей. Этот миф активно культивировали и сами сельские жители. Мол, вот дали б побольше угодий, и голода бы не было!

В действительности все было чуть ли не наоборот! При отмене крепостного права крестьянам отошло более половины всех удобных земель, причем и в дальнейшем постоянно шел процесс перехода земель от дворян к крестьянам. Казенные земли по большей части приходились на леса и малопригодные для земледелия участки. К началу XX столетия дворянам принадлежало около 52 миллионов десятин земли, а крестьянам – 160 миллионов. В 22 губерниях – почти во всей черноземной полосе – свыше половины всей земельной площади принадлежало крестьянам, а местами и 80% ее.

Однако главная причина тяжелого положения крестьян и постоянных голодных кризисов была вовсе не в земле, как таковой, а в исключительно низкой производительности труда и самой организации крестьянского труда. Почти весь экспортный и коммерческий хлеб, который шел на продажу в города, производился отнюдь не крестьянами, а частновладельческими хозяйствами, помещиками. Фактически русскими фермерами. Последние постоянно давали переизбыток, который не только вывозился за границу, но и нередко шел на помощь голодающим. Это доказывает и тот факт, что от неурожаев и засух больше всего страдали именно те губернии, где процент крестьянского землевладения был наиболее велик: Казанская, Самарская, Уфимская, Воронежская, Пензенская, Тамбовская, Рязанская и т. д.

А все потому, что отмена крепостного права фактически привела к созданию в деревне прообраза будущего колхозного строя. В котором помещика заменила община, так называемый «мир». Крестьяне владели землей не единолично, а коллективно, и этот коллектив не только перераспределял угодья по своему усмотрению, но и устанавливал порядки и правила. Каждый крестьянин был как бы совладельцем «колхозной» земли. Когда семья увеличивалась, она могла рассчитывать на прирезку земли, крестьянин, ушедший на фабрику, в любой момент мог вернуться и приняться обрабатывать землю. Для государства и казны община имела важное значение. Она коллективно отвечала за уплату налогов, розыск преступников, а главное, что было исключительно удобно, за призыв новобранцев в армию. Разбегутся, и попробуй разыщи этих крестьян на просторах нашей огромной родины! А тут все «под колпаком»!

Однако все эти «удобства» имели и оборотные стороны. Община способствовала уравниловке, спасала «слабых» и ленивых, снимала ответственность с конкретных лиц, тормозила техническое перевооружение и превращала сельское хозяйство в натуральное. Ну и, как водится, способствовала развитию массового пьянства и алкоголизма. Живший в нищете и уставший от непосильного труда сельский пролетариат развлекался в основном массовыми попойками и драками, а непьющий крестьянин рассматривался «миром» чуть ли не как социальный враг и изменник общему делу.

Общинность также тормозила развитие культурного уровня деревни, а также создавала известные политические проблемы. Привыкшие идти за большинством, умными старейшинами, которые «всё знают», малограмотные и неграмотные крестьяне легко подпадали под влияние и могли в любой момент обратить коллективизм в революционные походы и бесчинства. Тем более терять крестьянам все равно было нечего: кроме грязного угла в старой избе и драных штанов у них, как правило, ничего не было.

Кроме того, деревня в начале XX века стала благоприятной средой для революционной агитации. Революционеры объясняли крестьянам их тяжелое положение очень просто – во всем виноваты помещики и богатые земледельцы. Из-за них вы нищенствуете! Надо просто требовать землю! Даешь конфискацию помещичьих угодий и будет вам счастье! Правительство же оказалось в заведомо проигрышном положении. Пойти на удовлетворение требований о «разделе», «конфискации» и даже выкупе помещичьих земель оно не могло, ибо этот шаг попросту погубил бы эффективное сельское хозяйство, сорвал экспорт и привел бы к голоду в городах и столицах. А отказ в их удовлетворении впоследствии стал удобным поводом для бесконечных упреков и обвинений.

Кризисное положение деревни конечно же не являлось секретом для царя и его приближенных. Особое совещание по сельскому хозяйству, созданное по инициативе правительства, в 1899–1901 годах собрало много материала о положении центральных губерний, но не наметило никаких путей выхода из положения! А лишь признало, что одной из причин кризиса является дробление земли в пределах общины, что, по мнению чиновников, являлось «неизбежным злом». «Относительное уменьшение количества земли, находящейся во владении крестьян, как естественное последствие роста населения, не требует доказательств, оно вытекает из самой природы вещей», – заявлялось в сводке работ Особого совещания.

После этого было много всевозможных обсуждений и изучений, в сущности ничего не давших. Между тем весной 1902 года произошли события, показавшие, что русская деревня, как населенные пролетариатом окраины промышленных центров, а также вузы, представляет собой еще одну пороховую бочку, которая в любой момент может взорваться.

В 1901 году центральные губернии охватил очередной голод, сопровождавшийся эпидемиями холеры и тифа. Следующей зимой хлеб во многих регионах в очередной раз закончился. В середине марта в Полтавском и Константаноградском уездах Полтавской губернии крестьяне стали являться в помещичьи усадьбы с просьбами о даровой выдаче хлеба и корма для скота. Кроме того, регион охватили массовые грабежи и кражи средь бела дня. При этом грабители нередко заявляли: «Отдайте по-хорошему, все равно скоро наше будет».

28 марта толпа голодных крестьян явилась с подводами в имение «Карловка», принадлежавшее герцогу Мекленбург-Стрелицкому, и забрала со складов весь картофель. В последующие дни «экспроприация» приобрела массовый характер. Толпа народа с обозом в 300–400 телег объезжала помещичьи имения и забирала себе все продукты. Полтавский губернатор, снарядив три батальона пехоты, отправился в район беспорядков. 1 апреля войско столкнулось с толпой крестьян, грабивших мельницу в 10 верстах от Полтавы. Поначалу народ, вооруженный вилами и кольями, пытался оказать отпор, но потом был разогнан выстрелами. По официальным данным, было убито три крестьянина и четыре ранено.

Еще более ожесточенные беспорядки вспыхнули в Харьковской губернии. Там крестьяне не только увозили хлеб, но и крали сельхозинвентарь, угоняли скот, поджигали помещичьи усадьбы, а одну из них и вовсе растащили по бревнам! Попутно народ ограбил и местную больницу, причем из-под больных даже вытаскивали тюфяки. В общей сложности было ограблено 91 имение, в том числе 64 в Полтавской и 27 в Харьковской губернии.

Однако власти не сделали никаких серьезных выводов из случившегося. Лидеров восстания арестовали, обвинив во всем «противоправительственную литературу», обнаруженную во время обысков в деревнях. Начитались всякой дури и пошли мельницу грабить! «Весною в некоторых местностях Полтавской и Харьковской губерний крестьяне разграбили экономии, – заявил царь во время своего визита в Курск 29 августа 1902 года. – Виновные понесут заслуженное наказание, и начальство сумеет, я уверен, не допустить на будущее подобных беспорядков… Помните, что богатеют не захватами чужого добра, а от честного труда, бережливости и жизни по заповедям Божьим». Николай II конечно же не понял, что грабежи были вызваны отнюдь не жаждой «обогащения» и тем более не литературой, а нуждой и голодом. Которые и довели крестьян до жизни такой.

«Человеческих жертв сотни»

Крестьянские восстания совпали по времени с еще одним историческим событием. 2 апреля 1902 года студент Киевского университета и активный участник недавних волнений в вузе 21-летний Степан Балмашов под видом адъютанта проник в Мариинский дворец, где застрелил министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Это было второе подряд громкое политическое убийство, которое привело к серьезным изменениям во внутренней политике.

Как известно, царь был практически не в состоянии принимать какие-либо решения единолично. Если в прошлый раз верх взяли «либералы», уговорившие Николая судить убийцу министра образования Боголепова – Карповича обычным судом, то теперь лодка качнулась в сторону «консерваторов». Кто-то, видимо, нашептал царю, что это уже второй случай, либеральничать с распоясавшейся молодежью больше нельзя. Ведь Карповичу год назад дали «всего» 20 лет каторги, обычный суд высшую меру наказания выносить не имел права. Тогда царя уговаривали: молодой еще, казнь только озлобит общество, спровоцирует месть и т. п. Кстати, сам Карпович рассчитывал именно на смертный приговор. В общем, в 1901-м решили: казнить нельзя, помиловать!

Теперь же Николаю тыкали пальцем: видите, ваше величество, одного студента пожалели, и уже второй министр убит! Казнить, нельзя помиловать! В итоге было принято решение судить Балмашова военным судом, что автоматически означало высшую меру наказания. Кроме того, это значительно сокращало сроки процесса. На суде, несмотря на молодость, убийца вел себя мужественно, а потом даже отказался подать просьбу о помиловании. Рано утром 3 мая в Шлиссельбургской крепости Балмашов был повешен.

Это была первая политическая казнь в годы царствования Николая II, но далеко не последняя. Для царя и чиновников «мучеником долга» стал Сипягин, а вот для интеллигенции, молодежи, революционеров и других борцов героем стал Степан Балмашов. Рассказы о его смелом поведении в тюрьме и на суде стали легендами, молодого студента приводили в пример как борца, отдавшего жизнь за свободу. За которого конечно же надо должным образом отомстить! Казнь студента фактически стала объявлением войны. Отныне для многих любой убийца «слуги царя» автоматически становился героем, а для власти, наоборот, посягателем на образ правления, достойным самого сурового наказания. Уже вскоре убийства и теракты станут в России такой же обыденностью, как грабежи и пьяные побоища.

Если прямая принадлежность Балмашова к партии социалистов-революционеров так и не была доказана, то уже летом 1902 года именно эсеры совершили покушение на виленского губернатора Виктора фон Валя и харьковского губернатора Ивана Оболенского. В первого стрелял и ранил еврейский сапожник Гирш Леккерт, второго 29 июля в саду «Тиволи» слегка подстрелил эсер Фома Качура. В кармане у последнего был найден «приговор» с текстом: «Боевая организация находит себя вынужденной выполнить лежащий на ней гражданский долг и сместить князя Оболенского единственным оставшимся в ее распоряжении средством – смертью». А на револьвере Качуры стояла надпись: «Смерть царскому палачу и врагу народа». Выбор жертв был не случаен. Оболенского обвиняли в жестоком подавлении недавних крестьянских беспорядков, а Валя в жестоком разгоне первомайской демонстрации в Вильно.

Вместо Сипягина министром внутренних дел был назначен бывший статс-секретарь по делам Финляндии Вячеслав Плеве. Он не скрывал своих консервативных, монархических взглядов и являлся сторонником «крутых» мер. Тогда у многих возникла иллюзия, что в стране наконец будет наведен порядок. Однако долго Плеве, как известно, на посту не просидел, и 15 июля 1904 года тоже был убит, на сей раз бомбистом, эсером Егором Созоновым.

Едва власти сумели хоть как-то замирить недовольных крестьян, как последовал новый удар по царизму, на сей раз со стороны рабочих. При этом всякий раз беспорядки и волнения возникали в самых разных уголках огромной империи. И всегда «неожиданно».

В начале марта 1903 года в Златоусте, что на Урале, начальство местных предприятий приняло решение о введении в действие расчетных книжек нового образца, в которых были изложены новые условия найма, труда и увольнения. При этом главным поводом для возмущения стало, как ни странно, изъятие из книжек традиционной ссылки на манифест об отмене крепостного права в 1861 году. Данный абзац был для трудящихся неким символом определенных прав и свобод. Хотя сами по себе книжки конечно же не могли вызвать восстание, это был лишь предлог, а причина в бедственном положении рабочих. Трудящиеся тотчас пообещали начать забастовку, если начальство не отменит новые условия. Отмены не последовало, и 23 марта предприятие встало. При этом расклеенные листовки с призывами к борьбе были подписаны неким Союзом народных прав.

Забастовка охватила основные цеха крупного златоустовского завода. Который выполнял военные заказы, что придало событию особый резонанс и вызвало истеричную реакцию властей. Полиция оказалась бессильна против толпы рабочих, осаждавших здание заводоуправления и квартиры начальства. Поэтому вскоре на место прибыл уфимский генерал-губернатор Николай Богданович с двумя ротами солдат. Начались облавы, в ходе которых были арестованы два агитатора. Рабочие в ответ пошли к дому горного начальника и потребовали освобождения «братьев». Богданович во время личной встречи с представителями бастующих пообещал разобраться с проблемами и освободить арестованных, но ему не поверили. На следующее утро перед зданием собралась толпа в 5000 человек и потребовала немедля освободить узников. Губернатор Богданович согласился, после чего приказал прокурору и жандармскому полковнику съездить в тюрьму и привезти обоих агитаторов к бастовщикам. Но митингующие не позволили им сесть в сани, завязалась драка, а вскоре из толпы раздались выстрелы. При этом разъяренная толпа начала выламывать двери и окна в здании, где укрылись Богданович и Зеленцов. Тогда генерал-губернатор отдал солдатам роковой приказ открыть огонь на поражение.

В результате расстрела, по официальным данным, погибло 45 человек, 83 получили ранения. Было арестовано свыше 100 рабочих, из которых 32 пошли под суд как зачинщики беспорядков. Шесть человек приговорили к тюремным срокам, еще десять к административной высылке.

Ну а губернатор Богданович был объявлен врагом народа и был приговорен революционерами к смертной казни. 19 мая 1903 года он был убит в Уфе эсером Егором Дулебовым.

Тем временем 6 марта массовые беспорядки вспыхнули в другом конце империи – Кишиневе. Это был типичный город, где местное русское, а также молдавское население сожительствовало и соседствовало с большой еврейской общиной. И притом, как это нередко бывало, город бедный, где преобладало нищенское население. Евреи, как водится, боролись с бедностью как могли, строили лавки и магазины, удовлетворяли нужды населения самыми разными ремеслами. В общем, трудились и еще раз трудились, откладывая и экономя каждую копейку. «Коренное» же население по большей части предпочитало пьянствовать, а во всех своих бедах обвинять тех же евреев. Заполонили всё! Житья христианам не дают!

Вынужденные жить в постоянном страхе, иудеи стремились к максимальной закрытости, а остальные в ответ сочиняли про них всевозможные басни и страшилки. Попутно складывая легенды о несметных сокровищах, накопленных исключительно «крохоборством» и «жадностью». При этом кишиневский молдавский пролетариат не гнушался ходить к еврейским ростовщикам одолжить денег на водку, но при случае всегда готов был поквитаться с ними. В Кишиневе открыто издавалась антисемитская газета «Бессарабец». «Станьте такими же христианами, как мы сами, и нашими равноправными братьями и полноправными гражданами Великой России, – писал в одной из статей главный редактор издания некий П. Крушеван. – Евреям-христианам предоставляются все права, все преимущества коренного населения страны, вплоть до замены своих фамилий русскими». Газета пропагандировала популярный у части народа лозунг: «Либо креститесь, либо уезжайте из России!»

В этой типичной для царизма ситуации была нужна лишь спичка, чтобы произошел взрыв.

6 апреля в первый день Пасхи на городской площади возникли некие инциденты между евреями и христианами. Кто именно кого первый оскорбил и обидел, так и осталось до конца не выясненным, но уже спустя полчаса значительная часть мирного с виду города превратилась в арену массовых побоищ. Погром продолжался в течение двух дней. Было разграблено, разрушено и сожжено 600 магазинов и 700 домов, убито 45 евреев, около четырехсот получили ранения, в том числе женщины и дети. При этом силы правопорядка долгое время никак не вмешивались в ситуацию, а местный губернатор фон Раабен, которого называли благодушным стариком, все это время лишь названивал в разные инстанции по телефонам.

В следующие дни вся пресса была полна гневных статей. «Человеческих жертв сотни, как после большого сражения, – писала газета „Киевлянин“. – А между тем никакой драки не было. Били смертным боем людей безоружных, ни в чем не повинных». «Такого погрома, как Кишиневский, не было еще в новейшей истории, и дай Бог, чтобы он не повторился никогда», – сообщала передовица в «Новом времени». «Самый факт остается гнусным и постыдным не только для среды, в нем участвовавшей, но и для тех, кто должен был предупредить и возможно скорее предотвратить безобразие», – писал «Русский вестник».

Дела о погроме потом шли в судах в течение целого года. Уже летом 1903 года было осуждено к различным срокам 314 человек из 566 арестованных. Губернатор был уволен, а полицейские чины переведены в другие губернии. Однако это уже не могло восстановить изрядно пострадавший престиж власти. К тому же в иностранных газетах было опубликовано некое «перехваченное» письмо министра внутренних дел Плеве губернатору фон Раабену, предупреждавшее о готовящемся погроме и указывавшее на нежелательность применения оружия против толпы.

Через четыре месяца после Кишиневского погрома беспорядки начались неподалеку в Одессе. Началось все с забастовки трамвайных служащих и портовых рабочих, а закончилось грандиозной демонстрацией 17 июля, в ходе которой весь город оказался на время во власти рабочей массы. Полиция снова оказалась бессильна, и в Одессу были введены войска.

21 июля выступления рабочих начались уже в Киеве. Там во время забастовки в железнодорожных мастерских рабочие останавливали проходящие поезда, кидали камнями в полицию и войска, разгромили несколько кварталов в городе. Вошедшие войска подавили волнения, убив четырех человек и ранив несколько десятков. За этими событиями последовали массовые беспорядки в Елизаветграде[11] и Николаеве. После этого уже в Закавказье прокатилась волна протестов, местами перераставшая в побоища, по поводу задуманной Плеве передачи имущества армяно-григорианской церкви в ведение властей. Они охватили множество городов, в том числе Тифлис, Баку, Карс, Эривань. В общем, летом 1903 года пылал и бушевал весь юг России!

Ну а в самом конце этого теплого времени года начались беспорядки уже в Гомеле. 29 августа на местном рынке возникли «пререкания» между еврейскими и русскими рабочими, перешедшие в драку. При этом иудеи в данном случае оказали организованный отпор и избили оппонентов. Мол, «жиды у нас хозяйничать вздумали?!». Через пару дней русские рабочие решили отомстить за поражение и после работы отправились в еврейский квартал, где полностью или частично разгромили 140 домов.

Саровские «неприличные паровозики»

Все эти события, во-первых, не могли не внушать тревогу, во-вторых, свидетельствовали о том, что проблема отнюдь не в «противоправительственной литературе» и отдельных смутьянах, ее начитавшихся. Тысячи людей самого разного происхождения и положения, разных национальностей и профессий, в разных уголках страны были готовы при первом случае кидать кирпичи в полицейских, грабить и избивать своих сограждан. При этом никто не мог точно сказать, что происходит, и придумать рациональное объяснение этим «вакханальям». Было ясно лишь одно, стране нужны масштабные и срочные преобразования. Но что конкретно преобразовывать, толком никто не знал, а возможный масштаб многих тогда пугал больше, чем возможная революция.

Ну а царь тем временем поехал помолиться… Он отправился в Саровскую пустынь, расположенную среди глухих лесов на границе Нижегородской и Тамбовской губерний, вдали от крупных городов. Летом 1903 года там было особенно многолюдно. Ведь в этот год Серафим Саровский был канонизирован и получил статус преподобного, и в честь этого события был освящен храм в его честь.

В Сарове Николай лично участвовал в перезахоронении святого, купался с женой с Святом пруду, слушал задушевные песни паломников, присутствовал на массовых молитвах со свечами и наслушался предсказаний старца, часть из которых принял на свой счет. «В начале царствования сего монарха будут беды народные, будет война неудачная, настанет смута великая внутри государства. Отец поднимется на сына и брат на брата. Но вторая половина царствования будет светлая и жизнь Государя долговременная». В общем, выяснилось, что и делать ничего не нужно, все как-нибудь «разрешится» само собой!

«Саровские торжества укрепили в Государе веру в Его народ, – писал потом Ольденбург. – Он видел вокруг себя, совсем близко, несчетные толпы, охваченные теми же чувствами, как и Он, трогательно выражавшие Ему свою преданность. Он видел и крестьянство, и духовенство, и дворянство, и невольно Ему казалось, что та смута, которая тревожила Его за последний год и казалась такой грозной Его министрам, – что эта смута наносное, внешнее, чисто городское явление, тогда как сердце России еще здорово и бьется заодно с сердцем Государя»[12]. Правда, сам же Ольденбург при этом признавал, что в этом убеждении была доля самообмана. Ну а общим итогом Саровских торжеств стало объявление Серафима Саровского покровителем царской семьи…

Кстати, упомянутый самообман был на самом деле совсем рядом!

Царь конечно же не знал, что даже Саровские торжества прошли отнюдь не так благополучно, как казалось на первый взгляд. Даже тут сказались вездесущие проблемы российской действительности и не обошлось без «смуты».

Вопреки утверждению Ольденбурга, писавшего, что пустынь якобы была расположена «в сотне верст от ближайшей железной дороги», Николай II прибыл туда как раз на поезде. В 1897 году, после ввода в эксплуатацию Московско-Казанской железной дороги, появился проект сооружения линии от Нижнего Новгорода через города Арзамас и Лукоянов до Ромоданова. Строительство дороги началось в 1900 году, в рамках проекта в Арзамасе в модном тогда неорусском, историческом стиле было построено здание вокзала, напоминавшее древнерусские крепости. Первый поезд со станции Шатки пришел туда 5 сентября 1901 года. А спустя два года на этот самый вокзал прибыл царский поезд. А от Арзамаса до Сарова около 70 километров, вот их-то уже и надо было преодолевать пешком или верхом.

Наплыв народа летом 1903 года привел к всевозможным накладкам. Поездов в Арзамас не хватало, и железнодорожники подгоняли к перронам все, что было под рукой, не особо заботясь о комфорте пассажиров. Видимо, полагали, что истинно верующие должны быть аскетами, посему покатаются и в грязных вагонах, как скот. «Говоря о „неприличных“ паровозиках, грубой прислуге, сопровождающей поезда, и покорных пассажирах, стаскивающих с себя обувь на уплату за проезд, нельзя оставить без внимания самые вагончики, – писал „Нижегородский листок“. – Они, загрязненные до последней степени, никогда не моются. На лавки опасно садиться – до того они грязны, в окно трудно рассмотреть какие-нибудь предметы».

Ну а 9 августа на Казанском вокзале произошел и вовсе вопиющий случай. «Перед кассой III класса образовался огромный хвост народу, – рассказывала газета. – Сначала все мирно ждали. Когда началась раздача билетов, стоящие у кассы начали брать билеты для посторонних, а артельщики брали по десятку». В результате в народе, спешащем на паломничество, пошел ропот. Мол, билетов на всех не хватит и придется стоять в очереди до утра. Затем возле кассы началась потасовка. Сначала один христианин, забыв о смирении – главной благодетели христианской, ударил другого по лицу. А тот, вопреки библейскому учению не противиться злу и обращать ударившему по щеке другую щеку, надавал обидчику сдачи. В общем, началась массовая драка.

Даже во время паломничества в святые места не обходится без революционных ситуаций!

Администрации вокзала в итоге пришлось несколько раз прекращать продажу билетов, и многим верующим, со смирением или без, но так-таки и пришлось стоять у кассы всю ночь. Многие граждане запрыгивали в поезда и вовсе без билетов, а потом уже на ходу расплачивались с кондукторами всем, что было, даже собственными ботинками! А ведь после прибытия в Арзамас надо было еще 70 километров пешком топать…

Ну а в душе царя после посещения Саровской пустыни наступили перемены. Под влиянием увиденных толп молящихся крестьян со свечами и их песен он решил, что в стране не всё так плохо, никакие серьезные реформы «пока» не нужны и настало время как следует заняться так называемой «большой азиатской программой».

Дальний Восток не давал Николаю покоя с начала его царствования. Однажды он заявил кайзеру Вильгельму II, что «питает особый интерес в Восточной Азии» и рассматривает укрепление позиций России там не иначе как «задачу своего правления». Были ли у огромной империи реальные интересы на берегах Тихого океана? Формально – да, были. Мол, нужен выход к незамерзающим восточным морям, нужны крепкие военно-морские базы, нужно укреплять влияние в Китае и Корее. Говорили еще про какие-то лесные концессии, но даже малограмотным было понятно, что русских тянула в Маньчжурию и дальше на юг отнюдь не нехватка лесных угодий! Ну а главным аргументом партии войны был тезис: если не мы, там обоснуются японцы!

В действительности любая империя постоянно нуждается в расширении и новых территориальных захватах. Сама сущность империализма состоит в хищнической политике постоянного присоединения новых колоний и рынков сбыта. Но Россия была империей особого типа, не похожая на Британскую или Французскую. Которая стремилась к захватам не ради экономических интересов и прибылей, а просто ради самих захватов. Российские колонии не приносили никакой пользы ни промышленности, ни торговле, а, напротив, требовали неимоверных усилий и непомерных расходов для развития слаборазвитых стран и народов. В то время как уже присоединенные обширнейшие районы по большей части даже не были мало-мальски освоены и исследованы, царизм постоянно стремился к новым и новым захватам.

К концу XIX века колонизировать на западе и юге было уже нечего. В Европе границы России прочно уперлись в могущественные центральные державы, а на юге граница пролегала вдоль британских колоний. Единственным еще «неурегулированным» местом и оставался Дальний Восток. Слабозаселенные просторы Маньчжурии тогда казались самым подходящим кандидатом на новую губернию! А там, глядишь, и Корея наша будет?!

Вплоть до лета 1903 года никакого четкого понимания дальнейшей азиатской политики у царя и его окружения не было. Одни настаивали на максимальном укреплении Дальневосточной армии и Тихоокеанского флота, другие (в первую очередь министр финансов Сергей Витте) полагали, что «русское дело» там уже проиграно и России следует отказаться от грандиозных планов. А конкретно пойти на широкие уступки Японии и заключить с ней некий «вечный мир», сохранив на Дальнем Востоке некий достигнутый статус-кво. В итоге царь, как обычно, до последнего момента попросту не принимал никакого решения, а все предпринимаемые меры соответствовали русскому «ни то ни сё». То есть флот и крепости укрепляли, но недостаточно энергично и медленно, а в дипломатии с Японией тянули резину. В высших политических и армейских кругах преобладало убеждение, что, во-первых, Япония побоится воевать с Россией, во-вторых, вот-вот будет достроена Транссибирская магистраль и тогда положение на Дальнем Востоке сразу улучшится.

Дорога протяженностью 7000 километров – крупнейший инфраструктурный проект за 300 лет династии Романовых – была закончена в августе 1903 года. Однако снова не полностью. Через озеро Байкал вагоны переправлялись на судах-паромах. Тем не менее после Сарова царю показалось, что момент настал. 14 июля было учреждено наместничество Дальнего Востока, а 29 августа отправлен в отставку Витте – главный противник войны с Японией. Жребий был брошен.

Глава 4

Второе «пришествие»

«Очередной тяжкий и больной удар»

Вообще если рассматривать положение в стране в конце 1903 – начале 1904 года, то любая война могла стать настоящим подарком для оппозиционеров и революционеров и вообще всех недовольных режимом. Даже оптимистические расчеты показывали, что Россия к войне на столь удаленном театре военных действий не готова. Вооруженные силы на Дальнем Востоке насчитывали не более 100 тысяч солдат и офицеров. Японский флот превосходил российский как по количеству, так и по качеству. Кроме того, Япония располагала в регионе многочисленными базами, в то время как российские корабли базировались в основном в двух (Порт-Артур и Владивосток) удаленных друг от друга и не очень удобных портах. Отправка больших пополнений также не представлялась возможной из-за трудностей со снабжением, а также акклиматизацией. Как показал опыт войны, солдатам требовалось не меньше двух-трех месяцев, только чтобы привыкнуть к суровому и зимой и летом климату и природным условиям Маньчжурии. Совершенно не учитывались такие факторы, как реакция местного маньчжурского и корейского населения и возможное (даже вероятное) вмешательство в конфликт других стран. Пусть и не прямое, опосредованное, но вполне предсказуемое.

Причем не только и не столько поражение в войне представляло главную угрозу режиму, сколько ее возможное затягивание. Консерваторы надеялись: первая за четверть века крупная война сплотит нацию, прекратит раздоры, а военное положение облегчит борьбу с революционерами и бунтовщиками. Ну а победа укрепит авторитет царя и даст свежий карт-бланш правительству. Однако патриотизм, основанный на простых аффектах (именно такой обычно и возникает в начале войн), явление кратковременное и требует постоянной подпитки в виде громких побед и новых аффектов. Большие массы народа действительно могут увлечься и даже впасть в истерику по поводу «гнусного нападения» и «оказания достойного отпора». Но когда аффект проходит, а война превращается в повседневную рутину, люди постепенно возвращаются к привычной жизни, вспоминают о неразрешенных проблемах, которые из-за войны еще и усугубляются. И в итоге аффект может легко поменяться с плюса на минус, превратившись в ненависть к господам, войну начавшим. И не дай бог, проигравшим.

Всё и доказали убедительно последующие события. После первых сообщений о коварном японском нападении, большей частью народа, понятия не имевшей, где именно находится Маньчжурия и что там происходило последние 10 лет, овладел единый порыв. На нас японцы напали! Да как они посмели вообще?! Конечно же дадим им всемирный отпор! В Санкт-Петербурге и других городах прошли огромные патриотические манифестации. Причем шли и пели «Боже, царя храни» даже студенты мятежного университета. Шли рабочие и интеллигенты. Земцы и местные думцы, также нередко стоявшие в оппозиции к царю, тут же завалили его верноподданническими телеграммами. «Война, вызвавшая подъем духа во всех слоях русского народа, раскрывшая всю глубину их преданности государственному благу, должна – мы этому глубоко верим – рассеять множество предубеждений, мешавших широкому размаху творческой мысли, – писал „Вестник Европы“. – Общество, добровольно разделяющее правительственную заботу, будет признано созревшим и умственно и нравственно. С такой надеждой легче переносить потери и жертвы, неразрывно связанные с войной».

Правда, патриотизм разделяли все же не все. Так, курсистки Высших женских курсов в Петербурге на сходке единогласно заявили против молебна о даровании победы, который хотел отслужить в здании курсов совет профессоров, а в Баку армянские революционеры бросили бомбу в попов, служивших молебен о победе, убив двух человек и нескольких ранив. «Гонят народ как на бойню, и никакого протеста, – писал террорист Каляев своему товарищу Сазонову. – Всех обуял патриотизм. Повальная эпидемия глупости. На героев зевают, разинувши рот».

Однако всеобщий патриотизм спал довольно быстро из-за череды поражений. В газетах вместо сообщений о громких победах то и дело появлялись сводки о гибели русских кораблей. Наиболее тяжкое впечатление произвел подрыв на мине броненосца «Петропавловск» 13 апреля. Вместе с кораблем погиб командующий Тихоокеанским флотом адмирал Макаров. А в конце апреля уже сухопутная армия потерпела поражение на реке Ялу. Крепость в Порт-Артуре была отрезана от Маньчжурской армии.

Всё это вызвало глубокое недоумение у обывателей. Как же эти «макаки» нас побеждают? Где наша сила? О чем вообще царь думает?!

Лето 1904 года ознаменовалось новыми терактами (17 июня убит финляндский генерал-губернатор И. И. Бобриков, а 29 июля министр внутренних дел В. К. Плеве) и новыми поражениями русской армии. 9 августа японцы начали осаду Порт-Артура, а на следующий день в Желтом море была практически разгромлена Первая тихоокеанская эскадра. Но особенно тяжелое впечатление произвело поражение в «генеральном сражении» под Ляояном. До этого момента многие еще верили, что «макаки» пока побеждают, так как наши «не бросили еще в бой главных сил». Теперь же 170-тысячная армия генерала Куропаткина в ожесточенных боях потеряла 10% своих солдат и вынуждена была отступить. После этого даже оптимистам стало ясно, что положение катастрофическое. А наиболее дальновидные, в том числе занимавший почетный пост председателя Комитета министров Сергей Витте, уже понимали, что война, по сути, проиграна.

Дальнейшие события только подтвердили эти опасения. 5-17 октября российские войска, несмотря на большой численный перевес, потерпели еще одно крупное поражение на реке Шахэ. На сей раз на далекой, чужой и необжитой земле осталось лежать 20 тысяч мертвых солдат. «Очередной тяжкий и больной удар, – писал „Нижегородский листок“. – Противник, которого у нас называли заведомо более слабым и даже недостойным силы русского оружия, способен, как оказалось, не только злобно огрызаться, но и смертельно кусать. И если наши неудачи на море еще можно было объяснить неудачным стечением роковых обстоятельств, то крупные поражения на суше (уже далеко не первые) невольно наводят на более серьезные размышления. Готовились ли мы должно к этой войне? Почему не учли или не знали, не ведали, что этот азиатский соперник так силен и коварен?»

«Война разбудила деревню»

Царские чиновники, в том числе сбежавшие потом в эмиграцию, нередко утверждали, что тяготы и экономические трудности, вызванные войной с Японией, якобы были «преувеличены» и чуть ли не были «выдуманы революционерами». «Россия при этом почти не ощущала экономических и финансовых затруднений в связи с войной, – писал С. С. Ольденбург. – Урожай 1904 г. был обильным, промышленность снова увеличила свое производство. Налоги поступали как в мирное время, а золотой запас Госбанка возрос за год на 150 млн рублей и превышал количество банкнот в обращении. Военные расходы (составившие за первый год войны около 600 млн рублей) были покрыты отчасти свободной наличностью казначейства (бюджетными остатками прошлых лет), отчасти займами»[13].

Однако в этих утверждениях лишь проявлялась типичная пропасть между властью и народом, богатыми и бедными. У тех, кто имел банковские вклады, драгоценности в шкатулках «на черный день» и прочие активы, особых финансовых затруднений действительно не возникло. Фабриканты всегда могли оптимизировать расходы и сократить убытки за счет рабочих и пожить за счет старых запасов. Война, как всегда, ударила по самым малообеспеченным слоям, тем, кто жил от получки до получки.

В январе 1905 года статистическое отделение Московского земства обратилось к своим корреспондентам в деревнях с рядом вопросов, выясняющих влияние войны на промысловую, земледельческую и торговую жизнь населения. В результате был собран уникальный социологический материал с мест. 75% корреспондентов заявили, что война так или иначе очень тяжело отразилась на жизни. «Отхожие промыслы почти что прекратились, так как рабочих нигде не берут, – сообщалось из Можайского уезда. – Фабричные живут дома без дела». «Число лиц, уходящих на заработки, уменьшилось: нигде не берут, везде уменьшилось производство, – писали из Дмитровского уезда. – Хозяева фабрик, видя большое предложение рабочих рук, строже относятся к фабричным и за всякие пустяки штрафуют и рассчитывают». «Тяжелую годину переживают крестьяне: ушедшие на работу в Москву возвращаются домой, потому, что почти во всех мастерских работы сокращаются или даже прекращаются вовсе, – писал корреспондент из Богородского уезда. – Местные фабрики сокращают производство: фабрика Макаровой в Серпухове не работает по понедельникам и предполагает в скором времени не работать и по субботам». «Война отразилась очень плачевно на местных кустарных промыслах, так что многие хозяева принуждены прекратить свою работу вовсе, – сообщали из Верейского уезда. – Торговля в настоящее время заметно упала, на ярмарках и базарах покупается только крайне необходимое».

Семьи призванных на фронт запасных часто вынуждены были бросать землю, которая тотчас переходила в руки кулаков. Стремительно росло воровство и нищенство. Однако начальство мало обращало внимания на бедственное положение крестьян, выколачивая из них подати с той же энергией, как и в мирное время. «Много горя принесла крестьянам продажа скота и имущества за оброки, – писал корреспондент-священник. – Есть семейства, где кормильца взяли на войну, а последнюю коровушку продали за оброк».

Вместе с тем война вызвала совершенно неожиданное явление – рост интереса крестьян к политике. Она буквально «разбудила деревню», по выражению современников. Если ранее сельские жители мало интересовались деятельностью правительства, царя и внешнеполитическими вопросами, то, начав войну с Японией, царизм невольно способствовал росту политизированности деревни.

«Нельзя обойти молчанием тот факт, который есть прямое отражение войны, – это огромный интерес к чтению газет, – писал священник Цветков из Волоколамского уезда. – Газет по сравнению с прошлым годом у нас выписывается масса, так что нет селения в районе, где бы не выписывалась какая-либо газета. Газеты выписываются обществом и посылают нарочных, которые вереницей дежурят у почтового отделения, дожидаясь прибытия почты». «В настоящее время в нашей местности очень распространилась газета, – вторил ему корреспондент из Клинского уезда. – Когда кто-нибудь придет домой из чайной лавки, обратившейся теперь в клуб, то даже бабы и маленькие ребята спрашивают, что пишут в газетах». «Под влиянием ли проникших в деревню газет, или уж так, вследствие назревшей потребности, народ в эту войну заговорил повсюду о своем образовании, – констатировал священник Смирнов из Тверской губернии. – Он не доволен существующей школой и требует дальнейшего образования»[14]. Ну а образованные люди в царской России, как известно, сразу становились оппозиционерами или революционерами!

В конце года правительство приняло еще одно роковое решение о призыве на службу запасных. «Тяжелое время переживал русский народ во время мобилизации 7-12 декабря, – сообщал один дьякон, корреспондент статистического отделения Московского земства. – Как только объявлено было о призыве запасных, великий плач поднялся по матушке России (подлежало призыву, кажется, около 300 уездов)! Начались спешные сборы и прощание сродными и знакомыми. Много было пролито горьких слез при домашнем прощании, но еще более их пролито при проводах на вокзале. Громадное большинство призываемых были женатые и уже отцы семейств. Потрясающую картину плача, скорби и отчаяния представляло провожание 800-900 человек призываемых многочисленной толпой отцов, матерей, жен, детей, братьев и сестер! Плакали все навзрыд: плакало духовенство, плакало черствое начальство, – провожатые и провожаемые! Такого плача и такой скорби я на своем веку еще не видал, хотя мне по роду службы очень часто приходится присутствовать при всех печальных и скорбных событиях у своих прихожан. И если принять во внимание, что везде так провожали, то невольно содрогается сердце от громадности бедствия, обрушившегося на многострадальный русский народ! А за что?! Из-за какой-то Маньчжурии!»

Ну а 21 декабря в Санкт-Петербург пришла уже не очень неожиданная весть о падении Порт-Артура…

Революционер № 1

Личность попа Гапона до сих пор вызывает массу споров и дискуссий. В советские годы на него повесили двусмысленный ярлык «провокатор», а в постсоветские к этому добавили еще несколько типа «агент полиции», «японский шпион» и т. п. Да и вообще «темная личность». И это неудивительно. Ведь революционеры всегда «ревновали» Гапона к народу, ибо ни Ленин, ни Троцкий, ни кто-либо из эсеров никогда не обладали таким огромным влиянием на народные массы. Ну а поклонники царя, бывшие и теперешние, ненавидели Гапона как человека, фактически лично развязавшего революцию 1905 года.

Григорий Гапон родился в 1870 году селе Велики Полтавской губернии в семье зажиточного крестьянина Аполлона Гапона. В детстве Григорий был очень религиозен и отличался склонностью к мистике, любил слушать рассказы о жизни святых и мечтал тоже совершать чудеса. По совету сельского священника родители решили отдать сына на обучение в духовное училище. Успешно сдав вступительный экзамен, Гапон поступил во второй класс Полтавского духовного училища, по окончании которого поступил в Полтавскую духовную семинарию. Однако Гапон с самого начала был не таким, как все. Сначала увлекся толстовскими идеями, потом повздорил с начальством. В итоге вместо духовного факультета Томского университета по окончании семинарии он пошел работать в земство, а также начал подрабатывать частными уроками.

В 1894 году Гапон женился на купеческой дочери и по ее совету решил принять духовный сан. О своем намерении он рассказал полтавскому епископу Илариону, и тот обещал ему покровительство, сказав, что «ему нужны такие люди». В том же году Гапон получил статус дьякона, а потом и священника в бесприходной церкви Всех Святых при полтавском кладбище. Именно тогда впервые проявился талант Гапона как проповедника и лектора. И снова конфликт. На сей раз попы из соседних приходов стали возмущаться, что Гапон «похищает» у них паству. А тот, в свою очередь, обвинял их в фарисействе и лицемерии. Вообще, церковь в те времена была уже не та, что, скажем, в середине XIX века. Ее раздирали внутренние противоречия, скандалы и многочисленные кланы.

В 1898 году молодая жена Гапона умерла, а он, дабы избавиться от тяжелых мыслей, рванул в столицу, где сумел с помощью своих знакомств поступить в духовную академию. Впрочем, там ему тоже быстро наскучило, Григорий быстро забросил учебу и летом 1899 года уехал подлечиться в Крым. Там гиперактивный Гапон времени тоже даром не терял, познакомившись с художником Василием Верещагиным (тот посоветовал ему сбросить рясу и работать на благо народа) и армянским публицистом Григорием Джаншиевым.

Вернувшись в Петербург, Гапон начал участвовать в благотворительных миссиях, занимавшихся христианской проповедью среди рабочих. В это время в Санкт-Петербурге действовало Общество религиозно-нравственного просвещения, которое в то время возглавлял протоиерей Философ Орнатский, и Гапону было предложено принять участие в его работе. В 1899 году он начал выступать в качестве проповедника в церкви Милующей Божьей Матери в Галерной гавани на Васильевском острове. Проповеди Гапона собирали толпы людей, нередко число слушателей достигало двух тысяч. Галерная гавань была местом обитания питерских нищих, и Гапон нередко проводил целые дни, общаясь с обитателями этого «дна».

В 1900 году Гапон был назначен на должность настоятеля сиротского приюта Святой Ольги, а также законоучителя и священника приюта Синего Креста. Эти приюты содержались на пожертвования людей высшего света, и вскоре молодой священник приобрел популярность не только у нищих, но и в придворных кругах. Особенно большое влияние Гапон имел на придворных дам, которые видели в нем пророка, призванного возвестить новые истины и раскрыть тайный смысл учения Христа.

В 1902 году он составил проект системы благотворительных учреждений, который предусматривал создание трудовых колоний для реабилитации безработных, образцом для которых послужил кронштадтский Дом трудолюбия. Однако вскоре на почве конфликта с попечительским советом Гапон был отстранен от должности настоятеля приюта Синего Креста. Вот тогда-то в нем впервые и проявился талант революционера!

В ходе конфликта Гапон без труда настроил своих многочисленных поклонников против попечительского совета. В адрес высокопоставленных особ стали поступать угрозы, а на улице в них даже бросали камнями и плевали. Попутно Гапон забрал из приюта воспитанницу Александру Уздалёву, которую сделал своей гражданской женой. В том же году он был отчислен с третьего курса академии, однако почти сразу был восстановлен по протекции митрополита Антония, который ему симпатизировал. В 1903 году Гапон успешно окончил академию, написав дипломную работу на тему «Современное положение прихода в православных церквах, греческой и русской», и получил должность священника при тюремной церкви Святого Михаила Черниговского городской пересыльной тюрьмы.

Тогда же Гапон познакомился с начальником Особого отдела департамента полиции Сергеем Зубатовым. Последний прославился созданием подконтрольных полиции рабочих союзов, и священнику было предложено принять участие в этой работе. Цель Зубатова состояла в том, чтобы созданием легальных рабочих организаций ограничить влияние на пролетарскую среду революционеров. Идея была в духе борьбы с пьянством! Мол, рабочих тянут в борьбу не собственно революционные идеи, а желание собраться вместе, излить душу, пообсуждать насущные проблемы, походить с какими-нибудь флагами. Посему надо создать людям некую альтернативу по типу чайных и народных домов.

В 1902 году в столице было основано Общество взаимного вспомоществования рабочих механического производства, а Гапон был привлечен к нему как популярный в рабочей среде священник. Ознакомившись с деятельностью зубатовских организаций, он написал доклад, в котором предлагал основать новое рабочее общество по образцу независимых английских профсоюзов. Главная идея Гапона состояла в том, что зубатовские общества слишком тесно связаны с полицией, что компрометирует их в глазах рабочих и парализует рабочую самодеятельность.

В августе 1903 года Зубатов из-за личной ссоры с министром внутренних дел Вячеславом Плеве был отправлен в отставку и выслан из Петербурга. После этого петербургская зубатовская организация осталась в подвешенном состоянии, и Гапон оказался как бы естественным преемником Зубатова. Осенью того же года Гапон взялся за воссоздание организации в соответствии со своими идеями. С этой целью им был написан новый устав общества, резко ограничивающий вмешательство полиции в его внутренние дела. Фактически Гапон стал единственным посредником между рабочими и администрацией.

Идеи священника, как ни странно, получили одобрение полиции, и 15 февраля 1904 года новый устав общества был утвержден заместителем министра МВД Петром Дурново. Гапона также поддерживали лично директор департамента полиции Петербурга Лопухин и мэр Иван Фуллон. Последний считал, что Собрание является «твердым оплотом против проникновения в рабочую среду превратных социалистических учений». Гапон взял с градоначальника честное слово, что в его Собрании не будут производиться аресты, а про полицейских чинов, пытавшихся проникнуть в стены Собрания, он прямо говорил рабочим: «Гоните их вон!»

«Поставленный руководителем политической полиции на такое ответственное место Гапон почти с самого начала был предоставлен самому себе, без опытного руководителя и контролера, – писал будущий начальник петербургского охранного отделения Александр Герасимов. – О контроле полиции за деятельностью общества давно уже не было и речи. Это было обычное общество с настоящими рабочими во главе. В их среде и Гапон совсем забыл о тех мыслях, которыми руководствовался вначале». Фактически священник создавал свою революционную партию прямо под носом у царя! Причем совершенно легально. При этом по совместительству Гапон с 8 января 1904 года являлся настоятелем церкви Святого Благоверного князя Михаила Черниговского при Санкт-Петербургской городской пересыльной тюрьме.

Формально Собрание занималось организацией взаимной помощи и просветительством, однако на деле это было некое тайное политическое общество. Из числа наиболее преданных рабочих Гапон организовал Тайный комитет, который собирался на его квартире. Ближайшими соратниками попа-революционера были рабочие И. В. Васильев и Н. М. Варнашёв. На собраниях комитета читалась нелегальная литература, изучалась история революционного движения и обсуждались планы будущей борьбы рабочих за свои права. Замысел Гапона состоял в том, чтобы объединить широкие рабочие массы и поднять их на борьбу за свои человеческие права, за свои экономические и политические интересы.

При этом активный и целеустремленный Гапон вербовал все новых и новых сторонников. Осенью 1903 года ему удалось привлечь к работе в Собрании влиятельную группу рабочих с Васильевского острова, известную как «группа Карелина». Ведущую роль в ней играли супруги Алексей Карелин и Вера Карелина. Последним Гапон открыл свой план, состоявший в том, чтобы постепенно объединить рабочих всей страны. «Ежели мы устроим такие клубы, как в Петербурге, в Москве, Харькове, Киеве, Ростове-на-Дону, Иванове, то покроем постепенно такой сетью всю Россию, – говорил он. – Объединим рабочих всей России. Может быть вспышка, всеобщая, экономическая, а мы предъявим требования политические». «Гапон по своему внутреннему существу – не только не провокатор, но, пожалуй, такой страстный революционер, что, может быть, его страстность в этом отношении несколько излишня, – писал в ноябре 1903 года А. Е. Карелин своему знакомому И. И. Павлову. – Он безусловно предан идее освобождения рабочего класса, но так как подпольную партийную деятельность он не находит целесообразной, то он считает неизбежно необходимым открытую организацию рабочих масс по известному плану и надеется на успешность своей задачи, если отдельные группы сознательных рабочих сомкнутся около него и дадут ему свою поддержку. Таким образом он думает организовать, ведя дело возможно осторожнее, рабочее общество, в которое должно войти возможно большее число членов. Насчитывая в обществе несколько десятков, а может быть, и сотен тысяч, можно организовать такую пролетарскую армию, с которой в конце концов правительству и капиталистам придется считаться в силу необходимости… Вот план Гапона, и мы полагаем, что план этот имеет будущность»[15].

В конце 1903 года рабочие из группы Карелина вступили в Собрание и заняли в нем руководящие посты. А в марте 1904 года Григорием Гапоном и рабочими И. В. Васильевым, Н. М. Варнашёвым, Д. В. Кузиным и А. Е. Карелиным была принята так называемая «программа пяти», ставшая тайной программой организации. Именно она впоследствии практически целиком вошла в состав петиции, с которой рабочие шли к царю 9 января 1905 года. «Распространяйте эти мысли, стремитесь к завоеванию этих требований, но не говорите, откуда они», – напутствовал рабочих Гапон.

С мая 1904 года началось открытие новых отделов Собрания в разных частях города. Затем Гапон попытался распространить деятельность Собрания и на другие города России, совершив поездку в Москву, Киев, Харьков и Полтаву. В Москве по приказу московского генерал-губернатора Сергея Александровича Гапон был арестован и выслан из столицы, и на него был написан донос министру внутренних дел Вячеславу Плеве. Однако того вскоре взорвали, посему рассмотреть донос не успели.

В отличие от большинства революционеров Гапон не являлся интеллектуалом, не читал книг и не любил аргументированных разглагольствований. Его сила была в незаурядном ораторском таланте и практическом складе ума. Известный эсер Б. В. Савинков говорил, что у Гапона было «бьющее в глаза ораторское дарование». Большевик Д. Д. Гиммер указывал на «громадный демагогический талант», а французский журналист Э. Авенар считал, что Гапон обладал «даром народного, всепобеждающего красноречия». Современники поражались, что, будучи неинтересным и невнятным собеседником, перед большой аудиторией вождь рабочих мог без запинки произносить длинные речи, производя сильнейшее впечатление и приковывая к себе всеобщее внимание. Когда он выступал перед толпой, тысячи людей слушали затаив дыхание, сохраняя полнейшую тишину и стараясь уловить каждое слово. Речи Гапона, хотя и не отличались содержательностью, оказывали магическое действие на людей. «Не было более косноязычного человека, чем Гапон, когда он говорил в кругу немногих, – писал журналист П. М. Пильский. – С интеллигентами он говорить не умел совсем. Слова вязли, мысли путались, язык был чужой и смешной. Но никогда я еще не слышал такого истинно блещущего, волнующегося, красивого, нежданного, горевшего оратора, оратора-князя, оратора-бога, оратора-музыки, как он, в те немногие минуты, когда он выступал пред тысячной аудиторией завороженных, возбужденных, околдованных людей-детей, которыми становились они под покоряющим и негасимым обаянием гапоновских речей. И, весь приподнятый этим общим возбуждением, и этой верой, и этим общим, будто молитвенным, настроением, преображался и сам Гапон». «Гапон был, несомненно, недюжинным демагогом, а также человеком, весьма неразборчивым в средствах, его истинные убеждения так и остались неясными, по-видимому, он просто плыл по течению, поддаваясь влиянию своего социалистического окружения, – писал Ольденбург. – Разница с Зубатовым была огромная: тот внушал рабочим, что власть им не враг, а необходимый союзник, тогда как Гапон только пользовался сношениями с властями как ширмой, а вел пропаганду совсем иного рода»[16].

Важным моментом был и тот факт, что, в отличие от Ленина с Троцким и других типичных революционеров, Гапон не происходил из интеллигентской среды, воспринимался простым народом как свой, умный и добрый батюшка, который всегда защитит и приласкает. К тому же Гапон не был евреем, армянином и даже мордвином, у него было типичное русское, да еще приятное лицо. В общем, по всему было видно – «свой» человек.

Сам же Гапон говорил, что его устами говорит сам Господь. И это очень точно отражало его взгляды. По всей вероятности, революционный священник считал себя мессией, можно сказать, вторым Иисусом Христом. Даже внешность Гапона чем-то напоминала последнего. Да и сам формат общения и отношений его с рабочими, с простым людом очень напоминал проповеди Иисуса. Мол, идите за мной, люди добрые, и я спасу вас, приведу к лучшей жизни.

Тем временем положение в стране становилось все хуже, и Гапон решил действовать. 28 ноября 1904 года он выдвинул предложение обратиться с петицией к царю. Оно было одобрено большинством голосов, при этом содержание оставлялось на личное усмотрение Гапона.

Этот момент стал переломным в карьере священника. Его верные сторонники повели агитацию за подачу петиции о рабочих нуждах. При этом если раньше речь шла только об экономических требованиях (для чего формально и создавалось «Общество», то теперь руководителям отделов была поставлена четкая задача увязывать насущные нужды рабочих с их политическим бесправием. Мол, все без нас решают! Прав никаких не имеем. В отделах стали массово распространяться либеральные газеты, которые читались на рабочих собраниях. В это время у неугомонного Гапона возник план создать по всей России сеть так называемых «потребительских кооперативов», с помощью которых он намеревался организовать на борьбу рабочих других городов и крестьян. Однако события вскоре приняли неожиданный оборот.

В начале декабря на Путиловском заводе по приказу мастера Тетявкина было уволено четверо рабочих, членов Собрания: Субботин, Сергунин, Уколов и Федоров. В народе тут же распространился слух, что они изгнаны именно за принадлежность к гапоновскому Собранию. Его Нарвский отдел тут же постановил, что трудящиеся уволены незаконно, и сообщил об этом Гапону. А тот заявил своим сотрудникам, что видит в этом вызов, брошенный Собранию со стороны капиталистов.

27 декабря по итогам заседания руководителей отделов Собрания на Васильевском острове было принято решение послать три депутации: одну – к директору завода С.И. Смирнову, другую – к фабричному инспектору С.П. Чижову, третью – к градоначальнику И. А. Фуллону. От заводчиков требовали восстановить всех уволенных рабочих и, наоборот, изгнать мастера Тетявкина. В случае неисполнения – объявить забастовку на Путиловском заводе и предъявить администрации более широкие экономические требования. А далее распространить забастовку еще на несколько предприятий и предъявить еще большие требования и обратить забастовку во всеобщую.

28 декабря рабочие явились к директору завода и фабричному инспектору, но те по глупости своей решили проявить «твердость» и отказали им во всех требованиях. Ишь ты! Война идет, а они бастовать вздумали и 9-часовой рабочий день требовать. Вот выиграем войну, тогда и обсудим! Кроме того, Смирнов еще и не к месту заявил, что Гапон и есть «главный враг рабочих». В последующие дни поп уже лично вел переговоры со Смирновым и Чижовым, требуя пойти на уступки. Стоит отметить, что Гапон не хотел начинать открытую борьбу прямо сейчас, считая, что к ней еще не всё подготовлено. Инспектор Чижов впоследствии утверждал, что тот прямо предложил ему перейти на сторону Собрания, угрожая использовать против него все средства: суд, печать и «раздражение» рабочих. А там, глядишь, могут и убить случайно! «Получив отпор от директора С. И. Смирнова, священник Гапон увидел себя в положении человека, которому уже нельзя останавливаться на полпути: всколыхнутая часть рабочих не простила бы ему несбывшихся ожиданий, и он пустил в ход всё, чтобы поддержать свой авторитет», – вспоминал Чижов.

Гапон до последнего момента надеялся на урегулирование конфликта, надеясь на помощь Фуллона и Витте. «Мне кажется, что наверху успеют понять настоящее положение дела и не дадут развернуться событиям – пойдут на уступки, то есть сделают путиловской администрации внушение, и она удовлетворит наши пока мизерные требования», – говорил он своему окружению. Однако власти побоялись восстановить уволенных рабочих, по всей вероятности опасаясь создать прецедент. Это ж потом вообще никого не уволишь! Каждый раз начнут забастовками пугать! Кроме того, была надежда, что Гапон блефует. Мол, преисполненные патриотизмом трудящиеся не станут подрывать оборонную промышленность в дни суровых испытаний. Ведь как раз накануне – 21 декабря СМИ сообщили о падении Порт-Артура.

Однако у Гапона, по сути, уже не было выбора. 2 января на собрании в Нарвском отделе было принято решение о начале забастовки, и на следующий день Путиловский завод встал. Одновременно с этим весь Петербург был обклеен списками широких экономических требований, главными из которых был 8-часовой рабочий день и установление минимальной зарплаты.

В тот же день у министра финансов В. Н. Коковцова состоялось совещание питерских заводчиков и фабрикантов, на котором обсуждались меры по прекращению рабочей забастовки. По его итогам он написал доклад царю, в котором утверждал, что «требования рабочих незаконны» и «невыполнимы», а установление 8-часового рабочего дня на Путиловском заводе, выполнявшем срочные заказы для армии, напрямую угрожало фронту. Коковцов также писал, что забастовкой руководит разрешенное властями Собрание во главе с попом Гапоном. Царь ознакомился с докладом, но, как обычно, ничего не предпринял.

4 января торжествующий Гапон вместе с рабочими снова явился к директору Путиловского завода Смирнову и зачитал ему список требований бастующих. При этом к трудящимся он обращался не по-церковному – «братья», а по революционному – «не так ли, товарищи?». Смирнов же не нашел ничего лучше, как снова проявить «твердость», заявив, что требования рабочих «неисполнимы». В итоге на следующий день забастовали и другие предприятия Санкт-Петербурга, в акции участвовали уже десятки тысяч рабочих.

6 января Гапон отправился уже к министру внутренних дел П. Д. Святополк-Мирскому, но тот «благоразумно» отказался принять его. Лидер движения явно пытался играть на повышение ставок, умело манипулируя ситуацией. После неудачного визита к министру Гапон решил, что настал момент доставать из кармана последний туз. «Вызвав под неопределенными, но сильно действующими лозунгами „борьба за правду“, „за рабочее дело“ и т. д. почти всеобщую забастовку петербургских рабочих (быстрый успех движения показывал, что почва хорошо подготовлена), Гапон и его окружение внезапно и резко повернули движение на политические рельсы», – писал Ольденбург. «Сознавая, что со своей стороны я сделал всё, чтобы сохранить мир, я решил, что другого исхода не было, как всеобщая забастовка, а так как забастовка эта, несомненно, вызовет закрытие моего союза, то я и поспешил с составлением петиции и последними приготовлениями», – вспоминал сам Григорий Гапон.

6 января Гапон приехал в Нарвский отдел Собрания и произнес речь, в которой призвал рабочих обратиться со своими нуждами непосредственно к царю. Мол, «на рабочего не обращают внимания», «не считают его за человека» и т. п. Настал момент, чтобы трудящиеся со всей силой заявили о своих правах. Гапон призывал всех рабочих, с женами и детьми, идти днем 9 января прямо к Зимнему дворцу. В тот же день была составлена знаменитая петиция. «Нас толкают все дальше в омут нищеты, бесправия и невежества, – говорилось в тексте. – Разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть нам всем, трудящимся? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники… Немедленно повели созвать представителей земли русской… Повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов… Вот, Государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к Тебе! Повели и поклянись исполнить их, и Ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя своё запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, – мы умрем здесь, на этой площади, пред Твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем! У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, Государь, любой из них, мы пойдем по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим ее!»

Идея шествия ко дворцу «всем миром» была до гениальности проста. В первую очередь тем, что самого Гапона она ставила практически в беспроигрышное положение. Прими царь это ходатайство от народа, Гапон становился победителем и вождем народа. Откажи и не прими, Гапон оставался хорошим, а царь становился плохим. Дескать, станет ясно, с кем он – с народом или против народа. «Резолюции либеральных банкетов и даже земств бледнеют перед теми, которые депутация рабочих попытается завтра представить царю», – восхищался французский корреспондент Авенар.

Ну а самое главное, власти были совершенно застигнуты врасплох внезапно свалившейся опасностью! Только 7 января в правительстве узнали о политическом характере движения и его массовости. Между тем в этот день к забастовке присоединились и все типографии, в связи с чем газеты на следующий день не вышли. Следовательно, СМИ оказались парализованы, что в данном случае также оказалось на руку Гапону. Градоначальник вынужден был организовать расклейку листовок с предупреждением об опасности массовых манифестаций, однако выпустить их удалось совсем немного. Ну а Гапон со своими сторонниками в это время разъезжал по отделам Собрания, зачитывал петицию и требовал от рабочих поклясться, что они явятся в воскресенье на демонстрацию и не отступятся от своих требований, даже если им будет угрожать смерть.

По свидетельству очевидцев, после речей Гапона толпа пребывала в состоянии «религиозной экзальтации». Люди плакали, топали ногами, стучали стульями, бились кулаками в стены и клялись, как один, явиться на площадь и умереть за правду и свободу. И это не было удивительным.

Что, в сущности, предлагал простым трудящимся царский режим? Всю жизнь трудиться без отдыха за гроши, едва сводя концы с концами, а потом передавать эту нищету по наследству своим детям. В то время как буржуи разъезжали на дорогих рысаках и ходили по ресторанам. А потом старость, болезнь и смерть в полной нищете в какой-нибудь ночлежке или халупе. В то время как элита жила во дворцах, развлекалась на балах и ездила отдыхать за границу и в сказочный Крым. Где, спрашивается, справедливость?! Многим казалось, что 9 января навсегда перевернет их жизнь или хотя бы даст надежду на лучшее.

«Быть может, никогда и нигде еще революционный подъем огромных народных масс – готовность умереть за свободу и обновление жизни – не соединялся с таким торжественным, можно сказать, народно-религиозным настроением», – рассказывала очевидец событий Л. Я. Гуревич. «Названный священник приобрёл чрезвычайное значение в глазах народа, – писал прокурор Петербургской судебной палаты министру юстиции. – Большинство считает его пророком, явившимся от Бога для защиты рабочего люда. К этому уже прибавляются легенды о его неуязвимости, неуловимости и т. п. Женщины говорят о нем со слезами на глазах. Опираясь на религиозность огромного большинства рабочих, Гапон увлёк всю массу фабричных и ремесленников, так что в настоящее время в движении участвует около 200 000 человек. Использовав именно эту сторону нравственной силы русского простолюдина, Гапон, по выражению одного лица, „дал пощечину“ революционерам, которые потеряли всякое значение в этих волнениях, издав всего 3 прокламации в незначительном количестве. По приказу о. Гапона рабочие гонят от себя агитаторов и уничтожают листки, слепо идут за своим духовным отцом. При таком направлении образа мыслей толпы она, несомненно, твердо и убежденно верит в правоту своего желания подать челобитную царю и иметь от него ответ, считая, что если преследуют студентов за их пропаганду и демонстрации, то нападение на толпу, идущую к царю с крестом и священником, будет явным доказательством невозможности для подданных царя просить его о своих нуждах».

В тот момент Гапон действительно стал вторым Христом, люди видели в нем пророка, посланного Господом для освобождения рабочего класса. А его поповское обличье только добавляло правдоподобности. И напрасно Гапона потом обзывали «провокатором». Он был именно вождем и революционером, вероятно одним из лучших революционеров в мировой истории.

За два дня до шествия Гапон позаботился и о поддержке со стороны традиционных революционеров, социал-демократов и эсеров. «Пойдем под одним знаменем, общим и мирным, к нашей святой цели», – говорил он на встрече с ними. Попу удалось убедить коллег присоединиться к мирному шествию, не прибегать к провокациям, не поднимать красных флагов и, главное, не орать традиционное «долой самодержавие». Гапон был полностью уверен в успехе движения и считал, что царь вынужден будет выйти к народу и принять петицию. При этом он лично собирался взять с того клятву немедленно подписать указ о всеобщей амнистии и о созыве Учредительного собрания. После этого Гапон намеревался выйти к народу и махнуть белым платком, это был сигнал к всенародному празднику. Ну а если бы царь отказался принять народное ходатайство и подписать указ, он махнет красным платком. Это уже был прямой сигнал к революции. В этом случае революционерам и погромщикам предоставлялась полная свобода действий. «Тогда выбрасывайте красные флаги и делайте все, что найдете разумным», – говорил Гапон эсерам.

Пожалуй, никогда более в нашей истории революционеры разного толка, обычно враждующие, не выступали в столь едином порыве. Эсеры и социал-демократы зачитывали петицию и призывали всех идти к Зимнему дворцу. При этом некоторые ораторы даже подражали Гапону, копировали его украинский акцент.

План Григория Гапона конечно же был и наивен, и столь же коварен. Фактически царю и всей власти ставился шахматный мат еще до начала партии. Пойти на поводу у толпы и ее лидера – попа они конечно же не могли. Причем как в силу тупости и глупости, так и от страха перед повторением штурма Бастилии. А отказ автоматически означал плевок в лицо народу и окончательный крах авторитета самодержавия.

7 января совсем осмелевший Гапон еще и явился к министру юстиции Н. В. Муравьеву и в ультимативной форме потребовал у того оказать воздействие на царя, уговорить его принять петицию. «Падите ему в ноги и умоляйте его, ради него самого, принять депутацию, и тогда благодарная Россия занесет ваше имя в летописи страны», – заявил Гапон. Муравьев действительно сходил к царю, но на коленях не ползал. «Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики, – записал Николай II в дневнике 8 января. – Во главе рабочего союза – какой-то священник-социалист Гапон».

В этот же день, наконец осознав истинный масштаб угрозы, МВД выдало ордер на арест Гапона. Однако выполнить его уже не представлялось возможным, так как поп всегда был окружен плотной толпой рабочих и полицейские могли быть просто растерзаны ими.

По свидетельству современников, 8 января Гапон и его окружение, до этого уверенные в своей победе, вдруг стали испытывать сомнения. Не случайно накануне выступления Гапон направил письма царю и министру внутренних дел с призывом избежать кровопролития. «Если Ты, колеблясь душой, не покажешься народу и если прольется неповинная кровь, то порвется та нравственная связь, которая до сих пор ещё существует между Тобой и Твоим народом. Доверие, которое он питает к Тебе, навсегда исчезнет», – писал он Николаю II. В одной из последних речей перед шествием Гапон говорил: «Здесь может пролиться кровь. Помните – это будет священная кровь. Кровь мучеников никогда не пропадает – она дает ростки свободы…»

Между тем самому царю было не до писем. Департамент полиции сообщил ему, что во время манифестации возможны кровавые беспорядки, подготовленные революционерами. Возможен даже захват дворца и арест государя. В свою очередь, великий князь Владимир, командующий петербургским гарнизоном, во всех красках напомнил Николаю о событиях начала Французской революции. Там ведь тоже все начиналось с мирного шествия к королю! Испуганный царь принимает одно из самых роковых решений в своей жизни – трусливо бежать из Зимнего дворца в Царское Село. Отдав проблему шествия на откуп силовикам[17]. Убегая, как крыса с еще не тонущего корабля, он конечно же еще не подозревал, что в этот самый момент превращается из просто Николашки в Николашку Кровавого…

Свобода или смерть!

Утром 9 января Гапон во главе 50-тысячной толпы двинулся в направлении Зимнего дворца. Другие рабочие шли в центр города от своих отделов, намереваясь соединиться на Дворцовой площади. Всего в шествии участвовало 300 тысяч человек! Такого в истории России еще никогда не было. В последний момент Гапон для пущей уверенности решил придать процессии характер крестного хода. Не посмеют же они в крестный ход палить?! Из ближайшей часовни были взяты четыре хоругви, несколько икон, которые понесли перед толпой. Кроме того, рабочие несли портреты царя и огромный белый флаг с надписью: «Солдаты! Не стреляйте в народ!»

Когда толпа приблизилась к Нарвской заставе, ее атаковал отряд кавалерии. Кое-кто наивно думал, что под воздействием этого «блицкрига» рабочие испугаются и разбегутся. Но не тут-то было. Григорий Гапон закричал: «Вперед, товарищи! Или смерть, или свобода!» После чего огромная толпа сомкнула ряды и продолжала шествие. «Наэлектризованные агитацией, толпы рабочих, не поддаваясь воздействию обычных общеполицейских мер и даже атакам кавалерии, упорно стремились к Зимнему дворцу», – говорилось потом в докладе правительству.

Когда шествие от Нарвской заставы подошло к обводному каналу, путь ему преградила цепь солдат. Однако толпа, несмотря на предупреждения, двинулась вперед. Солдаты были в ужасе, увидев отчаянные и одновременно одухотворенные лица людей, которые шли, словно зомби, управляемые неведомой силой. По цепи прокатился ропот и ужас. Может, опустить ружья и отступить… Поворотный момент истории!

Но командиры после некоторых колебаний скомандовали дать холостой залп. После выстрелов ряды рабочих дрогнули, но Гапон и другие лидеры движения с пением двинулись дальше и увлекли за собой толпу. И тогда был дан настоящий залп. Причем стреляли прицельно. Первыми же выстрелами были убиты ближайшие соратники Гапона – рабочий Иван Васильев и телохранитель М. Филиппов, шедшие рядом с ним. Сам вождь трудящихся получил легкое ранение в руку и был повален на землю общим напором толпы. После нескольких залпов задние ряды обратились в бегство.

На Шлиссельбургском тракте, на Васильевском острове и Выборгской стороне происходило то же самое. Демонстранты доходили до кордона войск, отказывались разойтись, не отступали при холостых залпах и рассеивались, когда солдаты открывали огонь. Отдельные группы рабочих все же смогли проникнуть на Невский проспект и в окрестности Зимнего дворца обходными путями, там тоже несколько раз возникала стрельба. Позднее официальные данные назвали в числе жертв 130 убитых и сотни раненых, но народная молва, а главное, зарубежные СМИ тотчас приумножили это количество во много раз. Но дело, собственно, было не в числе убитых, а в самом факте, который уже никогда нельзя было смыть. Русский царь стрелял в рабочих, которые шли к нему мирным шествием, с петицией с мольбой о помощи! Этот день навсегда вошел в историю под названием Кровавого воскресенья.

И хотя Гапон, на первый взгляд, не достиг своих целей, на самом деле брошенный им в самодержавие камень вызвал такие волны, которые уже вскоре едва не утопили его. Без сомнения, 9 января 1905 года навсегда разделило Россию на «до» и «после». И заслуга «второго Христа» в этом была велика.

В последнее время стал активно культивироваться миф, что революция началась на «японские деньги». Суть байки проста. Якобы, несмотря на поражения первого года войны, Россия к началу 1905 года только «усилилась», наладила снабжение и поставки вооружений на Дальний Восток. Посему рано или поздно чаша весов почему-то должна была непременно склониться в ее пользу. Эдакое перетягивание каната, когда одна сторона за счет внезапности поначалу чуть не повалила противника и не вырвала канат, но тот все же удержал его и постепенно, напрягая все силы, тянул в свою сторону.

Возник этот миф на самом деле довольно давно. «Время работало в пользу России, на втором году войны должен был сказаться ее более мощный организм, более мощный и в военном и в финансовом отношении, – писал еще в 1939 году царский историограф Ольденбург. – Только диверсия в тылу русской армии, только внутренние волнения в России могли предотвратить такой исход войны… Внутренние волнения в России были необходимы Японии как воздух»[18].

Также сторонникам теории о «ноже в спину» хочется задать встречный вопрос. Почему в самой Японии, которая тоже переживала непростые времена из-за войны и где рабочие и крестьяне также жили не в самых прекрасных условиях, революция не началась? И почему царское правительство не дало денег японским революционерам на свержение императора? Тем более, как утверждается, финансово все обстояло неплохо, а «организм» был сильнее японского.

Кроме того, сам факт каких-то разоблаченных революционных инвестиций вовсе не доказывает, что революция в целом делалась именно на эти деньги. И что именно за эти «гонорары» шли на демонстрации толпы голодных рабочих. Тот же Ольденбург, поклонник царя, справедливо отмечал: «Неверно было бы утверждать, что революцию делали за иностранные деньги. Люди, отдавшие все свои силы делу революции, готовые отдать за нее жизнь, делали это не ради получения денег от кого бы то ни было. Но в известной степени революция делалась на иностранные деньги: внутренние враги русской власти (вернее, часть их) не отказывалась от помощи ее внешних врагов».

Следует также напомнить, что теория «ножа в спину», воткнутого в «побеждающую» (или вскоре должную победить) страну, была придумана Адольфом Гитлером. Так он объяснял позорное поражение Германии в Первой мировой войне. Потом, в бытность фюрером, он сделал все, чтобы этот самый «нож в спину» не повторился, и в итоге Германия, теперь уже сражавшаяся «до конца», потерпела еще более позорное, полное поражение.

Есть и еще один немаловажный аспект в вопросе «революционных» денег. Большинство историков указывают исключительно «подлые» и «разрушительные» мотивы и цели, по которым восставшим оказывалась финансовая помощь. Мол, все хотели «ослабить Россию», «взорвать страну изнутри» и добиться ее поражения. В действительности те же американские миллионеры перечисляли пожертвования финским повстанцам, так как просто хотели поддержать борьбу угнетенного народа за свободу и независимость. Британские круги, начитавшись в газетах об ужасах Кровавого воскресенья, полагали, что помогают русскому народу бороться за свои права и против кровавой деспотии царя.

Из-за границы, особенно из демократических стран, ситуация в России небезосновательно выглядела не совсем так, как этого хотелось бы Николаю II и царским чиновникам!

Что касается Гапона, то после Кровавого воскресенья ему удалось скрыться, перейти на нелегальное положение, а затем выехать за границу. Присоединившись к большой семье революционеров-эмигрантов, в Швейцарии он встречался с Лениным, эсерами, западными журналистами, а попутно писал, по выражению Ольденбурга, «неистовые воззвания» русскому народу. «Министров, градоначальников, губернаторов, исправников, городовых, полицейских стражников, жандармов и шпионов, генералов и офицеров, приказывающих в вас стрелять, – убивайте, – говорилось в одном из них. – Все меры, чтобы у вас было вовремя настоящее оружие и динамит, – знайте, приняты… На войну идти отказывайтесь… Водопроводы, газопроводы, телефоны, телеграф, освещение, конки, трамваи, железные дороги уничтожайте… Раздавим внутренних кровожадных пауков нашей дорогой родины»[19]. Главными врагами народа Гапон объявил «зверя-царя», «шакалов-министров» и «собачью свору чиновников».

Интеллигентный терроризм

Первыми на призыв к убийствам, как водится, откликнулись эсеры. 4 февраля 28-летний Иван Каляев, сын полицейского и поэт, прямо в Московском Кремле бросил бомбу в карету командующего московским военным округом великого князя Сергея Александровича. Последний был дядей царя и считался главой «партии сопротивления», главным организатором расстрела рабочих 9 января. Теракт оказался необычайно эффектным, «орудие тирании», как называли князя революционеры, был разорван в клочья прямо в историческом центре России.

Жена погибшего Елизавета Федоровна через некоторое время потребовала свидания с убийцей мужа. Ее ввели в камеру, она спросила:

– Зачем вы убили моего мужа?

– Я убил Сергея Александровича, потому что он был орудием тирании. Я мстил за народ!

– Не слушайтесь вашей гордости. Покайтесь… А я умолю государя даровать вам жизнь. Я буду просить его за вас. Сама я вас уже простила.

– Нет! Я не раскаиваюсь, я должен умереть за свое дело, и я умру… Моя смерть будет полезнее для моего дела, даже чем смерть Сергея Александровича.

Каляева предсказуемо приговорили к смертной казни. «Я счастлив вашим приговором, – заявил он в ответ. – Надеюсь, вы исполните его так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции!»[20]

Впрочем, убийство князя являлось вполне типичным, как по исполнению, так и по рангу погибшего – крупный царский чиновник. Но уже вскоре революционный терроризм станет в России такой же обыденностью, как и пьяная поножовщина. И это притом, что большую часть членов партии, занимавшейся террором, составляла интеллигенция.

Вот, например, Нижегородская ячейка партии эсеров возникла прямо накануне первой русской революции. Членами эсеровской подпольной организации были люди самых разных профессий, в частности бывший студент Е. Е. Колосов, садовник В. Е. Лазарев, врач Н. И. Долгополов, прапорщик запаса Д. П. Бирюков, присяжный поверенный С. М. Синицын, художник-декоратор Е. И. Умнов и другие. Всего актив нижегородских террористов состоял примерно из 30 человек. Партийный бюджет формировался не особо цивилизованными методами, в основном грабежами. В числе прочих нижегородские эсеры совершили вооруженные налеты на казенную винную лавку, на кассу конторы кооперативного общества «Надежда», похитив там 5 тысяч рублей, кассу конторы завода Доброва и Набгольц и другие учреждения. Вырученные средства шли на печатание листовок, покупку оружия и взрывчатки. Эсеровские агитаторы в основном ориентировались на крестьян и рабочих, но помимо этого «посещали» даже Кремлевский полк и Окский резервный батальон, пытаясь склонить на свою сторону солдат.

Наиболее активную деятельность нижегородские эсеры развернули в 1905 году. По мнению лидеров ячейки, взрывы и убийства высокопоставленных чиновников и руководителей правоохранительных органов должны были способствовать росту революционных настроений и в конечном счете свержению ненавистного царского режима. В начале апреля нижегородский комитет эсеров постановил убить начальника нижегородского охранного отделения ротмистра А. В. Грешнера. Исполнителя определили методом жребия. Им стал А. Л. Никифоров, дворянин по происхождению.

Некоторое время боевики следили за Грешнером и его маршрутами передвижения. Последний не пользовался охраной, посему нападение на него было в итоге произведено без особой фантазии. Днем 28 апреля Грешнер ждал трамвай на Большой Покровке, когда к нему подошел Никифоров и просто выстрелил из револьвера в упор. Затем террорист кинулся бежать по улице в сторону кремля. Караульные, коих в районе нападения оказалось несколько человек, со свистом кинулись в погоню. Прохожие, услышав стрельбу и крики, в панике разбегались по дворам и подворотням. Никифоров мчался до площади Минина, периодически стреляя в преследователей. Однако в револьвере, как известно, всего семь патронов, а перезаряжать барабан у убийцы не было времени. В итоге боеприпасы у него закончились, и как раз там, где ныне стоит в качестве достопримечательности бронзовая фигура городового, те самые городовые, только живые, схватили террориста. Итог предсказуем – виселица.

Самих эсеров убийство Грешнера вдохновило на новые «подвиги». Готовилось даже покушение на нижегородского губернатора П. Ф. Унтербергера. Однако наполеоновским планам не суждено было сбыться. Дело в том, что полиция активно практиковала внедрение в среду подпольщиков провокаторов и шпионов. Одним из агентов охранки был и известный эсер Евно Азеф. Будучи одним из создателей партии и организатором множества террористических актов, он одновременно работал в Охранном отделении, получая огромный ежемесячный оклад в 1000 рублей! Впрочем, подобное «совместительство» в те годы не являлось редкостью. Именно Азеф организовал «подрыв» министра внутренних дел и шефа корпуса жандармов В. К. Плеве. Словом, для кого-то терроризм был идейным смыслом жизни, а для других просто бизнесом или хобби, приносившим неплохие доходы.

Летом 1905 года Азеф приезжал в Нижний Новгород, где встречался с руководителями местной ячейки и обсуждал с ними планы революционной борьбы. В Нижнем даже планировали всероссийский съезд эсеровских боевиков! Однако, работая на два фронта, Азеф, с одной стороны, разработал грандиозные планы террористической войны в городе, с другой – выдал часть этих «методразработок» охранке. Многие эсеры были арестованы, и в итоге ни съезд, ни покушение на губернатора не состоялись.

Тем не менее эсеры не унывали, вербуя все новых сторонников и создавая филиалы в сельской местности. Так называемые «боевые дружины» были сформированы в Горбатовском уезде, селе Черновское Сергачского уезда и в других местностях. Там социалисты-революционеры устраивали погромы, поджоги, запугивали полицейских и чиновников. Городовым предлагали либо уволиться с работы, либо в дальнейшем считаться «врагами народа» с соответствующими последствиями.

Любопытно, что методы эсеров и социал-демократов по добыванию денег (так называемые экспроприации) нередко использовались обычными преступниками. Так, в том же Нижнем Новгороде мещанка Анна Другова, проживавшая на Успенском съезде, получила по городской почте письмо, в котором от имени некой партии «анархистов-коммунистов» требовалось передать в распоряжение этой партии 500 рублей. В противном случае авторы письма угрожали лишить Другову жизни. Деньги мещанка должна была вынести в 16–17 часов на парадное крыльцо дома завернутыми в красный платок. Там, дескать, эти «пожертвования» и будут приняты от нее одним из членов партии.

«Другова сообщила о письме сыскной полиции, которою и были командированы к указанному времени агенты и надзиратель Куклев для задержания того, кто явится за деньгами, – сообщала криминальная хроника. – В пятом часу дня на крыльцо дома вышла кухарка Друговой Суханова, держа в руках пачку белой бумаги, завернутую в красную тряпку. Вскоре к ней подошел какой-то молодой человек, взял у нее из рук пачку и бросился бежать. Агенты и надзиратель пустились в погоню за ним. Молодой человек на бегу за что-то споткнулся и упал и тут же был задержан полицией, причем из кармана у него выпал заряженный шестью пулями и вполне исправный револьвер. Задержанный оказался крестьянином Иваном Ивановичем Панкратовым. На предварительном следствии экспертизою было установлено, что письмо на имя Друговой, написанное печатными буквами, и адрес на конверте сделаны рукой Панкратова. В то же время на следствии выяснилось, что Панкратов к партии анархистов-коммунистов не принадлежал, и письмо было написано им по собственной инициативе и в личных выгодах».

Впрочем, доказанный состав преступления в те времена вовсе не означал неотвратимое возмездие. У подсудимого всегда был шанс произвести хорошее впечатление на присяжных заседателей и добиться оправдания, чем и воспользовался Панкратов. Во время суда он со слезами на глазах изображал из себя жертву тяжелой жизни. Оказалось, что три месяца назад Иван Иваныча уволили с Сормовского завода, вследствие чего он «обнищал и дошел до отчаяния». Гражданин даже подумывал о сведении счетов с жизнью, но в последний момент прочитал в газете о методах выколачивания денег, использовавшихся некоторыми политическими партиями. Так он и задумал аферу с письмом, а на случай неудачи якобы и приготовил револьвер, дабы застрелиться… В итоге присяжные разжалобились и вынесли Панкратову оправдательный вердикт!

«Бомбы отделывались одним слесарем по 20 копеек за штуку»

Несколько слов об оружии, которым пользовались повстанцы. 1 и 2 мая в Риге были совершены два покушения на чиновников с помощью бомб – традиционных революционных «адских машин». Уже вечером второго дня полиции удалось задержать подозреваемых, коими оказались рабочие одного из заводов, члены латышской социал-демократической рабочей партии (ЛСДРП). При этом выяснилось, что чугунные оболочки для бомб тайно отливались рабочими прямо в литейной мастерской. «Для руководства при отделке бомб главарями партии были даны рисунки модели, – сообщалось в донесении. – Склад бомб был устроен в частной квартире в одном доме по Петербургскому шоссе. Один из участников боевой организации „партии“ бросил бомбу в Гризенберга, и он же убил городового Островского при содействии некоторых других революционеров. Бомбы отделывались[21]одним слесарем по 20 коп. за штуку. Всего им была сделана 31 бомба. Изготовленные им бомбы были частью розданы, частью зарыты в землю. Сколько отлито бомб, не установлено, а известно только приблизительное число. Из них пока найдено около 50 шт. Бомбы были найдены закопанными в Шрейенбуше, в одном месте 26 шт., в другом – 16 штук. Вместе с тем были найдены также различные взрывчатые вещества и приспособления для снаряжения и взрыва бомб. Задержаны были также масса прокламаций, тайная типография, оружие и патроны. Арестовано было значительное число лиц – до 25. При аресте некоторые оказывали вооруженное сопротивление, ранив арестовывавших их лиц. Почти все арестованные – рабочие».

Изъятые бомбы были диаметром 6 дюймов (около 18 см), при этом делились на два типа. Одни фактически представляли собой простые фугасы, другие были начинены пулями для большего поражающего эффекта. Полиция также изъяла длинные списки лиц, приговоренных к смерти, для которых эти «адские машины» и предназначались.

Данная история примечательна тем, что она показывает, почему бомбы являлись таким популярным оружием у революционеров. Самодельный револьвер на «черном рынке» стоил от 7 до 10 рублей, к тому же патроны к нему были дефицитом. Стоимость более качественного оружия была значительно выше. В то же время изготовление бомбы, как было показано выше, обходилось всего в 20 копеек плюс расходы на болванки и взрывчатку. Таким образом, «адские машины» обходились значительно дешевле стрелкового оружия. В более поздние годы оружие в стране перестало быть дефицитом, поэтому популярность бомб постепенно сошла на нет.

Забастовки, «рассказы» и «красные петухи»

Тем временем война продолжалась, кризис нарастал, а страну все больше охватывали бунты, волнения, митинги и забастовки.

«Во Владикавказе 6 мая началась забастовка приказчиков, к которым присоединились рабочие, извозчики, ремесленники, – сообщали СМИ. – Все магазины, трактиры, лавки, харчевни, пекарни были закрыты по требованию забастовавших; на базаре это требование к торговцам предъявили городовые, как они говорили, „во избежание греха“. Движение электрического трамвая приостановлено забастовщиками, причем два вагона испорчены. Толпа забастовавших, вместе с посторонней публикой достигшая до 2000 человек, прошла по улицам, направилась за город, на завод для выделки серной кислоты. По дороге, подойдя к столярной фабрике Маевского, потребовала от того, чтобы тот распустил своих рабочих; в ответ на это требование Маевский произвел несколько выстрелов из револьвера в воздух. Толпа пришла в ярость и разгромила фабрику. Затем, взяв с завода рабочих, толпа обратно вернулась к городу».

Тем временем испуганные власти ввели в город войска – несколько рот солдат, две сотни терских улан и весь осетинский дивизион. Когда толпа приблизилась к кордону, полицмейстер заорал, чтобы все расходились. Мол, побастовали, походили, похулиганили, и будет! Однако рабочие требование не выполнили. Впрочем, и власти отдать приказ о применении силы не решились. Авось обойдется!

Однако когда на второй день забастовки – 7 мая – забастовщики решили снова показать, кто в городе хозяин, нервы у терских казаков не выдержали. Они ринулись в толпу и стали хлестать всех нагайками. «И началось ужасное избиение забастовщиков и посторонней публики, – писала пресса. – Одного грузина двое верховых казаков схватили за руки, тянули в стороны и рысью скакали к полицейскому управлению, а третий казак скакал сзади и бил грузина плетью. Двое ораторов были избиты до потери сознания. Избитых запирали в кутузку. На Базарной улице был избит казаками торговец обувью Пришибельский, мирно стоявший около своего магазина. Близ базара были избиты, а затем арестованы казаками и городовыми двое молокан». Особенно свирепствовали казаки в 7 часов вечера в городском саду, где они нещадно избивали приказчиков, учащуюся молодежь и арестовывали всех, на их взгляд, подозрительных.

«16 мая 1905 года. Замечательный день в жизни села… – рассказывала статья „Из Богородского[22]“. – Едва настало утро, и пошли вереницы рабочих с завода на завод.

Бастовали…

Забастовщики звали товарищей; большинство присоединилось; некоторые трусили, прятались чуть ли не в шерсть, но их находили и убеждали следовать за забастовщиками.

Вереницы росли.

Бастовали кожевенники, отдельщики, шорники; бастовали хомутники, сыромятники, строгаля, штукатуры и плотники, подкладочники, скребаля и портные присоединились, и шествие росло…

До четырех-пяти тысяч голов виделось забастовщиков…

Лица сосредоточенные, иные с любопытством разглядывают товарищей и говорят:

За-а-бастовка!..

Ухмыляются, поясняя, что здесь чуть ли не после… всех других местностей…

Но любопытства – мало.

Более сознательности видно в мускулистых, загорелых лицах.

Шаги тяжелые, неповоротливые, но идут бодро… Торжественно.

Как море от легкого ветра, люди волновались, но чуть-чуть, едва заметно, как будто бы ничего не произошло.

И движение кипело.

На чисто экономической почве, но росло и зрело, даже среди неграмотных, каких большинство здесь рабочих.

И ни шума, ни громкого слова.

Лишь по временам раздается окрик хозяина:

– Сволочи, подойди-ка к заводу. Револьвер-то шестизарядный!..

Но „вояку“ вовремя останавливали, и всё смолкало.

Словом, порядок образцовый, полиции мало было, и поведение ее тоже было спокойно, корректно.

А днем, этого же числа, состоялась с согласия исправника грандиозная сходка.

Тысяч до 5-6 было народу.

Шли дети с матерями, сестрами.

И слушали „рассказы“, как называют здесь речи».

На сходке рабочие выбрали депутатов от каждого ремесла и выдвинули свои требования: установление на всех заводах 10-часового рабочего дня с началом работы в 6:00 и перерывом на обед, установление сокращенного рабочего дня перед праздниками и выходные в праздничные и воскресные дни, обеспечение рабочих горячей водой, «безусловно вежливое обращение со стороны хозяев», отмена поурочной работы, оплата болезней и увечий, полученных на производстве, за счет хозяина, еженедельная уплата заработка и т. д. В общем, требования как требования, ничего особенного, и никакой политики! Удивляет скорее другое: как до этого рабочие трудились без перечисленных условий. Точнее, хотя бы без одного из них!

Как только наступила теплая погода, многие города и села империи охватили пожары. При этом вовсе не одни крестьяне жгли барские усадьбы.

«9-го в одиннадцать часов ночи в Кулебаках выгорело еще 7 домов, – сообщали СМИ. – Положение становится прямо-таки невыносимым. Необходимо положить предел всему этому, а тем более аппетитам домовладельцев. Пусть об этом подумают те, кому ведать надлежит. Необходимы самые строгие судебные расследования о каждом пожаре и привлечение виновных к ответственности. Тогда только, надо думать, прекратятся „выгодные“ пожары.

Ведь нужно, наконец, войти и в положение страховых обществ: одному только земству придется выплатить страховой премии около 70 тыс. рублей, не считая убытков, понесенных частными обществами».

Журналисты намекали на выгоду, которую могли извлечь от пожаров владельцы доходных и прочих домов. Ведь чем больше был дефицит квартир в городе, тем выгоднее можно было сдать жилье!

Вообще, в России был жуткий дефицит любого жилья, но особенно недорогого и дешевого. 85% домов и жилых помещений в начале XX века принадлежали частным домовладельцам, которые сдавали их внаем квартирантам. Казалось бы, всем хорошо. Одни обеспечены жильем, вторые не внакладе. Но только не в России! «Квартиранты по обыкновению играют роль волов, с которых дерут по нескольку шкур, – писали еще в 1896 году „Нижегородские губернские ведомости“. – Квартирный вопрос в столицах, в некоторых провинциальных городах и в особенности – в Нижнем Новгороде настолько обострился, что принимает формы общественного бедствия, с которым так или иначе приходится бороться. Такая борьба, если она когда-нибудь будет иметь место в Нижнем, тем более тяжела, что придется бороться бессильному и беспомощному квартиранту со всесильным домовладельцем».

Спрос на жилье всегда был выше предложения, что позволяло хозяевам устанавливать запредельно высокие тарифы, да еще и по любому поводу и без повышать их. У народа зачастую оставался выбор: либо отдавать за квартиру ползарплаты, либо выметаться на улицу. Задешево можно было поселиться только в какой-нибудь гнилой лачуге на окраине города. Власти пытались решать проблему постройкой государственных многоквартирных домов с низкой квартплатой, с целью составить конкуренцию частникам. Однако население городов быстро росло, и жилые «метры» все равно были в дефиците. Страна у нас удивительная. Жилья почему-то не хватало в царские времена, потом в советские, ныне нам говорят, что высокие цены на квартиры тоже якобы объясняются дефицитом домов. Одним словом, строят, строят, а всё мало…

Возвращаясь к Кулебакам, там подозревали в поджогах и страхователей, мол, в условиях кризиса многие лавки и магазины стали невыгодны, продать некому. А тут спалил, получил фиксированную страховую премию и считай, как продал! Однако никаких доказательств всем этим домыслам не было. Поэтому в итоге подозрение стало ложиться на всех подряд.

«Население Кулебак пожарами совершенно сбито с толку и не знает, где искать истину, – писала пресса. – Обыкновенно, кому это выгодно, сваливают причины пожаров с больной головы на здоровую. Никто из жителей, не исключая даже лиц, заведомо уважаемых, не застрахован от самой грязной клеветы в связи с поджогами. В особенности в этом отношении не посчастливилось служащим завода, несмотря на ранги и положение. Присутствие в этом факте каких-то темных влияний неопровержимо.

Благодаря всему этому спокойное занятие и всякий труд, при таких тяжелых условиях, совсем невозможен. Живем со дня на день, от пожара до пожара и ждем самого худшего».

«Не проходило дня, чтобы не получалось известия о пожарах в селах и помещичьих усадьбах, – писала газета „Саратовский дневник“ про Аткарский уезд. – Так, 12 мая в городе виден был громадный столб дыма, не исчезавший в течение нескольких часов, а к вечеру уже было известно, что это горело село Карякино, Комаровской волости. Здесь уцелело 7 дворов, а всего их значительно больше 100. В ночь на 13 мая в направлении в с. Замьяных хуторов и Даниловки были видны два больших зарева. Что горело – пока неизвестно. В ночь на 12 мая в имении г. Гартлап при д. Жерновка, Березовской волости, сгорел скотный двор, скот удалось спасти. В ту же ночь в деревне Медведевка, Даниловской волости, сгорело 9 крестьянских дворов, причина пожара не выяснена. В имении землевладельца Липверт, при ст. Лопуховке в ночь на 10 мая сгорели 6 больших кладей намолоченной ржи.

9 мая, в имении г. Тиден, при селе Березовка, той же волости, сгорела водяная на р. Медведица мельница, бывшая в аренде у купца г. Тихомирова. Причина пожара неизвестна».

В общем, жгли не только помещичьи усадьбы, но и дома богатых односельчан, а то и попросту из хулиганских побуждений. Восстание же, надо что-то делать, понимаешь!

«Собаки съедают трупы армян»

Ну а на Кавказе началась массовая резня между азербайджанцами и армянами. Стоит отметить, что в то время понятия «азербайджанец» не существовало, а жителей Азербайджана называли «татарами». Поводом к побоищам стало убийство «татарина» в окрестностях Нахичевани, совершенное двумя неизвестными. По одной из версий, его совершили сами мусульмане, однако молва сразу же приписала преступление армянам.

«Избиение армян в Эриванской губернии продолжается, – телеграфировали из Тифлиса. – Резня и грабежи осуществляются по заранее составленному плану, ближайшим поводом считают убийство 6 мая близ Нахичевани, совершенное двумя скрывшимися татарами, но приписанного армянам. Татары тотчас же начали убийства, между прочим, вырезав семью Бабаяна. 12 мая приехал вице-губернатор. Поверив городскому старосте Хану Нахичеванскому и другим влиятельным мусульманам, армяне открыли лавки. Тотчас после этого вооруженные мусульмане набросились, стали грабить лавки. Почти все армяне, бывшие на базаре, погибли ужасной смертью, некоторых именитых армян – Ахатова и Халатова и других – сожгли живьем. Лавки и магазины разнесли совершенно. Погрому подвергались и подвергаются все окрестные армянские селения. Уже разграблено 50 деревень. Татары, объявив священную войну, ведь под предводительством фельских старшин в турецких фесках, под знаменем Алия, безжалостно режут армян, грабят лавки, сжигают жилища. Ночью во многих местах видно зарево пожара, армянское селение Тумбул сожжено дотла, сгорело 40 чел. Разграблен монастырь, осквернены святыни, разграблены церкви. Одного православного священника, который пытался протестовать, утопили в выгребной яме. Уцелевшее население бежит в Нахичевань, где с 14-го несколько спокойнее.

Убитых и раненых армян некому убирать, собаки съедают трупы. Увещания духовенства не действуют на татар, убедившихся в возможности безнаказанно грабить и убивать армян. Только вооруженной силой можно положить конец резне. Вице-губернатору обещана сотня казаков к 23 мая. Добровольно выехавшие для оказания медицинской помощи врачи не могут доехать, так как дороги вокруг Нахичеваня отрезаны вооруженными татарами… Ужасы в уездах не прекращаются, для восстановления порядка выехал из Тифлиса генерал Алиханов-Аверский. Всюду паника. Со вчерашнего дня сильно встревожено тифлисское армянское население вследствие слухов о готовящемся нападении местных татар. В городе выставлены патрули. Необычайно возбужденное настроение в Батуми вследствие убийства неизвестно кем престарелого, уважаемого и армянами Хаджи Гаджия, бывшего кадия. Родственники подозревают из местных „единоверцев“, но злонамеренные люди домогаются бросать подозрение на армян и вызвать резню».

При этом на помощь мусульманам из Персии прибыл отряд из 600 курдов, которые незаконно пересекли границу.

Как оказалось, то было лишь начало межнациональной резни, которая продлится еще целый год.

Глава 5

«Антибордельно-социалистическая» революция

Все нажитое непосильным трудом утопло!

В ходе недавно отмечавшегося столетия Первой мировой войны стараниями некоторых «историков» неожиданно «выяснилось», что была она не такой уж и позорной, русский солдат (особенно на турецком фронте и против австрийцев) сражался доблестно, да и вообще заслуженную победу мы упустили из-за проклятых революционеров. До реабилитации Русско-японской войны дело пока не дошло. Хотя вскоре может оказаться, что и там мы победу упустили, а весь флот утопили лишь по несчастливой случайности…

29 мая 1905 года из Нижнего Новгорода на войну отправилась очередная партия из 1000 новобранцев. Все они были молодыми людьми, прошедшими четырехмесячный курс подготовки. Впрочем, на фронте их не ждало ничего хорошего. «Грядущая томительная жара наводит на грустные размышления, – телеграфировал из Маньчжурии корреспондент одной из газет. – Опыт прошлого лета показал нам, что мы не были подготовлены к местным климатическим условиям. По моему мнению, обувь и головные уборы наших бойцов мало соответствуют местным условиям. Солдаты изнывают под тяжестью своего снаряжения, карабкаясь под жгучими лучами по крутизне сопок. Дезинфицирующих средств для грязной отвратительной воды не хватает».

На русские войска, отчаянно сражавшиеся с «макаками», свалились поистине неисчислимые бедствия и невзгоды. Монголы и другие местные жители, еще недавно симпатизировавшие нашим, неожиданно стали проявлять к ним неприязнь. Маньчжуры и китайцы, озлобленные постоянными грабежами и мародерством со стороны русских солдат, стали вливаться в банды так называемых хунзунов. Их предводители – Фулингло и Чингсан – наводили настоящий ужас на туземцев, продававших россиянам фураж и продовольствие. Сотрудничавших с русской армией жителей жестоко истязали, подвешивали к балкам и сдирали с них кожу живьем…

Ну а 27–28 мая произошло печально знаменитое Цусимское сражение, которое стало самым позорным в истории поражением российского флота. В октябре 1904 года Николай II решил отправить на Дальний Восток так называемую Вторую тихоокеанскую эскадру. Соединение, состоявшее из разношерстных и разнотипных посудин, собранных с миру по нитке, вышло из Балтийского моря с целью дойти до Японии и дать решающий бой вражескому флоту. Как оказалось, корабли совершили самоотверженный многомесячный переход фактически на убой…

Первая информация о катастрофе появилась в СМИ 29 мая. В газетах была напечатана путаная телеграмма о прибытии во Владивосток крейсера второго ранга «Алмаз». «Командир крейсера донес, что 27 мая эскадра адмирала Рожественского в Теусимском (так в тексте. – Авт.)проливе вступила в бой с японским флотом. В дневном бою погибли броненосцы „Князь Суворов“, „Бородино“, „Ослябя“ и крейсер „Урал“. Броненосец „Александр III“ имел сильные повреждения. В начале боя ранен генерал-адъютант Рожественский, который свезен на другое судно. После отделения моего крейсера от эскадры с наступлением темноты бой возобновился; результаты ночного боя неизвестны. „Алмаз“, отрезанный от остальной эскадры, прорвался во Владивосток». А скоро стали известны подробности битвы. Из 38 кораблей эскадры уцелели лишь четыре, остальные были потоплены, либо сдались японцам, либо интернированы. При этом эскадра не нанесла противнику почти никакого урона…

«От нашей грозной эскадры, для формирования которой Россия должна была напрячь столько сил, получились ничтожные остатки, почти не имеющие серьезного боевого значения, – писали „Русские ведомости“. – Это сражение по своим размерам и результатам превосходит то, чем было на суше мукденское поражение. Для сухопутной армии еще оставалась иллюзорная возможность победы в будущем; в настоящем случае подобной иллюзии не остается, так как морских резервов, на которые можно было бы рассчитывать, уже нет…»

Любопытно, что поражение, ставшее неожиданным для царя и его окружения, многие восприняли как вполне закономерный финал. «При том соотношении сил, которое существовало между обеими эскадрами, при тех преимуществах, которые предоставляли для японского флота условия битвы в знаковом и очень хорошо исследованном море, подобный исход боя не кажется совершенно неожиданным», – писали те же «Русские ведомости». Более того, многие публицисты и журналисты прямо намекали на главного виновника катастрофы – царя.

После этого даже глупым обывателям стало ясно, что война проиграна. «Новая потрясающая катастрофа! – писал „Нижегородский листок“. – Итак, свыше полумиллиона молодых рабочих сил, вся маньчжурская дорога, Порт-Артур, г. Дальний, полтора или два миллиарда наличных денег, три эскадры, т. е. почти вся наша морская сила, престиж – всё… Всё, что воздвигалось веками, что сооружалось за счет крови и пота народных масс, что накопилось как грандиозный результат незаметного великого русского старотерпца, – всё это ушло в бездну, всё это либо погибло, либо отошло к врагу».

Цусима окончательно дала понять, что продолжение войны приведет лишь к новым жертвам и непомерным затратам. Ни о какой победе речи быть не могло. К тому же в стране нарастали социально-экономические трудности, народ больше не хотел терпеть тяготы бессмысленной войны. «Не о победах нам надо мечтать, а об оставлении всяких попыток к авантюрам на Дальнем Востоке, о сосредоточении всех сил на нашем внутреннем возрождении и устроении, на поставлении русского народа в такие условия, при которых сий мог бы проявить, наконец, свои силы, преобразовать свои законодательные и исполнительные органы, устранить всё то, что его гнетет…» – писала пресса.

Впрочем, поняли это не все. «Решено продолжать войну во что бы то ни стало до последней крайности, – сообщали „Биржевые ведомости“. – Ежедневно в Маньчжурию отправляются 22 военных поезда. Решено в один месяц перебросить в Маньчжурию 200 тыс. человек… В Морском министерстве обсуждается проект сооружения нового русского флота. В 3 года будет построено 8 броненосцев, 5 крейсеров, 60 минных крейсеров, 10 эскадренных миноносцев для береговой обороны и 60 подводных лодок. Кроме того, будет построено 14 транспортных судов и 80 канонерских лодок». Но в тот момент эти бредовые наполеоновские, точнее нельсоновские, планы уже ни на кого не произвели впечатления.

Кстати, японцы, несмотря на громкие победы, тоже настраивались на длительную войну. «О мире слишком рано говорить, – заявил японский посланник в Вашингтоне Такагира американским корреспондентам. – России надо дать время подумать. Когда она одумается, может быть, и явится надежда на мир. Пока не вижу никакой. В Японии тоже поубавилось желание мира. Япония боится. Что внутренняя неурядица в России слишком велика, и она теперь не обладает достаточной устойчивостью, чтобы выполнять свои обязательства. При таких обстоятельствах не невозможно, что Япония потребует международных гарантий, прежде чем заключить окончательный мир». Японцы считали, что Российская империя разваливается, поэтому другие великие державы должны поручиться за ее правительство, прежде чем оно подпишет какой-либо договор.

А вот народ, даже крестьяне однозначно выступали за прекращение войны. Согласно социологическим исследованиям, проведенным статистическим отделением Московского земства, уже в начале 1905 года, до Цусимы, всего 10% респондентов высказывались в военно-патриотическом духе и были готовы по приказу царя-батюшки идти на войну! 19% относились к войне с равнодушием и не придавали ей особого значения. Мол, жизнь идет своим чередом… Наибольшее число опрошенных – 54% заявляли, что «тяготятся войной» и были бы рады видеть ее окончание. Еще 30% выражали резкое недовольство войной и высказывались за скорейшее заключение мира и даже капитуляцию перед Японией. Дескать, плохая песня лучше хорошей брани!

«Народ относится к войне сочувственно, но сочувствие, вследствие узости в развитии, выражается в странной форме, – писал земский корреспондент крестьянин Пашук. – Сначала все население было уверено в скорой победе над врагом, но теперь, вследствие успехов противника, народ инстинктивно чувствует какой-то у нас недостаток и часто вслух хвалит врага: значит, у них сила порядочная, коли всё наших бьют». «Замечается сильный упадок духа, – сетовал другой крестьянин П. А. Тузов. – Говорят, что дела не веселят, проживаем то, что было, а дальше, вероятно, придется голодать. Да и сама война не вызывает сочувствия населения. Ни один призываемый не шел с охотой. Старожилы говорят, что в турецкую кампанию (1877–1878 гг. – Авт.) было лучше, тогда шли охотнее». «Народ унывно переживает настоящее время, до него доходят слухи о неудачах на войне и беспорядках в Петербурге, и ему хочется знать, чего там требовали – какого права или безумничали», – писал крестьянин Вьюгин из Можайского уезда. «Мой взгляд на жизнь местного населения таков, как будто человек шел по дороге и вдруг остановился в недоумении, куда ему идти – шагать ли вперед или повернуть назад», – сообщал корреспондент из Коломенского уезда[23].

Наиболее распространенными стали суждения, что война ведется «неизвестно из-за чего» и при этом требует огромных жертв, что из-за войны народ терпит притеснения и несправедливость. Народ постепенно утрачивал веру в могущество России и считал, что в будущем ее ждут еще более худшие поражения. Это уникальное социологическое исследование ценно тем, что и спустя 10 лет все эти настроения повторятся снова, только в более сильной форме. Мол, снова война «неизвестно из-за чего», снова огромные жертвы и снова никакого могущества!

Побоище в «столице разврата»

Однако не только Цусимское сражение стало главной сенсацией того времени! 24 мая, то есть за три дня до гибели эскадры, на противоположном конце огромной империи, в Варшаве внезапно вспыхнули массовые беспорядки. В принципе, с учетом особенностей той поры, подобные новости никого не удивляли. Но данное событие все же поразило даже равнодушных!

«В Варшаве 24-го вечером в разных частях города произошли кровавые расправы с сутенерами и содержателями тайных домов терпимости, – писали газеты. – Расправы происходили на улицах, возле притонов, служащих местом сборищ сутенеров, их наблюдательным пунктом, откуда они следят за уличными проститутками. Сутенеры, собравшиеся по обыкновению вечером в этих притонах, были застигнуты врасплох явившимися туда евреями-рабочими. Часть спаслась бегством. Над остальными эксплуататорами проституток рабочими была учинена ножевая расправа. Шестеро убиты на месте. Пытаясь спастись от преследования, один сутенер вскочил на проезжавший вагон конки. Его, однако, оттуда вытащили и поранили». Затем побоище распространилось на остальные районы города.

Любопытно, что евреи-рабочие расправлялись исключительно со своими единоверцами – евреями-сутенерами! Фактически это был еврейский погром, организованный самими евреями, – уникальный случай в истории.

Причиной тому был настоящий сутенерский беспредел, царивший в самой западной провинции империи в начале XX века. При попустительстве царского правительства Варшава стала чуть ли не европейской столицей разврата, куда за дешевыми развлечениями ехали мужики со всего континента. Организаторами развратного бизнеса во многих случаях были евреи. Что не могло не вызывать возмущения у их единоверцев-пролетариев! К тому же методы вербовки девушек перешли все мыслимые и немыслимые границы приличия. Дошло до того, что эти негодяи, узнав, что у какого-нибудь бедняка есть красивая дочь или жена, являлись к нему домой и предлагали продать их в притон. А возмущенных родственников открыто угрожали зарезать. Кроме того, сутенеры вели агитацию на фабриках и заводах, под видом влюбленных соблазняли безработных женщин и их дочерей, а потом склоняли их к занятию проституцией. Некоторых жертв и вовсе похищали, увозили в дома терпимости насильно. В общем, орудовала настоящая бордельная мафия.

Сыграло роль и банальное социальное неравенство. Жившие на городских окраинах и трудившиеся по 12 часов на фабриках работяги, естественно, не имели времени и средств посещать многочисленные публичные дома. Посему смотрели на всю эту богемную жизнь, бурлившую в центре города, с завистью и злобой.

Непосредственным поводом к массовым беспорядкам, согласно сообщениям прессы, стала безмерная наглость одного еврея-сутенера. Тот явился незваным гостем на свадьбу бывшей проститутки, где забрал все собранные гостями в пользу новобрачной деньги. Бывший «хозяин» мотивировал свой поступок тем, что это, мол, «выкуп» за ее свободу! Товарищи жениха поклялись отомстить за этот бесстыжий и циничный поступок и начали призывать коллег к погромам. Следующим вечером после трудового дня рабочие вышли на улицы и начали в буквальном смысле разносить дома терпимости и тайные притоны. Как уже было сказано, погром начали евреи, которые расправлялись исключительно со своими, а сутенеров-христиан не трогали. Но по мере разрастания беспорядков к ним присоединились русские и поляки, которые крушили уже всё подряд, без разбора.

«Разгром производился с необыкновенным ожесточением, – рассказывали журналисты. – Разбивали и ломали мебель, посуду, рвали и уничтожали белье, разные домашние вещи, выпускали на воздух пух и перья из подушек и перин. Сами сутенеры, альфонсы[24], хулиганы и вообще торговцы „живым товаром“ ночью куда-то скрылись… Разгром домов терпимости продолжался до поздней ночи».

В общем, громили всё то, что ассоциировалось с богемной жизнью и «непристойным досугом». Пролетарии, как правило, спали на примитивных матрасах, а то и вовсе на голых досках, в связи с чем перины в их глазах являлись атрибутами буржуев и развратников.

Кстати, сами путаны в большинстве своем оказались вовсе не рады погромщикам, разрушавшим их «средства производства». Однако бунтующие «девушек» не трогали, зато некоторым «хозяйкам-мамашам» досталось изрядно. Многие из них были жестоко избиты, а двух жестоко порезали. Толпы перепуганных девиц (некоторые прямо в «спецодежде», а то и полуголыми) в панике бежали на вокзал под защиту полиции. Сутенеры также спешили спастись бегством, но многих из них настигали и после скорого «народного суда» резали ножами под одобрительные возгласы горожан.

Стоит отметить, что отдельные наиболее предусмотрительные эксплуататоры женщин заранее предвидели возможность погрома. Один из публичных домов Зелной с виду был непримечательным двухэтажным особняком. Однако когда до него добрались громилы, оказалось, что это настоящая замаскированная крепость! Войти внутрь можно было только по узкой лестнице, ведущей сразу на второй этаж. При этом окна первого были заделаны глухими решетками. Хозяева также оборудовали своего рода потайной ход. Замаскированная дверь одной из комнат на втором этаже вела на незаметный с улицы балкон, а на том хранилась веревочная лестница, по которой можно было спуститься в поросшую кустарником канаву. А та, в свою очередь, вела в расположенный неподалеку сквер, где можно было легко спрятаться.

Однако эвакуироваться по этому пути следовало не спеша и аккуратно! В действительности, когда возле дома появилась разбушевавшаяся толпа, находившиеся в «крепости» сутенеры так перепугались, что в панике ринулись на упомянутый балкон, развернули лестницу и начали спускаться. За ними же ринулись и испуганные девицы. В итоге балкон, державшийся на деревянных балках, не выдержал и обвалился…

Надо сказать, что бордельная мафия кое-где пыталась оказать организованный отпор. «… В момент разгрома притонов Сличной улицы явилась вооруженная ножами и револьверами банда сутенеров, бросившаяся защищать притоны, – сообщали СМИ. – Завязалась перестрелка. Толпа стала напирать на сутенеров, которые не выдержали и разбежались в разные стороны».

К вечеру многие районы Варшавы представляли собой печальное и пугающее зрелище, будто там прошла война. «Следы разгрома видны на многих улицах, в особенности на Крахмальной, Лешкой, Зелной, Велькой, Солькой, Слизкой и еще многих других. Мостовые, тротуары в этих местах, как снегом, устланы пухом и перьями, выпущенными из подушек, – продолжали рассказ журналисты с места событий. – Без всякого сожаления, даже с каким-то наслаждением толпа ломала, разбивала, уничтожала дорогие вещи; пианино, зеркала, люстры выбрасывались из окон на мостовую. И все это уничтожалось толпой со злорадным смехом».

Однако то был лишь начальный, первый день погромов! На следующий день, добросовестно отработав на производствах, жители окраин Варшавы начали второй поход против проституции.

«К вечеру 25 мая толпа рабочих отправилась в Старый город, населенный преимущественно беднотой, в этой части города чуть ли не в каждом доме проживают проститутки, – сообщали СМИ. – Но этот квартал громилы вынуждены были оставить в покое, так как он охранялся войсками. Благодаря защите войск уцелела также Товарная улица, на которой помещаются самые комфортабельныя дома терпимости, перед прибытием полицейской охраны рабочие успели только разбить окна.

Не видя возможности уничтожить эти самые видные рассадники разврата, рабочие снова двинулись к центру города, где на некоторых улицах производили по очереди формальную ревизию домов, расспрашивая дворников и жильцов, не имеется ли в этом доме „подходящая квартира“».

Любопытно, что власти практически не препятствовали погромам, ограничившись лишь охраной важных объектов, электростанций, вокзала, складов спиртного и т. п. Фактически в Варшаве тоже происходила революция, только не «буржуазно-демократическая», не «социалистическая» и даже не национально-освободительная, а антибордельная.

Хотя, учитывая тот факт, что посетителями притонов и дорогих публичных домов были в основном не бедные граждане, можно утверждать, что это тоже была некая разновидность классовой борьбы, а также борьбы против социального неравенства и закабаления женщин! Одним словом, получилась настоящая Варшавская антибордельно-социалистическая революция.

«То же самое происходило в течение всего следующего дня, который был уже третьим днем погрома, – рассказывала статья „Расправа над сутенерами“. – Еще накануне к евреям присоединились христианские рабочие, а на следующий день преобладающим элементом громил были уже христиане. Во многих борделях на стенах развешаны были иконы. Евреи в таких случаях к иконам не притрагивались, а христиане осторожно снимали образа, оставляли их где-нибудь в углу и затем уже принимались разрушать обстановку».

Когда известных домов разврата уже не осталось, рабочие принялись разыскивать квартиры, в которых торговля сексом производилась «под различными видами». Разгрому подверглись кофейные, молочные лавочки, а также роскошные «частные» квартиры, состоявшие из шести-двенадцати комнат, в которых гостеприимные хозяйки устраивали «рандеву» для гостей с приходящими «порядочными» дамами. Проще говоря, с элитными дорогими проститутками. «Дорогие пианино, люстры, портреты, картины и другие предметы искусства, разные щекотливые детали женского туалета – все это взвивалось в воздух, а затем с оглушительным треском падало на тротуары, – сообщала газета „Русское слово“. – Необычайна была открывшаяся глазам огромной толпы картина разгрома одной роскошной квартиры дамы полусвета в доме № 62 по Маршалковской улице. Дорогие зеркала, рояль, бронза, ковры, мебель выбрасывались на мостовую с четвертого этажа и при падении с огромной высоты разбивались вдребезги».

Стоит напомнить, что понятие «дама полусвета» появилось во второй половине XIX века. Так называли актрис, танцовщиц, певиц, дорогих куртизанок, содержанок влиятельных и знатных представителей высшего света. Те не скрывали эту связь, а, наоборот, всячески ее афишировали, появляясь с «дамами» на публике (например, в театрах). Тратили же на них огромные суммы денег.

«Антибордельно-социалистическая» революция 24–26 мая 1905 года, организованная варшавским пролетариатом, имела довольно серьезные последствия. Убытки были ориентировочно оценены в 200 тысяч рублей, а число официально зарегистрированных пострадавших достигло ста человек. При этом, как выяснилось, случайно пострадали одинокие дамы, просто проживавшие в одиночестве, но к проституции не имевшие никакого отношения. К примеру, на улице Гортензии сильно пострадала квартира богатой вдовы, были уничтожены картины старинных мастеров, художественная мебель, ценнейший фаянс и хрусталь. «Окончательно разгромить роскошную квартиру толпе воспрепятствовал прискакавший казачий патруль, – сообщали СМИ. – Перед домами, где квартируют известные кокотки, с утра появились платформы для перевозки мебели». Многие женщины в страхе сдавали свою мебель на хранение, а сами переезжали в гостиницы, к родственникам и знакомым. Ну а проститутки разъезжались по другим городам, справедливо полагая, что работать в Варшаве в ближайшее время будет затруднительно[25].

«Как не стыдно вам, сволочи?!»

Ну а в Нижнем Новгороде в это время полиция раскрыла убийство солдата, произошедшее в доме Преображенского на печально знаменитой Миллионке. Учитывая военное время, происшествие имело большой резонанс.

Погибший оказался нижним чином 1-го парка артиллерийской бригады, расположенной в Брест-Литовске, прибывшим в Нижний Новгород на побывку. «Преступлению предшествовали следующие обстоятельства, – рассказывала криминальная хроника. – К содержательнице ночлежных квартир Беликовой, у которой находился Максимов, ввалилась компания из пяти человек с бутылками вина в руках. К мужчинам присоединились девицы, и началась попойка. К столу, между прочим, приглашен был компанией и Максимов. Выпив стакан вина, солдат вдруг встал и начал укорять бражничавших в тунеядстве».

«Сволочи! Как не стыдно вам в такое время ничего путного не делать, а только шалаберничать?!» – крикнул Максимов.

Возмущение солдата, в общем, можно было понять! Шла война. Наши войска отчаянно бились на сопках Маньчжурии с проклятыми самураями, в то время как флот только что понес очередное тяжелейшее поражение от эскадры коварного японского адмирала Того. А тут, в «тылу», вместо того чтобы записываться добровольцами в армию или, на худой конец, переживать по поводу гибели всего флота, праздно пьянствуют и веселятся! Будто ничего и не происходит. Однако захмелевшие «шалаберники» не оценили патриотизм солдата. Напротив, их до глубины пьяной души возмутили подобные обвинения. «Мы тебя вином напоили, а ты на нас бочку катишь?!» – заорал один из гостей. И плеснул остатками напитка в лицо обидчику. Солдат же в ответ опрокинул на оппонента стол, тем самым дав старт, в общем-то, привычному для обитателей Миллионки дебошу. Визги испуганных девиц, матерные вопли, глухие удары, ну а потом у кого-то в руках блеснуло лезвие финского ножа…

«– Братцы, убили! – этот отчаянный крик смертельно раненного, упавшего на землю, как бы отрезвил компанию, которая мгновенно разбежалась в разные стороны, – писала пресса. – Немедленно в дом Преображенского прибыла полиция, отправившая еще теплый труп в анатомическую камеру». Именно так сто лет назад называли городской морг.

Вскоре на Живоносной улице был задержан сам убийца солдата, а потом и его дружки. При этом все они оказались отнюдь не местными тунеядцами и алкоголиками, а приезжими из губернии, работавшими у местного предпринимателя извозчиками…

История о банальном бытовом убийстве получила громкую огласку еще и в связи с тем, что как раз весной-летом 1905 года городские власти развернули борьбу с нелегальными перевозчиками и нарушителями правил уличного движения.

Несмотря на то что в начале XX века в крупных российских городах, в том числе и Нижнем Новгороде, уже получил широкое распространение общественный транспорт, то есть трамвай, основная тяжесть перевозок по-прежнему лежала на легковых и ломовых извозчиках. Ломовики в основном занимались перевозкой грузов: воды, продуктов, стройматериалов, нечистот. Поэтому использовали лошадей тяжеловозных пород. Легковые же извозчики на клячах побыстрее перевозили пассажиров. Данный бизнес, как современные такси и грузотакси, естественно, регламентировался правилами и законами, которые столь же естественно и постоянно нарушались. Ломовики грубо нарушали правила уличного движения: не соблюдали положенную дистанцию, постоянно выезжали на встречную полосу движения, что было им категорически запрещено ввиду медленной скорости. Легковые извозчики ездили по улицам без положенных номерных знаков, а также в неприличной рваной одежде. Сами транспортные средства – лошади и пролетки – эксплуатировались с многочисленными неисправностями, как сломанные рессоры, порванные сбруи и т. п.

Из-за высокой конкуренции извозчики носились по улицам как угорелые, подрезали и чуть ли не сталкивали друг друга в кювет. Да и некоторые клиенты, торопясь по делам или изрядно выпив, требовали не просто довезти их в нужное место, а непременно прокатить с ветерком! Какой же русский не любит быстрой езды? Поэтому мчащаяся по улице с диким игогоканьем кобыла, громкие крики «Ннноо, ннноо, пшла!», перемежающиеся с похожими на стрельбу ударами кнутов, были обычным делом. Как и последующие опрокидывания, столкновения и наезды на пешеходов… В некоторых городах власти даже на законодательном уровне запрещали извозчикам пользоваться кнутами.

Бывали и вовсе вопиющие случаи. К примеру, одним летним вечером легковой извозчик по фамилии Калинин вез в село Гордеевка крестьянина Ивана Юханова. Тот был в изрядном подпитии и охотно сорил деньгами. Все таксисты знают, что пьяный клиент – это потенциально выгодный клиент! Калинин очень торопился, видимо уже мысленно представляя, как одурманенный водкой пассажир достает из кармана звонкую монету. Однако вблизи 2-й Сибирской улицы пролетку сильно тряхнуло на кочке, и Юханов свалился на мостовую. А падают пьяные, как известно, лицом вниз, поэтому голова его оказалась сильно разбита. Тем не менее Калинин попытался втащить клиента обратно в пролетку, дабы довезти-таки до дома. На подмогу ему подоспел случайно оказавшийся поблизости городовой Ерыгин. Когда бесчувственное тело снова оказалось на сиденье, полицейский решил, что его надо везти в больницу, но уж никак не домой. Однако Калинин, боясь лишиться премии, настаивал на обратном. В итоге между ними возникла драка, в ходе которой извозчик полоснул стража порядка ножом по горлу…

Для упорядочения работы перевозчиков каждый тарантас с лошадью должен был иметь номерной знак, выдававшийся полицией. Однако многие продолжали работать без знаков, использовали поддельные и нигде не регистрировались. При этом извозчики часто парковались в запрещенных местах, вторым и третьим рядом, препятствовали движению и создавали пробки. А зачастую привязывали своих лошадей где попало, к примеру к фонарям освещения, заборам и уходили поесть или передохнуть. В результате многие улицы были попросту запружены огромным количеством всевозможных тарантасов, пролеток и дилижансов. После коих оставались еще и бесчисленные кучи навоза. Одним словом, «транспортная мафия» бесчинствовала и плевала на все законы…

Все это заставило полицию пойти на крайние меры, а именно начать принудительную эвакуацию нелегальных и неправильно припаркованных лошадей! Городовые устраивали облавы в местах скопления извозчиков, срывали с тарантасов номера, после чего под конвоем препровождали в полицейскую часть. Если же «водителя», пардон, извозчика на месте не оказывалось, повозку и вовсе эвакуировали в его отсутствие! Правда, каких-либо специальных погрузчиков для этих целей еще придумано не было. Кобыл просто отвязывали и принудительно уводили. Когда же разбирательство заканчивалось, с извозчиком проводилась беседа и выписывался штраф, его еще и заставляли лично убирать скопившийся к этому времени под его кобылой навоз…

Ситуация усугубилась тем, что у традиционных нижегородских перевозчиков появились неожиданные конкуренты. А именно донские казаки! После забастовок и беспорядков, прокатившихся по стране в январе-феврале 1905 года, по приказу царя в подмогу местным правоохранителям были отправлены отряды казаков. Целью командировки была охрана общественного порядка и недопущение революционных выступлений. Однако монотонная служба вдали от родных мест казакам вскоре надоела, и они стали искать развлечений, попутно развлекая и местное население. «Казаки у нас совсем акклиматизировались, – сообщал „Нижегородский листок“. – 8-го и 9-го почти все поголовно перепились. На своих „маштачках“ они катают публику, взимая по 5-10 коп. с желающих „показаковать“. Охотников до этого удовольствия находится много, а сынам воинственного Дона только это и нужно. Все бы это ничего, но является только одно неудобство, а именно: не разберешь, кто кого охраняет – казаки ли население, или же население казаков».

Льготы на проезд… для мертвецов

В итоге дошло до того, что недовольные перевозчики написали коллективное письмо царю! В коем жаловались на городские власти, полицию, тех самых «акклиматизировавшихся» казаков, угрожая при этом забастовками и параличом транспорта. Дело усугублялось тем, что как раз в это время в Нижнем Новгороде началась забастовка трамвайных служащих.

Последние требовали организации работы вожатых и кондукторов в две смены, повышения зарплаты на 10%, выдачи «квартирных» денег в размере 3 рублей в месяц, обязательного страхования работников, оплаты больничных листов и даже права «перевозить на передней площадке бесплатно до двух человек» и права задерживать и передавать в полицию пассажиров, оскорбивших трамвайного служащего.

Учитывая сложную экономическую ситуацию и рост протестных настроений, канцелярия императора отреагировала довольно оперативно. Вопрос был спущен в Нижегородскую городскую думу, которая собралась по этому поводу на срочное заседание. «В своем ходатайстве извозчики указывают на дурное обращение с ними полиции, – рассказал в своем выступлении депутат В. М. Волков. – При малейшем протесте с их стороны полиция срывает с них знаки и отправляет в часть вместе с лошадью, которая по нескольку часов ждет хозяина. Извозчики просят, чтобы полиция не отправляла их, а вызывала в часть на следующий день по номерному знаку и чтобы лошадь во всяком случае была отправлена на квартиру извозчика. Извозчики просят далее предоставить им право иметь для защиты своих интересов поверенного и разрешить управе взимать с них, при наличии номерных знаков, по 50 коп. с человека на содержание этого поверенного».

Попутно вскрылись всевозможные злоупотребления со стороны правоохранительных органов. К примеру, как и в нынешние времена, действовало правило, согласно которому извозчик обязан был бесплатно возить полицейских чинов «по их надобностям». В идеале воспользоваться повозкой те могли для задержания преступников или доставки к месту преступления. Однако в действительности «надобности» толковались полицейскими по своему усмотрению. Те попросту катались на халяву по любому поводу. В порядке вещей были случаи, когда к извозчику подходил (или подползал) пьяный чин и требовал отвезти его «по надобности» домой. А то и вовсе прокатиться по городу с дамой или просто подвезти знакомого «в интересах службы». Дошло до того, что каждый извозчик вынужден был перевозить в год в среднем 700 бесплатных пассажиров, естественно неся при этом огромные убытки.

Однако отнюдь не все парламентарии поддержали ходатайство. «Господин Волков слишком идеализирует наших извозчиков, – отметил депутат А. А. Савельев. – Должно быть, он мало на них ездит, а больше на своих лошадях или ходит пешком». По мнению Савельева, многие нижегородские извозчики являлись настоящими разбойниками. Общественность постоянно жаловалась за всяческие безобразия. Дескать, гоняют так, что пассажиры на поворотах падают на дорогу, требования полицейских игнорируют и удирают от них, лошадей не кормят и эксплуатируют до полного изнеможения. Ну а пьяных клиентов обманывают и обсчитывают. Да еще и пользуются неисправным подвижным составом…

Но это были еще цветочки! Царское правительство додумалось установить еще и «льготы» на проезд для… мертвецов.

Дело в том, что труп, валяющийся посреди улицы, в то время был столь же обычным явлением, как спящий на тротуаре пьяный. Из-за большого количества бездомных, больных и слабо развитой медицинской помощи ежедневно десятки людей отходили в мир иной не в постели или на больничной койке, а прямо на мостовой, скамейках и в парках. И всех этих покойников кто-то должен был вывозить и доставлять в морги или на кладбища. Карет скорой помощи на все трупы не хватало, и чиновники не нашли ничего лучше, как возложить эту «почетную обязанность» на тех же легковых извозчиков! Причем совершенно бесплатно. Перевозчики какое-то время терпели это безобразие, но потом вынуждены были восстать. Во-первых, перевозка такого рода «льготников» приносила ежедневные убытки. Во-вторых, негативно сказывалась на имидже извозчиков. Ну неприятно же! Гуляешь по улице, а тут едет пролетка, в которой на сиденье «развалился» кое-как прикрытый тряпкой покойник! Да еще и «аромат» соответствующий и мухи роятся. А потом на то же самое сиденье людей сажать?! Кроме того, полиция позволяла себе и другие злоупотребления. «По параграфу 15 обязательных постановлений об извозном промысле, извозчики обязаны, по требованию полиции, возить бесплатно поднятых на улице больных и умерших, – сообщал „Нижегородский листок“. – Между тем при 3-й полицейской части на Нижнем базаре чины полиции принуждают извозчиков возить бесплатно больных из самой части в больницы, вместо того чтобы пользоваться существующей для этого каретой скорой помощи, причем по случаю отказа со стороны извозчиков исполнять подобные незаконные требования, полиция позволяет себе разные меры насилия, как это было, например, с извозчиком № 374 С. П. Лушиным».

Одним словом, работа у извозчиков была нервная, и это был особый класс трудящихся, также игравший значительную и неоднозначную роль в жизни общества.

Глава 6

«Посягательство на образ правления»

«По улицам катились отрубленные головы рабочих»

После Цусимы и «антибордельного» восстания в Варшаве в Царстве Польском снова заполыхало. На сей раз пожар вспыхнул в Лодзи – самом западном крупном городе империи. В конце мая город охватила забастовка. Рабочие занимали фабричные здания, запасались провизией, водой и занимали оборону. Попутно по всему городу проходили антиправительственные демонстрации. В итоге 5 июня произошло столкновение толпы рабочих с войсками, закончившееся расстрелом и разгоном, а также гибелью 12 человек. Похороны очередных убитых царизмом героев превратились во всенародное шествие и стали поводом к восстанию.

Первая ответная пальба раздалась на Средной улице, где двумя выстрелами из револьвера был убит казак. На этой же улице было совершено нападение на полицейского, которому было нанесено свыше 40 ран. После этого выстрелы послышались из разных концов города, всякое движение на улицах прекратилось. Затем начались поджоги и строительство баррикад.

Вечером 8 июня, накануне польского праздника Божье Тело, толпа народа из 20–25 тысяч человек, среди которых было много женщин и детей, двинулась по направлению к кладбищу, где должны были проходить похороны двух убитых евреев. Народ с красными и черными флагами и с пением революционных песен направился по Средной улице, Новому переулку и Петрановской улице. И тут путь неожиданно преградили войска, вышедшие строем с двух смежных улиц. Очевидцы так описывали дальнейшие события:

«Среди неописуемого гама, пения и шума вдруг раздался выстрел, за ним второй, за ним третий – началась пальба. То, что тут происходило, не поддается никакому описанию. Воцарилась невообразимая паника. Люди бросились бежать во дворы и подъезды домов. Давка произошла ужасная. Люди валились и давили друг друга. В некоторых местах тела составляли гору в рост человека. Стоны стояли невообразимые. Самые ужасные события происходили на Петрановской улице. Сколько раненых, сколько убитых, определить нельзя. Стрельба не прекращалась до ночи. Ночью же шла работа по возведению баррикад. Толпа разрушала телефонные и телеграфные сооружения, фонари, тротуарные плиты. Камни, проволока, все это шло на баррикады. С утра резня возобновилась по скончании крестного хода.

День 9 июня был одним из самых кровавых. Кареты скорой помощи вызывались в этот день 120 раз. Все врачи Лодзи были мобилизованы на улицы. Больницы все переполнены. В больнице Святого Александра не осталось мест даже на полу для помещения пострадавших. Войска разъезжали по всему городу, подавляя беспорядки. Стрельба не прекращалась».

При этом солдаты палили во всех без разбора, убивая даже детей. «Населению запрещалось стоять у окон и на балконах, так как было немало случаев, когда в войска даже с крыш домов бросались бомбы, камни и разные тяжелые предметы, – рассказывали очевидцы событий. – Войска стреляют во всех не выполнивших этого требования. Так, на Петрановской улице мальчик 12 лет, едва успел высунуть из ворот голову, как был тут же на месте убит. При таких же обстоятельствах были убиты два мальчика на Полухинской улице. Фабрикант Э. Найманубит на Средней улице на дворе своей фабрики. В банкирской конторе Вильгельма Ландау убит один из служащих, молодой человек, подошедший к окну. На Цегельгамной улице убита гражданка Цабарт, разговаривавшая через форточку с дворником дома».

10 июня волнения приняли угрожающие размеры, началась настоящая уличная война, в которой с одной стороны принимало участие около 60 тысяч рабочих, с другой четыре пехотных и два кавалерийских полка. Всего было возведено около двадцати баррикад, каждую из которых солдатам приходилось брать штыковыми атаками и разрушать с помощью саперов. Многие дома были превращены рабочими в крепости, из которых они не только вели огонь, но и забрасывали штурмующих камнями и лили кипятком. Прямо как в Средневековье. При этом в некоторых местах восставшие сами переходили в контратаки, совершали рейды в тыл противника, забрасывая его бомбами. Так, при нападении на казачью казарму взрывами было убито 4 казака и 16 ранено, погибла 21 лошадь. «Газеты сообщают много трагических сцен, свидетельствующих о том, что обе стороны достигли высокой степени ожесточения, – сообщали „Русские ведомости“. – Уличный бой продолжался все 10-е, до позднего вечера, не ослабевая. Ночью на 11 – е построено было вновь несколько баррикад. Утром 11-го бой продолжался».

«Над Лодзью стоны, крики, пальба… Все кругом горит, разрушается, люди гибнут сотнями. Улицы запружены человеческими телами, обагрены человеческой кровью», – сообщали СМИ. У дома № 192 по Петрановской улице манифестанты попали под перекрестный огонь войск. Толпа ринулась через проходной двор на Николаевскую улицу, но солдаты погнались за ней. В переулке произошел скоротечный бой, в котором обе стороны понесли значительные потери.

Возле Базарной площади толпа рабочих неожиданно столкнулась с отрядом драгун. Повстанцы первые открыли огонь, однако открытая местность благоприятствовала применению кавалерии. Драгуны выхватили сабли и строем ринулись в атаку: «Произошло жуткое побоище, сопровождавшееся криками, выстрелами и свистом шашек. По улицам катились отрубленные головы рабочих».

Тревога по поводу лодзинских событий охватила Петербург. «Банки и телеграфные агентства осаждаются дельцами, добивающимися узнать что-нибудь из Лодзи, – сообщали столичные СМИ. – Тревога все возрастает. Доходящие до Петербурга известия о баррикадах, стрельбе, резне и пожарах рисуют ужаснейшую картину. О количестве жертв сообщают так же содрогающие вести. Город, говорят, весь усеян трупами. Говорят, будто убитых насчитывается за 2000, а резня все не прекращается, пальба идет беспрерывно». В это же время появились сведения, что борьбой руководят Польская социалистическая партия и Бунд.

В ночь на 11 июня в городе происходили ожесточенные бои. При этом войска тоже несли потери. Только за одну ночь погибло 6 офицеров и несколько драгун. При этом один офицер был застрелен в упор молодой девушкой.

«Ночью баталия почти не прекращалась, – сообщали СМИ. – Следующий день прошел так же, как предыдущий: за этот день насчитывают до тысячи выстрелов. 12-го и 13-го то же самое… Резне не предвидится конца. Бьют, рубят, режут… Известия становятся все ужаснее». К этому времени в город прибыли еще два полка пехоты и два кавалерийских. 15-го числа ожидались еще подкрепления. И все это против плохо вооруженной толпы рабочих!

Борьба на баррикадах и бои продолжались четыре дня. Десятки тысяч жителей бежали из горящего города. В Варшаву только за несколько дней в битком набитых поездах прибыло 20 тысяч лодзинцев.

В это же время возникли волнения в другом польском городе – Брест-Литовске, правда, на сей раз на почве антисемитизма. Там были убиты 6 евреев, ранены 23, разгромлено 18 еврейских домов.

«Революционная эскадра»

Едва отгремели бои на улицах Лодзи, как начались волнения в Одессе. Там была объявлена всеобщая забастовка, повстанцы захватили вокзал, блокировали движение поездов, а потом взяли под контроль порт. А через два дня на новом линкоре «Потемкин-Таврический», который по случаю находился как раз недалеко от Одессы, команда, возмущенная выдачей тухлого мяса, восстала, перестреляла большинство офицеров во главе с командиром и подняла красный флаг. 15 июня корабль прибыл в порт Одессы, в которой как раз шли столкновения. При этом командование войсками побоялось штурмовать порт из страха перед обстрелом с броненосца. Сложилась невероятная ситуация, когда восставшие на суше получили поддержку с моря! Это позволило толпе полностью разгромить и сжечь большую одесскую гавань, уничтожив почти все склады и несколько стоявших у причалов пароходов.

Однако обстрела города все же избежать не удалось. 16 июня «Потемкин-Таврический» произвел по Одессе два выстрела из 152-миллиметрового орудия. Один снаряд попал в чердак жилого дома в центральной части города, второй в сахарный завод на окраине и не взорвался. Сами повстанцы уверяли, что стреляли с чисто революционными целями – хотели уничтожить дома градоначальника и командующего войсками, но промахнулись.

После этого началось полное драматизма и невероятных приключений «революционное рейдерство» линкора вдоль Черноморского побережья. 17 июня «Потемкин» встретился в море с Черноморской эскадрой. Однако ожидавшегося боя так и не произошло, напротив, броненосец «Георгий Победоносец» на время присоединился к восстанию. «Возникла небывалая „революционная эскадра“, – кроме двух броненосцев, в ней состоял один миноносец», – писал потом Ольденбург. А с учетом того, что в это время начались волнения в Севастополе и команды еще нескольких кораблей собирались перейти на сторону восставших, возникла опасность возникновения целого революционного красного флота! Впрочем, уже на следующий день у матросов «Георгия Победоносца» наступило «отрезвление» и они разошлись с восставшими.

18 июня потемкинцам удалось захватить возле Одессы грузовой транспорт с углем и пополнить запасы топлива. После этого корабль ушел к румынскому порту Констанца. Однако получить требуемую провизию там не удалось, и революционеры решили идти на Крым.

22 июня «Потемкин-Таврический» прибыл в Феодосию, где под угрозой обстрела города получил от городских властей большое количество провизии, в том числе четыре живых быка и 30 ведер вина. Однако попытка захватить с помощью абордажной партии стоявшие у причала баржи с углем провалилась. Часть команды требовала начать обстрел города, но в итоге возобладало мнение уходить (демократия как-никак установилась).

После этого на побережье Крыма началась паника. Куда именно ушел корабль, никто не знал, и его появления ждали теперь повсюду. Распространился слух, что броненосец вскоре будет обстреливать Ливадийский дворец царя, дворцы великих князей и дачи буржуазии. Однако на самом деле линкор шел в Румынию. Поздно вечером 24 июня «Потемкин-Таврический» вторично прибыл в Констанцу. После переговоров с местными властями, которые пообещали не выдавать команду России, матросы сошли на берег. Разделив судовую кассу, большая часть потемкинцев присоединилась к эмигрантам. Некоторые сбежали в Аргентину, Канаду, а матрос Иван Бешов после ряда приключений оказался в Ирландии, где и осел, а потом даже основал популярную по сей день сеть закусочных. Кстати, Бешов дожил до 1987 года, прожив 104 года!

После эпопеи с броненосцем и пожаров в Одессе наступил кратковременный спад волнений. То есть демонстрации и забастовки, а также «отдельные стычки» конечно же не прекращались, но крупных побоищ не было. Кое-кому даже казалось, что революция уже прошла свою кульминационную точку и началось «примирение». На самом деле это было лишь затишье перед очередной бурей.

23 августа война закончилась. Некоторым заключенный мир даже показался «почетным», «льготным» и чуть ли не «выигрышным». Ну подумаешь, пол-Сахалина, Маньчжурию и славный Порт-Артур отдали! Да еще и рыбку ловить японцам вдоль всего нашего берега над останками многочисленных бесславно погибших русских кораблей разрешили, ничего страшного. Зато от контрибуции отбились! Но большая часть населения конечно же восприняла этот «мир» только как позорную капитуляцию и очередное свидетельство полной никчемности царя и правительства.

Любопытно, что в Японии из-за подписания мира без контрибуции (во время войны народ просили «потерпеть», обещав массовое «обогащение» после победы) тоже начались массовые волнения. 5 сентября разъяренная толпа разгромила в Токио 70% полицейских участков. После этого в стране началась 13-летняя «эра народного насилия». Русские организовали?! Или американцы?

Конец лета знаменовался новыми массовыми побоищами. В Закавказье началась новая резня между армянами и «татарами», а в небольшом городе Шуше в результате беспорядков погибло свыше 600 человек. Ну а в Баку произошло восстание рабочих нефтепромыслов. При этом повстанцы подожгли две трети нефтяных вышек и нефтехранилища. В огромном пожарище сгорело несколько десятков миллионов пудов нефти, добыча черного золота сразу сократилась на 60%.

26 августа около финского побережья сел на мель пароход «Джон Графтон». При этом команда взорвала судно и сбежала, а прибывшие затем на сгоревшее судно солдаты обнаружили в трюме 1780 ружей швейцарского образца и 97 ящиков с динамитом. Груз явно предназначался для революционеров, а его содержимое соответствовало ранее упомянутому обещанию Гапона снабдить народ «всем необходимым». И это было не просто «скверное дело», как написал царь на рапорте о данной находке. Оно свидетельствовало о том, что революционная борьба в России утрачивает стихийность и принимает все более организованный характер.

Между тем указанный корабль был делом рук Григория Гапона! В июле богатый финский революционер и борец за свободу Финляндии Конни Циллиакус решил организовать вооруженное восстание в Петербурге. Выделенные им средства были распределены между революционными партиями и частично потрачены на закупку оружия для восставших. Для транспортировки ружей и динамита в Англии и был зафрахтован пароход «Джон Графтон». Основную роль в закупке и погрузке оружия сыграли эсеры, но для приема и распределения его в столице у них не было достаточных возможностей. Тогда появилась идея привлечь к делу Гапона с его рабочей организацией, который в тот момент проживал в Лондоне и даже успел издать книгу «История моей жизни». Полученные гонорары он также пожертвовал на дело революции.

Гапон воспринял идею с восторгом и тут же разработал план восстания. «Десять или двадцать тысяч рабочих собираются к одной из приморских пристаней, поблизости Петербурга, и захватывают ее в свои руки. В это время он, Гапон, подъезжает к пристани на корабле, нагруженном оружием. Рабочие вооружаются, и он во главе их двигается на Петербург» – так впоследствии описывал его сам Циллиакус. При этом Гапон договорился с Лениным, что большая часть оружия будет передана большевикам, у которых в столице уже была хорошая боевая организация. Посредником между ним и большевиками должен был выступить Максим Горький, который с этой целью выехал из Петербурга в Финляндию. Циллиакус вручил Гапону 50 тысяч франков наличными и предоставил ему свою яхту. На этом судне бывший поп и отправился в плавание через Балтийское море спустя полгода после бегства из Петербурга.

Однако судьба снова оказалась неблагосклонна к зачинателю революции. У берегов Финляндии его яхта попала в шторм и утонула, а сам он с трудом доплыл до берега. Позднее Гапона укрыли от полиции деятели финской Партии активного сопротивления. А потом пришло известие, что пароход «Джон Графтон» тоже не доплыл до Петербурга, сев на мель в Финском заливе. По некоторым данным, виновником неудачи был все тот же эсеровский провокатор Азеф, который также участвовал в предприятии и знал все подробности.

Никогда этого у нас не было, и вот опять!

В сентябре в столицах началась новая забастовка печатников, булочников, табачников, трамвайщиков и других профессий. В отличие от прежних акций протеста рабочих крупных заводов, не представлявших прямой угрозы для функционирования городских служб, данная забастовка быстро привела к параличу жизни, серьезным трудностям для всего населения, резкому росту цен, всплеску спекуляции и т. д.

Ну а в октябре началось то, что большевики потом назвали «высшим подъемом революции». «Крупные события начались неожиданно и развернулись крайне быстро», – писал Ольденбург. Если до этого девять месяцев восстания при всей их опасности для режима происходили локально, позволяя властям относительно оперативно реагировать на происходящее, то теперь царь и его окружение впервые увидели, что такое настоящая борьба.

Кстати, тот же Ольденбург довольно точно обозначил реакцию царя и его окружения на очередной всплеск волнений – «неожиданно». Для них всегда и все происходило неожиданно! И жестокие еврейские погромы, и студенческие волнения, и политические убийства, и забастовки, и поражения в войне. Слишком долго власть в России, не будучи хоть в какой-то мере утвержденной волеизъявлением народа и чья «легитимность» базировалась на принципе «так надо», жила отдельно от этого самого народа. Поэтому любые явления, не укладывавшиеся в голове царя и элиты, возникали всякий раз только «внезапно». Тут очень подходит легендарная фраза Виктора Черномырдина, премьер-министра российского правительства в 90-х годах и известного автора многочисленных афоризмов: «Никогда этого у нас не было, и вот опять!»

7 октября забастовали служащие Московско-Казанской железной дороги. На следующий день встали также Ярославская, Курская, Нижегородская, Рязано-Уральская дороги. Забастовщики валили телеграфные столбы прямо на рельсы там, где находились желающие работать. При этом железнодорожники поначалу не предъявляли никаких требований. «Когда все дороги встанут, тогда мы их предъявим», – говорили они. 19-го числа полностью встала и Николаевская дорога, отныне Москва была практически отрезана от внешнего мира. Стоит отметить, что, несмотря на слабое, по сравнению с Европой, развитие железнодорожной сети, все же в начале XX века она уже играла ключевую роль в жизни страны, связывая ее гигантские пространства в экономическом и политическом отношении. Без железных дорог не работала почта, не доставлялись газеты, не перебрасывались войска, не возилось продовольствие, не производились финансовые дела и т. д. Цель удара революционеров была выбрана верно, как верно отмечал Ленин, «решительно парализовав силу правительства».

Тем временем 11 октября в той же Москве была объявлена и всеобщая забастовка. Одновременно прекратили работу почти все фабрики, заводы, транспорт, электростанции, почта, телеграф, магазины и многие учебные заведения. Особенно болезненный удар нанесли коммунальщики. В отличие от крестьян, до сих пор добывавших воду из общих колодцев с помощью «журавлей», городские жители в большинстве своем уже успели привыкнуть к водопроводу, поэтому его отсутствие воспринималось как настоящая катастрофа. Вслед за Москвой к забастовке присоединился Петербург, а потом и другие крупные города, в том числе в Польше и Финляндии.

Именно в этот момент революционеры перешли к созданию собственных органов власти. В Петербурге, Екатеринославе, Киеве, а потом и других городах возникли первые Советы рабочих депутатов, в Москве, Ярославле, Харькове, Риге, Вильнюсе создавались рабочие профсоюзы. Это были некие аналоги гапоновского Собрания. 16 октября делегация Петербургского совета рабочих депутатов явилась в городскую думу и потребовала ассигновать средства… на продолжение стачки. «Нам нужно оружие для завоевания и отстаивания свободы – отпустите средства на создание пролетарской милиции», – заявили рабочие.

Уже к середине октября число бастующих достигло двух миллионов. Именно про это время потом сочинили известное стихотворение: «Пекарь булок не печет, дворник улиц не метет…» «Забастовки железных дорог, которые начались вокруг Москвы, потом охватили сразу всю Россию, – писал царь своей матери, с которой у него, несмотря на солидный возраст, сохранились по-детски сентиментальные отношения. – Петербург и Москва оказались отрезанными от внутренних губерний. Единственное сообщение с городом – морем, как это удобно в такое время года! После железных дорог стачка перешла на фабрики и заводы, а потом даже в городские учреждения. Подумай, какой стыд! Только и были сведения о забастовках, об убийствах городовых, казаков и солдат, о беспорядках, волнениях, возмущениях»[26].

14 октября перестали выходить газеты, на рынках из-за забастовки продавцов кончились продукты, в мясных лавках закончилось мясо. Дошло уже до «обратных» протестов. В Москве черносотенцы избивали студентов, евреев и прочих «подстрекателей». Учащиеся Московского университета вынуждены были забаррикадироваться в здании, перекрыв подходы к нему баррикадами. Прямо во дворе рубили деревья и жгли костры, на которых готовили пишу и одновременно грелись. В Твери 17 октября уличная толпа осадила здание губернской управы, где собрались служащие для обсуждения вопроса о забастовке, подожгла дом и избивала выходивших из него людей.

В этих условиях и наступил звездный час главного российского либерала Сергея Витте. Потомственный чиновник и профессиональный железнодорожник, немец по национальности, «отец» Транссиба, винной монополии и «золотого» рубля, он как бы достался Николаю II в наследство от его отца. Точнее, от матери, с которой у Витте сложились хорошие отношения. Будучи западником и сторонником реформ, Витте открыто симпатизировал бастующим рабочим и протестующим студентам, был противником «большой азиатской программы», а консервативное окружение царя открыто называл «безобразовской кликой». Во время войны с Японией Витте, как и революционеры, избрал позицию «пораженчества». «Как политик я боюсь быстрых и блестящих русских успехов, они бы сделали руководящие санкт-петербургские круги слишком заносчивыми, – говорил он в июле 1904 года германскому канцлеру Бюлову. – России следует испытать несколько военных неудач». Витте говорил своему окружению, что Маньчжурия России вовсе не нужна, что война – результат интриг «Безобразовых»[27] и вообще он не желает стране победы. Как типичный русский либерал, он считал, что военные поражения и внутренние волнения идут только на пользу России, ослабляют власть и вынуждают ее пойти на широкие реформы и уступки.

Мечты Витте в итоге полностью сбылись, и в августе 1905 года именно он подписывал мирный договор (фактически капитуляцию) с японцами. Ну а сразу после возвращения в Петербург он встретился с делегатами Всероссийского железнодорожного союза, который непосредственно руководил забастовкой на железных дорогах. Требования бастующих удивительно совпадали со взглядами самого Сергея Юльевича! Товарищи требовали созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, равного и тайного голосования, отмены усиленной охраны и военного положения, свободы стачек, союзов и собраний, 8-часового рабочего дня. В общем, текст требований во многом совпадал с петицией Гапона. При этом авторитет Витте среди трудящихся был очень высок, они обращались к нему не только как к представителю власти (хотя занимаемая им должность в тот момент была скорее формальной), но и как к будущему главе правительства, а возможно, даже президенту демократической России!

Вскоре уверенный в себе Витте представил царю проект манифеста. Основными его положениями были: отмена всех исключительных положений, введение свобод и равноправия всех граждан, конституции в смысле общения царя с народом на почве разделения законодательной власти, бюджетного права и контроля за действиями администрации, расширение избирательного права, автономия Польши и Грузии и даже экспроприация частной земельной собственности. При этом, как и гапоновская петиция, проект Витте фактически являлся ультиматумом. Только в отличие от малообразованного попа граф снабдил ее всевозможным либеральным пафосом. «Цель поставлена обществом, значение ее велико и совершенно несокрушимо, ибо в этой цели есть правда, – говорилось в документе. – Правительство поэтому должно ее принять. Лозунг „свобода“ должен стать лозунгом правительственной деятельности. Другого исхода для спасения государства нет. Ход исторического процесса неудержим. Выбора нет: или стать во главе охватившего страну движения, или отдать ее на растерзание стихийных сил… Россия переросла формы существующего государственного устройства… Пока еще есть возможность – надо даровать конституцию, иначе народ вырвет ее!»

Появись подобная записка в начале года, Витте вполне мог бы получить статус «бунтовщика» и «предателя». Война идет, а вы тут царя шантажировать вздумали?! Теперь ситуация изменилась, война была позорно проиграна, а страна практически парализована. Как и предсказывал Витте, «безобразовская клика» приуныла и впала в панику. Оставалось только заставить царя подписать манифест…

Ни одно решение в своей жизни Николай II не принимал без давления со стороны своего окружения. В силу своих природных особенностей и глупости он в принципе не мог ничего решить сам. Чем важнее было решение, тем больше требовалось давления. В иных условиях заставить царя фактически подписать приговор самодержавию, которое завещал ему беречь покойный папаша, было вряд ли возможно. Но в данном случае ореол спасителя Витте, только что привезшего в страну «почетный мир» с Японией, сыграл свою роль. «Представлялось избрать один из двух путей – назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться подавить крамолу, – писал царь своей матери. – И другой путь – предоставление гражданских прав населению, свобода слова, печати, собраний, союзов и т. д… Витте горячо отстаивал этот путь. И все, к кому я обращался, отвечали мне так же, как и Витте… Милая мама, сколько я перемучился, ты представить себе не можешь. Единственное утешение, что такова воля Божия…»[28] «Либералами» неожиданно стали даже те, кого, наоборот, прочили на роль диктаторов. 17 октября Николай принимал своего дядю – великого князя Николая Николаевича и уже не первый раз предложил ему взяться за подавление революции. Однако тот внезапно выхватил револьвер и заорал: «Или я сейчас же застрелюсь, или ты подпишешь!» В итоге царь все-таки подписал, как он изволил выразиться, «страшнейшее решение». Ну а счастливый Сергей Витте тотчас схватил подписанную бумагу и побежал (точнее, поплыл) отправлять ее в печать. Пока царь не передумал! «Подписал манифест в 5 часов, – записал Николай в дневнике. – После такого дня голова сделалась тяжелой и мысли стали путаться».

Красный декабрь

Манифест 17 октября вызвал в огромном и разношерстном русском обществе неоднозначную реакцию. Одни приняли его за полную капитуляцию царя, другие за сигнал к тому, что забастовки и стачки теперь закончатся, поезда снова поедут, а из водопровода потечет вода. Третьи посчитали манифест доказательством «доброты царя» и того, что он по-прежнему лучший друг народа, четвертые «торжеством еврейства» и крамолы. Добились-таки своего, гады! «Но в провинции почти везде картина была одна и та же: в Киеве, Кременчуге, в Одессе и т. д. 18 октября происходили революционные демонстрации: люди с красными флагами праздновали свою победу, поносили власть, рвали царские портреты в городских зданиях, устраивали сборы „на гроб Николаю II“, призывали народ к дальнейшей борьбе», – писал С. С. Ольденбург[29].

Однако навстречу революционной волне, которая в тот момент, как казалось, достигла своего пика и разбилась о внезапно возникший перед ней мол в виде царского манифеста, внезапно поднялась волна антиреволюционная. Так, в Нежине, где центром революции был Филологический институт, толпа крестьян из окрестных деревень собралась 21 октября у собора, направилась к институту и потребовала, чтобы студенты и евреи пошли за ней с портретом царя, встали на колени и поклялись более не бунтовать против государя. А в Томске после революционной демонстрации огромная толпа осадила демонстрантов в здании городского театра. Те открыли огонь, в итоге здание было подожжено и погибло около 200 человек. Антиреволюционные и антисемитские выступления прошли в Симферополе, Ростове-на-Дону, Саратове, Казани, Ярославле, Туле, Кишиневе и других городах. «Кровь несчастных жертв, весь ужас стихийного разгула – падает на голову тех безумцев, которые вызвали взрыв и так безумно оскорбили народную святыню (царя. – Авт.)», – писала консервативная газета «Киевлянин» 19 октября. Именно в это время, а вовсе не в 1918 году в России взошли первые ростки будущей Гражданской войны!

И все же поборников оплеванной «народной святыни» оказалось немного, их выступления напоминали лишь кратковременную вспышку. Уже вскоре в Царстве Польском начались массовые демонстрации с требованиями широкой автономии и даже независимости. А в Финляндии началась своя всеобщая забастовка, да такая, что генерал-губернатор князь И. М. Оболенский вынужден был эвакуироваться из Гельсингфорса на броненосец «Слава» – родной «брат» погибших в Цусимском сражении новейших линкоров, стоявший у Свеаборга. Между тем флот тоже стал ненадежным местом. 25 октября взбунтовались матросы сразу нескольких экипажей. Правда в море не выходили, а разбежались по городу, где произошло несколько убийств, грабежей, а потом началось повальное пьянство. Два дня главная база Балтфлота находилась во власти взбунтовавшейся матросни. А 30-го числа на противоположном конце империи – во Владивостоке восстали толпы запасных, ждавших отправки на родину. Два дня в городе происходили грабежи и поджоги, попутно досталось китайцам и корейцам.

11 ноября восстал уже Севастополь, где до сих пор находились под впечатлением броненосца «Потемкин-Таврический». Через два дня крейсер «Очаков» поднял красный флаг, а 14-го движение возглавил легендарный отставной лейтенант флота Н. П. Шмидт, который послал царю телеграмму о том, что Черноморский флот «отказывает в повиновении правительству». Бои между мятежными матросами и войсками продолжались до 16 ноября, оставив после себя около 30 убитых и 70 раненых.

Эстафету борьбы приняли крестьяне. В Черниговской, Саратовской и Тамбовской губерниях начались массовые поджоги, разгромы барских усадеб и грабежи. Но наиболее ожесточенные восстания произошли в Прибалтике. Латышские крестьяне буквально за несколько дней разгромили 573 имения. В Туккуме в ночь на 30 ноября латыши напали на спящих драгун, перерезали 20 человек и сожгли дом, в котором они спали. В Риге на фабрике «Проводник» было убито 11 драгун. Здесь сказалась давняя вражда латышей к помещикам-немцам.

Революция как бы один за другим вскрывала многолетние гнойники тяжелобольного общества, зревшие еще со времен правления Александра II, а то и раньше. И «вылечить» их одним царским манифестом конечно же было невозможно.

Ну а революционные партии, социал-демократы (большевики) и эсеры, интуитивно чувствуя явно обозначившуюся слабость режима, решили, что пора дать еще один, решительный бой. К тому же механизм подготовки к нему был запущен уже давно и приобрел отчасти необратимый, слабо контролируемый характер.

Революционеров подталкивали и возобновившиеся карательные меры. Оправившееся после паралича правительство начало постепенно развертывать борьбу с анархией. В охваченные крестьянскими восстаниями губернии были направлены войска. В середине ноября были арестованы руководители Всероссийского крестьянского союза, 21-го – руководители проходившего в Москве почтово-телеграфного съезда. 29 ноября местным властям было предоставлено право применять чрезвычайные меры к забастовщикам на железной дороге, почте и телеграфе, издан циркуляр о решительной борьбе с революционной пропагандой в армии. 2 декабря правительство Витте издало временные правила об уголовной ответственности для участников забастовок, а на следующий день было закрыто сразу восемь питерских газет, опубликовавших накануне «Финансовый манифест» с призывом к народу не платить налоги и подати, изымать вклады из сберкасс и требовать во всех случаях оплаты золотом. В этот же день был арестован столичный Совет рабочих депутатов, так называемое «второе начальство».

Почувствовав, что паралич власти заканчивается, революционные партии решили дать генеральный бой: всеобщую забастовку, переходящую в вооруженное восстание, рассчитанную на присоединение войск к повстанцам. Наиболее удачным местом для нанесения удара была признана Москва. Генерал-губернатор П. П. Дурново считался слабохарактерным, не пользовался авторитетом в войсках, а в последних наблюдались брожение и революционные настроения. В городе открыто шла пропаганда революции и беспорядков. «Москва стала сборищем и рассадником людей, дерзко восстающих для разрушения основ порядка, – говорил в своей речи представителям городской администрации новый генерал-губернатор Федор Дубасов, назначенный на этот пост 5 декабря. – Я убежден в победе над крамолой, которую можно победить не только залпами и штыками, но нравственным воздействием лучших общественных сил… Теперь крамола обращается к законной власти с дерзкими требованиями, бросает дерзкий вызов с поднятым оружием».

5 декабря 1905 года, в училище Фидлера, которое являлось своеобразным штабом революционеров, собрался первый Московский Совет рабочих депутатов, решивший объявить 7 декабря всеобщую политическую стачку и перевести ее в вооруженное восстание. «Пролетариат не удовлетворится никакими частными перемещениями политических фигур правительственного персонала, – говорилось в манифесте Московского Совета рабочих депутатов „Ко всем рабочим, солдатам и гражданам!“. – Он не прекращает стачки до тех пор, пока все местные власти не сдадут своих полномочий выбранному от местного населения органу временного революционного управления».

7 декабря в Москве остановились все крупные предприятия, электростанции, трамваи, закрылись многие магазины. Забастовка охватила 60% фабрик. На многих из них рабочие не вышли на работу, вместо этого состоялись митинги и собрания под охраной вооруженных отрядов – дружин. Наиболее подготовленная и хорошо вооруженная дружина была сформирована Николаем Шмидтом на Пресне. С 16:00 согласно плану город погрузился в темноту, поскольку Совет запретил фонарщикам зажигать фонари, а многие из них для надежности еще и побили.

В ночь на 8 декабря произошла первая перестрелка дружинников с городовыми, а в 3 часа ночи повстанцы разграбили оружейный магазин Биткова на Большой Лубянке, пополнив запасы оружия. На следующий вечер в саду «Аквариум» полиция попыталась разогнать многотысячный митинг, разоружив присутствовавших на нем дружинников. И хотя мероприятие обошлось без жертв, тут же был пущен слух о расстреле народа. В наказание за него в ту же ночь эсеровские боевики пробрались к зданию охранного отделения в Гнездниковском переулке и кинули в его окна две бомбы. Один человек был убит, еще несколько ранены.

Далее события развивались по нарастающей. Вечером 9 декабря в училище И. И. Фидлера собралось около 150–200 дружинников, гимназистов, студентов и учащихся. Обсуждался план захвата Николаевского вокзала с целью перерезать сообщение Москвы с Петербургом. После собрания дружинники планировали пойти разоружать полицию. Однако к 21:00 дом Фидлера сам был окружен войсками, которые потребовали у находившихся внутри сдаться. На нижний этаж тем временем ворвались полицейские.

Однако дружинники забаррикадировались на верхних этажах, завалив лестницу школьными партами и скамейками. «Офицер предложил уйти всем женщинам, – рассказывал потом один из очевидцев. – Две сестры милосердия хотели было уйти, но дружинники им это отсоветовали. „Все равно вас на улице растерзают!“ – „Вы должны уйти“, – говорил офицер двум юным гимназисткам. – „Нет, нам и здесь хорошо“, – отвечали они, смеясь. – „Мы вас всех перестреляем, лучше уходите“, – шутил офицер. – „Да ведь мы в санитарном отряде – кто же будет раненых перевязывать?“ – „Ничего, у нас есть свой Красный Крест“, – убеждал офицер. Городовые и драгуны смеялись. Подслушали разговор по телефону с Охранным отделением. – „Переговоры переговорами, а все-таки всех перерубим“. В 10:30 сообщили, что привезли орудия и наставили их на дом. Но никто не верил, что они начнут действовать. Думали, что повторится то же самое, что вчера было в „Аквариуме“ – в конце концов всех отпустят. „Даем вам четверть часа на размышление, – сказал офицер. – Если не сдадитесь, ровно через четверть часа начнем стрелять“. Солдаты и все полицейские вышли на улицу. Сверху свалили еще несколько парт. Все встали по местам. Внизу – маузеры и винтовки, выше – браунинги и револьверы. Санитарный отряд расположился в четвертом этаже. Было страшно тихо, но настроение у всех было приподнятое. Все были возбуждены, но молчали. Прошло десять минут. Три раза проиграл сигнальный рожок – и раздался холостой залп из орудий. В четвертом этаже поднялась страшная суматоха. Две сестры милосердия упали в обморок, некоторым санитарам сделалось дурно – их отпаивали водой. Но скоро все оправились. Дружинники были спокойны. Не прошло и минуты – и в ярко освещенные окна четвертого этажа со страшным треском полетели снаряды. Окна со звоном вылетали. Все старались укрыться от снарядов – упали на пол, залезли под парты и ползком выбрались в коридор. Многие крестились. Дружинники стали стрелять как попало».

Впрочем, у повстанцев было чем ответить. Вскоре с четвертого этажа было сброшено сразу пять бомб, из которых взорвалось только три. При этом одной из «адских машин» был убит тот самый офицер, который вел переговоры и шутил.

После седьмого залпа стрельба прекратилась. Солдат с белым флагом вторично предложил революционерам сдаться. Однако после 15-минутной паузы не вышел никто, кроме владельца дома – Фидлера, которому околоточный сначала прострелил ногу из револьвера, а уже потом арестовал. После этого обстрел из орудий возобновился и продолжался до часу ночи. В итоге, поняв бесполезность сопротивления, дружинники все же решили сдаться. При этом к моменту сдачи в доме оставалось еще 130–140 человек.

Когда повстанцы вышли на улицу, вопреки первоначальному обещанию переписать всех и отправить в Бутырку, по приказу разъяренного корнета Соколовского 20 человек были зверски зарублены уланами. Однако трем десяткам повстанцев, пользуясь дымом, суматохой и темнотой, удалось перелезть через забор и сбежать. В доме полицией было обнаружено 13 бомб, 18 винтовок и 15 пистолетов.

Бой за училище Фидлера ознаменовал переход к полномасштабному восстанию. Ночью и в течение следующего дня – 10 декабря – улицы Москвы перегородили сотни баррикад. При этом на строительство нередко силой выгоняли горожан. В качестве стройматериала чаще всего использовались опрокинутые сани и телеги и выломанные с «фундаментом» из снега ворота. Учитывая малочисленность боевых дружин (в общей сложности 1000–1500 человек) и нехватку вооружения, те не могли вести с войсками позиционную войну. Но повстанцы быстро выработали оптимальную тактику. «Действуйте небольшими отрядами, – говорилось в „технических указаниях“, составленных самим Львом Троцким. – Против сотни казаков ставьте одного-двух стрелков. Попасть в сотню легче, чем в одного, особенно если этот один неожиданно стреляет и неизвестно куда исчезает… Пусть нашими крепостями будут проходные дворы и все места, из которых легко стрелять и легко уйти». Применяя тактику партизанской войны, революционеры не удерживали позиций, а стремительно и хаотично перемещались с одной окраины на другую. В некоторых местах действовали небольшие «летучие дружины» под руководством боевиков-эсеров и сформированная по национальному признаку дружина студентов-кавказцев. Одной из таких групп во главе с Владимиром Мазуриным 15 декабря была осуществлена показательная казнь помощника начальника Московской сыскной полиции 37-летнего А. И. Войлошникова. «Около 6 часов вечера у дома Скворцов а в Волковом переулке на Пресне появилась группа вооруженных дружинников, – писало „Новое время“. – В квартире Войлошникова раздался звонок с парадного хода… С лестницы стали кричать, угрожая выломать дверь и ворваться силою. Тогда Войлошников сам приказал открыть дверь. В квартиру ворвалось шесть человек, вооруженных револьверами… Пришедшие прочли приговор революционного комитета, согласно которому Войлошников должен был быть расстрелян… В квартире поднялся плач, дети бросились умолять революционеров о пощаде, но те были непреклонны. Они вывели Войлошникова в переулок, где тут же у дома приговор и был приведен в исполнение… Революционеры, оставив труп в переулке, скрылись. Тело покойного было подобрано родными».

Бои развернулись на Кудринской площади, Арбате, Лесной улице, на Серпуховской и Каланчевской площадях, у Красных ворот. В руках восставших оказались: район Бронных улиц, который обороняли студенческие дружины, Грузины, Пресня, Миусы, Симоново. При этом общегородское восстание раздробилось, превратившись в серию «восстаний районов».

Выбранная тактика оказалась эффективной, и уже к 12 декабря большая часть города, все вокзалы, кроме Николаевского, были в руках восставших. Царские войска удерживали лишь центр города. В тот день наиболее ожесточенные бои происходили в Замоскворечье, на Пресне, в Бутырском районе и Рогожско-Симоновском районе. В последнем даже возникла на короткое время так называемая Симоновская республика, хорошо укрепленный самоуправляющийся рабочий район.

Тяжелый бой утром 12 декабря шел в типографии Сытина на Валовой улице. Она представляла собой огромное добротное здание, выходившее фасадами сразу на три улицы. Типичная революционная «крепость»! В типографии забаррикадировались несколько сотен повстанцев, преимущественно печатных рабочих, вооруженных револьверами, бомбами и самодельными пулеметами. Поначалу дружинники эффективно оборонялись, но потом к зданию была подтянута артиллерия, открывшая огонь фугасными гранатами. В итоге революционеры подожгли типографию, чтобы, воспользовавшись суматохой пожара, уйти. План удался, правда, здание полностью сгорело, погибло много людей, в том числе семьи и дети рабочих, живших прямо в типографии. Потери войск тоже оказались значительны.

В итоге исход сражения решило прибытие подкреплений – 2000 солдат Семеновского лейб-гвардии полка. К утру 15 декабря казаки и драгуны при поддержке артиллерии оттеснили повстанцев из их опорных районов на Бронных улицах и Арбате. Дальнейшие бои с участием пехоты в основном шли на Пресне, высоко поднимавшейся над изгибом Москвы-реки, вокруг фабрики Шмидта, превращенной тогда в арсенал, типографию, лазарет и одновременно морг.

16 декабря Семеновский полк занял Казанский вокзал и несколько железнодорожных станций. В этот же день в город прибыли новые воинские части. При этом командиры свирепствовали, многих дружинников расстреливали на месте без суда и следствия. Судьба восстания была решена, но сдаваться рабочие не собирались.

Утром следующего дня был арестован Николай Шмидт, а артиллерия Семеновского полка начала обстрел его фабрики. «17 декабря, 3 ч. 45 м. Стрельба на Пресне усиливается: стреляют войска, стреляют и революционеры из окон зданий, охваченных огнем, – сообщало „Новое время“. – Бомбардируют фабрику Шмидта и Прохоровскую мануфактуру. Жители сидят в подвалах и погребах. Обстреливается Горбатый мост, где устроена очень сильная баррикада. Подходят еще войска».

18 декабря был открыт огонь из орудий по Пресне – последнему оплоту восстания. Поняв безнадежность сопротивления, дружинники решили прекратить борьбу. Большинство бросало оружие и просто рассеивалось по жилым кварталам. На следующий день стрельба в Москве прекратилась.

Впрочем, одной старой столицей восстание не ограничилось. Бои шли в Ростове-на-До ну (13–20 декабря), Екатеринославе (8-27 декабря), Харькове, Люботине, Островце. 12 декабря началось восстание в Нижнем Новгороде. На этом довольно малоизвестном событии остановимся поподробнее.

На земле, черной от копоти

В своем романе «Мать» писатель Максим Горький писал: «На земле, черной от копоти, огромным темно-красным пауком раскинулась фабрика, подняв высоко в небо свои трубы. К ней прижимались одноэтажные домики рабочих. Серые, приплюснутые, они толпились тесной кучкой на краю болота и жалобно смотрели друг на друга маленькими тусклыми окнами». Так в начале XX века выглядело рабочее село Сормово Балахнинского уезда Нижегородской губернии, где еще в 1849 году возникло одно из крупнейших промышленных предприятий страны – Сормовский завод. На заработки сюда приезжали люди со всей России.

В начале XX века Сормово было довольно крупным населенным пунктом, преимущественно застроенным одно-и двухэтажными домами, в большинстве деревянными. К 1905 году здесь был возведен огромный по провинциальным меркам Спасо-Преображенский собор, построены заводоуправление и самая большая в России церковно-приходская школа для рабочих. С Нижним Новгородом промышленное село соединяла одна-единственная Большая Сормовская дорога (ныне улица Коминтерна – Сормовское шоссе).

Несмотря на близость к главному губернскому городу и расположение в центре европейской части России, сормовичи исконно жили своей, весьма обособленной жизнью. Их можно было одновременно назвать и трудовыми людьми, и бездельниками, и даже чудаками. Судите сами, в начале XX века (а это всего сто с небольшим лет назад) сормовичи даже жили по своему, собственному сормовскому времени!

«По Московскому шоссе во всю прыть мчится на извозчике коммерсант, которому необходимо по срочному делу побывать в конторе сормовских заводов не позже обеденного свистка, – рассказывал фельетон в газете „Нижегородский листок“. – Он спешит на поезд. В одной руке у него часы, в другой номер „Волгаря“, на последней странице которого напечатано „каменное“ расписание. Тревожно перебегая глазами с расписания на часовой циферблат и обратно, коммерсант, подъехав к вокзалу, облегченно вздыхает: по расписанию поезд отходит в 10 час. 50 минут, а стрелка показывает только 10 час. 45 минут. Еще целых пять минут ожидания! Расплачивается с возницей и медленно поднимается в здание вокзала. Извозчик уезжает в Канавино.

На вокзале пусто. Касса закрыта. Поезда нет.

– Где же поезд?

Коммерсант, сильно озадаченный, направляется в телеграф и взволнованным голосом повторяет тот же вопрос.

– Поезд давно ушел, – следует равнодушный ответ.

– Как давно?! Он должен отойти через пять минут! Вот и в „Волгаре“ напечатано! – сует он к носу оторопевшего телеграфиста газету.

– Да у нас теперь по-новому, поезд отошел еще в 9 ч. 40 мин. по городскому, а следующий отправится в 12 ч. 55 мин. Тоже по городскому времени.

Коммерсант неистово рвет на мелкие клочки газету и пешком, за отсутствием извозчиков, направляется по шоссе в Канавино…»

Справедливое возмущение «коммерсанта» можно было понять! Во-первых, добраться до Сормова в те времена было действительно непросто. Особенно в осенние и весенние месяцы. Из-за дождей и распутицы вся пятикилометровая дорога от Гордеевки, являвшейся самым крайним населенным пунктом знаменитой Нижегородской ярмарки, до Дарьинского моста через речку Парашу, являвшегося своеобразной границей Сормова, превращалась в сплошное месиво грязи. Проехать по ней на телеге или пролетке было невозможно, не говоря уже о пеших переходах. Бывали даже случаи, когда в тех гиблых местах тонули лошади! К примеру, однажды два сормовских «интеллигента» (так называли жителей рабочего села, занимавшихся совсем не рабочей деятельностью) провожали кого-то на вокзале Нижегородско-Московской железной дороги в Канавине. После отхода поезда товарищи зашли в бакалейную лавчонку, дабы купить папирос, где сделали «пошлое замечание» в отношении некой хорошо одетой дамы, покупавшей колбасу. Лавочник вызвал городового, который решил сопроводить хамов в полицию. Для этой цели он взял легкового извозчика. Однако по дороге воинствующие «джентльмены» вытолкали из пролетки городового и приказали извозчику везти их в Сормово. Тот наотрез отказался, заявив, что проехать туда по дороге нет никакой возможности. Тогда «интеллигенты» выкинули из пролетки и водителя и решили добраться домой самостоятельно. Но далеко уехать угонщики не смогли. На полпути несчастная кобыла утонула в луже, а вылезшие из завязшей пролетки путешественники полдня просидели по пояс в грязи, откуда и были «приняты» полицией…

В общем, единственной реальной возможностью добраться до Сормова был так называемый Сормовский вагончик. Так в народе называли конечную станцию железнодорожной ветки, соединявшей Канавино с Сормовским заводом. На нее-то и спешил упомянутый выше коммерсант.

Однако чтобы добраться от ярмарки до этого Сормовского вагончика, надо было преодолеть больше километра по Московскому шоссе. А там можно было воспользоваться еще одним весьма чудным и комичным транспортом. Дело в том, что «для удобства пассажиров» летом 1900 года бывший сормовский инженер Фишер построил однопутную подвозную линию конного трамвая. Ее протяженность составляла всего 1300 метров, а посередине находился один встречный разъезд. Пассажиров обслуживали три вагона, двигавшиеся с интервалом 20 минут. Однако большой популярностью у нижегородцев эта линия не пользовалась. И неудивительно!

«„Фишеровская конка“, как называют сормовцы конный трамвай, совершающая черепашьи рейсы по Московскому шоссе, от Макарьевской части к „Сормовскому вагончику“, продолжает служить притчей во языцех, – писала пресса. – Только необычайная слякоть, дождливая погода и отсутствие извозчиков заставляют пассажиров из Сормова прибегать к услугам этой конки. Во-первых, от железной дороги до трамвая нужно пройти порядочный кусок по шоссе по колено в грязи. Во-вторых, вагон убийственно медленно ползет, и человек, имеющий спешное дело, предпочитает идти пешком». Кроме того, пассажиры жаловались на страшных, изнеможенных и тощих лошадей, тянувших вагоны, и на «изменчивые» цены. То есть кондукторши почему-то брали за проезд то 3 копейки, то 5 копеек. А «контроль» за безбилетниками и вовсе осуществлялся каким-то вонючим и грязным оборванцем, проще говоря, бомжом. Одним словом, эта конка всем своим видом и свойствами напоминала скорее персонажей какой-нибудь мрачной сказки вроде «Алисы в Зазеркалье», нежели общественный транспорт.

Впрочем, приехав вовремя и даже заранее к конечной Сормовского вагончика, как тот самый коммерсант, путники отнюдь не могли быть уверены в том, что не опоздают на поезд. А все дело было в том самом сормовском времени. Которое значительно отличалось от времени нижегородского и московского. И происходило это вовсе не потому, что в Сормове не хватало часов, а имевшиеся дружно шли вперед или отставали.

Все село так или иначе зависело от судостроительного завода. Каждый местный житель либо сам трудился на предприятии, либо обслуживал трудившихся (например, устраивал для них кабаки и бани, возил по улицам и шил для них одежду). Если в цехах начинались сокращения и увольнения, резко возрастало число пьяных на улицах и количество преступлений. В общем, Сормово и завод традиционно жили как одно целое. А заводское начальство, в свою очередь, отличалось непомерной жадностью, о которой в губернии ходили целые легенды.

Вот и в те времена «заводские» придумали оригинальный способ экономии электроэнергии. В связи с тем, что осенью световой день стремительно сокращался, было решено ежедневно (!!!) переводить стрелки часов на 1–2 минуты вперед. И соответственно, подавать гудки о начале и окончании работы раньше, подгоняя рабочих и постепенно вынуждая их пораньше выходить на работу. В результате уже к началу октября разница между сормовским и городским временем достигала свыше получаса. «Сормовцы торопятся жить на целых 35 минут в сутки вперед, – рассказывала газетная рубрика „Сормовская хроника“. – Торопливость эта будет увеличиваться crescendo (музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука. – Авт.), так как заводской гудок имеет тенденцию ежедневно свистеть на 1-2 минуты ранее. По этому поводу нам передано следующее. Путем постепенного ускорения начала и конца работ в заводе рассчитывают нагнать экономию на электрической силе, употребляемой для освещения цехов. Безусловно, такая экономия очень выгодна заводу, но она является крайне неудобной для публики. Многие из заводских служащих, квартирующих в Канавине, благодаря тому, что поезда Сормовской железнодорожной ветки отправлялись по городскому времени, а не по заводскому, предпочитали не ездить домой на обед, чтобы не подвергать себя нареканиям со стороны заводского начальства за опаздывание на службу. Кроме того, им приходилось в ожидании отправки поезда бесплодно тратить полчаса времени».

В итоге, по заявлению «заводских», в октябре поезда и начали отправляться по сормовскому времени. На станционных часах подвинули часовые стрелки вперед на 35 минут, и поезда стали ходить «по-новому». Однако с этого момента стали страдать, наоборот, жители Нижнего Новгорода и Канавина, которые ездили по своим делам в Сормово. Они-то приезжали на Сормовский вагончик по городскому времени! Прибывает, к примеру, человек на станцию в 12:50, как ему кажется, за пять минут до отправления поезда. А ему говорят: извини, мужик, ты попал в будущее, время уже 13:25, а твой поезд давно ушел!

При этом в октябре, пока еще шла навигация, от Сормова до Нижнего можно было добраться и на «финляндчике», то есть небольшом пароходике. Однако «финляндцы», как их тогда называли, наотрез отказывались ходить по сормовскому времени! Ведь с учетом того, что путь до промежуточной пристани на Стрелке занимал как раз 35 минут, получалось бы, что, отчалив от Сормова, скажем, в 15:00, пароходик прибывал бы на ярмарку тоже в 15:00. Эдакое путешествие «назад в прошлое»! И что делать прикажете? Носить сразу двое часов? Тоже не поможет, ибо к началу ноября разница во времени достигла уже целого часа и продолжала увеличиваться.

Ну а после Нового года начальство Сормовского завода, напротив, начинало постепенно сдвигать «свое» время в обратную сторону. Несмотря на возмущение общественности, эксперименты по переводу часов в Сормове продолжались вплоть до революции 1905 года. Можно даже предположить: не было ли это одной из причин недовольства рабочих?

В теплое время года добраться до Сормова было конечно же легче. Но желательно было делать это только в светлое время суток. В ту пору местность на подступах к селу напоминала пейзажи из романа Артура Конан Дойла «Собака Баскервилей», а из города туда вела извилистая тропа, раскинувшаяся между болотами и голыми пустошами. И хотя она шла параллельно железной дороге, поезда по ней ходили только днем, а ночью рельсы лишь указывали направление. Криминальная хроника рассказывала о сормовском мещанине Михаиле Тарасове, который в одну из апрельских ночей возвращался после затянувшейся попойки из Канавина в Сормово. Идти было страшновато, но изрядно принявшему для смелости несколько порций небоевых 100 граммов Тарасову все было нипочем, и он смело отправился этой опасной дорогой. Впрочем, не пройдя и полпути до Сормова, мещанин упал наземь и уснул. Тут-то со стороны болот к нему и подошел «призрак». Но не собака, намазанная фосфором, а банальный грабитель. Денег на спящем теле вор не обнаружил, посему сорвал с шеи часы с цепочкой. Резкий рывок привел Тарасова в чувство – увидев над собой темный силуэт, он тотчас заорал, однако тут же получил сапогом в лицо… И такие происшествия были в порядке вещей.

Впрочем, одними путешествиями во времени чудачества сормовцев не ограничивались. В начале XX века в жизни появилось удивительное новшество – телефонная связь. Когда столбы с проводами начали опутывать паутиной губернский центр, жители смотрели на это с недоумением. К чему бы это?! К электричеству еще не успели привыкнуть, а тут не иначе новое изобретение какое… Ну а когда в разных концах Нижнего Новгорода зазвонили причудливые телефонные аппараты, это восприняли как настоящую фантастику. Это надо же! Из кремля четко слышать голос человека, находящегося, например, в районе Сенной площади! Чудо!

Теперь, дабы вызвать медика или городового, стало не обязательно отправлять посыльного, можно было просто снять трубку и позвонить! Однако связаться с помощью чудо-техники с Сормовом оказалось нелегко.

«Чтобы из города переговорить по телефону с сормовскими заводами, необходимо обладать громадным запасом терпения и хладнокровия, – сообщала „Сормовская хроника“. – Звонишь. Слышится ответный сигнал.

– Сормовские заводы?

– Да.

– Соедините с судостроительной верфью.

– Нельзя.

– Почему?

– Теперь рабочее время, и нам не приказано.

– Дайте народную столовую.

Следует тот же ответ. Оказывается, что во время работ на заводе можно разговаривать только с хозяйственной частью, бухгалтерией, канцелярией, магазином и еще каким-то отделом. И это на 30 с лишним телефонов на заводе!

Когда же приходится разговаривать по телефону, то барабанная перепонка уха вынуждена воспринимать, вместе с тембром человеческого голоса, всевозможные звуки: вой, писк, визг, жужжание и т. п., что совершенно заглушает разговор, делая из телефонного „удобного“ сообщения настоящую пытку».

Между тем прогресс не стоял на месте. В один прекрасный день новый вид связи появился и в Балахне – на родине Козьмы Минина, находившейся на Волге выше Сормова. Быстро наговорившись между собой, местные чиновники сразу же изъявили желание подключиться и к столице губернии. В итоге возникла первая в Поволжье междугородная телефонная линия Нижний Новгород – Канавино – Гордеевка – Сормово – Копосово – Балахна!

Однако народ ответил заботливым властям по-свойски, по-хулигански! Только что построенную телефонную сеть стали попросту нещадно растаскивать! «Земская телефонная сеть нередко подвергается умышленным повреждениям, и трудно найти виновных в этом лиц, а еще труднее выяснить причины повреждений, – сетовал „Нижегородский листок“. – На линии Сормово – Княжиха срезано два провода в трех пролетах и похищено 180 саженей проволоки. Кому нужно было свершать такое хлопотливое деяние и похитить безценную вещь – не удалось выяснить». Господа имели в виду, что телефонный провод был отнюдь не бесценным, а именно безценным, то есть продать его, скажем, на базаре было попросту нереально. Ибо домашних телефонов в те времена не было, посему проволока большим спросом не пользовалась. Но в хозяйстве-то, как известно, все сгодится! Каково же было удивление властей, когда только за одну ночь на участке Гордеевка – Сормово было срезано сразу 30 телефонных проводов в пяти пролетах! Общий вес похищенной проволоки составил 12 пудов (около 200 килограммов)!

Славилось Сормово и многочисленными аферистами и мошенниками, которые, пользуясь малограмотностью и темнотой рабочих, буквально обирали некоторых из них. «Сормово всегда служило хорошей приманкой для разного рода аферистов и любителей рыбной ловли в мутной воде, как место, где легко можно поживиться за счет обывателя легковерного и темного. Ко времени выдачи рабочим получки в Сормово со всех сторон стекаются разные сборщики, профессиональные нищие, торговцы и другие, которые собирают обильную жатву», – писал «Нижегородский листок» в 1903 году. К примеру, органами полиции были задержаны «две подозрительные личности в длиннополых одеяниях», оказавшиеся персидскими подданными Сахаком Якубой и Якивом Бипрямином. Следствие установило, что оные граждане выдавали себя за духовных лиц из Иерусалима и собирали деньги «на святые дела» с сормовских обывателей. Тем же, кто находил в себе смелость отказывать в деньгах, посланники Святой земли угрожали всяческими проклятиями и гневом Божьим. Одновременно с этим «иерусалимцы» вели торг всевозможными «святыми предметами», якобы привезенными из Палестины: неугасимыми лампадами при Гробе Господнем, рисованными видами Храма и Гроба Господня, просфорами, пузырьками с некоей мутноватой священной жидкостью и т. п.

Сам же типичный российский завод царских времен в начале XX века представлял собой весьма унылое и удручающее зрелище.

Производство постоянно расширялось, строились новые цеха и склады, но хозяева при этом не желали увеличивать территорию предприятия. Из экономии, точнее жадности. Посему производственные здания продолжали ютиться на весьма скромном по размерам куске земли, выделенном заводу еще в середине XIX столетия. На благоустройстве тоже «экономили», то есть попросту не выделили на него ни копейки!

«Сормовский завод не может похвастаться ни простором, ни чистотой, – писал „Нижегородский листок“ в 1900 году. – Теснота и грязь – неразлучные спутники завода. Раньше, когда еще не было многих цехов и паровозный отдел, состоящий ныне из цехов: паровозо-модельного, паровозо-механического, паровозо-котельного, паровозо-полускатного и паровозо-кузнечного, не отнимал много места – простора было больше. Площадь земли, занимаемая заводом, не увеличивается, между тем на ней, как грибы, вырастают одно за другим здания новых складов, магазинов, филиальных, мастерских и т. под. В настоящее время сормовские заводы состоят из 31 цеха, а именно: сталелитейного, фасонно-сталелитейного, бандажного, ковочного, железнодорожно-переделочного, чугунолитейного, медно-литейного, механического, кузнечного, медно-трубного модельного, судостроительного, котельно-судостроительного, строительного, лесопильного 1-го, лесопильного 2-го, вагоно-товарного, швеллерного, вагоно-классного, столярно-вагонного, малярного, кузнечно-колесного, рессорного, электрического железнодорожного и хозяйственного. Почти у каждого цеха имеются пристройки – деревянные и каменные.

Кроме того, немало отнимают места: материал, необходимый при производстве, например, литья (песок, руда и т. п.), огромные кучи металлических стружек, обрубков, шлаку, затем – масса бракованных деталей и проч. Проезжие дороги между некоторыми цехами до того загромождены всяким хламом, что не только разъехаться двум возницам, но и одному трудно пробраться. Это по поводу простора.

Что же касается чистоты, то заводская грязь по своему обилию нисколько не уступает той грязи, какую можно видеть на Канаве и Александро-Невской улице. Особенно поражает своим безобразным видом главная улица на заводе, идущая перпендикулярно конторе и составляющая как бы магистральную линию. Она изрыта ухабами, рытвинами и ямами, наполненными жидкой грязью. По ней день и ночь двигаются измученные лошади подрядчика Арсентьева, перевозящие массивные тяжести из одного цеха в другой. Дикие сцены бичевания выбивающихся из сил из-за невозможной дороги животных происходят на глазах у всех почти каждый день.

Неужели завод, ворочающий миллионами, не в состоянии замостить улицу, по которой ежедневно провозятся десятки тысяч пудов груза?!»

«Дай сюда бомбу»

Первая социал-демократическая группа, активно занимавшаяся пропагандой революционных идей среди рабочих, возникла в Сормове еще в начале XX века. А в 1902 году здесь прошла первомайская демонстрация с антимонархическими лозунгами. В Дарьинском лесу недовольные жизнью и тяжелыми условиями труда люди собирались на небольшие массовки, на которых обсуждали свои проблемы и строили планы революционной борьбы.

10 января 1905 года сразу после Кровавого воскресенья около двухсот сормовичей собрались на сходку, где приняли решение начать забастовку. На следующий день прекратилась работа в паровозо-механическом и сборочном цехах. Затем к бастующим присоединились Молитовская фабрика и другие предприятия. Рабочие выражали протест против политики царского правительства, требовали сокращения рабочего дня, свободы собраний и стачек и повышения зарплаты. И уже в марте заводоуправление вынуждено было пойти на уступки. В некоторых цехах ввели 8-часовой рабочий день, установили дополнительные выходные дни, отменили штрафы за порчу и утрату инструмента, прогулы и опоздания. Впоследствии стачечное и забастовочное движение в Нижегородской губернии с перерывами продолжалось всю весну и лето. Всего в течение года было проведено 120 забастовок, в которых участвовало 53 670 человек.

17 октября 1905 года император Николай II издал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», предоставлявший широкие права народу. Документ подготавливался в глубокой тайне, власти на местах к нему оказались не готовы. В результате в стране наступил период кратковременной неограниченной свободы. В Сормове в конце октября была создана самоуправляемая Сормовская республика с выборным органом власти (Совет цеховых уполномоченных), своей народной милицией и судом. При этом народный суд применял весьма своеобразные меры наказания, к примеру приговаривая неугодных мастеров и администраторов к «вывозу с завода». Осужденного рабочие сажали в тачку, надев на голову мешок с графитной пылью, и с криками, свистом вывозили на свалку.

Однако свобода продолжалась недолго. Вскоре губернаторы на местах начали наводить порядок и повели наступление на рабочее самоуправление. А 7 декабря в Москве началось вооруженное восстание. Сормовичи не остались в стороне. Увлеченные революционными идеями рабочие завода с начала месяца не столько работали, сколько собирались на митинги и собрания, где обсуждали планы стачек и демонстраций. Администрация предприятия и власти, напуганные продолжавшимися весь год беспорядками и забастовками, смотрели на все это сквозь пальцы, боясь спровоцировать людей.

Начиная с 8 декабря сормовичи прямо в цехах и практически в открытую начали изготавливать самодельные пики, шашки, кинжалы и даже бомбы! А вот токарь Константин Париков пошел дальше и по заранее сделанным чертежам вообще собрал самодельную пушку. Снаряды для нее отливались в литейке, а потом собирались в квартире у одной сормовички.

Вообще, сормовичи всегда были знатными «пушкарями». «Сормовской полицией конфискованы на пасхальной неделе две пушки, из которых на задворках Сормова производилась во время пасхальной заутренней пальба, – рассказывала криминальная хроника про Пасху 1902 года. – Пушки небольшие, очень грубой работы». Мастеря всевозможные самодельные артиллерийские устройства, в свободное время рабочие палили из них, пугая голубей и прохожих. «Несколько дней подряд за последнюю неделю в Сормове почти на всех улицах слышались выстрелы, – писал „Нижегородский листок“. – Это забавлялась молодежь стрельбою из самодельных трубочек и жестяных пушек. Опасная забава не обошлась без печальных последствий. Во время заряжания бертолетовой солью „пушки“ в квартире рабочего С. Д. Герасимова на Большой Шоссейной улице (ныне Коминтерна. – Авт.) получился взрыв. Герасимову оторвало всю кисть правой руки, ранило его сына – мальчика трех-четырех лет – в щеку. Выбило две рамы…»

Опыт в изготовлении самодельного оружия в декабре 1905 года пришелся как раз кстати!

В общем, было сформировано несколько вооруженных отрядов, наиболее боеспособной из которых была боевая рабочая дружина во главе с токарем паровозного цеха Павлом Мочаловым, насчитывавшая около двухсот человек. Еще один такой отряд был сформирован в Канавине во главе с бухгалтером товарной станции Нижний большевиком Сергеем Акимовым. Власть о настроениях в народе догадывалась. Тем более находившийся на заводе фабричный инспектор прямо докладывал: «Рабочими заготовляется оружие в громадном размере, горны и точила заняты, забирается много стали самовольно, а также переделываются напильники и прочее». В свою очередь, исполняющий обязанности нижегородского губернатора барон фон Фредерикс 11 декабря докладывал в столицу: «Положение в Сормове крайне опасное. Завтра могут быть беспорядки. Войск нет».

В царской России вплоть до революции 1917 года оружие свободно продавалось в охотничьих магазинах. Покупателям предлагались маузеры, наганы, браунинги и «смит-и-вессоны». Без особых хлопот и совершенно законно можно было приобрести даже станковый пулемет «максим» тульского производства! Реклама тех или иных видов огнестрельного оружия печаталась в газетах и журналах.

Средняя зарплата рабочего в начале XX века составляла 12–13 рублей в месяц. При этом самый простой револьвер «наган» стоил 7 рублей 20 копеек. Торговля оружием шла прямо на Сормовском рынке и даже на самом предприятии. Гражданам предлагали «жертвовать» на оружие, о чем недвусмысленно сообщали расклеенные повсюду листовки.

В 8 часов утра 12 декабря пронзительно завыл заводской гудок. Многие рабочие знали, что это не сигнал о начале рабочей смены, а призыв к восстанию. Согласно плану, утвержденному лидером протестующих Павлом Мочаловым, рабочие должны были захватить электростанцию, вырубить электроэнергию, тем самым парализовав работу Сормовского завода. Далее, после прохода по улицам Сормова, повстанцы собирались отправиться дальше в Нижний Новгород.

После короткого митинга вооруженные револьверами, бомбами, ружьями и пиками демонстранты, с красными флагами и распевая «Марсельезу», двинулись по Александро-Невской улице. Впереди, на случай нападения полиции, двигалась разведгруппа. Эти события подробно изложены в материалах дела рабочего Ивана Савина, слушавшегося Московской судебной палатой спустя 6 лет:

«В 8 часов утра 12 декабря к заведующему электрическим цехом сормовских заводов г. Циккернагелю явилась депутация от заводских рабочих и обратилась к нему с требованием приостановить работы на электрической станции, что в свою очередь вызвало бы остановку работы на всех заводах. Г-н Циккернагель ответил, что он подчинится только силе. Вскоре затем к электрической станции подошла толпа рабочих, выломала запертые двери и принудила кочегара Трубинова дать тревожный свисток. Тотчас же работы на заводе были прекращены и во дворе завода состоялся митинг, на котором оратор приглашал рабочих занять народную столовую, а затем двинуться в Нижний. По окончании митинга значительная толпа рабочих с красным флагом и с пением „Марсельезы“ направилась к главной улице с. Сормова.

Местный исправник г. Петров в сопровождении 7 конных стражников и полицейского надзирателя Смирнова выехал навстречу толпе и предложил рабочим разойтись. В ответ на это раздались крики: „долой исправника“, „долой полицию“, „долой правительство“, а вслед за тем из толпы было произведено несколько выстрелов, одним из которых был ранен слегка стражник Комиссаров.

Возвратившись после того к казармам, исправник приказал отряду полицейских, вооруженных винтовками, двинуться к Большой улице и, заняв опушку леса невдалеке от столовой, выстроиться в боевую цепь. Вслед за тем туда же, с отрядом казаков под командой подъесаула Попова, прибыл и сам исправник. Тогда из толпы, приблизительно в 1000 чел., находившейся в то время у народной столовой, отделился рабочий Иван Савин, который, подойдя к исправнику, извинился от имени рабочих за произведенные выстрелы, объяснив, что стреляли провокаторы. На это исправник сказал Савину, что он требует, чтобы толпа немедленно разошлась, но Савин заявил, что решить этот вопрос единолично он не может, и просил назначить ему срок. На приведение в исполнение требования исправника дано было 5 минут, во истечение которых Савин снова подошел к исправнику для переговоров, но последний предложил ему объясниться с подъесаулом Поповым, которому он поручил принять меры к рассеянию толпы. В свою очередь подъесаул Попов дал рабочим небольшой срок на размышление.

По показанию городовых Черняева и Лаврова, в это время из толпы вышел рабочий Василий Ходалев, который, помахивая бывшим в руках серым платком, направился к исправнику, но кто-то из полиции закричал ему, чтобы он не подходил. Повернувшись тогда к толпе, Ходалев махнул платком, после чего рабочие стали стрелять в полицию и казаков. По приказанию подъесаула Попова казаки и стражники в свою очередь открыли огонь по толпе. В завязавшейся перестрелке ранены были городовые Дудушин, Сырин, Челякин и один казак, а у подъесаула Попова была прострелена папаха. Вскоре после того толпа рассеялась, но рабочие некоторое время продолжали еще стрелять по войскам из домов и из переулков, выходящих на Большую улицу».

Затем весь день в Сормове происходили стычки и перестрелки, обе стороны понесли потери. Однако взять под контроль все село повстанцам не удалось. Полицейские и казаки сумели удержать Дарьинский мост через речку Левинка и удержать плацдарм на ее левом берегу. Небольшая река фактически являлась естественной границей Сормова, а через мост вела единственная дорога, соединявшая его с Нижним Новгородом.

Вечером лидер боевиков Павел Мочалов принял решение занять оборону, главным узлом которой стали возвышавшееся над всей округой здание школы и выстроенная рядом баррикада. В цокольном этаже школы разместились помещения с боеприпасами. На первом этаже в классах организовали медицинский пост. В окне второго этажа была установлена пушка Парикова. Ну а ближе к вечеру произошел ключевой эпизод, приведший к небывалому ожесточению борьбы.

«В 4 часа дня того же 12 декабря на электрическую станцию, для смены, отправлен был полицейский наряд в составе полицейского надзирателя Смирнова и 10 городовых, – говорилось в деле Савина. – К этому отряду по собственному желанию присоединился казак Пономарев. Проходя по Большой улице, городовые Романов и Кемаев доложили надзирателю, что утром из расположенного по той же улице дома Чугурина произведено было несколько выстрелов, и при этом просили надзирателя позволить им проверить этот дом, тем более что по дошедшим до них слухам там, кроме того, хранятся бомбы. Получив разрешение, Романов и Кемаев, а также казак Пономарев поднялись по лестнице во второй этаж дома, где расположены были квартиры домохозяина Чугурина и портнихи Александры Столбовой, и в сенях увидали двух женщин и двух мужчин. Один из последних, квартирант Чугурина Иван Савин, при появлении городовых, крикнул кому-то „дай сюда бомбу“, и вслед за этим раздался взрыв от разорвавшегося снаряда, осколками которого на месте были убиты казак Пономарев, родственница Столбовой Степанида Anулина и ранены смертельно городовой Романов, вскоре же скончавшийся, и легко городовой Кемаев.

По прибытии отряда казаков дом Чугурина подвергся расстрелу. В то же время в полицию и казаков стали стрелять из-за углов домов и выходящих на Большую ул. переулков, при этом, однако, никто из нижних чинов ранен не был».

Правда, сами рабочие сбежали через черный ход, а проникшая в здание «группа захвата» в дыму по ошибке изрубила саблями попавшихся под руку студента и старуху, приняв их за боевиков.

Тем временем помимо Сормова забастовка охватила все предприятия нижегородского промышленного района. Остановились заводы, фабрики, типографии, мастерские, телефон и телеграф. Закрылись городская и земская управы, банки, аптеки, приостановилась работа транспорта. Большевистская газета «Бюллетень» сообщала: «С 3 часов началось закрытие магазинов и крупных лавок. Промышленная жизнь на Верхнем и Нижнем базарах прекращена. Все предприятия примкнули к всеобщей забастовке. Молитовская мануфактура забастовала. Часть рабочих пошла с пением революционных песен к Молитовскому затону, по дороге распространяя прокламации. Около 2 тысяч рабочих тронулись с красным знаменем (надпись – Учредительное собрание) к Канавину. В Канавине все стоит. Общая демонстрация до 4 часов».

В общей сложности забастовало 46 предприятий и почти 20 тысяч рабочих. Положение властей становилось критическим. 13 декабря начальник жандармов полковник Левицкий докладывал: «Насильственно остановлены действия телеграфа, телефона, вокзал в руках комитета во главе с Акимовым. В Сормове баррикады, телефонные столбы спилены». По приказу губернатора Фредерикса в Сормове и окрестностях было введено положение усиленной охраны, позволявшее полиции расстреливать всех подозреваемых в беспорядках на месте без суда и следствия. Журналисты газеты «Нижегородская биржа» сообщали о том, что «жители бросают все имущество, забирают детей, котомки с хлебом и бегут из села, стремясь сохранить свою жизнь».

«Производил в чинов полиции выстрелы, метал в них разрывные снаряды, устраивал заграждения и взорвал фугас»

После полудня 13 декабря силы правопорядка предприняли первый штурм. Впереди бежали пожарные с топорами, очищавшие улицу от заграждений, за ними, стреляя, двигались полицейские и казаки. Подпустив наступавших поближе, рабочие открыли огонь из всех стволов. В итоге, потеряв несколько человек убитыми, полиция отступила. Первый успех вдохновил оборонявшихся, и они столь же решительно отразили и вторую атаку. Поняв, что взять баррикаду с ходу не удастся, чины стали ждать подкреплений. По приказу и. о. губернатора в Сормово перебрасывались армейские части с артиллерией. Восставшие тоже не теряли времени зря, заложив на обочине Большой улицы фугас с дистанционным управлением.

Рано утром 14 декабря полиция начала артподготовку. Позиции орудий находились у здания клуба служащих[30], откуда до главной баррикады было 800 метров. Первые три снаряда пролетели выше здания школы, четвертый разорвался у баррикады. После этого пушка открыла ответный огонь. Из окон последнего этажа боевики наблюдали в бинокль результаты попаданий и корректировали огонь. Однако полицейские все же стреляли гораздо точнее. Один из снарядов влетел прямо в окно, пробил внутренние перегородки и взорвался в задней классной комнате, убив и ранив 6 человек. После длительного обстрела здание получило серьезные повреждения и было объято дымом, баррикада также была местами разрушена. Рабочие несли потери, однако продолжали отбиваться. Перестрелка на Большой улице продолжалась несколько часов.

Однако силы все же были неравны. Вечером штаб восстания принял решение прекратить бой. Во-первых, чтобы избежать лишних жертв, во-вторых, с целью не допустить ареста лидеров сормовской организации большевиков. Павел Мочалов решил спрятать оставшийся арсенал, после чего незаметно рассеяться по поселку. Незадолго до заката боевики покинули баррикады и здание школы. Артиллерийский обстрел уже оставленных укреплений продолжался до темноты. Только убедившись в том, что оттуда никто не стреляет, полицейские, солдаты и казаки цепями двинулись в атаку.

Однако когда до главной баррикады им оставалось пройти около 100 метров, внезапно раздался мощный взрыв. Это все тот же рабочий-бомбист Иван Савин подорвал заготовленный накануне фугас! Взрыв на время задержал наступавших, позволив основным силам боевой дружины скрыться. К ночи все выжившие рабочие разбежались по домам и окрестным лесам, а тяжелораненых отнесли в заводскую больницу.

Баррикады, кропотливо построенные рабочими, разбирать не стали, опасаясь их последующего восстановления. Их просто обливали керосином и поджигали. Попутно полицейские сожгли и народную столовую – бывший штаб Сормовской республики. А заодно выпили там. Ночью кровавое зарево пожара осветило небо над поселком. Сормово, по воспоминаниям современников, представляло тогда печальную картину – виднелись остовы печей и каменные основания сгоревших зданий, кучи обгорелого кровельного железа были разбросаны по снегу. Исполняющий обязанности губернатора Фредерикс наутро телеграфировал министру внутренних дел Булыгину: «Вчера в Сормове действиями артиллерии, казаков, полиции все баррикады уничтожены».

Одновременно с этим шел штурм Московского вокзала, где оборонялась боевая дружина Сергея Акимова. В полдень 15 декабря артиллерия открыла массированный огонь по зданию и баррикадам, прикрывавшим подходы к нему. При этом часть снарядов взрывалась с перелетом в Гордеевке. После нескольких часов непрерывного обстрела уцелевшие революционеры вывесили белый флаг и сложили оружие.

Канавино и Сормово довольно сильно пострадали в ходе сражений, как будто здесь шла настоящая война. В последнем было разрушено 15 жилых домов и погибли десятки людей.

Под Новый год в Нижнем Новгороде были введены дополнительные меры безопасности. Вся губерния была объявлена на «положении чрезвычайной охраны», на улицах введен комендантский час, запрещалось передвигаться группами более двух человек, доступ в окрестные леса также был закрыт. Все легальные и нелегальные организации рабочих по распоряжению губернатора были объявлены вне закона. Вплоть до Рождества шли аресты и обыски, всего было задержано около 300 человек. При этом одного из лидеров восстания рабочего Виктора Шимборского, пытавшегося устроить драку с конвоирами, застрелили прямо на улице, а его коллегу Минина закололи штыками. Впрочем, многим бойцам, в том числе Павлу Мочалову и бомбисту Ивану Савину, удалось скрыться.

Сормовский завод, в свою очередь, 16 декабря объявил о временном прекращении работы и увольнении всех рабочих. Только 12 января 1906 г. предприятие объявило о новом наборе рабочей силы. При этом были введены жесткие требования и ограничения. Неблагонадежных, замеченных в уличных беспорядках, под разными предлогами не брали, некоторых тут же арестовывали. В течение полугода – до лета 1906 года поселок фактически находился на осадном положении.

Первый суд над участниками Сормовского восстания состоялся через год, 27–30 января 1906 года. Выездная сессия Московской судебной палаты приговорила к различным срокам заключения только 13 человек, причем лидеров среди них не оказалось. Второй процесс состоялся уже в мае 1909 года, когда полиции удалось разыскать еще нескольких активных участников беспорядков. Суд же над бомбистом Иваном Савиным проходил уже в марте 1911 года, когда события революции уже подзабылись и стали историей.

«Вчера московской судебной палатой с участием сословных представителей было рассмотрено дело по обвинению крестьянина дер. Завражья Кинешменского уезда Ивана Васильевича Савина (Савинова), 23 лет, в участии в Сормовском вооруженном восстании 12–14 декабря 1905 года, – рассказывала статья „Дело Савина“. – В отношении большинства участников этого восстания дело было уже разрешено приговорами палаты от 27 января 1906 года и 27 мая 1909 года.

Но из числа этих участников Л. Г. Белоусов и Ф. К. Рогожников от следствия и суда скрылись и до настоящего времени не разысканы. Скрылся также во время предварительного следствия и И. В. Савин, но в прошлом году был разыскан…

Обвинение против И. В. Савина сформулировано в обвинительном акте следующим образом. Он обвиняется в том, что в период времени 12-14 декабря 1905 года в с. Сормове, с целью насильственного посягательства на изменение установленного в Российской империи законами основными образа правления, принимал участие в возникшем с этой целью вооруженном восстании, во время которого он вместе с другими лицами учинил нападения на чинов полиции и присланные для усмирения восстания войска, причем производил в них выстрелы из револьвера, метал в них разрывные снаряды, устраивал на улицах заграждения для воспрепятствования действиям войск, взорвал устроенный перед этими заграждениями фугас и умышленно, для избежания обыска и поимки лишил жизни явившихся для осмотра дома, в котором он жил, казака Пономарева и городового Романова, бросил в них бомбу, взрывом которой последние оба, а также находившаяся тут же крестьянка Апулина, были убиты, т. е. в преступлении, предусмотренном 100 ст. уголовного уложения 2 ч. 1450 ст. улож. о наказаниях.

Вчера дело Савина слушалось судебной палатой по особому присутствию. Защищал подсудимого присяжный поверенный Серебренников».

В итоге Иван Савин был приговорен к лишению всех прав состояния и к ссылке на каторжные работы на 6 лет.

Революция пожрала своего отца

Как известно, революция нередко пожирает своих детей. А порой даже и отцов. Именно этот факт доказала судьба Григория Гапона. Человек, фактически запаливший факел революции в тот период, когда его, словно на эстафете олимпийского огня, подхватывали и несли все новые и новые люди, в итоге остался не у дел. Несколько раз Гапон пытался вернуться в Россию и даже возродить свое любимое Собрание, но все эти попытки заканчивались неудачей. Революционерам он со своими славой и авторитетом среди пролетариата был как кость в горле, а полиция и чиновники боялись, что, снова став во главе рабочих, он устроит второе кровавое воскресенье.

В итоге дошло до того, что в январе 1906 года, в годовщину начала революции, отчаявшийся Гапон даже написал покаянное письмо министру внутренних дел Дурново, а вице-директор департамента полиции П. И. Рачковский предложил ему в доказательство лояльности к власти открыто перейти на службу правительству. И даже занять должность в департаменте полиции! Взамен Гапону обещали большую зарплату, гражданский чин, полную легализацию и открытие отделов Собрания. Однако тот отказался. «Меня усиленно зовут на службу, обещают крупное место и большие деньги, но я не пойду, хотя бы мне сулили груды золота», – заявил Гапон одному журналисту.

В итоге в конце февраля Дурново написал доклад царю о нежелательности какого-либо легального рабочего движения, одновременно в прессе началась широкомасштабная кампания черного пиара против Гапона и его окружения. Они обвинялись в «предательстве» и «продажности», а в доказательство приводилась история с 30 тысячами рублей, полученными Гапоном от Витте (фактически от правительства). Кое-кто сравнивал их с 30 сребрениками. Кроме того, бывшего попа обвиняли в моральном разложении и разврате. Затем стали выходить многочисленные брошюры про Гапона, причем в их издании участвовали как социал-демократы, так и черносотенцы.

В итоге отчаявшийся Гапон написал открытое письмо в прессу и потребовал общественного суда над собой. При этом он обещал предоставить «суду» некие документы, освещающие его отношения с Витте и прочую деятельность. Гапон даже договорился с адвокатом С. П. Марголиным, что его «досье» должно быть опубликовано даже в случае его смерти. 28 марта, ровно за месяц до открытия Государственной думы, которую он был вправе считать и своим детищем, Гапон выехал из Петербурга по Финляндской железной дороге на некую встречу и бесследно исчез…

Через месяц на одной из пустующих дач под Петербургом был обнаружен труп, по всем приметам похожий на Гапона. Рабочие вскоре опознали его. Следствие показало, что смерть наступила от удушения. Гапон был приглашен на дачу хорошо знакомым ему человеком, подвергся нападению группы лиц, был задушен веревкой и подвешен на вбитый в стену крюк. Впоследствии оказалось, что убийство организовал эсер инженер Петр Рутенберг. Ну а адвокат Марголин выехал в Европу для публикации архива Гапона, но по дороге внезапно помер от желудочных болей. Сами документы бесследно исчезли.

Глава 7

Столыпинская «ежовщина»

«Кабы депутаты в Думе помолчали!»

Постреволюционная весна 1906 года прошла в напряжении. Народ пытался привыкнуть к новой реальности: в стране теперь официально работали политические партии, а кроме того, помимо уже известных социалистов орудовали всевозможные черносотенцы, белознаменцы и монархисты. Несмотря на вроде бы закончившиеся беспорядки, по-прежнему регулярно происходили теракты, убийства чиновников и военных.

27 апреля в Санкт-Петербурге торжественно открылась Государственная дума. Из 450 депутатов 170 принадлежали к новой партии конституционных демократов, 100 – к трудовикам, 100 были беспартийными, в основном крестьяне. 70 человек были «автономистами» – поляки, литовцы, финны и т. д., и только 30 относились к умеренным и правым и всего 15 социал-демократов. На открытии парламента царь, который почти всю зиму провел в затворничестве в Царском Селе, выступил с пафосной речью. «Да исполнятся горячие мои желания видеть народ Мой счастливым и передать сыну моему в наследие государство крепкое, благоустроенное и просвещенное, – заявил он. – Господь да благословит труды, предстоящие мне в единении с Государственным советом и Государственной думой, и да знаменуется день сей отныне днем обновления нравственного облика земли русской, днем возрождения ее лучших сил. Приступите с благоговением к работе, на которую я вас призвал, и оправдайте достойно доверие царя и народа. Бог в помощь…»

Однако на деле быстро стало ясно, что всенародно избранная Дума стала всего лишь продолжением революции! Когда депутаты плыли на пароходе по Петербургу, толпы народа кричали с берегов только одно слово: «амнистия»! При прохождении знаменитой тюрьмы под названием Кресты оттуда махали платками многочисленные арестанты, и без слов было понятно, чего они хотят. Первые же заседания ознаменовались резкими выпадами против власти и царя. «Мы знаем, сколько преступлений прикрыто священным именем монарха, сколько крови скрыто под горностаевой мантией, покрывающей плечи государя императора», – заявил в своей речи депутат Ф. И. Родичев. Народные избранники требовали немедленного прощения всех революционеров и участников беспорядков и даже отказались осудить террор (в лучшем случае предлагалось осудить только будущие убийства). И все это совпало с очередным громким терактом, 1 мая был убит начальник петербургского порта адмирал Кузьмич. В то же время в провинции продолжали нещадно убивать городовых, это было как бы вялотекущее продолжение декабрьских восстаний.

В общем, к полному разочарованию наивного и, как всегда, ничего не понимавшего царя, вместо «единения» и «обновления нравственного облика» он получил новый полностью оппозиционный орган власти. С которым он теперь вынужден был согласовывать новые законы и даже бюджет страны! Послушал этого хамелеона Витте, и на тебе, снова крамола и сборище смутьянов!

Между тем многие события говорили о том, что говорить о «замирении», «примирении» и наступлении спокойствия преждевременно. Весна 1906 года ознаменовалась повсеместной борьбой с черносотенцами. Данное «движение» возникло еще в начале XX века, как своеобразный «ответ снизу» на движение революционное. Идея состояла в том, чтобы опровергнуть миф о противостоянии власти и народа. Мол, народ разный, и часть его выступает вовсе не за реформы и революции, а поддерживает царя и самодержавие в его самом ортодоксальном виде. В ряды «черной сотни» вступали самые разные люди: учителя, чиновники, инженеры, юристы, попы, дворяне и рабочие. Они проводили шествия, митинги, иногда участвовали в погромах и драках с оппонентами. Эдакая народная контрреволюция! В какой-то момент черносотенцы пользовались определенной поддержкой (в том числе финансовой) царя и придворных. Те, во-первых, надеялись, что «черные» будут разлагающе воздействовать на «красных», к примеру в рабочей среде, во-вторых, радовались, что не все рабочие идут после работы в революционные кружки, часть отправляется на черносотенные сборища! Не случайно в 1905–1907 годах в России издавалось множество черносотенных газет: «Русское знамя», «Земщина», «Гроза», «Вече» и др.

Правда, несмотря на устрашающее название самого движения и различных организаций, объявлявших себя черносотенными (Русская монархическая партия, Союз русского народа, «Белый двуглавый орел» и т. п.), на деле все это представляло собой скорее маскарад и балаган, а большинство ячеек являлось сборищем всевозможного сброда. Это показали и события 1905 года, в которых черносотенцы не сыграли никакой заметной роли (если не считать участия в отдельных еврейских погромах) и никак не помогли царю. Напротив, в обществе о черносотенцах укрепилось мнение как о трусливых хулиганах, совершающих вылазки только по приказу начальства. В этом плане характерны многочисленные народные стихи, которые массово печатались в прессе.

Кабы Волга-матушка да вспять побежала,

Кабы нам проклятая пресса не мешала!

Кабы нам да в мае разгуляться дали,

Кабы депутаты в Думе помолчали!

Кабы все амбары у жидов проверить,

Кабы были даром завсегда мы пьяны!

Кабы провалилась сквозь землю та Дума,

Что дела все наши довела до шума!

Над рекой Волгою,

Над Окою долгою,

В октябре сидели, плакали, ревели,

Плакали, ревели —

Бить, громить не смели.

Снизу пароходы,

Сверху пароходы…

Спросишь у матросов:

«Как прошли „свободы“?»

Так-то порасскажут,

Так-то пораспишут,

Крадено покажут —

Мол: «Купцы чуть дышут!

В Ярославле, в Твери

Вышибали двери,

Золото тащили,

В Костроме громили…

Плачь идет со страху —

Задали вы маху!..»

Над рекой сидели

В три ручья ревели:

«Экое нахальство —

Не велит начальство!»

На погромах крепче бей —

Демократов не жалей,

И под пения псалмов

Бей студентов-подлецов!

Водку семгой заедай

Да карманы набивай,

Коль бегут – души и жги,

Отмахнутся – сам беги.

После революции черносотенное движение, как типичное, организованное чиновниками, резко пошло на спад, утратило былую популярность, а организации распались на мелкие ячейки, численность которых значительно сократилась. Ну а рабочие взялись за чистку своих рядов.

«В Петербурге за Московской заставой рабочие энергично взялись за искоренение черной сотни, – сообщали СМИ. – На староречкинском вагоностроительном заводе схватили 2 главарей черной сотни и потребовали от них выдачи значков и списка членов. Те беспрекословно исполнили требование рабочих. 25 мая с утра рабочие завода, взволнованные тем, что в их среде оказались предатели и изменники рабочему делу, стали собираться и горячо обсуждать, как искоренить это зло. Образовалась группа рабочих, которая пошла по мастерским, вызывала по списку черносотенцев и выводила их на двор. Таковых оказалось 18 чел. К 11 часам во дворе завода собрался митинг.

Черносотенцев выстроили на возвышение, облили их красной краской, одному из них дали в руки красный флаг, а остальным текст „Варшавянки“ и заставили их пропеть эту песню. Затем говорили несколько ораторов о черной сотне и о правительстве. После долгих и горячих дебатов, во время которых массовые рабочие высказывались за весьма энергичные действия против черной сотни, постановлено было потребовать немедленного увольнения 3-х организаторов, а относительно остальных поручить комиссии обследовать степень их виновности и сообразно с этим постановить решение.

Была единогласно принята резолюция, приветствовавшая рабочих депутатов Думы за их стойкое поведение в ней.

После этого 3 главных черносотенца были посажены на тачки, обильно политы красной краской и вывезены при пении „Марсельезы“ за ворота.

На труболитейном заводе, быв. Малкиеля, один из черносотенцев сам покаялся „во грехах“. Рабочие стали искать еще черносотенцев и кое-кого нашли среди своих рабочих. 25 мая на заводе собрался митинг. На позорной трибуне были выставлены оба черносотенца. Затем обсуждался вопрос, как с ними поступить. Предполагалось вымазать их не красной краской, а смолой, так как черный цвет больше к ним подходит. Черносотенцы чистосердечно каялись, говорили, что попали в „союз русского народа“ по темноте своей, что давно уже от него отреклись, умоляли рабочих простить их прегрешения и т. д. Ввиду этого рабочие постановили простить их, но предупредить, что при малейшем замечании в черносотенной деятельности те будут соответствующим образом наказаны».

Сигнал к погрому дала армейская сигнальная ракета

В конце мая новость, пришедшая с западных границ империи, потрясла общественность до глубины души, а ее ужасающие подробности, опубликованные в СМИ, превзошли самые страшные кошмары.

Все началось с загадочного убийства белостокского полицмейстера Деркачева, произошедшего 28 мая. При этом последний хорошо относился к евреям, которых в городе жило очень много. Тем не менее местный пристав Шереметов тут же пустил слух, будто Деркачев был умерщвлен евреями, и он же предупредил общину, что не далее как 1-го числа начнутся погромы. Напрасно еврейская депутация тотчас обращалась за помощью к местному губернатору Кистеру. Тот лишь пообещал ходокам, что «ничего не будет», но мер никаких не принял…

Дни 30–31 мая в Белостоке прошли спокойно, но в напряжении. Однако вечером 1 июня над центром города внезапно взвилась армейская сигнальная ракета. Как потом оказалось, это был сигнал к началу «операции». Через считаные минуты на улицы высыпала толпа громил. Первым делом они ворвались в оружейно-железную лавку, запаслись там огнестрельным и холодным оружием, а потом ринулись на центральную улицу. Часть громил взяла под контроль вокзал и выезды из города, устроив там импровизированные блокпосты. Одновременно с этим были атакованы принадлежащие евреям фабрики и заводы. И все это происходило несмотря на то, что в небольшом городе дислоцировалось сразу шесть полков солдат (11-й харьковский, 12-й мариупольский, 9-й мариупольский драгунский, а также казанский, владимирский, углицкий полки), в том числе артиллерия и конные стражники, собранные со всего уезда.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного, ибо, как потом выяснилось, армия принимала в погроме самое непосредственное участие!

Белостокский корреспондент «Биржевых ведомостей» телеграфировал: «Все рассказы и показания свидетелей и очевидцев ужасны и свидетельствуют о том, что погром был несомненно подготовлен и спровоцирован… Вокзал наполнен войсками. Все выходы и входы заняты солдатами с ружьями наперевес, преграждающими путь всякому, кто пытается пройти без особого пропуска, выдаваемого комендантом… На станции не имеется ни одного извозчика, вся жизнь в городе замерла, и ни один извозчик, большинство из которых евреи, не решается выехать, боясь быть застреленным. Страшная картина погрома открылась тотчас по въезде в черту города: заколоченные поломанными досками окна одних домов, зияющие дыры вместо дверей и окон других – свидетельствовали о происходивших ужасах. Почти на всех уцелевших домах либо выставлены иконы, либо начерчены мелом кресты. Все магазины на главной улице Липовой разгромлены, многие из них были, очевидно, подожжены. На одном пепелище, возле богатого очевидно раньше магазина, бродят старик и молодая еврейка. Они ищут в пепле и мусоре остатки их былого богатства».

Госдума тотчас приняла решение послать в Белосток комиссию из депутатов. Началось первое в истории России настоящее парламентское расследование! «Посылка депутатов для расследования погрома и указания виновников кровопролития произвела чрезвычайно сильное впечатление в правящих верхах, не признающих за Думой таких прерогатив, – писала газета „Русское слово“. – По этому поводу происходила 3 июня продолжительная беседа министра внутренних дел Столыпина с Горемыкиным, в результате которой Гродненскому губернатору Баску, находящемуся сейчас в Белостоке, посланы секретные инструкции. По одной версии, думским депутатам будет оказано противодействие со стороны военного генерал-губернатора Белостока, в действия которого министерство не будет вмешиваться. По другой версии, депутатам будет разрешено пребывание в Белостоке без прав, однако, допроса начальствующих лиц, и, главным образом, командиров воинских частей».

Еврею забили в голову три гвоздя

Подробности массовой расправы, получившие широкую огласку благодаря журналистам и вскоре прибывшим депутатам, просто шокировали.

«Я живу на окраине города, – рассказывал парламентариям тяжелораненый кузнец Неважский. – Узнав, что происходит погром, я с братом хотел пройти в город полем, но в поле на нас напали хулиганы, брата убили, у меня сломаны: рука, нога, проломлена голова, в боку две колотые раны. Обессиленный потерей крови, я лежал в поле, ко мне подошел солдат и сказал: „А, ты жив еще. Хочешь, я тебя штыком приколю?“ Мне удалось умолить солдата оставить меня в живых. Проходившие мимо громилы также не тронули меня, заметив, что не стоит добивать, все равно умрет, пускай дольше помучается. Наконец, меня подобрали и на телеге с двумя трупами повезли в больницу».

Известного в городе учителя чистописания Айтштейна громилы сначала связали, а потом живьем забили ему в голову несколько трехдюймовых гвоздей! А семья Айтштейна из семи человек была вырезана в полном составе. «С ним рядом лежит труп девочки, лет десяти, у нее нога отрублена топором, – сообщали СМИ. – Тут же лежат трупы семьи Шлейтер. Очевидцы утверждают, что к ним пришли солдаты, ограбили, убили жену, сына и девочку соседа, вошедшую случайно… Братья Лапедус были убиты при следующих обстоятельствах: в дом Хольмана, по Александровской улице, в квартиру Лапедуса зашли солдаты и приказали всем выйти. Затем христианам было приказано отделиться от евреев. Один из христиан – реалист Декарь – запротестовал против такого распоряжения, и защитник евреев был убит тут же на месте. Затем евреи были расстреляны. При корреспонденте привезли трупы с Кожевенного завода. Их сожгли живьем, кроме того, головы у всех пробиты тупым орудием, но есть много и штыковых ран. Трупов было очень много, говорят, до 93, но каждую минуту привозили все новых и новых мертвецов… На больничном дворе, на траве длинными двумя рядами лежали мертвецы. Нужно было видеть лица мертвецов, потерявших всякое человеческое подобие, нужно было видеть трупы, эти кучи человеческого мяса и костей, плававших в лужах крови, чтобы составить себе впечатление о зверствах, неописуемых, непередаваемых, совершившихся в Белостоке». Журналистам и депутатам удалось выяснить и другие возмутительные подробности. Так, директор женской гимназии Добровольский во время погрома взялся лично проводить своих подопечных по домам. А когда этим предложением захотели воспользоваться девочки-еврейки, педагог заявил: «С жидовками я не хожу». И бросил учениц на произвол судьбы. Нечто подобное случилось и в мужском коммерческом училище. Когда инспектор позвонил в полицию и попросил охраны для детишек, получил ответ: «Для жидовской школы нет у меня охраны». А в больнице один из солдат заставил еврея-санитара сорвать с себя повязку с красным крестом с криками: «Жиды своей поганой верой наш святой крест поганят!»

Интересно, что белостокский генерал-губернатор фон Бадер в своей телеграмме министру внутренних дел Столыпину через несколько дней сообщил, что якобы погромы были спровоцированы самими евреями, перед этим «обстрелявшими и закидавшими бомбами католическую и православную процессии», а войска вели себя «доблестно». «Анархисты и бундисты (Бунд – Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России) стали обстреливать разные правительственные дома и вокзал железной дороги, но все это было, благодаря примерному поведению войск, вскоре предотвращено», – рапортовал чиновник. «Трудно понять, с какой целью анархисты и бундисты стали нападать на войска, защищавшие евреев и предотвратившие погром», – отвечали ему депутаты. В ходе независимого расследования, проводившегося следственной парламентской комиссией Государственной думы, выяснилось, что убийствами евреев непосредственно руководили начальник гарнизона генерал Богаевский и начальник штаба 16-й пехотной дивизии, которые 1 июня незаконно отстранили от должности исполнявшего обязанности полицмейстера Радецкого и губернатора Кистера, фактически взяв власть в городе в свои руки! «Установлено фактически, что банды громил приглашались под видом найма пожарных, которые потом избивали евреев в полицейских участках, – сообщали материалы расследования. – Установлено, что в грабежах и убийствах участвовали хоругвеносцы в стихарях, в которых участвовали в процессе… Установлено, что в полицейских участках сильно избивали арестованных, убивали, а затем препровождали в больницу под видом убитых и подобранных на улице… При избиениях и убийствах в полицейских участках присутствовал начальник местной охраны Подаревский. Попадались офицеры, которые поощряли грабежи и убийства словами: „так им и нужно“… Убийствам в домах и квартирах предшествовала целая система. Полиция и войска производили обыск под видом, что там находятся бомбы и революционеры. Тут же распускались слухи, что искомое найдено, войска обстреливали затем дома и напускали туда хулиганов».

Согласно официальным царским данным, в Белостоке было убито 90 человек и 210 ранено. Хотя независимые источники указывали на совсем другие цифры – как минимум 300–400 убитых и несколько тысяч пострадавших.

Белостокские события имели отголоски и в других губерниях. К примеру, в один из июньских дней все улицы святого города Арзамаса были обклеены листовками, в коих сообщалось, что 15–17 июня и здесь начнется еврейский погром. А ряд зданий был «украшен» надписями «смерть жидам». В результате евреи в панике бежали из города, магазины закрывались, а остальные граждане стали бояться выходить на улицу. Губернатор Фредерикс тотчас приказал отправить в Арзамас несколько рот казаков, срочно создавать отряды самообороны из резервистов и выдать всем полицейским побольше оружия. Среди прочих мер правоохранительные органы арестовали единственный в Арзамасе ремингтон. Так называлась первая в мире серийно выпускавшаяся и коммерчески успешная пишущая машинка, проложившая дорогу всем последующим подобным устройствам, известная также как пишущая машинка Шуолза и Глиддена и «Ремингтон № 1». Причем она находилась в канцелярии Арзамасского уездного съезда. По подозрению властей, именно на этом дефицитном и дорогостоящем аппарате печатались черносотенные листовки, которые потом расклеивали по городу. «Назначенные дни погрома в Арзамасе прошли, – сообщала рубрика „Арзамасская хроника“. – Обыватели мало-помалу начинают успокаиваться. Только волнуют их встречи на каждом углу казаков, конных стражников, вооруженных городовых и т. п., которых здесь такая масса, что на каждого погромщика пришлось бы по 5-10 усмирителей. И, несмотря на такую массу усмирителей, арзамасцы все-таки страшно боятся погрома».

Ну а дело о Белостокском погроме дошло до суда только спустя два года. И хотя в качестве обвиняемых были привлечены 44 человека, в том числе несколько солдат 16-й пехотной дивизии, обвинительный акт объяснял «насилие над некоторыми евреями» революционной деятельностью самих евреев, которая-де разбесила «прочее население». При этом истцов лишили возможности выяснить, при каких условиях возник и развился погром, им было отказано в вызове многочисленных свидетелей. В итоге 15 подсудимых были приговорены к тюремному заключению и отдаче в исправительные арестантские отделения, остальные оправданы. Гражданские иски были оставлены без удовлетворения. Главные же виновники остались безнаказанными.

К слову сказать, антисемитизм процветал тогда в самых разных, даже неожиданных формах. К примеру, на окраине Нижнего Новгорода, на улице Студеной открылся магазин охоты. Ассортимент был самый обыкновенный: ножи, ружья, боеприпасы. Понятное дело, что у многих потенциальных покупателей возникало желание перед покупкой опробовать товар в действии, то есть банально пострелять по мишеням. Торговцы пошли навстречу клиентам и быстро организовали недалеко от магазина испытательное стрельбище. В качестве площадки выбрали… окраину еврейского кладбища. Которое, согласно тогдашним порядкам, располагалась за городской чертой.

В результате охотники получили возможность вдоволь поупражняться в «стендовой стрельбе», от души палили по памятникам и кладбищенскому забору. Через некоторое время попавшие «под обстрел» посетители еврейских могил пожаловались в полицию. Стражи порядка, изучив решето в заборе, констатировали, что магазин «не принял необходимых мер предосторожности». В связи с чем выдали торговцам предписание перенести стрельбище в иное место…

«Времена варварства и тьмы прошли безвозвратно»

На фоне ряда громких ограблений, убийств и терактов (14 мая в Севастополе во время парада была брошена бомба, разорвавшая на куски восемь человек, – это было неудачное покушение на севастопольского коменданта генерала Неплюева) в стране развернулась масштабная дискуссия по поводу отмены смертной казни. Царь, правительство и правоохранительные органы, естественно, категорически возражали против подобного либерализма, а Государственная дума, напротив, выступала за всеобщее помилование, прощение и прекращение кровопролития.

Первые полагали, что казни являются справедливым возмездием за преступления, вторые – наоборот, что насилие как раз и провоцирует терроризм и экстремизм. Общественность также разделилась на два противоположных лагеря. Одни требовали железной рукой искоренять насилие, другие, напротив, предлагали всем помириться и далее строить жизнь исключительно на христианских ценностях.

Так, в начале июня пресса опубликовала открытое письмо сорока пяти православных лысковцев (жителей села Лысково Нижегородской губернии) царю, в котором те умоляли государя не делать роковой ошибки и не отменять смертную казнь в России. Мол, в таком случае преступники совсем распоясаются и всякий страх потеряют. В свою очередь, это обращение вызвало волну негодования других лысковцев, а один из них, подписавшийся крестьянином Лысковской волости, написал в «Нижегородский листок» встречное открытое письмо своим землякам.

«Итак, и вы, лысковцы, в числе 45 лиц, хотите быть также „истинно русскими людьми“, – писал крестьянин. – Посылаете на Высочайшее Имя просьбу о сохранении смертной казни и не давать амнистии. Итак, вы, открыто, торжественно, во всеуслышание и при свете дня, а не в полночь, как апостол Петр, отреклись. И еще присоединяетесь к крику „Распни!“ Распни Его!» Но о тех сам Христос молил: «Прости им, Отче, они не видят, что творят». Вы же ведаете и видите, чего просите, так как называете себя православными христианами, и потому сами себе, своим детям, внукам, правнукам и праправнукам желаете, чтобы была позорная смертная казнь и не было бы прощения… Христос ясно сказал и осудил тех в геенну огненную только за то, что не посетили в темнице и не накормили одного из меньших. А вы не только не стремитесь выполнить сие, но даже стараетесь и другому воспрепятствовать, и мало того, желаете казни, крови и крови… Было бы только вам хорошо дома, а какое вам дело до тех, кто изнывает и томится по тюрьмам и казематам.

От избытка сердца глаголют уста. Но про вас про всех этого сказать нельзя: большинство из вас подписалось потому, что предложили, а вы не подумали, так как голова ваша не привыкла мыслить и анализировать свои поступки. Вы все идете сами против себя. Вы выбирали от себя и представителя в Государственную Думу, и он есть, но только не тот, за которого вы подавали свой голос. И главное, как вы дерзко и нахально можете заявлять свое эгоистическое чувство от сорока пяти. Вам нравится казнь, потоки крови и горы людского горя. И идти против избранников стотридцатимиллионного народа, которые пришли исполнить не свое желание, а волю пославшего. Интересно было бы, что сказали бы вы, сорок пять, если были ли бы на месте выборных в Государственную Думу. Самое большое, что хлопали бы своими глазами – ну да, ну-ну! – сказать бы не смогли. Малодушные, только и храбры из-за угла, да подальше от опасности и под прикрытием сильного. Жалкие, жалкие вы, сорок пять!.. Жаль вас, вдались в обман, в неискренний. Не выслужитесь перед правительством, а только опозорили себя перед человечеством. Времена варварства и тьмы прошли безвозвратно».

В итоге 19 июня Дума осмеяла и освистала главного военного прокурора Павлова, обозвав его «убийцей» и «палачом», а потом единогласно проголосовала за проект закона о полной отмене смертной казни. Однако Госсовет и царь его не утвердили.

Полицейские спрятали оружие под кровать и разбежались

Тем временем беспорядки в стране, хотя и пошли на убыль, не прекращались. Так, 19 июня произошло небольшое восстание на металлургическом заводе в городе Кулебаки. В ночь на 23 июня помощником Ардатовского уездного исправника были арестованы одиннадцать рабочих. Рано утром они были пешком уведены под конвоем в городе Ардатов.

Вскоре после этого по тревожному гудку собралась толпа рабочих около 1600 человек и двинулась с завода к местному старшему приставу Щукину. «Через выбранных депутатов собравшиеся предъявили приставу требование освободить немедленно арестованных рабочих и выдать им бывшего пристава Веселовского, урядника Норкина и городовых Морозова, Сучкова и Алексеевского, по указанию которых, как они думали, произведены были аресты, – говорилось в материалах расследования. – Когда приставом Щукиным было заявлено, что арестованные препровождены в Ардатов, собравшиеся вынудили пристава послать ардатовскому исправнику телеграмму о немедленном освобождении арестованных. Текст телеграммы, составленный Щукиным, был им прочитан рабочим, и телеграмма отправлена. Независимо от этого толпа рабочих принудила Щукина допустить ее выборных к осмотру арестантского помещения, с целью удостовериться в том, что арестованных действительно нет в Кулебаках».

К 3 часам дня рабочие по тревожному свистку двинулись к квартире пристава. Силы были явно неравными, и при виде приближающейся толпы полицейский надзиратель и урядник, а равно и большая часть городовых, находившихся в распоряжении пристава, решили не испытывать судьбу. Посему попросту бросили оружие и разбежались! До прихода толпы пристав Щукин велел оставшимся при нем городовым снять с себя оружие и затем спрятать весь арсенал (10 ружей, 12 шашек, 10 револьверов, 136 ружейных и 60 револьверных патронов)… под кровать в одной из комнат своей квартиры!

«Явившиеся вслед за тем рабочие вновь стали требовать освобождения арестованных и заявили, что хотят арестовать всю местную полицию, – сообщали материалы расследования. – После предъявления этого требования рабочие окружили стоявшего у входа в дом пристава городового. Некоторые из рабочих ворвались в самую квартиру пристава, унесли оттуда все оружие полицейских чинов, спрятанное приставом Щукиным, и сорвали со стены телефонный аппарат. Затем рабочие увели в лес оставшихся при Щукине городовых и продержали их там некоторое время. Унесенное рабочими оружие через несколько дней было найдено закопанным в лесу».

Примечательно, что суд по этому делу состоялся только спустя почти пять лет! В марте 1911 года по обвинению по 264-й статье Уложения о наказаниях были преданы суду рабочие Дмитрий и Герасим Канаевы, Иван Лыков, Иван и Павел Догадины, Василий Чичков, Ефим Гусев, Василий Милютин, Иван, Илья и Семен Ерофеевы, Иван Рыжов, Михаил Анфимов, Михаил Грачев, Алексей, Петр Тимофеевы, Петр Брошнов, Алексей Ивлеев, Иван Коньков, Степан Трубовнов, Василий Шмаков, Иван и Михаил Воробьевы и Петр Бычков. Судебная палата по особому присутствию приговорила подсудимых к различным наказаниям от 1 месяца ареста до 8 месяцев тюрьмы.

Ну а Госдума тем временем продолжала буйствовать. На заседании 4 июля она приняла заявление уже по очень болезненному аграрному вопросу, что ни за что не откажется от принудительной конфискации частновладельческих земель и будет отклонять все предложения, с этим не согласные. «Главная позиция, захваченная революцией, – это Госдума, – писал премьер-министр Петр Столыпин, недавно сменивший на этом посту Витте. – С ее неприкосновенных стен, как с высокой крепости, раздаются воистину бесстыжие призывы к разгрому собственности, к разгрому государства и день ото дня наглее, день ото дня разнузданнее, чаще и чаще поднимаются голоса, угрожающие самой верховной власти».

В итоге 9 июля здание парламента было закрыто и оцеплено войсками, одновременно с этим был опубликован манифест о роспуске Думы. Многие депутаты, застигнутые врасплох этим решением, тотчас выехали в Выборг, за пределы досягаемости русской полиции, чтобы там обсудить дальнейшие действия. Поздно вечером того же дня 178 человек собралось в гостинице «Бельведер», где они подписали обращение к народу с призывом к «пассивному сопротивлению»: неплатежу налогов, отказу идти на военную службу и непризнанию правительственных займов. Возвратившись в столицу, депутаты ожидали ареста, однако пойти на столь крайние меры царь не решился.

Ответом на роспуск Госдумы стали новые восстания. 17 июля взбунтовалась островная крепость Свеаборг на Балтийском море. Между фортами и берегом началась перестрелка из орудий крупного калибра. В итоге к крепости подошли корабли Балтийского флота, открывшие огонь по ней. 20-го числа после взрыва порохового погреба повстанцы сдались. 19 июля произошел бунт в Кронштадте, где были зверски убиты два офицера-монархиста вместе с семьями. Восстание подавил Енисейский пехотный полк. В тот же день произошло восстание на находившемся в море крейсере «Память Азова». Офицеры корабля вынуждены были спасаться бегством под обстрелом, возникла реальная угроза повторения истории с броненосцем «Потемкин-Таврический». Но в итоге другая часть команды сумела арестовать мятежников и привела крейсер в Ревель. Ну а в Польше 2 августа произошли массовые расправы над полицейскими и солдатами. Акция была тщательно спланирована местными революционерами-националистами в ответ на роспуск Госдумы. В Варшаве было убито 28 стражей порядка и 18 ранено, в Лодзи – убито 6 и ранено 18, в Плоцке – убито 5 и ранено 3 и т. д. При этом всем боевикам удалось смешаться с толпой и скрыться. Зато солдаты в ответ перестреляли 16 прохожих и ранили 150[31].

«Смотрите, как умирают анархисты-коммунисты!»

Личность Петра Столыпина является одной из наиболее противоречивых в нашей истории. Одни считают его великим реформатором, другие дилетантом и палачом. По первому пункту можно спорить, а вот последний очевиден. На одном из заседаний Второй Государственной думы кадет Ф. И. Родичев во время выступления в порыве эмоций произнес выражение «столыпинский галстук», как аналогию с веревкой для виселицы. Именно с ее помощью правительство пыталось бороться с преступностью.

А началось все с субботы 12 августа, когда премьер-министр проводил прием ходоков на своей большой даче на Аптекарском острове. В комнатах нижнего этажа ждали многочисленные посетители, а на втором были жилые комнаты. Эдакая жилая общественная приемная. В дом зашли трое мужчин в жандармской форме. Охранник заметил, что эти люди выглядели странно, а военная форма выглядела как-то театрально. И попытался задержать их. Тогда один из «жандармов» закричал: «Да здравствует революция!» и бросил бомбу. В результате мощного взрыва дача была наполовину разрушена, а на набережной Невы с корнем повалило деревья. Погибло 27 человек, включая самих террористов, 32 получили ранения (6 из них умерли в больнице). Ранения получили и дети Столыпина, находившиеся на балконе, сам же он не пострадал.

А на следующий день на вокзале Новый Петергоф был расстрелян генерал Г. А. Мин, который в декабре нанес решающий удар по Московскому восстанию. В это же время царю сообщили, что и на него самого готовится покушение. «Мерзавцы анархисты приехали в Петергоф, чтобы охотиться на меня, Николашку, Трепова, – писал он матери. – И это у себя в спокойном всегда Петергофе!»[32] Охрана даже запретила царю совершать конные прогулки и заниматься другой любимой забавой – охотиться на бездомных кошек, ворон и галок.

Эти акции были спланированы эсерами как акты возмездия за роспуск Государственной думы, которую революционеры считали главным завоеванием революции. Однако если раньше значительная часть общества симпатизировала террористам, полагая, что «убивают в основном тех, кого надо» и кто «заслужил возмездия», то в данном случае из-за большого числа невинных жертв народ по большей части осуждал их[33]. «Такими средствами свобода не достигается, – писали „Московские ведомости“. – Они смущают людей, поселяют в обществе настроение, которое на руку не друзьям свободы, а реакции».

И были правы. Взрыв на Аптекарском острове послужил поводом к закручиванию гаек. По инициативе Столыпина 19 августа был принят Закон о военно-полевых судах, который в качестве «временной меры» вводил особые суды из трех армейских офицеров, наделенные чрезвычайными полномочиями.

Фактически речь шла о полнейшем беззаконии. Заседание суда назначалось уже через сутки после ареста подозреваемых, а на разбор дела давалось не более двух дней! Понятно, что на подробное изучение улик и опрос свидетелей времени не было, посему обвинение часто основывалось на показаниях одного лица или просто на полицейском рапорте. Приговор приводился в исполнение в течение 24 часов, и понятно, что времени на какое-либо обжалование и подачу кассационных жалоб у подсудимых просто не было. Адвокат, естественно, тоже не предусматривался, дабы не затягивать разбирательство «пустыми разговорами». Наказания тоже не отличались разнообразием: либо виселица, либо каторга.

Согласно официальной точке зрения, подобными жесткими мерами Столыпин намеревался остановить волну террористических актов, зачинщики и организаторы которых, по его мнению, часто уходили от возмездия из-за судебных проволочек, «адвокатских уловок» и «гуманности общества», которое часто проявляло солидарность к террористам и влияло на присяжных заседателей. Формально закон был направлен против «бунтовщиков, террористов и поджигателей чужих усадьб».

Однако на деле к виселице нередко приговаривали обычных воров и грабителей и просто подозреваемых в революционной деятельности. То есть, как это бывало и в более поздние времена, начали вешать всех подряд, в том числе за банальную уголовщину. Причем зачастую казнили просто изголодавшихся работяг и безработных, укравших 50 копеек на хлеб. А в это самое время за взятки и казнокрадство люди отделывались увольнениями с работы и небольшими тюремными сроками.

Вот типичные примеры борьбы с «террористами» и «бунтовщиками».

«В бакалейную лавку крестьянина Терентия Алексеева, расположенную в его доме по Каретному переулку, явились двое неизвестных молодых мужчин, с накладными черными усиками, и, под угрозой имевшихся у них в руках револьверов, от находившейся в лавке жены Алексеева Пелагеи потребовали выдать им деньги, которая отдала им всю выручку – около 5 рублей, с каковыми злоумышленники из лавки скрылись», – сообщала криминальная хроника. – На чайный магазин торговой фирмы товарищества Василия Перлова, находящийся на Дарьинской выселке, также было совершено двумя неизвестными замаскированными мужчинами, вооруженными револьверами, вооруженное нападение. Скомандовав „руки вверх“, неизвестные наставили револьверы к груди находящегося рядом доверенного Ивана Карякина и приказчику Токмакову, причем один из злоумышленников зашел за прилавок, забрал из ящика деньги до 30 рублей и с таковыми из магазина все скрылись…

В квартиру крестьянки Агафьи Митряковой, находящуюся на Мышьяковской выселке, явились трое неизвестных мужчин с револьвером и кинжалом в руках, которые потребовали у Митряковой выдать им денег. Последняя указала им на шкатулку, из которой один из злоумышленников похитил 2 рубля, и, не найдя больше денег, злоумышленники из квартиры скрылись. Полиции удалось задержать грабителей, которые потерпевшей Митряковой опознаны, но в преступлении в том они не сознались, объяснив, что они действительно были у Митряковой в гостях, но револьверов и кинжалов при себе не имели».

Поскольку все перечисленные грабители имели при себе револьверы, то формально подпадали под столыпинское определение «террорист» и «бунтовщик»! Следовательно, их (несмотря на то что никого не убили и даже не стреляли) ждала виселица или, как минимум, каторга.

При этом суды и казни отнюдь не являлись тайной за семью печатями. Наоборот, с целью устрашения народа сообщения о них постоянно, а точнее каждый день, публиковались в центральных и местных газетах. Например, 23 января 1907 года «Нижегородская земская газета» писала: «В Нижнем Новгороде 17 января военно-окружной суд, рассмотрев дело Спиридонова и Глазунова, обвиняемых в вооруженном сопротивлении полиции, кроме того – первый в покушении на ограбление артельщика московской дороги и убийстве урядника Кемаева, приговорить Спиридонова к смертной казни, Глазунов оправдан».

Далее временным военным судом было рассмотрено дело по обвинению Абрамова, Лебедева, Курынова, Золина и Иванова в разбойном нападении на лавку Гогина на Звездинке (13 декабря). Военный суд постановил признать всех обвиняемых виновными по 279-й статье XXII книги (так тогда назывался уголовный кодекс), причем Лебедева признать зачинщиком, Абрамова, Иванова, Курынова – сообщниками, а Золина – пособником. Приговором суда Абрамов, Иванов, Курынов и Лебедев приговорены к смертной казни через повешение, Золин к бессрочной каторге.

Некоторые экзекуции подробно освещались в местной прессе, причем дело не обходилось без откровенного смакования подробностей. «Смертные казни и приговоры в Нижнем Новгороде» – статью с таким не особо оптимистическим названием опубликовал все тот же еженедельник «Нижегородская земская газета» 25 января 1907 года. В ней описывались подробности очередной казни, происходившей на территории Нижегородского острога:

«В ночь на 20 января приведены в исполнение смертные приговоры военно-окружного суда над семью приговоренными: Николаем Павловичем Денисовым, Алексеем Федосеевичем Исаковым, Александром Афанасьевичем Юрьевым, братьями Иваном и Василием Михайловичем Цветковыми, Павлом Андреевичем Хиловым и Иваном Акимовичем Кирюшиным. Казнь осуществлялась через повешение, происходившее глубокой ночью во дворе 1-го тюремного корпуса. Для этой цели был выписан из Москвы специалист-палач, которому уплачено 500 рублей.

Во избежание волнений среди заключенных, приговоренных к казни вечером перевозили во 2-ю кремлевскую часть, распространив слух, что их увезли в Москву. В начале 3-го часа ночи из 2-й части двинулась процессия к тюремному замку конвоируемых пешей и конной полицией. Около 3 часов ночи присужденные к смерти находились уже в тюрьме. Незадолго до их прибытия в тюремный двор была введена рота солдат, а вокруг замка гарцевали конные стражники.

При въезде во двор Денисов спросил:

– А где наш эшафот?»

Далее газета сообщала:

«Вслед за тем раздался в „карете“ мотив революционного похоронного марша: „Вы жертвою пали в борьбе роковой“. Но тотчас печальная песня безнадежно оборвалась. Перед казнью некоторые из присужденных к смерти пили вино и закусывали, стараясь быть веселыми. Но это им плохо удавалось. Вскоре на четырех виселицах повисли тела присужденных. Один из осужденных, прежде чем вложить голову в петлю, крикнул: „Смотрите, как умирают анархисты-коммунисты!“

Спустя некоторое время были казнены и остальные трое. Затем все тела были нагружены в сани, отправлены на Петропавловское кладбище (ныне парк имени Кулибина. – Авт.) и преданы земле».

Следует отметить, что приговоренных к «столыпинскому галстуку» в Нижнем Новгороде всегда хоронили именно в нынешнем парке имени Кулибина[34] ввиду его близкого расположения от тюрьмы на площади Свободы. Из расположенной здесь и сохранившейся по сей день церкви вызывали священника для отпевания. 500 рублей, заплаченные палачу, были по тем временам огромной суммой (зарплата рабочего составляла 12–13 рублей в месяц), так что казни обходились казне в копеечку. Но денег на это «святое дело» не жалели. Правда, палачей все равно не хватало, почему повешение нередко вынужденно заменялось расстрелом. Эту процедуру поручали солдатам из местных гарнизонов.

Понятно, что «военно-полевое» правосудие нередко приводило к судебным ошибкам и казни невиновных. Ведь свидетель того или иного преступления мог просто ошибиться, обознаться, а дознаватели в спешке могли что-либо напутать. О типичном таком случае, произошедшем в Черниговской губернии, рассказывала газета «Русское слово»:

«В ночь на 16 августа 1907 г. в местечке Почеп были убиты: купец Быховский, его взрослый сын и приказчик. Тяжело ранены – жена, невестка и 8-летняя внучка Быховского.

Это необычайное по своей жестокости преступление наделало в свое время много шума. На него обратил особое внимание бывший в Почепе проездом в свое имение министр юстиции И. Г. Щегловитов. Дознание и следствие велись энергично.

И скоро пред военным судом предстали в качестве обвиняемых пять человек: прислуга Быховских Толстопятова, ее племянник Жмакин и евреи: Глускер, Дыскин и Кописаров. Между прочим, Глускера и Жмакина опознала раненая восьмилетняя внучка Быховского».

С точки зрения столыпинского «правосудия» весь расклад дела был налицо! Есть свидетель, пускай это и испуганный малолетний ребенок. И есть евреи. А те, скорее всего, революционеры или бунтовщики, потому что евреи. В общем, дело ясное! Хотя с какой целью Глускер поубивал семью, так и осталось невыясненным. Да этого и не требовалось! Главное, быстро наказать убийцу и навести «порядок» в стране. Царю и Столыпину ведь срочно надо «двадцать лет спокойствия», чтобы Великую Россию построить. Человеческая жизнь на фоне этого мелочь.

В итоге Глускер был приговорен к смертной казни и повешен… Жмакина, как «соучастника», приговорили к каторге, а Толстопятову – в тюрьму. Хотя абсолютно никаких улик против последней собрано не было.

Последние двое осужденных так и погибли бы, вслед за Глускером, если бы в царской полиции не было честных людей. Один из них продолжил негласно заниматься делом Быховских. И спустя два года полицейский чиновник все-таки нашел настоящих преступников. Коими оказались четверо матерых бандитов, в том число трое каторжников. Один из них сознался, что зверское убийство в Почепе было совершено с целью ограбления. «Предстоит пересмотр дела, – констатировало „Русское слово“. – Но Глускера этот пересмотр, конечно, не оживит».

Сколько всего военно-полевые суды умертвили таких вот несчастных Глускеров, история умалчивает. Со времен Петра I Россия не знала такого количества смертных казней от имени государства! Всего же за восемь месяцев своего существования военно-полевые суды, согласно официальной статистике, вынесли 1102 смертных приговора. В апреле 1907 года закон от 19 августа 1906 года автоматически прекратил распространяться на гражданских лиц. Однако военно-полевые суды продолжали действовать на территории Польши и Кавказа. Потом они были заменены на так называемые военно-окружные суды, просуществовавшие до 1911 года. К этому времени в общей сложности было казнено почти 3 тысячи человек.

«Это была суровая мера, но едва ли по существу она может считаться более жестокой, чем западноевропейские или американские суды, где преступник ждет казни долгие месяцы, если не годы», – писал Ольденбург. Мол, мучаются люди, живут после приговора в страхе годами, добиваясь помилований и обжалований, а тут взяли и сразу повесили, даже испугаться не успел! «У нас идет междоусобная война, а законы войны всегда жестоки, – заявлял председатель ЦК Союза 17 октября Александр Гучков. – Для победы над революционным движением такие меры необходимы». «С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может», – писал царь. В оправдание Столыпина его современники, как и многие современные историки, приводили «сравнительные данные». Мол, от рук террористов в 1905–1907 годах погибло около 9 тысяч человек. А тут втрое меньше перевешали.

Однако все эти рассуждения по большому счету сплошное лукавство. Во-первых, помимо повешенных тысячи других были отправлены на каторгу, в царский ГУЛАГ, где многие из них умерли. Во-вторых, к тому же само по себе сравнение убийств, совершенных людьми, одурманенными революционными идеями, и убийств, осуществленных официально, от имени государства и царя, в высшей степени аморально. Одно дело – стрелять в вооруженных бандитов, врагов на фронте, казнить военных за нарушение присяги, и совсем другое – отправлять на виселицу безоружных и уже неопасных для общества граждан. Смертная казнь уже в то время осуждалась во многих странах, как совершенно аморальный способ наказания, а в России с ее православными традициями, где помнили христианские заповеди «не убий» и идеи прощения, она тоже воспринималась очень болезненно. Не случайно даже выжившие жертвы покушений и их родственники нередко лично просили царя о помиловании убийц. Тот же победитель Московского восстания адмирал Дубасов после второго нападения на себя в декабре 1906 года лично ходатайствовал Николаю о помиловании террориста. Однако получил отказ в духе «полевой суд действует помимо вас и помимо меня».

К тому же, как уже было показано, столыпинские военно-полевые суды зачастую отправляли на тот свет совершенно невиновных лиц или же обычных уголовников. Точно так же, как эсеровские боевики часто взрывали случайных прохожих или мелких безобидных чинов, так и власть казнила людей, не имевших ни малейшего отношения к революции и террору. Встав на путь личной мести за раненных бомбой детей, Столыпин в моральном смысле превратился в такого же террориста, только действовавшего от имени государства. И не надо говорить, что на террор всегда отвечают силой. В распоряжении правительства и так было предостаточно видов наказаний для преступников, одна только каторга в Сибирь чего стоит.

Ну а главное, «столыпинские галстуки» не достигли целей, ради которых затевались. Количество терактов и «экспроприаций» во второй половине 1906 года достигло своего пика. Были убиты самарский губернатор Блок, симбирский губернатор Старынкевич, варшавский генерал-губернатор Вонлярлярский, главный военный прокурор Павлов, петербургский градоначальник фон-дер Лауниц и другие чиновники. Всего же за год было убито 768 и ранено 820 представителей и агентов власти. В 1907 году волна терактов и нападений действительно пошла на спад. Однако не из-за столыпинских виселиц (революционеров-фанатиков смерть особо не устрашала), а благодаря изменениям в руководстве партиями и боевыми организациями и смене тактики. Увидев, что убийства перестали устрашать власть и вызывать былое сочувствие в обществе, эсеровские лидеры попросту решили взять паузу. Кроме того, «казни» и «экспроприации» порой стали принимать неконтролируемый характер. Члены партии попросту стали убивать не только для дела, но и ради личной выгоды (например, для устранения соперников в любви или с целью не возвращать карточный долг), а добытые грабежами «для революции» деньги оставляли себе и сбегали.

Кроме того, сама структура революционных партий, сформированная в 1902–1903 годах, не была рассчитана на многолетнюю изнурительную борьбу с режимом. И тем более на то, что этот режим после тяжелых и, как казалось, уже победных битв все же устоит, да еще и перейдет в контрнаступление. К узкому поначалу кругу идейных революционеров примкнуло много не очень проверенных, не очень талантливых, а то и вовсе временно примазавшихся личностей, порой откровенных авантюристов, жуликов и бандитов. Пока борьба в стране шла по нарастающей, внутрипартийные проблемы и борьба отошли на второй план. «Революционное движение породило полную разнузданность подонков общества, революционное движение вырождалось и разлагалось», – справедливо отмечал «Вестник Европы».

Часть вчерашних борцов с самодержавием трансформировалась в обычных грабителей и насильников, другие попросту «остепенялись», третьи были отправлены в «места отдаленныя». Сказывалась и банальная усталость. Годами жить на нелегальном или полулегальном положении, бояться ареста, постоянно думать, где достать деньги, спать с револьвером под подушкой – такое выдержит далеко не каждый. В конце концов, многие революционеры попросту завязывали с борьбой, женились или устраивались на работу. Далеко не все оказались готовы посвятить делу борьбы с царем все лучшие годы жизни. После 1905 года социал-демократам и социалистам-революционерам потребовалось несколько лет, чтобы перестроиться, приспособиться к новым условиям, обновить структуру, идеологию и подобрать новые кадры. Именно этим, а отнюдь не военно-полевыми судами во многом и объясняется постепенный спад революционного движения в 1907 году. Они как бы ушли со сцены, но только для того, чтобы вернуться в новом маскараде…

Либеральные круги, интеллигенция, рабочие, те, кто еще пару лет назад мечтал о революции, с одной стороны, находились в культурном шоке от бунта 1905 года, с другой – значительная часть их 17 октября 1905 года действительно получила то, что хотела. Многие теперь связывали надежды не с восстаниями, а с начавшимися реформами. В общем, революционное движение как бы распалось на мелкие течения и даже тихие заводи. Но отнюдь не исчезло!

В заключение стоит отметить, что история с военно-полевыми судами на самом деле произвела неизгладимое впечатление на русское общество. Государство как бы переступило через опасную черту между дозволенным и недозволенным в отношении своих подданных. Само ощущение, что в принципе любого человека могут схватить и в течение трех дней повесить или расстрелять без надежды на защиту и помилование, надолго запомнилось и даже оставило психологическую травму. Одни восхищались, другие ужасались, но и те и другие потом не забыли. Ну а потом, довольно скоро, многие методы, в том числе «тройки» и так называемые внесудебные совещания, те же полевые суды и прочее, были просто позаимствованы советской властью, и не только ей именно, у прежнего, царского режима.

«Унитазное» дело Столыпина

Поначалу правительство Столыпина, которого многие даже считали «либералом» и «честным русским человеком», получило от части общества своего рода неограниченный карт-бланш. Давай, мол, реформируй, Петр Алексеевич, вволю! Строй великую Россию. Но продолжалось это совсем недолго.

Уже начало 1907 года ознаменовалось громким скандалом, связанным с закупками зерна для голодающих. 20 января газеты вышли с заголовками «Дело барона К. П. Фредерикса». Пресса рассказывала о начавшихся в Сенате слушаниях по делу Лидваля, в котором в качестве соучастников выступали губернатор Нижегородской губернии Константин Фредерикс, а также его заместитель вице-губернатор Бирюков. Сенат тогда являлся высшей судебной инстанцией, где рассматривались дела особой государственной важности. Напомним, Фредерикс являлся одним из «врагов революции», именно под его руководством было разгромлено вооруженное восстание в Сормове в декабре 1905 года.

Началось все с того, что в конце 1906 года страну охватил страшный голод, не миновавший даже наиболее хлебородные губернии. Особенно тяжело дела обстояли в сельской местности.

«Сергачский уезд. Страшно тяжелый год переживает крестьянское население Сергачского уезда, – писала „Нижегородская земская газета“. – Как известно, ржаные и яровые поля во многих местах не возвратили и семян, слишком мало собрано кормов для скота. В большинстве волостей уезда „пособие“ от правительства было выдано только раз по одному пуду на едока, да из этого же пуда пришлось отдать 10-15 фунтов за доставку хлеба со станций, потребовали уплаты мирских, волостных и других сборов, и от „пособия“ осталось по 25-15 фунтов на едока, которые пришлось поделить с единственной в большинстве случаев лошадью, оставленной на удачу, авось доживет до весны полуголодная. Во многих селениях есть семьи, сидящие по 2-3 дня без хлеба, а „пособие“ еще не дают.

Ардатовский уезд. На днях в деревни привезли пособие (продовольственную ссуду). Дают не всем, а только женщинам (дабы мужики не пропили. – Авт.). Мужики иронически замечают: „Привезли бабье способие“. Мужик с лошаденкой промыслит в день копеек 70, на эти деньги надо прокормить семью и лошадь, а мука 1 p. 15 к. Мужик за эти 70 коп. идет целый день за лошадью, возя дрова, кругом, взад и вперед мужик делает около 40 верст. Но и на эту работу очень много находится желающих и не все попадают».

Голод явился причиной другой страшной напасти – эпидемии брюшного тифа. Пресса писала по этому поводу: «Село Гарышкино. Почти все село болеет брюшным тифом. Причина столь быстрого заражения крестьян заключается в том, что в одном и том же пруду моют белье с тифозных больных и берут воду для питья. Недостаток хлеба и его дороговизна заставляет крестьян питаться скудно. Все, что можно было обратить в деньги и купить хлеба, уже проедено. Положение бедняков не поддается описанию. Так, например, тифозный мальчик, начинающий поправляться, с аппетитом ест хлеб с рябиной! И мать, когда ей сказали, что она гонит его в гроб, ответила, что „больше есть нечего“. В другом семействе дочь-невеста, уже просватанная и болеющая около пяти недель тяжелой формой брюшного тифа, обречена семейными на смерть. Фельдшеру, пришедшему навестить больную и прописать ей лекарства, сказали, чтобы он не боялся: „Она причастилась!“ До 10 января здесь заболело брюшным тифом с 25 декабря больше 70 человек. Кругом нужда, необходимы правильная медицинская помощь, выдача пособия и снабжение населения чистой питьевой водой».

Опасаясь новых народных волнений, Министерство внутренних дел приняло решение ассигновать голодающим губерниям деньги на закупку 10 миллионов пудов зерна для населения. Обычно в таких случаях проводился, как сейчас говорят, открытый тендер. Хлеботорговые фирмы объявляли свои условия, а правительство выбирало самую низкую отпускную цену. Однако вместо этого министерство заключило договор со шведским предпринимателем Эриком Лидвалем, владельцем игорных клубов и фирмы по торговле бесшумными унитазами. Весьма сомнительная сделка была заключена по инициативе советника министра МВД В. И. Гурко и при поддержке нижегородского губернатора, которого, как потом оказалось, Лидваль хорошо знал лично. Его фирма брала на себя обязательство поставить огромное количество зерна для пострадавших губерний по низкой цене (83 копейки за пуд; отечественные производители брались продать по 96 копеек), но при двух условиях: сделка будет тайной и весь контракт достанется ему одному.

Коррупционная составляющая подобной госзакупки была очевидна, и тем не менее Лидваль вскоре получил 2,3 миллиона рублей задатка. Поступившее зерно должно было в виде государственных пособий бесплатно выдаваться нуждающимся.

Но шли недели и месяцы, а обещанного хлеба так и не было. И быть не могло! Так как вся сделка оказалась чистой аферой. Фирма Лидваля смогла поставить в голодающие губернии менее 1 миллиона пудов вместо обещанных десяти. Чиновники же, в том числе и нижегородский губернатор, попытались скрыть эти факты от общественности. Газеты, чересчур много и мрачно писавшие о голоде на селе, закрывались либо травились. На заседаниях и совещаниях Фредерикс заявлял, что зерна достаточно и оно вот-вот прибудет. Особенно невыгоден был скандал в преддверии предстоящих выборов во Вторую Государственную думу. Тем не менее, несмотря на все усилия власти, благодаря стараниям журналистов грандиозная афера все же была раскрыта. Когда о «контракте» узнал премьер-министр и по совместительству министр внутренних дел Петр Столыпин, делу был дан ход со всеми вытекающим последствиями. 10 января 1907 года губернатор был снят с занимаемой должности и отдан под суд вместе с целой когортой столичных чиновников.

Данное дело красочно иллюстрирует не только жадность и вороватость, но и откровенную тупость царских чиновников!

Оказалось, что Фредерикс и его администрация не только выплачивали шведскому предпринимателю деньги за не поставленный фактически хлеб, но и всячески покровительствовали его бизнесу. В частности, на территории Нижнего Новгорода Лидвалем был открыт так называемый Артистический клуб. Название это являлось маскировкой, так как никаких артистов там не бывало, зато днем и ночью шли азартные игры. Позднее Лидваль опять же с ведома губернатора открыл еще одно заведение, Клуб-Вертеп, сразу же получившее сомнительную славу из-за большого количества девиц легкого поведения, обитавших там. Покровительство, естественно, не было бескорыстным. В ходе журналистского расследования выяснилось, что фирма Лидваля перевела на счет Фредерикса в Азовско-Донском банке огромную по тем временам сумму – 25 тысяч франков. Оттуда же эти денежки ушли дальше за границу – в один из французских банков. Так губернатор получил «небольшую» прибавку к будущей пенсии, которую, вероятно, мечтал провести где-нибудь в Париже. Откат Лидваля оказался не единственным заработком Фредерикса. В дальнейшем уже следственные органы установили, что на его счета в западноевропейских банках и ранее поступали значительные суммы от различных предпринимателей.

В итоге вор-губернатор получил-таки по заслугам. Барон был осужден за взяточничество, приговорен к тюремному заключению, однако вскоре заболел и в 1910 году скоропостижно помер. Ну а «унитазный» скандал, широко освещавшийся в СМИ, сильно дискредитировал правительство. Во-первых, сама идея нажиться на голодающих крестьянах выглядела в высшей степени аморально, как кража у слепого. Одно дело – обмануть капиталистов или банкиров, взять взятку, и совсем другое – обокрасть умирающих! Во-вторых, многие намекали, что и сам Столыпин не мог не знать о столь грандиозной сделке-афере, а возможно, даже лично участвовал в ней. Однако под раздачу попало только «среднее звено». Оно и неудивительно, ведь арест столь высокопоставленных преступников находился в ведении самого Столыпина, не мог же он выдать ордер на арест самого себя?! С тех пор ярлык «унитазных» жуликов прочно закрепился за членами совета министров и его председателем.

Тем временем 20 февраля 1907 года открылась Вторая Государственная дума. На сей раз обошлось без пышных торжеств, надежд и пафоса. Да и население, поначалу с интересом следившее за думскими дебатами, быстро утратило интерес к парламенту. Прозаседав чуть больше четырех месяцев, уже 3 июля Дума была распущена. Одновременно с этим был опубликован новый избирательный закон, фактически создавший фильтр для либеральных и революционных партий, а также представителей «мятежных окраин» Польши и Кавказа. По замыслу авторов закона (ясно, что не сам Николай его писал), парламент из действительно народного представительства фактически превращался в представительство лояльных царю помещиков и капиталистов. «От Господа Бога вручена нам власть царская над народом нашим, перед Престолом Его Мы дадим ответ за судьбы Державы Российской, – говорилось в царском манифесте. – В сознании этого черпаем Мы твердую решимость довести до конца начатое нами великое дело преобразования России и даруем ей новый избирательный закон».

Этот момент не без оснований считают логическим окончанием революции и началом нового периода – Третьеиюньской, или Думской, монархии. Консерваторы торжествовали, а бунтовщики казались побежденными. Однако на самом деле то было лишь начало передышки, но отнюдь не конец революции. Как показала история, пророческими (прямо оговорка по Фрейду!) в манифесте от 3 июня оказались именно слова «довести до конца…».

Глава 8

В ожидании конца света

«Прости, Господи, грехи наши тяжкие»

Мысли о некоем Армагеддоне тревожили человечество с самого начала. Миф о том, что житие людей на планете не вечно, широко распространился в Древнем мире и подробно описан в Библии. В прежние времена апокалипсис представлялся как одномоментное событие, связанное с проявлением неких сверхъестественных сил.

Первый, довольно подробно описанный «конец света» в России был зафиксирован в XVII веке. А именно в 1666 году от Рождества Христова. И хотя в России тогда был другой календарь, апокалипсические настроения все же проникли. Тем более в это время в стране проводились пресловутые реформы патриарха Никона, показавшиеся многим «дьявольскими». Сложив все «факты», народ решил, что концу света, как и предсказывалось в Библии, предшествовал приход Сатаны или Антихриста. В связи с этим по всей стране началась массовая истерия и паника, прокатилась волна самоубийств. Одни заживо замуровывали себя в амбарах, вторые ложились в гробы и приказывали зарыть себя в землю, третьи сжигались в своем доме вместе с семьей.

Следующий «конец света» наступил в 1706 году. Правительство Петра I заранее знало, что 1 мая в средней части России произойдет редкое событие – полное солнечное затмение. Зная, что народ в России темный и набожный, а научными знаниями не обладает, царь решил заранее принять меры. Ибо было известно, что в прежние времена солнечные затмения люди воспринимали как предвестник начинающегося апокалипсиса со всеми вытекающими. Народ впадал в панику, бросал работу и целыми днями бился лбом о землю, замаливая сотворенные ранее грехи. В связи с этим, к примеру, нижегородский воевода Леонтьев получил приказ заранее проинформировать население о предстоящем событии. Однако сделать это было не так-то просто. Телевизоров не было, газет тогда никто не читал, а устные увещевания градоначальника жители восприняли с усмешкой.

Поняв, что избежать «сюрприза» не удастся, Леонтьев решил устроить в день затмения грандиозные гулянья, так сказать, внеочередной «день города». Благовещенскую площадь (ныне Минина и Пожарского) уставили каруселями и балаганами, а также помостами для песенников и музыкантов. Кроме того, был запланирован военный парад и недавно вошедший в моду фейерверк.

К 11 часам утра площадь наполнилась народом, затем, когда церкви отзвонили обедню, появившийся воевода со свитой отдал приказ начать празднество. Грянули трубы, зазвенели бубны, завертелись карусели, певцы затянули песни. Затем около Дмитриевской башни появились солдаты в парадных мундирах. В общем, все шло хорошо… Пока на улицу внезапно не начала опускаться темнота. Когда же нижегородцы подняли глаза на небо, им предстало пугающее зрелище! Солнце медленно затягивалось каким-то черным кругом. Большинство людей, слыхом не слыхавшее о космосе, орбите Луны и прочих вещах, естественно, тут же вспомнило детские страшилки про дьявола и конец света, которые в ужасающих подробностях рассказывали бабушки и попы в церквях. Многие тут же кинулись на землю и начали талдычить: «Прости, Господи, грехи наши тяжкие…», другие в панике кинулись по домам и укрытиям. Словом, когда солнце снова засветило, Благовещенская площадь была уже пуста… Аналогичные события имели место и в других городах страны.

Нередко апокалипсис связывали и с различными эпидемиями. В августе 1771 года в разных местах Нижнего Новгорода у десятков жителей одновременно появились симптомы странной болезни. На теле внезапно возникали странные нарывы, потом человек покрывался синими пятнами. Уже на второй день больной терял сознание, а на третий умирал… Прибывшие из Москвы лекари только разводили руками, мол, болезнь нам неизвестна, посему, как лечить, не знаем… А в качестве «профилактических мер» предложили почаще курить в домах ароматические травы, смачивать уксусом нижнее белье и… почаще плевать. В итоге народ стал дохнуть как мухи. Только особо одаренные понимали, что речь идет о банальной чуме, остальные же, «пораскинув мозгами», разумеется, узрели в происходящем «проклятие» и начавшийся конец света. Кладбища быстро переполнились, в связи с чем покойников стали возить на специальный «полигон» на границе города. При этом дома, где жили больные, сжигались вместе со всеми надворными постройками, что лишь дополняло страшную, апокалипсическую картину ужаса… Впрочем, в январе 1772 года ударили сильные морозы, и эпидемия схлынула сама собой.

Волга потекла вспять, а небо упало на землю

Первое десятилетие XX века тоже было богато на всевозможные катаклизмы. Весной 1908 года Центральная Россия и Поволжье испытали одно из самых страшных наводнений за всю историю.

Еще в середине апреля никаких признаков надвигающейся катастрофы не наблюдалось. Половодья на крупнейшей реке Европы были делом привычным и ежегодным и никого не удивляли. Как правило, талые воды лишь немного подтапливали низменные берега и расположенные на них города и поселки, чем дело и ограничивалось. Хотя многие хорошо помнили паводок 1889 года, когда вода в Оке и Волге поднялась на 12,5 метра.

В следующие дни вода прибывала довольно неспешно, в среднем по полметра в сутки, постепенно заливая прибрежные отмели и острова. «Луговая сторона Волги затапливается очень медленно», – констатировал «Нижегородский листок» 17 апреля. Через три дня вода достигла прошлогоднего уровня, что, в общем, было в пределах нормы.

Между тем главная угроза исходила не от суровой Волги-матушки, а от младшей сестрицы ее Оки. На главном притоке оной – Москве-реке – после неслыханно снежной и затяжной зимы в это время уже разыгралось столь же невиданное половодье. В течение Страстной недели перед Пасхой вода стала стремительно прибывать, а в Страстную пятницу – 23 апреля произошла настоящая катастрофа. Уровень воды в Москве-реке в течение дня поднялся сразу на 9 метров! Пятая часть города оказалась затопленной, в воде оказались даже башни Кремля. «Набережные реки Москвы и Водоотводного канала представляли из себя сплошное водное пространство, – рассказывал один из очевидцев. – Залиты были все прилегающие к набережным улицы и переулки, около каждого моста были большие озера, в которых извозчичьи пролетки уходили по колеса. Плавали лодки и плоты, и лишь изредка попадались смельчаки, идущие по пояс в воде. У мостовых озер образовались извозчичьи биржи, где работали ломовики, перевозя самую разношерстную публику. Из воды еле виднелись фонарные столбы, а во многих местах деревянные перила были сломлены напором воды. С переулками сообщались с помощью лодок, но это было чрезвычайно опасно, так как лодки уносило по течению. А по реке неслись огромные бревна, стога сена, дрова, какие-то большие кадки, части крестьянских построек и целые избы. В 2 часа дня понеслась целая баржа, которая сломалась у быков Бородинского моста. Отрезанные водою, обитатели затопленных домов махали своим родственникам носовыми платками…»

Вода затопила одну из самых крупных городских электростанций, в результате чего многие кварталы города остались без света. В городе было разрушено или повреждено почти 25 тысяч построек.

Ну а в Нижнем Новгороде тем временем 20 апреля получили тревожное сообщение о том, что несколько шлюзов на Москве-реке не выдержали напора и один за другим разрушились. Огромные потоки воды тотчас устремились ниже по течению – в Оку…

А уже 21 апреля появились первые признаки надвигающейся катастрофы. «После полудня было получено сообщение, что на Оке повыше Павлова за 5 часов прибыло 3 аршина (2 метра. – Авт.)», – писали газеты. Однако «прибыло» – это мягко сказано. В действительности в сторону Нижнего Новгорода двигалась настоящая волна высотой 2–3 метра! Первыми под удар попали поселки Черный (ныне Дзержинск) и Сейма. Двигавшийся по железной дороге пассажирский поезд был попросту остановлен набежавшей на насыпь волной!

В 6 часов утра 22 апреля вода начала стремительно заливать Молитовку и Канавино. В последнем в считаные часы затопило Проездной переулок, Мещанскую улицу и синагогу. Проживавшие в подвалах рабочие-татары в последний момент были эвакуированы полицией. Элеватор и гостиница «Петербург» были отрезаны от суши. Во многих местах жители в панике сооружали вокруг домов насыпи из земли и досок, надеясь таким способом защитить свои жилища от наступающей воды. «Насколько сильное течение в Оке, можно судить хотя бы по тому, что, например, вчера два парохода с большим трудом тянули вверх одну баржу», – констатировал «Нижегородский листок». В то же время стоявшие на якорях баржи стало срывать с места и уносить по течению. Утром 23 апреля унесло купальню, «припаркованную» у горного берега Оки. А дальше началось своеобразное домино. Плавсредство стало цеплять стоящие ниже баржи, вследствие чего те также «снимались» с якорей и уплывали. Часть их удалось отловить пароходам речной полиции, остальные унеслись вниз по Волге…

Но то были лишь цветочки. «Канавино. Вода все прибывает, – писали газеты 25 апреля. – Все шоссе вплоть до пристани пароходства общества „По Волге“ залито, в воде оказались помещения ярмарочного комитета. По Александровской улице (ныне Интернациональная) уже залиты дома Иванова, Винокурова, Буданова, Блинова и др. Залиты бани Перлова и Соболева. В Гордеевке сообщение по мосткам и на лодках. Молитовка начала тонуть. Отменены занятия в гимназиях». Также ушли под воду железнодорожные станции Растяпино и Гороховец. Московское шоссе скрылось под волнами…

Типичный случай имел место в Молитовке. Когда к дому одной из семей подошла вода, жильцы перебрались на второй этаж и легли спать. Однако опасность явно была недооценена, что едва не привело к гибели. Ночью все были разбужены шумом приближающейся воды, вследствие чего приняли роковое решение перебраться на чердак. К утру второй этаж дома также ушел под воду, жильцы попросту оказались в ловушке. И это неудивительно, учитывая, что за сутки прибыло еще 3 метра воды! Только своевременное возвращение с ночной смены сына хозяина дома спасло им жизнь. Молодой рабочий подплыл к дому на лодке, после чего топором прорубил крышу и в последний момент извлек своих родных.

Между тем на Оке разыгрался настоящий шторм. Огромные волны не только с легкостью опрокидывали корабли и баржи, но и срывали с берега дома и целые кварталы! Так, на борском перевозе уплыли одноэтажный дом, тесовый сарай со снастями, паклей и бревнами, а также баня, принадлежавшие некому Д. И. Мухановскому. Другому местному жителю, В. Е. Квашину, повезло больше. Стихия забрала у него только баню, дом же лишь развернуло на 180 градусов. Прямо как в сказке про Бабу-ягу: «К лесу передом, ко мне задом»! Больше всех пострадал расположенный напротив стрелки остров Мочальный, который в те времена был обжит людьми. Оказавшись прямо посреди бушующей стихии, стоявшие здесь строения были практически уничтожены. Вода унесла несколько барж и пароходов вместе с пристанями, а также пять двухэтажных домов вместе с жильцами и баню.

На следующий день вода продолжала прибывать прежними темпами. За трое суток, с 23 по 25 апреля, ее уровень поднялся почти на 10 метров! В результате наступавшие с юга воды Оки в районе Московского шоссе соединились с водами Волги. Таким образом, еще оставшиеся незатопленными небольшие места в Канавине и Гордеевке были полностью отрезаны от суши. Между тем вся Нижегородская ярмарка уже полностью ушла под воду. Волны плескались над крышами товарных складов Сибирской пристани. А прямо возле торчащего из воды собора Александра Невского затонуло грузовое судно.

«По всем направлениям и лагунам нижегородской Венеции шныряют „мартышки“ с пассажирами и кладью, – рассказывал „Нижегородский листок“. – Лодки задевают зеленые и красные крыши, рвут провода ярмарочной телефонной сети, застревают на воротах.

„Бугровский“ садик на ярмарке перед триумфальными воротами представляет из себя глубокое водное пространство, на поверхности которого верхушки высоких деревьев являются каким-то кустарником… Поле, отделяющее ярмарку от Гордеевки, представляет из себя целое море воды, которое настойчиво проникает в глубь села».

Не лучше обстояли дела и на противоположном берегу Оки. Вода добралась до улицы Рождественской, Казанского вокзала и Бугровских мельниц. На заводе Курбатова залило машины, котельную и другие отделы, вследствие чего предприятие прекратило работу. Также в окрестностях Нижнего были затоплены деревни Кузьминка, Подновье, большая часть Бора и Балахны. «Один лишь Макарьевский Желтоводский монастырь гордо возвышается над морем воды, едва достигающей монастырских ворот, – сообщали газеты. – Само село было затоплено, а 90 семей живут на чердаках своих домов». В Молитовке вода уже подбиралась к последним торчащим из волн домам, где скопились все местные жители…

А порой глазам очевидцев представало и вовсе невероятное зрелище. Все помнят легенду о турецкой крепости Измаил. Мол, полководец Суворов предложил коменданту сдаться, а тот в ответ заявил, что скорее небо упадет на землю и Дунай потечет вспять… Как оказалось, реки и правда могли потечь в обратном направлении!

Напор воды в Оке был столь силен, что течение в Волге встало (!), и могучая река на какое-то время потекла вспять! Так, возле Сибирской пристани сорвало деревянный, довольно больших размеров дом купца Ушакова. Однако вопреки законам физики строение поплыло не вниз по течению, а, наоборот, вверх! «Точно конец света наступает! Реки вспять повернули!» – думали в ужасе обыватели. Домовладелец же, уведомленный о «бегстве» недвижимого имущества, позвонил в речную полицию и попросил выслать для «поимки» дома пароход.

К слову сказать, работенки у последней хватало. По реке то и дело проплывали двух-, трех– и даже четырехэтажные дома. На некоторых из них можно было различить надписи вроде «трактиръ» или «гостиница». Периодически в волнах мелькали трупы людей и животных. 26 апреля полицейский пароход отловил крестьянский домик, в котором находилось три человека: муж, жена и ребенок. Последние двое были уже мертвы, а вот главу семейства удалось спасти…

27 апреля вода наконец перестала прибывать, а к началу мая ее уровень начал постепенно падать. Апокалипсис закончился. Тем временем жители нагорной части Нижнего каждый день выходили на откосы и с ужасом наблюдали последствия потопа. «За грехи нас Господь Батюшка милостивый наказывает, – торжественно произнесла одна старушка. – Неверие в людях пошло, Бога забыли, слабость и разврат пошли».

Прошло всего два месяца с окончания потопа, как народу снова пришлось вспоминать Господа! Начиная с 27 июня в небе над Европой, европейской частью России и Западной Сибирью стали наблюдаться странные явления: серебристые облака, яркие сумерки, а солнце порой окрашивалось в жуткий красноватый цвет. А рано утром 17 июня жители немногочисленных селений в Центральной Сибири, в том числе и сосланные в «места отдаленные» революционеры, увидели в небе огненное тело, двигавшееся в северном направлении, сопровождавшееся громоподобными раскатами. Ну а потом появилась громадная световая вспышка. Не это ли конец света?! В 7:14 по местному времени над Южным болотом в районе таежной речки Подкаменная Тунгуска произошел взрыв невероятной силы, который современные ученые оценивают в 50 мегатонн!

«Вдруг на севере небо раздвоилось, и в нем широко и высоко над лесом появился огонь, который охватил всю северную часть неба, – рассказывал Семен Семенов, житель фактории Ванавара, находившейся в 70 километрах к юго-востоку от взрыва. – В этот момент мне стало так горячо, словно на мне загорелась рубашка. Я хотел разорвать и сбросить с себя рубашку, но небо захлопнулось, и раздался сильный удар. Меня сбросило с крыльца сажени на три. После удара пошел такой стук, словно с неба падали камни или стреляли из пушек, земля дрожала, и когда я лежал на земле, то прижимал голову, опасаясь, чтобы камни не проломили головы. В тот момент, когда раскрылось небо, с севера пронесся горячий ветер, как из пушки, который оставил на земле следы в виде дорожек. Потом оказалось, что многие стекла в окнах выбиты, а у амбара переломило железную закладку для замка двери».

Взрывная волна была зафиксирована обсерваториями по всему миру, в том числе в Западном полушарии. В результате взрыва были повалены деревья на территории более 2000 км^2, а оконные стекла в домах были выбиты в нескольких сотнях километров от эпицентра. Затем в течение нескольких дней на территории от Атлантики до Центральной Сибири наблюдались интенсивное свечение неба и яркие светящиеся облака.

«17-го июня утром, в начале 9-го часа, у нас наблюдалось какое-то необычное явление природы, – писала газета „Сибирь“ 2 июля. – В селении Н. – Карелинском (верст 200 от Киренска к северу) крестьяне увидали на северо-западе, довольно высоко над горизонтом, какое-то чрезвычайно сильно (нельзя было смотреть) светящееся белым, голубоватым светом тело, двигавшееся в течение 10 минут сверху вниз. Тело представлялось в виде „трубы“, то есть цилиндрическим. Небо было безоблачно, только невысоко над горизонтом, в той же стороне, в которой наблюдалось светящееся тело, было заметно маленькое темное облачко. Было жарко, сухо. Приблизившись к земле (лесу), блестящее тело как бы расплылось, на месте же его образовался громадный клуб черного дыма и послышался чрезвычайно сильный стук (не гром), как бы от больших падавших камней или пушечной пальбы. Все постройки дрожали. В то же время из облачка стало вырываться пламя неопределенной формы». Все жители селения в паническом страхе сбежались на улицы, бабы плакали и усердно молились, думая, что приходит конец мира.

К счастью, взрыв метеорита произошел именно в Сибири, причем в глухой ее части, поэтому сведения о нем многими обывателями были восприняты как сказки. Тем более истинные масштабы разрушений стали известны лишь спустя годы. В противном случае масштабы паники и истерии были бы непредсказуемы. Ведь сбывается же все! Реки уже вспять потекли, а небо падает на землю!

Луна скоро упадет на нас!

Следующий 1909 год начался со страшного известия о разрушительном Мессинском землетрясении. Оно произошло 28 декабря 1908 года в одноименном проливе между Сицилией и Апеннинским полуостровом. В результате были разрушены города Мессина, Реджо-Калабрия и Палми. Данное землетрясение по сей день считается мощнейшим в истории Европы. Сильнейшие подземные толчки начались на дне моря, вызвали смещение участков дна, после чего на Мессину с интервалами в 15–20 минут обрушились три волны цунами высотой до трех метров. В самом городе в течение одной минуты произошло три сильных удара, после второго начались массовые обрушения зданий. Погибло, по разным данным, от 100 до 200 тысяч человек.

Любопытно, что первыми в пострадавшую Мессину прибыли корабли Гардемаринского отряда Балтийского флота «Цесаревич», «Слава» и «Адмирал Макаров», которые входили в учебный отряд, совершавший плавание по Средиземному морю. Через несколько часов к ним присоединились корабли Средиземноморского флота Великобритании. Именно русские и английские моряки выполняли роль спасателей, разбирая завалы, открывая походные кухни, а затем эвакуировали на кораблях раненых в другие города.

События на юге Италии стали самым страшным звеном в цепи землетрясений, прокатившихся по планете в начале XX столетия. 18 апреля 1906 года катастрофа практически уничтожила американский город Сан-Франциско. В результате подземных толчков силой 7,7 балла и последующих пожаров погибло до 3000 человек, а 80% зданий в городе превратились в руины. Осенью 1908 года трясло северную Японию и Океанию, а сразу после Мессины серия землетрясений прокатилась по всему Средиземному морю и Северной Африке. Эпицентр находился под водой, что привело к многочисленным штормам и цунами в обычно спокойных водах. К слову сказать, все эти события были заранее предсказаны крупнейшими сейсмографическими лабораториями в Италии и Северной Америке еще в 1901–1903 годах. Тогда, как водится, все это приняли за газетные утки и суеверные фантазии. Когда же «пророчества» ученых стали реальностью, общественность по всему земному шару ударилась в другую крайность. В очередной раз заговорили о грядущем апокалипсисе…

Настоящей сенсацией стала опубликованная в январе 1909 года в разных изданиях статья под названием «Страшная опасность». «Мы переживаем страшную эпоху землетрясений, не прекращающихся в течение двух последних лет, – пугали журналисты читателей. – Чувствительные аппараты, так называемые сейсмографы, контролирующие и записывающие колебания почвы, ни минуты, можно сказать, не оставались в покое в течение двухлетнего периода времени. Они звонили, производили сигнальные выстрелы, делали угрожающие отметки и неожиданные скачки в показаниях, наконец, в дни мессинской катастрофы разрушились, несмотря на то что некоторые из сейсмографов находились от Мессины на расстоянии 2000 верст».

Хорошенько напугав впечатлительных читателей всевозможными подробностями, издание, как водится, задалось и вопросом, а что же будет дальше. Оказалось, ничего хорошего! «Теперь следует ожидать усиления землетрясений в нашем Южном Туркестане, на Камчатке, а затем вдоль всего Тихоокеанского побережья Америки», – писали СМИ. Ну а дальше, сами понимаете, могут и Санкт-Петербург с Москвой в один прекрасный миг исчезнуть с лица земли за какие-то мгновенья. Все потому, что никогда ранее якобы в истории не было зафиксировано столь продолжительной волны землетрясений и сопутствующего изменения метеорологических явлений. А фразы «никогда ранее», «впервые за тысячу лет» и т. п. для обывателя являются магическими, знаковыми и «убедительно доказывающими», что происходит нечто невероятное и катастрофическое. Ну а прогнозы на тему, что именно происходит и чего ждать населению планеты, – тут уж широчайшее поле для фантазии журналистов и иже с ними – всевозможных «специалистов» и ученых-фантастов.

Если сейчас модно эксплуатировать тему так называемого «глобального потепления климата», то сто лет назад господствовала «научная теория» об изменении массы Земли вследствие падения на нее некоего космического объекта.

«В эпоху столкновения Земли с неизвестным телом, образующим ныне дно наиболее глубокой части Тихого океана, исчезла целая страна: это древняя Мексика – страна таинственных ацтеков, где культура, по некоторым указаниям, стояла выше современной европейской, – писали газеты. – В то же время увеличение массы Земли за счет упавшего на нее тела повлекло за собой усиление притяжения к Земле нашего спутника, Луны, которая изменила форму шара на грушеобразное тело с выпятившейся в сторону Земли частью. Если бы упавшее тело было в несколько раз больше, то Луна устремилась бы на Землю, произведя ее гибель». В общем, главная опасность для всего живого на планете, оказывается, исходит от ее спутника! Который, словно перезревшая груша на ветке, еле-еле держится на своей орбите и норовит упасть прямо на головы людей. Ну а землетрясения и меняющаяся погода конечно же и есть предвестники скорой катастрофы. Прочитав такое, многие россияне и вправду стали смотреть на светящееся небесное тело с опаской. На глазок измеряли размер привычного диска: не увеличивается ли? Может, еще повисит год-два?!

Слухи о грядущем апокалипсисе дополнялись и другими фантастическими историями. В 1912 году вышел в свет знаменитый научно-фантастический роман Артура Конан Дойла «Затерянный мир». В нем описывались приключения британской экспедиции в Южную Америку. Там на скалистом недоступном плато профессор Челленджер со спутниками обнаруживают «затерянный мир» – район, заселенный динозаврами, птеродактилями, человеко-обезьянами и примитивными людьми каменного века…

В то время слухи о «затерянных мирах» не были редкостью. Конан Дойл лишь художественно описал модные для того времени теории о том, что где-то на планете благодаря особым условиям сохранились доисторические животные и первобытные люди. В марте 1911 года российская пресса напечатала настоящую сенсацию: будто бы французский путешественник по фамилии Лепти, считавшийся «серьезным ученым-зоологом» (прямо как Челленджер!), нашел в Центральной Африке новых животных – «водяных слонов». Указанных чудовищ тот якобы лично видел в Бельгийском Конго, на северном берегу озера имени Леопольда II. «Лепти наблюдал их некоторое время, пока они стояли на берегу, на расстоянии пятисот метров, – рассказывала статья „Таинственные животные“. – Потом они заметили человека и бросились в озеро. В самом деле, они похожи на слонов, но уши их и хобот очень короткие, шея, напротив, гораздо длиннее, чем у обыкновенного слона, а роста они не больше сажени. Бросившись в воду, эти животные выставляют только верхушку головы и хобот».

«Тьма исходит от Льва Толстого»

На фоне сообщений о землетрясениях и скором падении Луны на Землю по всей стране стали возникать религиозные группы, пропагандирующие скорый конец света. Так, в январе 1909 года стало известно о том, что в селе Сормово орудует некая секта иоаннитов. В Балахнинском уезде с некоторых пор появились какие-то люди, призывающие население к покаянию ввиду приближения Страшного суда и проповедующие свое учение, исходной точкой которого служил известный священник Иоанн Кронштадтский, якобы воплотивший в себе Святую Троицу: Отца, Сына и Духа Святого. Путешествуя по уезду, незнакомцы приютились в рабочем селе и стали пропагандировать свое учение посредством раздачи книг и брошюр, продажи венков, крестиков и портретов указанного деятеля. Потом они сняли отдельный дом, поселились в нем и стали устраивать тут молитвенные собрания и собеседования.

Сормовичи охотно потянулись в секту. А тут еще и акционерное общество «Сормово», владевшее одноименным заводом, закончило 1908 год с огромными убытками. Как, впрочем, и год предыдущий. В связи с этим зарплату рабочим почти не платили, а в огромном селе царили безработица, нужда и горе. Отцам нечем было кормить детей, от безысходности многие спивались, а матери массово заканчивали жизнь самоубийством. Поэтому весть о готовящемся Страшном суде и людях, знающих, как его правильно встретить, многие сормовичи восприняли с пониманием. Власти, и без того обеспокоенные бедственным положением села (разумеется, не из заботы о трудящихся, а из страха перед новой революцией), быстро почувствовали неладное. Во время одного из собраний в молельный дом неожиданно ворвалась полиция. При этом изъятая литература, религиозная атрибутика и прочие материалы были переданы нижегородскому епархиальному начальству. В газетах появилась серия статей о сормовских иоаннитах.

«Первыми пропагандистками учения секты явились в Сормове женщины и девушки, посылаемые неким В. О. Пустошкиным, проживающим в Петербурге, – писала пресса. – Среди брошюр, распространяемых пропагандистками, были преимущественно издания „Кронштадского Маяка“, брошюры, составленные частью самим Пустошкиным, частью другими чинами, входящими в состав редакции „Маяка“. Написаны брошюры эти безграмотно, и трудно отыскать в них основную мысль. Есть такие, например, перлы: „Приближается страшный суд, потому что тьма покрыла всю землю. Тьма исходит от Льва Толстого и от газеты „Петербургский листок“. Красной нитью проходит в брошюрах мысль, что батюшка Иоанн Кронштадтский – Бог, что Порфирия Киселева – Богородица и их нужно возносить и славословить.

Когда дела иоаннитов стали налаживаться и у них появились последователи, в Сормово приехали, как говорят, из Вятской губернии, человек 20 мужчин, женщин, девушек и детей и стали читать молитвы, акафисты и петь песнопения. На всех, кто посещал эти молитвенные собрания, благоговейное совершение их производило большое впечатление… Они стоят с особенным благоговением, усердно совершают поклоны, а лица у мужчин, а особенно у детей испитые, бескровные, точно восковые, и у мужчин, кроме того, обращает на себя внимание какое-то особенно экзальтированное выражение во взглядах. Женщины одеваются в черное».

Ну правильно! Во что же еще одеваться, когда «тьма опустилась на Землю» и вот-вот Луна упадет с неба? Правда, помимо благоговения, в деятельности секты, как обычно, выявилась и экономическая подоплека. Оказалось, что сормовское отделение иоаннитов функционировало на средства некой богатой женщины из Ярославля, а также на пожертвования от небедных домовладельцев и деньги, вырученные от продаж портретов «бога» и трудов того самого Пустошкина. Но кто же все-таки такой был (и был ли) тот самый Иоанн Кронштадтский, многие сормовичи не знали?

В действительности речь шла о довольно известном священнослужителе, который являлся эдаким антиподом попу Гапону! Родившийся в бедной семье в Архангельской губернии в 1929 году, Иоанн Сергиев также был уверен, что ему выпала некая особая миссия. В 1855 году он окончил столичную духовную академию, а потом хотел принять монашество и стать великим миссионером, дабы проповедовать христианство народам Сибири и Америки. Однако потом, увидев, что жители Петербурга «знают Христа не больше, чем дикари какой-нибудь Патагонии», он решил остаться и был направлен в Кронштадт – место административной высылки асоциальных личностей и многочисленных нищих и чернорабочих. Там Иоанн стал посещать лачуги, землянки и бедные квартиры, где утешал брошенных матерей, нянчил их детей, помогал деньгами, воспитывал пьяниц и раздавал все свое жалованье и даже обувь бедным.

В 1855 году Сергиев стал священником Андреевского собора Кронштадта, в котором и прослужил 53 года, до самой смерти. По свидетельству современников, проповеди Иоанна отличались необычайной эмоциональностью, во время служб он нередко рыдал. Плакали и сами прихожане, выходившие из храма в необычайном экстазе. В 1880-х годах Сергиев значительно расширил свою благотворительную деятельность и основал «Дом трудолюбия», школу для бедных, женскую богадельню и детский приют. Вскоре он получил такое почитание в народе, что всюду, где только становилось известно о его приезде, заранее собирались толпы народа, которые даже рвали его одежду! Однажды жители Риги и вовсе разорвали его рясу на куски, так как каждый желал иметь у себя кусочек. По Кронштадту отец Иоанн ходил в сопровождении целой армии нищих, которым он раздавал милостыню дважды в день – утром и вечером. При этом перед раздачей толпа распределялась на десятки, каждому из которых давался рубль, который далее разделялся на 10 человек. Чем больше Иоанн раздавал деньги, тем больше жертвовали ему самому. В итоге к 90-м годам в Кронштадте сложилась целая индустрия по обслуживанию паломников, приезжавших в надежде встретиться со священником. Он был вынужден нанять целый штат сотрудников (женщин-секретарей), ведавших отбором посетителей.

Иоанн Кронштадтский прославился еще и тем, что во время кончины Александра III, по просьбе умирающего, возложил свои руки на его голову. Этот факт еще больше способствовал дальнейшему росту его популярности и обеспечил ему неприкосновенность со стороны церковного начальства.

Однако в отличие от либерального попа Гапона, во время революционных событий он встал на сторону консерваторов. В 1903 году, после Кишиневского погрома, он сначала осудил громил, но потом заявил, что «в погроме виноваты преимущественно сами евреи». А в письме от 31 октября 1905 года Иоанн так объяснял события первой русской революции: «По всему виновники – евреи, подкупившие наших хулиганов убивать, грабить, изводить пожарами русских людей». Впоследствии он приветствовал создание монархического Союза русского народа и даже вступил в него рядовым членом. «Желая вступить в число членов Союза, стремящегося к содействию всеми законными средствами правильному развитию начал Русской государственности и русского народного хозяйства на основах Православия, Неограниченного Самодержавия и Русской Народности, – прошу зачислить меня как единомышленника», – написал Иоанн Кронштадтский в заявлении.

Последние годы жизни он посвятил нещадному обличению писателя Льва Толстого, который, по его мнению, «извратил весь смысл христианства», «задался целью… всех отвести от веры в Бога и от Церкви», «глумится над Священным Писанием», «хохотом сатанинским насмехается над Церковью» и «усилил развращение нравов». Да и вообще толстовцы «испровергали Россию» и «готовили ей политическую гибель». Иоанн Кронштадтский предсказывал писателю «лютую» смерть и неоднократно молился о его смерти. «Господи, не допусти Льву Толстому, еретику, превзошедшему всех еретиков, достигнуть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, Которую он похулил ужасно и хулит. Возьми его с земли – этот труп зловонный, гордостию своею посмрадивший всю землю», – записал он в дневнике 6 сентября 1908 г.

Во время революции Иоанн Антигапон был избит рабочими и получил сильный удар в паховую область, вследствие чего последние три года жизни провел в мучениях. Незадолго до своей смерти 20 декабря 1908 года он написал своего рода «завещание» царю. «Не скорби безутешно о злополучии отечества, о проигранных войнах… о потере военных кораблей… о громадных потерях государства от поджогов, – писал Кронштадтский. – Скорби о том, что ты плохо подвигаешься к отечеству нетленному, вечному, на небесах уготованному, что сердце твое далеко от Бога. Земное отечество страдает за грехи царя и народа, за маловерие и недальновидность царя, за его потворство неверию и богохульству Льва Толстого и всего так называемого образованного мира министров, чиновников, офицеров, учащегося юношества». Также он предсказывал скорое падение монархии и воцарение Антихриста.

«Отравленный пояс»

Любопытно, что если до XX века конец света в основном связывался у паникеров с религиозными мотивами, приходом Сатаны и прочих потусторонних сил, то в эпоху бурного развития науки и техники ситуация изменилась. Отныне стали преобладать природные, космические и климатические сценарии апокалипсиса.

Луна, как известно, так и осталась «висеть» на небе, зато уже в следующем, 1910 году на небосводе появилась новая напасть! Очередным несостоявшимся концом света стало появление кометы Галлея. Астрономы заранее рассчитали, когда земля должна пройти через хвост этого «космического ужаса». При этом еще во время предыдущего появления кометы в 1835 году с помощью спектрального анализа было установлено, что в составе кометных атмосфер наблюдались молекулярные полосы циана, угарного газа и других соединений, большей частью ядовитых для человека. В связи с этим появилась «теория», что при прохождении через хвост кометы произойдет массовое отравление населения планеты…

Русский народ конечно же не остался в стороне от начавшейся в Европе паники. Одни прощались со своими родными и друзьями, другие ходили в аптеки, умоляя дать им противоядие от отравляющих газов, которые окутают Землю. В церквях проходили внеочередные службы.

«В последнее время среди большой части наших обывателей распространилось мнение, что ожидающийся проход Земли через хвост кометы Галлея якобы вызовет массовую гибель всего живого, – иронично писал „Нижегородский листок“. – В связи с этим различные „знающие“ и „пропагандисты“ развернули бурную деятельность, в самых черных красках рисуя предстоящий „конец света“. Третьего дня некий мещанин Тимофей вещал о грядущем апокалипсисе прямо на Большой Покровской улице, собрав при этом немалое количество слушателей и простых зевак. „Комета непременно отравит всех нас!“ – взывал он. Общая сущность выступления сего гражданина сводилась к тому, что все, дескать, бесполезно, и единственное, чем должен быть сейчас озабочен настоящий христианин, так это тем, чтобы отойти в мир иной, заблаговременно покаявшись в грехах…

Не менее одухотворенное воззвание прозвучало, по словам очевидцев, 24 марта в кабаке Ковалевской на Осыпной улице. Там некий обеспеченный господин в изрядном подпитии устроил раздачу денег. „Забирайте все, – кричал он. – Все равно скоро они уже не понадобятся“».

18 мая 1910 года Земля действительно прошла рядом с хвостом кометы Галлея, однако никакого влияния на жителей планеты это, естественно, не оказало… А вот Конан Дойла все эти истерики подвигли на написание нового романа о профессоре Челленджере – «Отравленный пояс».

На фоне апокалиптической истерии в России начался невиданный рост самоубийств. Число суицидов только с 1904 по 1907 год увеличилось в шесть раз. «Если наша жизнь и дальше пойдет так, то можно надеяться, что самоубийства станут у нас столь же обычны, как насморк», – констатировали СМИ.

Вешались и стрелялись, кидались под поезда и топились люди самых разных возрастов и профессий. Практически каждый день газеты сообщали о каком-нибудь случае суицида, причем причины, если таковые и устанавливались полицией, тоже были весьма разнообразны: неразделенная любовь, увольнение с работы, алкоголизм, а порой и вовсе «от нечего делать». Так, «Нижегородская земская газета» 12 мая рассказывала о крестьянине, своим поступком вполне оправдавшем фамилию: «На днях кузнец-старик из села Дуденева Михаил Тупин благодаря злоупотреблению спиртными напитками и полученной от них какой-то странной болезни пошел в пруд топиться. Была полночь, безлунье, тихо кругом. Никем не замеченный, старик опустился на дно, но вода, как он сам выразился, „не принимала его“. Тупин пошел в свою кузницу и, взяв там какой-то острый предмет, перерезал себе горло… Утром свезли его в Богородскую земскую больницу, где доктор признал положение его крайне опасным».

Та же газета писала о жительнице Сормова Софье Некифоровой, которая на свидании со своим возлюбленным узнала, что тот, оказывается, полюбил другую. Недолго думая 17-летняя девушка прямиком отправилась на железную дорогу, легла на рельсы, где и была, как тогда выражались, «зарезана поездом».

Довольно часто происходили случаи коллективных самоубийств, когда один за другим кончали жизнь чуть ли не все члены семьи. «Застрелился гимназист 6-го класса С., через пять дней застрелилась его мать, а через два дня отравилась его 17-летняя сестра», – сообщала криминальная хроника.

В начале XX века вошли в моду и так называемые «американские дуэли». В известном детективе Конан Дойла «Этюд в багровых тонах» Джефферсон Хоуп, мстивший за смерть своей невесты, предлагал своим врагам сыграть именно в такую смертельную «игру». А именно наугад выпить по пилюле, одна из которых безвредна, а вторая отравлена. И как бы Бог выберет, кому жить, а кому умереть…

Вот одна из таких историй. Студент Цебровский с 1909 года ухаживал за некой Станиславой Фрацкевич. Все у молодых было замечательно до того момента, как жених познакомил свою избранницу с другом, тоже студентом по фамилии Тихонов. И вот тут-то и началась драма. Последний неожиданно влюбился в даму, а та ответила ему взаимностью. Но и от прежнего ухажера не отказалась, возник классический любовный треугольник. Кончилось же все трагически. Оба молодых человека решили, что не смогут жить без Фрацкевич, посему решили сыграть в ту самую американскую дуэль. Пригласив девушку в ресторан, они выпили, закусили, потом взяли два бумажных рубля, нарисовали на одном из них крестик и стали тянуть жребий. «Значит, мне…» – сказал Тихонов, развернув деньгу. После этого все трое вышли на улицу, где несчастный влюбленный выкрикнул: «Финита ля комедия!», выхватил из кармана банку с цианистым калием и выпил ее…

Правда, смерть молодого человека, как водится, оказалась совершенно напрасной. Ибо Фрацкевич после пережитого шока встречаться с Цебровским наотрез отказалась!

Но больше всего пугало количество суицидов среди молодежи.

Весной 1910 года пресса опубликовала сенсационную статью под названием «Самоубийства учащихся в 1908–1909 гг.». Как оказалось, только за два года в российских учебных заведениях было совершено 761 самоубийство! И это лишь те случаи, которые были официально зарегистрированы и, так сказать, завершились «удачно». Ведь огромное число попыток суицида было предотвращено.

Согласно статистике, в 1904 году в России было зарегистрировано всего 20 самоубийств школьников, гимназистов и студентов, в 1905-м уже 47, в 1906-м – 71, в 1907-м – 112, в 1908-м – 312, а в рекордном 1909-м – 449! Таким образом, всего за пять лет количество суицидов среди молодежи выросло в 10 раз. Больше всего народу добровольно уходило из жизни в средних учебных заведениях (230 человек в 1909 году), второе место занимали вузы (157 человек), а меньше всего самоубийц было в специальных и низших учебных заведениях (училищах и церковно-приходских школах).

Вот типичный случай, произошедший в мае 1911 года: «Четыре исключенных гимназиста решили покончить с собой. Все четверо отправились на глухую улицу. Здесь гимназист Яроцкий первый выстрелом в висок покончил с собой. Выпавший из его руки револьвер подхватил другой гимназист, Туринский, и выстрелил себе в шею. Когда он упал, третий гимназист схватил револьвер и намеревался выстрелить в себя, но в это время какой-то прохожий выхватил из его рук револьвер…»

«Спрашивается, почему же наша средняя школа дала такую большую цифру самоубийств? – писали газеты. – Почему чаще всего вешаются, отравляются, стреляются у нас гимназисты и гимназистки?»

Как оказалось, большинство молодых людей заканчивали счеты с жизнью из-за экзаменов, на втором месте шли «дурные отметки», а на третьем – недовольство школьным режимом. «Таким образом, виновность школы в ученических самоубийствах – факт настолько же установленный, насколько и печальный», – констатировали журналисты. Однако сами педагоги, напротив, обвиняли в росте суицидов именно средства массовой информации. Мол, начитаются дураки в газетах о том, как постоянно кончают с собой гимназисты и студенты, впечатляются на дурную голову и идут топиться или травиться. В качестве доказательства обвинители приводили факт, что около 50% самоубийств происходят не в безлюдных местах, а, наоборот, публично. То прямо посреди площади застрелятся, то в парке на дереве повесятся, то из окна кинутся. Чтоб все видели, а потом в газетах об их «славном поступке» написали.

Глава 9

Период «усталости и жажды временного покоя»

«Так уж весела наша жизнь вообще?»

На самом деле революция после 1906 года не прекратилась. Просто с улиц и баррикад она перешла в повседневную жизнь. И приняла форму пресловутого «падения нравов», проявляясь в стремительном росте преступности, нигилизме, пьянстве и жестокости, отрицании традиционной морали, граничащем с моральным разложением.

Чтобы понять психологию среднестатистического россиянина начала XX века, важно вспомнить, что уровень медицины в стране был очень низким. Согласно статистике, почти никто тогда не умирал от сердечно-сосудистых и онкологических заболеваний. До них попросту не доживали! Среди причин смерти чаще всего значились чахотка, тиф, а также банальные грипп и воспаление легких. Причем хроническими болезнями заражались, как правило, уже в детстве и юности, а потом жили столько, сколько «бог отпустил».

Уровень смертности в российских городах был значительно выше европейского. К примеру, в Санкт-Петербурге и Москве в 1908 году этот показатель составлял 24 человека на 1000 жителей в год. В провинции умирали еще чаще, причем намного. Так, в Нижнем Новгороде уходило на тот свет в среднем 35 человек на 1000 жителей. Для сравнения, в Париже этот показатель составлял 17, в Берлине – 15, а в Швейцарии – 13[35].

«Современная городская жизнь – нездоровая, ненормальная жизнь, – писал „Нижегородский листок“ в мае 1908 года. – В тесноте большого города, в грязи дворов, в пыли улиц дети мрут как мухи. Городское население болеет, хиреет, вырождается, вымирает… Редкий городской житель не носит в себе чахотки или какого-нибудь другого хронического тяжелого недуга. В городе пышно процветают все формы нервных заболеваний и психических расстройств… Нижний Новгород пока мало похож на „гнездо здоровья“. Скорее уж можно назвать его гнездом всех болезней и напастей рода человеческого, от флюса, катаров всякого рода и инфлюэнцы (грипп. – Авт.) до чахотки, тифа и холеры».

При этом главную причину столь печальной картины многие видели, как ни странно, не в медицине, а в… нехватке садов. Мол, и деревья повырубали, и домами всё застроили: «Мы спокойно смотрим, как постепенно исчезает зелень с улиц, как понемногу превращается в сплошную кучу тесных домов, грязных дворов и пыльных улиц наш город…» И действительно, площадь озеленений в российских городах тогда составляла, как правило, всего 40–60 десятин (около 50 га), в то время как, скажем, в немецком городе Ахен этот показатель составлял 2500 десятин. Причем это было значительно меньше, чем в индустриальных городах Англии и США.

Как правило, если средний россиянин и доживал до 40-летнего возраста, то это был уже совершенно больной, чаще всего неработоспособный человек. Именно поэтому многие стремились прожить свою короткую жизнь как можно ярче, наполняя ее примитивными, но зато простыми и доступными развлечениями.

Нижний Новгород в короткий период между войнами и революциями был настоящим царством веселья и всевозможной гульбы. Впрочем, борьбу с развратом неустанно вели и в самом губернском центре.

«Точно какую-то плотину прорвало, и вся публика бросилась в открытые двери гостеприимных увеселений, – рассказывала статья „Нижний веселится“. – Переполнен театр – ни одного свободного места. Тысяча человек развлекается в Общественном клубе. Сотни отправляются на „ситцевый“ был в Коммерческий клуб. Полон Народный дом, где находит себе развлечение малосостоятельная часть публики. Полны синематографы в Канавине, отлично торгуют рестораны и т. д. и т. п. И все это несмотря на кризисы, растущую безработицу и нищету!

В чем причина веселья? Разве так уж весела наша жизнь вообще? Или местные обстоятельства вдруг переменились к лучшему? Особенно хорошо идет торговля, промыслы? Или стало известно, что нас ожидает отличный урожай хлебов? Такими вполне резонными вопросами задавались нижегородские журналисты. Оказалось, ничего вышеперечисленного не было и в помине. Поговорите с купцом – он запоет самые тоскливые и заунывные песни. Так же шли дела и в других областях: промыслах, свободных профессиях. Все жаловались на „дела“, на уменьшение покупательной способности населения, на конкуренцию со стороны иностранных фирм и торгашей».

Но веселье было. Тогда причина этого явления традиционно виделась в «тлетворном революционном влиянии». Дескать, это в «короткие дни свободы» в 1905 году создалась привычка проводить свободное время на людях. Хотя сейчас-то понятно, что дело было вовсе не в этом. В начале XX столетия в России наконец сложилось индустриальное общество. А одним из атрибутов оного и была «веселая жизнь» в крупных городах, где после тяжкого труда граждане не шли, как было принято в деревнях, в церкви помолиться, а развлекались «на всю катушку», так сказать, жили «полной жизнью». Невзирая на кризисы и невзгоды.

В общем, развлекались. Не обходилось, как водится, и без барышень легкого поведения. Власти в своем стремлении искоренить проституцию шли на всевозможные ухищрения. В частности, заведения, уличенные в попустительстве этому общественному злу, неофициально получали статус «собачьих», что должно было отпугнуть от них солидных и приличных клиентов.

«Правление Общественного клуба в настоящее время озабочено разрешением весьма щекотливого вопроса – о недопуске в клуб дам – гостей „легкого поведения“, – писал „Нижегородский листок“. – За последнее время стали поступать частые заявления членов, что подобный элемент стал распространяться в клубе во внушительном размере, что крайне нежелательно, ибо клуб вновь может получить название „собачьего“. Это видит и само правление, которое полагает принять по отношению к членам, вводящим нежелательных дам, самые строгие меры».

Впрочем, бороться с этим явлением оказалось не так-то просто. Во-первых, у «нежелательных» дам, которых, по выражению газеты, «вводили» в клуб, не было написано на лбу, что они относятся к «легкому поведению», в каждом случае требовалась своего рода экспертиза. Во-вторых, проводили их зачастую не какие-то мещане и простые обыватели, а весьма известные личности, в том числе депутаты городской думы. Дошло до того, что правление клуба стало впускать в здание женщин только по личным рекомендациям его членов. То есть любой достопочтенный господин с дамой на входе должен был объяснить, кем является его спутница. И лично, под свою ответственность подтвердить, что это никакая не проститутка, а вполне приличная женщина. Но и это не помогало! Ведь какой нормальный досуг и без куртизанок?! «Третьего дня был случай, когда одну даму пытались провести четыре члена, занимающих в обществе довольно видное положение, – рассказывала статья „Щекотливый вопрос“. – Первый член рекомендовал даму лично, второй – по визитной карточке, третий – лично, но по разъяснении отказался от рекомендации, четвертый, несмотря на предупреждение, все-таки записал эту даму „гостьей“».

«В пивных рвота, красные рожи»

Весьма яркое описание повседневной городской жизни дал публицист, писавший под псевдонимом Борис Зайцев и явно подражавший модному тогда писателю Александру Блоку. В опубликованном в мае 1908 года эссе она выглядела как настоящий Содом – библейский город, погрязший в разврате и уничтоженный за это Господом.

«В городе звон и праздничный дух, – пишет Зайцев. – На главной улице тротуары сплошь в человеческом теле, оно переливается и тянется неправильными полосами. Дешевые духи, модистки, каламбуры, полуголодно-алчная жизнь, молодежь в темных и горящих душах, взгляды сталкиваются, пошлые, но ярко-жгучие, убогая мысль над толпой.

К вечеру бурнеет. В пивных, трактирах наверстывают трудовую неделю, рвота, красные рожи… Купчики с масляными душами, в перстнях и соболях летают ухарями на рысаках. Сдобные кучера ревут, горят румяные рожи. Кое-где бьют стекла, свистят.

Темнеет: в косом свете из окон фигуры черней и лохматей, забавы тяжеловесны, как игры охмелевшего медведя. И позднее, в то время как у председателей и членов управ танцуют барышни, в публичных домах буйствуют ломовики и смазчики…

А отцы, инженеры, доктора заливают в клубах жизнь пивом и водкой. Они сопят за карточными столами, козыряют, бьют шарами на бильярдах, душночеловеческий запах одурманивает. Рядом в номерах волной пенье, страсти и гуль пьянства. И поздно ночью лихачи мчат по улицам, пугая тишину и заражая воздух наглостью, рублями. Ночью усталый зверь после винного чада тяжело спит, разметавшись улицами и гася мозг в темном бесчувствии».

А в древнем городе Городце, издавна славящемся своими пряниками и городецкой росписью по дереву, в январе 1909 года прошло сразу несколько полицейских спецопераций. Их целью была борьба с нелегальной проституцией и шинкарством – так в те времена называли незаконное изготовление, хранение и торговлю спиртными напитками.

Дело в том, что город в конце XIX – начале XX века приобрел славу настоящего Гелиополя – города в Древнем Египте, славившегося необычайно свободными нравами и развратом. Куда за тридевять земель ехали развлечься купцы, буржуи и все, у кого имелась в кармане хоть какая-то звонкая или просто лишняя монетка. В городе даже появились своего рода улицы красных фонарей, где практически в каждом доме находился публичный дом. Ну а где бабы, там, как известно, и выпивка. В Городце и его окрестностях действовала целая сеть подпольных винно-водочных предприятий, не плативших никаких акцизов и налогов в казну. В результате о «вольном городе» были наслышаны во всей Центральной России!

«Городец пообчистился от вековой грязи, – писал „Нижегородский листок“, подводя итоги своеобразного месячника по борьбе с развратом. – Полиция и общество энергично взялись за работу по искоренению развившегося здесь разгула в шинках и грязных притонах. Все дома терпимости закрыты, шинкари наказаны штрафами и разорены. Тайные притоны с „белошвейками“ также преследуются. Можно полагать, что Городец несколько просветлеет…»

Жизнь рабочего класса на окраинах, конечно, была поскучней, а досуг менее притязателен. «Измучившись, бредут домой мужчины, женщины, – живописал публицист Зайцев. – В домиках вокруг бьют горлышки соток, пьяная злоба толкает друг на друга, по временам выходят к вокзалу, стена на стену, и разбивают друг другу лица. К вечеру, когда стихает, из вонючих углов идет стон детей, битых жен, на задворках покупают тела, девушки спиваются, и только черная ночь простирает над всем свой лик, над краем без лиц, но с кровяными мордами…»

Рабочие поселки и села традиционно являлись рассадником хулиганства, бандитизма и воровства. Типичным примером являлось село Сормово, где за несколько лет до этого произошло одно из самых крупных вооруженных восстаний революции 1905 года.

«Кражи… Когда жизнь выбивается из колеи, люди теряют обычное равновесие и начинается уклонение от установившихся правил и законов. Чаще проглядывают ненормальные явления, отрицается мораль, – рассказывала рубрика „Сормовские письма“. – Много здесь краж. Иные борются с ними, заявляя полиции, иные мирятся, как с происшедшим фактом. Воруют у богатых, заглядывают к бедным, берут всё, что можно взять. Кажется, если бы не препятствовали, стали бы грабить среди белого дня на Большой улице (ныне Коминтерна. – Авт.). Впрочем, вечером и там бывали уже случаи ограбления. Однажды, уходя от знакомых домой, я забыл у них свою палку. Меня догнал в воротах хозяин и, передавая палку, говорил:

– Без палки опасно, упаси Бог, нападут…

И действительно, без палки ходить по Сормову, особенно ночью, рискнет не всякий. Кражи же стали злобою дня».

В 1890 году вышла в свет детективная повесть Артура Конан Дойла «Знак четырех». Согласно сюжету к Шерлоку Холмсу приходит молодая девушка, Мэри Морстен, которая просит сыщика помочь в разгадке тайны: вот уже шесть лет раз в год мисс Морстен получает анонимную посылку с великолепной жемчужиной. Также девушка просит, если это возможно, найти её отца, пропавшего десять лет назад. Взявшись за расследование дела, Холмс и Ватсон выясняют, что мисс Морстен вместе с двумя братьями Шолто является наследницей огромного состояния, клада, который обнаружили их родители. Они уже собираются разделить сокровища на троих, как вдруг один из братьев оказывается убит загадочным отравленным дротиком, а клад похищен. Рядом лежала бумажка со «знаком четырех», оказавшаяся старой клятвой… В итоге Холмс выходит на некоего Джонатана Смолла, который много лет назад был жестоко обманут старшим Шолто и с тех пор жил одной мыслью о жестокой мести.

Ну а через 20 лет в Сормове произошло весьма загадочное убийство, детали которого, с одной стороны, напоминали повесть Конан Дойла, с другой – ярко свидетельствовали о своеобразных нравах пролетариата.

Осенним днем жители деревни Дарьино, находившейся рядом с селом Сормово, за рекой Парашей, Карамышевы выдавали свою дочь замуж за сормовича Колесова, проживавшего в своем доме на Песках, по 9-й линии. 15 сентября там и собрались на вечеринку (именно так в те времена называли свадьбу) приглашенные гости, преимущественно молодежь и родители невесты. Торжество было по-пролетарски простым, никаких излишеств. Пили вино, танцевали и веселились.

Но была в Сормове такая интересная и старая традиция – выдавать «пастушные» парням той местности, откуда берется невеста. Что-то вроде выкупа девки у местной молодежи. «Пастушные» выдавались либо водкой, либо наличными, на которые покупалась та же водка. В общем, все снова сводилось к поводу выпить и пьянству. Поэтому во время вечеринки у дома Колесова собралась целая толпа парней и стала требовать «пастушные», то есть денег на выпивку. В результате им было выдано полтора рубля. Вечеринка продолжилась, гости веселились. Около окон стояли любопытствующие. Внезапно в половине второго ночи зазвенело разбитое стекло, и в комнату влетела палка, задевшая одного из гостей – молодого парня Сергея Лежнева. Желая узнать, кто кинул сей предмет, он вышел на улицу. И исчез…

Через некоторое время туда же отправился отец невесты, чтобы узнать, куда делся гость. Когда Карамышев в полной темноте отворил ворота, он тотчас похолодел от ужаса. Перед ним стоял окровавленный Лежнев с воткнутым в него длинным деревянным копьем. И тут же рухнул замертво… Свадьба была прекращена, а на место прибыла полиция.

Слухи о страшном убийстве на свадьбе быстро распространились по всему Сормову. Поговаривали даже о чертовщине, а также о некой мести потерпевшему за какие-то прошлые грехи. И неудивительно. Ведь на теле Лежнева были обнаружены три раны, и, как показала экспертиза, все они были нанесены разными предметами: кухонным ножом, перочинным ножом и… копьем. Точнее, заточенной толстой березовой веткой. На банальное бытовое убийство никак не походило.

Занимавшийся этим делом следователь 3-го участка Балахнинского уезда Тимофеев, конечно, не мог тягаться с Шерлоком Холмсом, однако таинственное убийство раскрыл довольно быстро. Уже через два дня полицией были задержаны дарьинские пьяницы Кудрявцев, Лебедев и Горшков. Как оказалось, в злополучный вечер все трое слонялись возле дома, где проходила свадьба, им посчастливилось получить «пастушные» от жениха Колесова и купить на них водки. Во время распития оной Кудрявцев сказал, что на вечеринке гуляет Лежнев, на которого еще год назад троица затаила злостную обиду. Но в отличие от конан-дойловского майора Шолто никаких сокровищ гражданин не присваивал, а попросту присвоил бутылку водки, купленную «братвой» в складчину. Точных обстоятельств этого случая, произошедшего за год до описываемых событий, троица уже не помнила, но клятву при случае отомстить «крысе» не забыла. И когда Лежнев был замечен на гремевшей свадьбе, Кудрявцев, Лебедев и Горшков решили, что момент для расплаты настал.

Ну а дальше в пьяных головах возник зловещий план. Лебедев предложил выманить гостя из дома, бросив в него палкой через окно, а потом устроить в подворотне засаду. При этом главным условием было, чтобы в расправе приняла участие вся троица. Дабы «всё по справедливости» и ни у кого потом не возникало искушения сдать товарищей легавым: все замазаны! Клятвой и кровью. Правда, оружия на троих не хватило: только у Кудрявцева имелся более-менее «боевой» кухонный нож, у Горшкова – лишь маленький перочинный, а у Лебедева и вовсе ничего не было. Посему последний наскоро выточил из найденной палки что-то вроде копья и решил, что сойдет. Идиотский план сработал: Лежнев вышел на улицу, где и получил три удара разными предметами.

Вот уж действительно, как сказал классик: «О, времена! О, нравы!»

«И пришли глашатаи разврата»

Кстати, о нравах. Как раз весной 1908 года Россию потряс невероятный скандал. Общественность впервые узнала о существовании в стране некой «Лиги свободной любви». Согласитесь, крамольное и интригующее название. Эта сенсация, видимо, ткнула в одно из самых больных мест российской действительности того периода. А именно – в пресловутое «падение нравов».

Корни «зла», как оказалось, проистекали из опубликованного в 1907 году романа писателя Михаила Арцыбашева «Санин». В нем главный герой в ходе своих любовных похождений задается резонным вопросом: а стоит ли сдерживать порывы и желания своей плоти всевозможными моральными и общественными устоями? Роман вскоре был признан «порнографическим», однако, несмотря на аресты печатных изданий, судебные процессы над автором и пасквили рецензентов, его читала вся Россия. Более того, конфискации и разоблачения, как это обычно бывает, только сделали в общем-то второсортное произведение еще более популярным!

Особенно модным чтивом «Санин» стал у молодежи, а фанаты литературной сенсации стали повсеместно создавать подпольные лиги свободной любви. В уставе одной из таких организаций говорилось, что ее цель – «вернуть человечество к временам, когда физическая красота имела единственное и доминирующее значение и когда она, и только она заполняла жизнь и царила в ней». Вот, оказывается, когда в нашей стране началась сексуальная революция! Гораздо раньше, чем на Западе. Развернутая в прессе шумиха, а также «борьба с порнографией», выразившаяся, в частности, в разгроме публичных домов в Санкт-Петербурге, Варшаве и других городах, также только добавили сторонников движению «за реабилитацию плоти».

22 апреля 1908 года был опубликован приказ министра просвещения начальникам средних учебных заведений о немедленном и строгом расследовании участия учащихся в «лиге». При выявлении подобных фактов гимназистов и семинаристов следовало немедленно отчислять.

«Проповеди свободных отношений между полами сводятся на практике к циничному разврату, пьянству, – писали СМИ. – В этом разврате губит свои силы молодежь на заре своей жизни. И тем печальнее, что к этому разврату, к „свободной любви“ она приступает якобы с идейными целями, которые в данном случае являются ловушкой, прикрывающей смрадную яму». А в московской газете «Раннее утро» было опубликовано гневное коллективное письмо неких 35 педагогов: «В период общей усталости и жажды временного покоя пришли глашатаи разврата. Не с добрыми песнями пришли они к измученным людям, не со страстным призывом к грядущим идеалам, а пришли они – эти обнаженные гетеры – с накрашенными лицами, с циничной усмешкой на бескровных губах, пришли жалкие, слабоумные, с преждевременно увядшими душами».

Учителя сетовали, что молодежь вместо классики, вместо Пушкина и Лермонтова тайком читает упомянутого «Санина», а также издававшуюся нелегально брошюру «Проблемы пола». Речь конечно же шла не о пособии для строителей и плотников, а все о тех же сексуальных отношениях. И в театры молодое поколение почему-то ломилось вовсе не на «Лебединое озеро», а на скандальную пьесу Франка Ведекинда «Пробуждение весны». Как выражались журналисты, «кровь бунтует в зацветающих телах».

Кстати, фраза «период общей усталости и жажды временного покоя» на редкость точно отражает сущность российской жизни в период между 1907 и 1914 годами.

«Все герои были одинаково глупы, тупы и пошлы»

Не успел схлынуть скандал с «Саниным» и «Лигами свободной любви», как осенью 1909 года культурная общественность была снова шокирована. На сей раз причиной стала новая пьеса Николая Ходотова «Госпожа Пошлость», которая сразу после премьеры стала настоящим хитом во всех театрах страны. Вместо того чтобы идти на «Лебединое озеро», «Евгения Онегина», ну или, на худой конец, на какую-нибудь комедию, народ толпами валил на спектакль, в полной мере отражавший свое название. Несмотря на высокие цены, в кассах возникали давки!

Известный дореволюционный актер и по совместительству писатель Ходотов, по мнению критиков, позволил себе всяческие некрасивые намеки на российских классиков. «Молодой писатель приезжает в Петербург со своей… няней. В самом деле, как может быть талантливый писатель без старой няни? – писала пресса. – У Пушкина была няня. Как же мог господин Ходотов отпустить своего героя Владимира Добрынцова (какое славное имя для „положительного“ героя! Даже о такой мелочи подумал) без славной русской ворчуньи-нянюшки! Нянюшка все время сидит и делает то, что и полагается нянюшке, – ворчит и вяжет чулок».

Это ли не высмеивание светлого образа знаменитой няни Александра Пушкина – Арины Родионовны?! Заметили критики в пьесе и другие намеки на творчество великого поэта.

Взять хотя бы этот отрывок: «Жил-был старик со старухою. Пошел раз старик в поле и нашел кобылью голову. Потужил, потужил старик и понес домой кобылью голову. Через три года кобылья голова написала повесть и говорит старику: „Вези меня в город, хочу повесть напечатать“. Потужил, потужил старик и повез кобылью голову в город…»

Что касается героев пьесы, то они как бы делились на две категории: почтенные старики и презренная пьяная писательская молодежь! Причем все «старики» были «солидными» и «толстыми», разница между ними была лишь в «один обхват», «два обхвата» или «три обхвата». А молодежь делилась на «поджарую», «пьяную», «мерзкую», «гнусную», «дикую» и т. п. Но при многочисленных различиях героев объединяло одно – все они были одинаково глупы, тупы и пошлы! «Что ни герой – то непроходимый дурак! Что ни слово – то уши вянут! – возмущались критики. – Можно подумать, что г. Ходотов так создавал свою пьесу: в течение многих лет ходил по ресторанам, внимательно слушал и каждое пьяное или глупое слово аккуратно записывал в книжку. Потом он к словам приделал героев, разбил всё на четыре части, и получилась четырехактная пьеса… В первом действии писатели пьют, крадут брюки, заставляют Сашу Фильтенштейна петь какую-то еврейскую песню и плясать еврейский танец. Писатели валяются пьяными на диванах, под диванами, под столом и т. д.».

Однако публика, вопреки оголтелой критике, восприняла пьесу с восхищением! Уже после первого действия зрители аплодировали актерам стоя, что бывало крайне редко. А на перерыв из зала не уходили, боясь пропустить начало второго действия! Невероятный успех «Госпожи Пошлости» объяснялся тем, что произведение исключительно точно отражало дух эпохи. Ведь и в жизни было то же самое: что ни герой и персонаж, то полный дурак!

И вот ведь совпадение, с выходом пьесы как раз совпало появление в СМИ сенсационных материалов о том, что совсем недавно Владивостоком и Приморской областью управлял сумасшедший губернатор! Речь шла о капитане первого ранга, начальнике штаба главного командира портов Восточного (Тихого) океана Дмитрии Афанасьеве. Последний, фактически находясь в должности главы региона, отличался весьма странными поступками. Во время совещаний спал и храпел прямо на столе, а по ночам, напротив, разгуливал по городу в треуголке, мундире и при шпаге, но… в одних трусах. Распоряжения, которые отдавал Афанасьев, также не укладывались в здравый смысл. К примеру, однажды он ни с того ни с сего приказал арестовать одного генерала, остричь его «под барабан», облачить в арестантскую одежду с бубновым тузом на спине и прогнать сквозь строй.

Подчиненные быстро поняли, что имеют дело с потенциальным пациентом психушки, но решили вежливо делать вид, что все нормально. То есть ходить к Афанасьеву с докладами, выслушивать его распоряжения, но ничего не исполнять! Когда во Владивосток прибыл новый губернатор адмирал Эрдман, предыдущий попросту исчез… А через некоторое время чиновник обнаружил у себя под кроватью человека, похожего на психа, который сумел убежать. После преследования по всему городу загадочную личность в итоге отловили в туалете женского института. Ей оказался бывший губернатор Афанасьев. Не это ли было истинное лицо российского чиновничества?!

Хватало персонажей, похожих на героев пьесы «Госпожа Пошлость», и в других местах. Так, в Нижнем Новгороде учительница городской начальной школы, находившейся на первом этаже Алексеевского корпуса, что на Мытном дворе, явилась с жалобой в городскую управу. Суть жалобы состояла в том, что из сыскного отделения полиции, расположенного на втором этаже, прямо на головы учащихся валятся нечистоты! А на претензии педагогов стражи порядка никак не реагируют. Проведенная проверка показала, что нечистоты текли из ретирада (общественного туалета) второго этажа, в котором сыщики справляли нужду, в ретирад, соответственно, первого этажа, которым пользовались детишки. То есть, когда смывали унитазы, нечистоты поступали не в канализацию, а на нижний этаж. В связи с чем учащиеся вынуждены были бегать в другой общественный туалет на Мытном дворе (рынке). Базарный сортир, понятное дело, не отличался чистотой и образцовым благоустройством, его посещение стало для ребятишек настоящим кошмаром. Поэтому некоторые учащиеся стали справлять нужду под лестницей и в темных углах школы…

Представители сыскного отделения в ответ заявили, что чинить канализацию должна как раз городская управа, однако все присылаемые ею слесари устранить утечку не смогли. А посему сливали и будем сливать! Не на улицу же сыщикам по нужде бегать… «Об этом злополучном Алексеевском корпусе, в котором управа поместила сразу несколько учебных заведений (женская гимназия, городское училище и начальная школа), писалось и говорилось не раз, – сообщал „Нижегородский листок“. – Прежде всего, при доме нет двора (кроме Мытного), а потому детям в перемены некуда выйти отдохнуть, порезвиться, подышать свежим воздухом».

За переполненный сортир – пять суток ареста!

Нечистоты в то время вообще неприлично часто фигурировали в полицейских сводках, жалобах и даже постановлениях губернаторов. Санитарное состояние городов, причем не столько в силу плохой работы канализации, сколько из-за разгильдяйства и хулиганства различных лиц, было удручающим. Что заставляло чиновников прибегать к самым жестким мерам, кои нынешним домоуправляющим компаниям даже не снились.

«Постановлениями господина нижегородского губернатора за нарушение обязательных постановлений в административном порядке подвергнуты штрафу: нижегородский цеховой А. Ф. Пузанов за препятствие полицейскому чиновнику исполнять служебные обязанности по проверке состояния отхожих мест в размере 100 рублей с заменою арестом при тюрьме сроком на 1 месяц; Е. С. Ширшова за грязное содержание чайного заведения в размере 10 рублей с заменою арестом при полиции на 5 дней; В. Б. Дмитриев за переполнение выгребной ямы в размере 10 рублей с заменою арестом при полиции на 5 дней; И. М. Мильтедштедт за неуборку мусора с мостовой в размере 5 рублей с заменою арестом при полиции на 3 дня; М. Н. Парушев за разлитие нечистот в недозволенном месте в размере 10 рублей с заменою арестом при полиции на 5 дней; И. П. Ананьев за переполнение выгребных ям в размере 10 рублей с заменою арестом при полиции на 5 дней», – сообщала постоянная рубрика «Штрафы».

Надо отметить, что 5-10 рублей по тем временам были довольно большие деньги, фактически среднемесячная зарплата.

Одним словом, вечно переполненные выгребные ямы, глупые и сумасшедшие чиновники, «солидные» и «толстые» старики, живущие прошлым, «пьяная» и «гнусная» молодежь, живущая невнятным настоящим и в водке топящая тревожные мысли о будущем, – вот те истинные пороки российского общества начала XX века, которые и продемонстрировала скандальная пьеса «Госпожа Пошлость». Тот факт, что и во главе империи стоит, мягко говоря, не совсем умный человек, многие тоже подметили еще задолго до революции 1917 года…

Кстати, на карьере Николая Ходотова неоднозначное восприятие его пьесы, которую поставили в репертуар сразу несколько театров, никак не отразилось. Да и какое там! Ведь пошлость в виде распутинщины уже проникла в святая святых – царскую семью! Наоборот, в 1916 году Ходотов получил звание заслуженного артиста императорских театров. А позднее, при советской власти, он дослужился и до звания заслуженного артиста РСФСР. Ведь показанные им образы дореволюционной действительности тогда оказались как раз в тренде!

Крестьяне-истязатели

Когда Столыпин начинал свою знаменитую крестьянскую реформу, нацеленную на постепенное разрушение общины, многие справедливо опасались за судьбу сельского хозяйства. Говорили, что это противоречит все еще сословной организации общества и нарушает традиционное коллективное право собственности. То есть морально селяне были попросту не готовы к резкой ломке сложившихся устоев.

Как это нередко бывало в России, проводить реформу надо было еще вчера и даже позавчера, но все равно слишком рано!

Член Союза русского народа В. А. Образцов, выступая на историческом заседании Думы 23 октября 1908 года, и вовсе заявил, что крестьянство, получив свободу распоряжения землей, попросту распродаст и пропьет свои участки. «Если Дума вместо наделения землей малоземельных и безземельных, хочет разводить пролетариат, разводить миллионы новых безземельных крестьян – мы пойдем до дому и скажем – Госдума и правительство решают земельный вопрос навыворот», – говорил он. Правительство же настаивало на оптимизме. «Говорить, будто бы крестьяне, если только им будет дано право распоряжаться своими наделами, чуть ли не все обратятся в пьяниц и пропойц и продадут свои наделы за грош, за косушку водки, – это клевета на русский народ», – взывал товарищ министра внутренних дел Лыкошин. Ну а сам Столыпин в заключительной речи по этому вопросу призвал лишь брать пример с царя и верить в «силу русского пахаря и русского крестьянина».

Опасения противников реформы были небезосновательны. Ну а главное, крестьяне все еще находились под влиянием революционных идей, связанных с конфискацией лучших помещичьих земель и раздачей их народу. А вместо этого они получили бегство наиболее активных пахарей из общины и еще большее обнищание оставшихся в ней хозяйств, теперь вынужденных конкурировать с новым классом фермеров.

Впрочем, последующие годы вроде бы давали повод для радости, а нынешним исследователям дают повод для утверждения о большом эффекте от крестьянской реформы. За первые пять лет реформы поступило 2,6 миллиона прошений о новом размежевании земельных участков, было изготовлено планов на 1,3 миллиона домохозяев, произведено работ на 1,7 миллиона, а окончательно принято населением межевание в отношении 891 тысячи домохозяев[36]. Это было не очень много относительно общей крестьянской массы. Но в 1909–1910 годах в стране был исключительно обильный урожай. Экспорт хлеба стал ежегодно приносить рекордные доходы – до 750 миллионов рублей ежегодно. Работа Крестьянского поземельного банка, инвестиции в село привели к внедрению новой техники, удобрений, передовых сельхозкультур. В итоге, по некоторым данным, к началу 10-х годов XX века Россия вышла на одно из первых мест по экспорту зерна.

Однако этот рост являлся не столько следствием реформы, сколько результатом удачной конъюнктуры. А именно нескольких подряд урожайных годов, что при нашем климате являлось большой редкостью, одновременно совпавших с неурожаями в других странах-экспортерах пшеницы: Австро-Венгрии и США. В деревне же тем временем действительно шло стремительное обнищание и рост алкоголизма. Как и предсказывали некоторые депутаты, получив право распоряжаться своим наделом, не готовые к самостоятельности и ответственности крестьяне нередко продавали свои участки за бесценок, закладывали в банк, а то и вовсе проигрывали в карты и пропивали.

В российской деревне на фоне растущего экспорта хлеба царили апатия и злоба. Свидетельством тому наглядно служат многочисленные судебные дела о массовых расправах односельчан друг над другом. Типичный пример – дело крестьян деревни Вегчак Новоликеевской волости: братьев Андрея и Ивана Китовых и Павла Горшкова. Согласно материалам расследования, в один не самый прекрасный день 1910 года в деревне происходила очередная «общественная попойка». При этом «общественное вино» разливал крестьянин Николай Кокушкин, который утаил при этом одну бутылку в свою пользу. То есть попросту присвоил общественное «пойло»! Что вызвало естественное негодование упомянутой троицы. Ссора, как водится, перешла в драку, в ходе которой Китовы и Горшков перебили все стекла в доме Кокушкина. Стекло в те времена стоило дорого, поэтому причиненный ущерб оказался весьма значительным, явно дороже упомянутой «общественной» бутылки!

Кокушкин в ответ пригрозил, что также выбьет окна у Китовых, а если это не удастся, то иным способом «достанет» их. И уже спустя полчаса дом Китовых внезапно вспыхнул синим пламенем, которое попутно уничтожило еще восемь домов со всеми постройками и имуществом. То есть фактически из-за одной бутылки вина сгорело полдеревни!

Не надо было быть Эркюлем Пуаро, чтобы заподозрить в поджоге Кокушкина. Троица отловила его, начала избивать прямо среди бушующего пожарища, а потом подоспели другие пострадавшие крестьяне. Кои предложили бросить негодяя в бушующее пламя. Однако Кокушкин в последний момент вырвался и бросился наутек. Разъяренная толпа преследовала его по пятам, кто с вилами, кто с горящей палкой. Поняв, что сухопутным путем от односельчан не уйти, Кокушкин ринулся в реку Кудьму и поплыл к другому берегу. Прямо как Чапай от белогвардейцев! Но «враги» не унимались. Вооружившись кольями и лопатой, Китовы и Горшков уселись в лодку и погребли за беглецом. Ну а стоявшие на берегу крестьяне подбадривали их матерщинными воплями. В итоге Кокушкин был настигнут уже у противоположного берега, где был забит до полусмерти и потонул…

Царское правосудие, как известно, в отношении бытовых преступлений, никоим образом не посягавших на «образ правления», отличалось невиданным гуманизмом. Экспертиза установила, что раны, нанесенные Кокушкину (повреждение носового хряща и две трещины теменной кости), хотя и относились к разряду тяжких, «не угрожали опасностью для жизни». Дескать, избить-то избили, но утонул он сам. Да и вообще сам виноват – вино присвоил, народ своим поведением разбесил! В связи с этим троице предъявили обвинение «в убийстве в состоянии раздражения и запальчивости». Ну а присяжные, выслушав плаксивые речи обвиняемых, признали их виновными в нанесении Кокушкину смертельных ран, но «без цели лишить его жизни», и дали им снисхождение. Окружной суд приговорил Китовых и Горшкова к лишению особенных прав и заключению в исправительно-арестантском отделении сроком на полтора года каждого.

Аналогичная история произошла неподалеку в селе Богоявление. В котором тоже царили нравы, не отличавшиеся человеколюбием. Началось все с того, что в ночь на 9 июня у крестьянина Дряхлова из амбара была совершена кража пшеницы и одежды.

«Ввиду того что потерпевшим и другими крестьянами подозрение в совершении этой кражи было высказано на односельца Ивана Шадрукова, давно уже подозреваемого в совершении краж, то, вследствие состоявшегося решения схода, у названного Шадрукова сельским старостой Кузнецовым, при содействии полицейского десятского Павла Мочалова и других крестьян, был произведен во дворе обыск, – говорится в материалах дела. – Вещей Дряхлое а не нашли, но были найдены другие вещи, похищенные в селе в разное время. Староста и бывшие с ним крестьяне пошли разыскивать Шадрукова и нашли его спящим в сенях своего дома. В это время дома была одна 12-летняя дочь Шадрукова Анна, по словам которой, староста Кузнецов ударил ее отца дугой, а затем стали наносить удары и другие крестьяне, после чего староста и крестьяне Александр Малышев и Иван Разин вытащили его на улицу, где, по словам самого Шадрукова, многие из крестьян стали бить его стягами и дугой и топтать ногами».

Примечательно, что руководил расправой сельский староста, а происходила она при попустительстве полицейского!

В разгар судилища на подмогу мужу подоспела его гражданская жена Анна Семенова, у которой разбушевавшиеся селяне потребовали ключ от амбара. В то время как толпа ринулась туда продолжать «обыск», женщина с дочерью эвакуировали окровавленного мужчину в заднюю избу. Однако спасти Шадрукова им все же не удалось. Найдя еще несколько краденых вещей, крестьяне еще больше взбесились, вернулись, вышибли дверь и еще раз избили вора. На следующий день сожительница отвезла Шадрукова в больницу, где он через несколько дней и помер. Однако показания на своих обидчиков дать успел. В итоге полицией были арестована целая толпа из девятнадцати богоявленских крестьян-истязателей!

О результатах процесса СМИ сообщали: «Вчера дело слушалось московской судебной палатой по особому присутствию, с участием сословных представителей, под председательством председателя уголовного департамента палаты A. M. Ранга. Из показаний свидетелей выяснилось, что крестьяне считали Шадрукова не только вором, но и колдуном, имевшим книгу „черной магии“ и, благодаря этому, постоянно избегавшим преследования. Приговорены к тюремному заключению: Кузнецов на 6 месяцев, Мочалов, Памфил и Иван Памфиловы, Разин и Сергиев-младший на 4 месяца, Пропадеев и Грязнов на 3 месяца. Остальные подсудимые оправданы». В общем, и в данном случае суд проявил неоправданную гуманность, а также учел «темноту», глупость и аффективное состояние подсудимых.

Мертвый колдун бегал по деревне

Кстати, вера в колдовство у крестьян, большинство из которых находилось по уровню культурного развития значительно ниже городских жителей, была очень сильна. В этом отношении особенно характерно следующее дело, возникшее, как тогда выражались, на почве крайней народной темноты. А началось все с того, что в Казанской губернии на одном из мусульманских кладбищ было обнаружено подозрительное захоронение, в котором лежал обугленный и обезглавленный скелет. Однако дело об убийстве завести не представилось возможным, так как выяснилось, что «потерпевший» ранее уже был похоронен!

За год до этого в одной из деревень, населенной преимущественно татарами, возникла сильная детская эпидемия, перешедшая и на взрослых. Дело в общем-то банальное для того времени: вспышки тифа, холеры, сифилиса на территории страны были обычным явлением. Однако среди малообразованных местных жителей распространился слух, что болезнь якобы вызвана умершим колдуном, который пьет детскую кровь! Дескать, «дух колдуна выходит по ночам из могилы и носится по деревне в виде кошки или птицы».

В итоге местное крестьянство, взбудораженное этими домыслами, собралось на сход, дабы обсудить методы борьбы с призраком. После прений приняли решение идти на кладбище и обследовать могилы. Вооружившись топорами, вилами и даже ружьями, татары всей толпой отправились на местный погост. Велико оказалось удивление крестьян, когда на некоторых могилках они действительно увидели норы (вероятно, прорытые кротами). «Вот видите! – истерически вопили активисты. – Вот отсюда они и вылазят!» При этом одна могила недавно умершего от чахотки татарина показалась «инспекторам» особенно подозрительной. Для проверки решили воткнуть в нее кол. Каково же было изумление толпы, когда тот оказался как бы в крови! Люди тотчас отпрянули: «Точно, живой он… Убить его!» После сего бригада смельчаков раскопала могилу и достала труп.

Сход тотчас принял решение принять меры, чтобы покойник более не оставлял своей могилы! А конкретно – обезглавить его. На роль «палача» избрали татарина Хабибуллина, который отрубил покойнику голову и руки (на всякий случай). Затем, по выражению следствия, «труп был брошен в могилу, отрубленная голова приложена к седалищной части и осиновым колом через задний проход трупа прикреплена к земле». Замысел борцов с колдунами был такой: проснется покойник, а головы на месте нет! И рук тоже, так что поставить ее на место нет никакой возможности… После этого могилу закопали.

Однако на второй день пугливым татарам принятых мер по обезвреживанию трупа показалось мало! Вдруг тот все-таки исхитрится отомстить им? Ну там, соседей по могилкам подговорит вылезти и т. п. Посему решили зловещего мертвеца снова откопать и уничтожить. На сей раз крестьяне разложили прямо посреди кладбища костер, кинули туда останки, облили керосином и подожгли. Потом оставшийся пепел и кости сгребли в могилку и в очередной раз закопали…

Собственно, под суд пошел только один «палач» Хабибуллин, обвинявшийся в поругании над трупом. Остальных виновных установить не удалось. Суд постановил, что указанное деяние обвиняемый совершил не по своей вине, а «по принуждению возбужденной толпы», причем за ослушание ему грозила расправа. Посему Хабибуллина оправдали.

Последователи Черного Барта

Помимо драк, бытовых убийств и расправ над односельчанами в стране шел постоянный рост крестьянского и сельского бандитизма. Некоторые уголовные дела и вовсе напоминали американские вестерны.

Один из первых американских художественных фильмов, снятый в 1903 году Эдвином Портером, назывался «Большое ограбление поезда» и был основан на реальном событии: четырьмя годами ранее знаменитая банда Бутча Кэссиди напала на поезд в штате Вайоминг, взорвала сейф почтового вагона и похитила 5000 долларов. Лента длилась всего 12 минут и обошлась продюсеру в 250 долларов. С тех пор ограбление почтовых дилижансов и вагонов стало дежурным сюжетом бесчисленных американских вестернов. Подобные эпизоды нередко встречались и в культовых романах о Диком Западе. Последователи Черного Барта – самого знаменитого грабителя дилижансов – вскоре появились и в России.

В марте 1911 года Судебная палата по особому присутствию, обычно рассматривавшая наиболее тяжкие преступления, слушала дело об ограблении почтовой повозки в окрестностях Арзамаса. Дерзкое и резонансное преступление произошло 19 июня 1910 года.

В тот день из города Арзамаса в сторону Тишина завода ехала почтовая повозка с правительственной почтой. Верстах в трех от завода управлявший повозкой ямщик-мальчик Павел Гущин заметил троих неизвестных, один из которых шел по правой стороне дороги, двое по левой. Когда повозка поравнялась с пешеходами, один из них неожиданно вскочил на нее и набросился на почтальона Игнатия Смирнова. Ямщик Гущин, освободившись от навалившегося злоумышленника, свалился на дорогу. В это время раздались выстрелы. Стреляли как злоумышленник, находившийся в повозке, так и двое других, бежавших сзади за почтовой тележкой. Пальбу услышали ехавшие чуть впереди на телеге крестьяне Тащев, Кочуков и Горин. Остановившись, они вскоре увидели такое зрелище: мчится почтовая повозка, в ней лежит почтальон, а какой-то мужик бьет его револьвером по голове и стреляет. Тащев погнался было вслед за повозкой, но после очередного выстрела его лошадь испугалась и опрокинула телегу набок. Вскоре подбежал ямщик Гущин, который сообщил, что за ним мчатся еще два злоумышленника. Тогда они ринулись на завод рассказывать о случившемся.

Узнав о нападении на почту, полицейский урядник Сергачев с городовыми Абакумовым и Киреевым бегом бросились к месту происшествия. Вскоре стражи порядка обнаружили следы от колес, которые в трех верстах от завода сворачивали с дороги в лес и вели к Ликинским рудникам. Встретившиеся по дороге крестьяне рассказали полицейским, что видели почтовую повозку, запряженную одной лошадью (вторую потом нашли раненой в лесу), которая поехала в сторону деревни Чаплыгино, а оттуда к селу Кошелиха (в 15 километрах к северо-востоку от Сарова). Урядник Сергачев, городовой Абакумов и крестьянин Потапов отправились в погоню. Проскакав верхом около 6 верст, они нагнали почтовую повозку. Когда стражи порядка выстрелили в воздух и потребовали остановиться, разбойники спрыгнули с повозки и бросились бежать в разные стороны. Злоумышленники надеялись скрыться в лесных чащобах. Полицейские бросились в погоню. Один из разбойников, понимая, что уйти ему не удастся, спрятался в кустах и открыл огонь из маузера.

Стоит отметить, что данное оружие в преступном мире было экзотикой. Пистолет с характерной формой, получившейся благодаря размещению коробчатого магазина перед курком, был разработан работниками компании «Маузер», братьями Фиделем, Фридрихом и Йозефом Федерле, в 1895 году(немецкий рейхспатент№ 90430 от 11 сентября 1895 года), через два года началось серийное производство, которое продолжалось до 1939 года. Маузер получил широкую популярность из-за его огромной, по тем временам, мощности. Пистолет позиционировался как легкий карабин, чем он, в сущности, и являлся: деревянная кобура использовалась в качестве приклада, а убойная сила пули заявлялась на дальность до 1000 метров (правда, при этом разброс пуль по горизонтали для неподвижно закрепленного пистолета мог составлять несколько метров, так что о прицельной стрельбе на такую дальность не могло быть и речи). У преступников владельцы маузеров пользовались большим уважением из-за дороговизны этого оружия, придававшего владельцу больший вес и авторитет.

Впрочем, в данном случае мощь маузера не помогла бандиту. После непродолжительной перестрелки тот понял безнадежность своего положения и застрелился последним патроном. Остальным разбойникам удалось скрыться. Затем неподалеку от дороги был обнаружен труп почтальона Смирнова с пятью огнестрельными ранениями. При осмотре почтового баула в повозке он оказался разрезанным, однако из содержимого пропали только две посылки. Предназначавшиеся для завода 3410 рублей оказались в целости. Это навело стражей порядка на мысль о том, что нападавшие, скорее всего, не были профессиональными грабителями: орудовали, так сказать, «любители», причем местные, арзамасские. (Да и действовали они уж больно дерзко и глупо, оставив кучу свидетелей. Как говорится, топорно сработали.) Так и вышло! Покончивший с собой разбойник оказался… сельским учителем. На другой день в лесу был задержан второй участник банды – 19-летний крестьянин Василий Молин. А еще через неделю в селе Пандас Ардатовского уезда (ныне Первомайский район) арестовали «педагога» – бывшего сельского учителя 24-летнего Василия Гаврилова. Свидетели опознали обоих разбойников.

В ходе следствия те пояснили, что на ограбление их подвигло тяжелое материальное положение: дескать, труд учителей оплачивается скромно, на жизнь не хватало… Вот и решились на «экспроприацию»! Во время судебного процесса Гаврилов, дабы разжалобить суд, решил изобразить умалишенного, но безуспешно. Оба «Черных Барта» были приговорены к ссылке на каторжные работы.

Глава 10

Красный поворот

«Не дай бог опять»

Период «усталости и жажды временного покоя» оказался совсем недолог, хотя его окончание заметили тогда лишь немногие. 7 ноября 1910 года на станции Астапово в Рязанской губернии умер 82-летний писатель Лев Толстой. «Кончина великого писателя, притом в столь необычной обстановке – произвела огромное впечатление, – писал Ольденбург. – Л. Н. Толстой стоял в стороне от русской повседневной борьбы, его не могли считать „своим“ ни, разумеется, государство, ни оппозиционное общество. Но он был отлучен от церкви за богохульство – и это придавало ему в глазах многих революционный ореол… Для власти вставала трудная задача: как отнестись к чествованиям памяти Толстого? Церковные круги и правые идеологи, вроде Л. Тихомирова, считали, что православная государственность не имеет права воздавать посмертные почести человеку, отлученному от церкви»[37].

Однако государство и общество в итоге раскололось, причем раскол этот имел не только формальный, но и глубокий смысл. Царь ограничился кратким «душевным сожалением», Госдума, вопреки протестам правых депутатов, прервала свои занятия, а председатель Госсовета Акимов, несмотря на демонстративный уход ряда членов, сказал краткое слово памяти. Писателя похоронили на холме возле Ясной Поляны, в мероприятии участвовало несколько тысяч человек, в основном молодежь.

Именно последняя более всего симпатизировала писателю – «еретику», считая его символом новой, свободной морали и прогрессивного мышления. В университетах стали собираться сходки – уже подзабытые за годы «покоя», на которых обсуждались способы откликнуться на кончину писателя. За пару лет до нее Лев Николаевич написал статью под названием «Не могу молчать», в которой резко осудил продолжающиеся в стране смертные казни. Этот факт и стал лейтмотивом выступлений. 8, 9 и 10 ноября в Санкт-Петербурге прошло сразу несколько уличных демонстраций под лозунгами «Долой смертную казнь!».

Власти оказались в затруднительном положении. С одной стороны, формальных поводов запретить народу поминать великого писателя не было. Да и «долой смертную казнь» – это вроде как не «долой самодержавие»?! С другой – уж очень это все напоминало события, которые многие предпочитали забыть как страшный сон. Впервые после 1905 года по улицам столицы шли толпы орущих молодых людей, к которым присоединились и группы рабочих. Народу было так много, что движение на Невском проспекте перекрывалось на несколько часов. У многих, кто уже позабыл дух и психологическую атмосферу революционных шествий, эти дни вызвали и ностальгию, и надежду на то, что скоро все вернется. Иные, напротив, крестились и думали: «Не дай бог опять»…

15 ноября, как и в былые времена, эстафету демонстраций подхватила Москва. Там прошли шествия с двусмысленными черными флагами. То ли траур, то ли намек какой?! – недоуменно думали прохожие. «Не начало ли это поворота?» – писал Владимир Ленин в заграничной социал-демократической газете. Масла в огонь подлило известие, что революционер Сазонов, взорвавший в 1904 году министра внутренних дел Плеве, покончил с собой на каторге в знак протеста против телесных наказаний. Это послужило волной для новых студенческих волнений и забастовок. Явно повторялись события десятилетней давности.

11 января испуганное правительство опубликовало распоряжение о временном запрете каких-либо собраний в вузах и ликвидации легальных студенческих организаций. Однако студенты были не из робкого десятка. Вместо традиционных сходок с речами и обсуждениями они изобрели новый вид, своего рода блиц-сходки, когда молодые люди внезапно собирались в аудиториях и коридорах, а потом быстро расходились. Вызванная полиция же всегда прибывала уже на пустое место. В итоге студенты столичных вузов объявили забастовку на весь весенний семестр 1911 года. В Московском университете протестовавшие против нарушения автономии университетов ректор и его помощники были уволены и лишены научных званий. В ответ на это несколько десятков преподавателей демонстративно подали в отставку. В свою очередь, министр просвещения Л. А. Кассо приказал создать в университетах полицейские посты и читать лекции вне зависимости от наличия слушателей.

В итоге к началу апреля властям удалось в целом покончить с волнениями. Как и в былые годы, десятки студентов были отчислены и снова пополнили ряды революционных партий. Ситуация повторялась как замкнутый круг.

Церковь и «выходец с того света»

Тем временем по стране прокатилась новая волна скандалов и разоблачений. На сей раз, что было совершенно неожиданно, в Русской православной церкви.

Долгие годы православие было главной идеологией русского общества. Царизму были выгодны ценности, проповедовавшиеся церковью, – смирение, покорность, общинность, а церкви был выгоден царизм, не допускавший равноправия наций, вероисповеданий и всячески ограничивавший права и свободы личности. Царизм гарантировал церкви стабильное влияние на общество, что обеспечивало паству и постоянный доход, а церковь неустанно пропагандировала богоизбранность и незаменимость самодержавия. Поэтому церковь одобряла абсолютно все начинания царизма, от реформ до войн, а царизм всегда признавал церковь главным гарантом духовности и сплоченности русского общества.

Однако к началу XX века и эта сфера жизни утратила былую стабильность. Несмотря на все препоны и запреты, низкий уровень просвещения и образования, западные ценности все равно постепенно разъедали традиционную мораль. Но это было еще полбеды для царизма и церкви. Главное, что православие практически ничего не смогло противопоставить революционным идеям. При этом экстремистские настроения, когда лучшим средством решения проблем казались бомба, спички и керосин, топор, кинжал, револьвер или булыжник, захватывали не только революционную среду. Массовые расправы над односельчанами в деревнях, стремительный рост тяжких преступлений, таких как убийство, грабеж, изнасилование, – все это говорило о том, что православные заповеди все меньше двигали умами людей и ограничивали их поступки.

Ну а тот факт, что одним из организаторов революции 1905 года был представитель РПЦ – пресловутый поп Гапон, ярко свидетельствовал о том, что даже в среде самих священнослужителей не было прежнего единства и дисциплины. Фактически церковь раскололась на несколько группировок и течений, объединенных лишь формальными узами.

Конечно, проблемы и раздоры бывали в церкви и ранее, но до массового распространения газет о них мало кто знал. Теперь же каждый скандал получал широкую огласку и подрывал авторитет РПЦ. Стремительно рушился образ непогрешимости представителей Бога, соответственно в народе возникали сомнения и по поводу самого православного учения. Именно в это время, а отнюдь не при советской власти возникла мода на атеизм, сектантство и зарождались антицерковные настроения в обществе.

Жуткий скандал разразился в начале 1911 года вокруг саратовского епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора. Первый прямо с амвона обличал губернатора С. С. Татищева и всячески поносил политику правительства, в том числе лично Столыпина. А Илиодор, молодой инок, обладавший редким даром оратора, подобно Гапону и Иоанну Кронштадтскому, собирал в Царицыне толпы последователей и в еще более резкой форме обличал как правительство, так и частных высокопоставленных лиц, называл министров «жидомасонами».

В итоге Синод приказал перевести Илиодора в другую епархию. Но тот в ответ с толпой в несколько тысяч человек заперся в монастыре, воздвигнутом его последователями, и отказался повиноваться. «Уморю себя голодом, если меня не оставят в Царицыне», – кричал он. Царь, узнав об очередном популярном в народе попе, конечно же испугался. Перед ним возник призрак новой гапоновщины со всеми вытекающими последствиями. Однако применять против религиозно настроенной толпы силу тоже побоялся. В итоге в Царицын был отправлен флигель-адъютант для переговоров, который смог уговорить Илиодора сдаться и уехать в другой монастырь в Тамбовской губернии. Скандал привел к отставке обер-прокурора Святейшего синода С. М. Лукьянова и замене его бывшим помощником знаменитого Константина Победоносцева В. К. Саблером.

Последний же не нашел ничего лучше, как пригласить в состав Синода того самого саратовского епископа Гермогена. Мол, надо «оживить» орган новыми «деятельными» людьми. Гиперактивный Гермоген быстро выполнил эту задачу, устроив скандалы с большинством иерархов и самим Саблером, а потом написал письмо царю с жалобой на Синод, который, по его мнению, попустительствовал ересям. Кроме того, Гермоген подтянул в столицу и того самого иеромонаха Илиодора. Ну а в итоге они устроили драку с Григорием Распутиным, попытались оторвать член, а потом избили и отняли у него письма от царской семьи. Сведения об этой потасовке попали в СМИ, после чего царь приказал отправить Гермогена обратно в Саратов. Однако епископ отказался ехать, а вместо этого стал давать скандальные интервью газетам, в которых нещадно обличал Распутина и прочих врагов церкви.

В конце концов скандального попа силой выдворили уже в Гродненскую губернию, а его ученика Илиодора – во Флорищеву пустынь. Но скандал на этом не закончился. Вскоре «Голос Москвы» опубликовал открытое письмо почитателя Гермогена церковного деятеля Новоселова, в котором тот обвинял Синод и церковные власти в попустительстве еретику, хлыстовцу Распутину. И хотя номер был вскоре конфискован, многие экземпляры попали в народ и были быстро распространены.

Именно в это время думцы и начали масштабную кампанию по разоблачению Распутина, которую возглавили лидер партии октябристов и бывший спикер парламента Александр Гучков и новый председатель Госдумы Михаил Родзянко. Гучков, обидевшийся на царя еще год назад за холодный прием и оказанное недоверие, стал одним из главных оппозиционеров. Не имея возможности открыто выступать против Николая, он стал вести борьбу опосредованно, критикуя правительство и царское окружение, а также способствуя распространению в СМИ всевозможного компромата. Церковный скандал и Распутин дали хорошую почву для подрыва и без того шаткого авторитета царя. 9 марта 1911 года во время обсуждения сметы Святейшего синода Гучков выступил с громкой обличительной речью. «Хочется говорить, хочется кричать, что церковь в опасности и в опасности государство, – вещал он с высокой трибуны. – Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия. В центре этой драмы загадочная трагикомическая фигура, точно выходец с того света или пережиток темных веков, странная фигура в освещении XX столетия… Какими путями этот человек достиг центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются высшие носители государственной и церковной власти? Вдумайтесь только – кто же хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собою и смену направления, и смену лиц, падение одних, возвышение других?»

Именно благодаря этому церковному скандалу общественность впервые узнала о «старце», а потом и о его мнимой любовной связи с царицей. Вскоре в столицах со ссылкой на Гучкова стали распространяться гектографические копии писем царицы и великих княжон Распутину, сопровождавшиеся, по выражению Ольденбурга, «самыми низкими инсинуациями». Очередной джинн был выпущен из бутылки, и с тех пор имя Распутина не сходило с уст политиков и обывателей.

А подытожил эту историю уже иеромонах Илиодор, который позднее дал интервью газете «Речь» и сознался в колдовстве: «Колдуном я раньше был, народ морочил… Я деист. Языческая религия – она была хорошая»[38]. В общем, сплошной позор!

Архимандрит Макарий против «подкупленных жидов»

Тем временем в феврале-марте 1911 года церковь сотряс еще один позорный скандал. На сей раз связанный с настоятелем знаменитого Новоспасского монастыря – Макарием, в миру Михаилом Гнеушевым. Началось все с того, что 66 обитателей таганской, рогожской и крутицкой окраин Москвы написали на него жалобу в Святейший синод и митрополиту Московскому Владимиру. По их утверждению, он настолько пал нравственно, что верующим пришлось бежать от Макария в дальние монастыри и приходские церкви. Обращение было опубликовано в средствах массовой информации, в частности в газете «Русское слово», и стало достоянием широкой общественности.

«По своем назначении настоятель Новоспасского монастыря о. Макарий делает распоряжение о покупке дорогой пары рысаков, так как на одной лошади, на которой ездил его предшественник, он ездить не желает, – писали жалобщики. – По его приказанию производится переделка и роскошная отделка настоятельских покоев. Ставится дорогая ванна, устраиваются для настоятеля отдельные ледники, покупаются бархатные ковры, турецкие диваны, роскошные столовые и чайные сервизы, хрустальная посуда, шикарные экипажи – коляска, карета, открытые парные сани и др. Устроившись в монастырь, о. Макарий устраивает под новый 1910 год в своих покоях елку». Авторы письма также обвиняли Макария в том, что, устроившись с не подобающими иноку почестями, он «разорял старину», а именно – сломал древний больничный храм (интересный памятник XVII века), уничтожив там придел во имя Нерукотворного Спаса, засыпав каменные «мешки», в одном из которых в 1618 году был заточен архимандрит Дионисий, и поставив там паровой котел для отопления своих покоев.

Кроме того, обитатели обвиняли Макария в непомерной расточительности:

«Вместо сметных 4000 рублей, на разрушительную работу храма тратится 20 000 рублей. Но через месяц после ремонта новая каменная стена дает трещину…

Всех поражает, что в настоятельских покоях водворяется женский пол, – говорят, что это дочь настоятеля с детьми. Рядом со школой в отдельном помещении, которое сдавалось монастырем в аренду за 50 руб. в месяц, устраивается его сын, студент…

Архимандрит Макарий очень дурно ведет хозяйство монастыря. Монастырь, дававший ранее превышение доходов над расходами, теперь имеет дефицит. За первое полугодие 1910 года капитала изъято, разменяно и затрачено процентных бумаг на 27 000 рублей. Задолженность монастыря на 1 января 1911 года подрядчикам и поставщикам выражается в сумме свыше 40 000 руб. Раньше из 80 000 валового дохода монастыря расходовалось только 60 000 руб., а 20 000 оставалось в монастыре. Архимандрит Макарий устраняет от себя тех монахов, которые так или иначе мешают ему своевольничать в монастыре. Так, им уволены: казначей, благочинный и наместник. Последний переведен в Воскресенский монастырь за то, что не мог согласиться непроизводительно тратить монастырские деньги, как, например, уплатить 160 руб. за зернистую икру, семгу, балык и живых стерлядей для настоятельского стола».

Также, по мнению жалобщиков, Макарий вообще превратил древний исторический монастырь чуть ли не в бордель! К примеру, вопреки обычаям, в обители ввели «общее церковное пение», на котором в качестве певиц выступал исключительно местный дамский пролетариат: фабричные работницы, портнихи, белошвейки и прачки. «Певицы держат себя в храме весьма непринужденно, – говорилось в жалобе. – Среди них находятся такие женщины, которые не только говорят, что на деньги монахов можно наряжаться, но и требуют от иеромонахов на содержание. Устраиваемые архимандритом Макарием в Никольском храме развлечения-спевки и туманные картины с чтениями часто сопровождаются перебранками, криком, шумом, смехом, свистом, писком и визгом женщин и девиц, бросанием на пол жевательной бумаги, окурков от папирос и т. п.».

Еще рассказывалось о многочисленных фактах хулиганства и чуть ли не курения наркотических веществ в монастыре. Так, 19 января в дьякона Иакова был брошен камень, 24-го числа в храме была открыта стрельба из револьверов для устрашения безобразничавших мальчишек, а 30-го весь пол был усыпан нюхательным табаком и чемеркою. Так называли смесь, сделанную из чемерицы – травы, содержащей алкалоиды. В начале XX века ее использовали как лекарственное средство и нередко как легкий наркотик.

Однако сам Макарий после разоблачительных публикаций не собирался так просто сдаваться. Напротив, узнав о «письме 66-ти», 13 марта он выступил с проповедью, больше похожей на речь, во время которой отверг все обвинения и назвал его авторов хулиганами, развратчиками, утопившими свою душу… в керосине. Газета «Русское слово» напечатала ее стенограмму:

«Настоящее собрание необычайно велико. Очевидно, что мои враги подослали сегодня „скандалистов“, чтобы сорвать наши беседы… Но я уверен, что постоянные наши посетители своим поведением не дадут материала для кляуз. Насильно я никогда сюда не звал, правда?

– Правда, батюшка, – отвечают четыре голоса из „союзников“.

– За всех я отвечать не могу, – жестикулируя, кричит Макарий, – поэтому каждый должен оберегать себя своими силами.

– Согласны. Готовы, – отвечают „вождю“ те же „союзники“…

Потом Макарий разразился целым потоком бесцеремонных выражений по адресу 66-ти, подписавших прошение в синод.

– Хулиганы, развратчики мысли, чувства, потерявшие стыд и совесть, а некоторые, утопившие свою душу в керосине, решили сместить меня. При помощи жидовских газет открыли всероссийскую травлю на меня, мало того, после прошения они три дня и три ночи по телефону не давали мне покою. Подкупленный ими жид написал прошение, где благочестивые слушательницы названы пьяницами, девками».

В итоге церковь по личной просьбе Николая II, который лично знал Макария и хорошо к нему относился, скандал замяла, а в 1914 году он был назначен епископом Балахнинским и викарием Нижегородской епархии. В Нижний Новгород он прибыл в июле, поселившись в Печерском монастыре[39]. Но осадок, причем большой, у народа от всех этих историй конечно же остался! Раз уж в Синоде хлыстовцев поддерживают, иеромонахами язычники и колдуны служат, а в монастырях такая разнузданность пошла, то чем мы, простые православные люди, хуже?!

Церковные скандалы периодически происходили и в последующие годы. Регулярно выходили и ироничные материалы о деятельности священнослужителей. Так, в декабре 1912 года в прессе появились сведения о том, что некий священник отслужил панихиду по, царство ему небесное, Льву Николаевичу Толстому, скончавшемуся двумя годами ранее. Интрига состояла в том, что известный писатель незадолго до смерти был отлучен от церкви, объявлен еретиком и к тому же был похоронен не как положено, на кладбище, а фактически в лесу. Известие сие вызвало в обществе неоднозначную реакцию. «Нужно отыскать этого священника и наказать его!» – писала реакционная газета «Земщина». «Как православный, он не должен был служить на могиле отлученного, а во-вторых, против этого был и сам Толстой», – писало прогрессивное «Русское слово». Там же приводились и слова самого священника: «Теперь Лев Николаевич не еретик, я отпустил ему грехи».

Ну а в Москве накануне Рождества Христова хоронили скоропостижно скончавшегося товарища председателя окружного суда Чуевского. Между тем приглашенный на панихиду священник отказался отпевать усопшего на том основании, что тот в гробу «слишком хорошо выглядел» и тем самым производил впечатление живого. После долгих препирательств близким покойного ничего не оставалось, как срочно вызвать на похороны бригаду врачей, которые, внимательно осмотрев Чуевского, вторично официально подтвердили, что товарищ председателя действительно мертв…

Впрочем, случались курьезные случаи и в других религиях. Так, в Одессе в начале 1911 года возникло так называемое Общество евреев, молящихся за царя и правительство. Как оказалось, некий Моисей Кенис во время еврейских праздников устраивал у себя в школе собрания в целях извлечения дохода. Чем наносил ущерб соседней синагоге. Но духовный совет запретил Кенису продолжать эту конкуренцию. Тогда предприимчивый господин повесил на школе вывеску «Синагога молящихся за царя». В ответ мировой суд постановил, что нельзя считать молитвы за царя специфической особенностью его молельни, и оштрафовал Кениса на 16 рублей. Но тот все-таки нашел выход, попросту зарегистрировав в Министерстве внутренних дел Общество евреев, молящихся за царя и правительство. А «общество» – это вам не синагога!

Желтая орда

Русское общество в 1908–1911 годах жило в бессознательном состоянии тревожного ожидания чего-то ужасного. Об этом свидетельствовала и приведенная выше истерия по поводу грядущего конца света. И интеллигенция, и рабочие, и малограмотные крестьяне нутром чувствовали, что период «временного покоя» будет недолгим и непременно закончится какой-нибудь катастрофой. Причем страшной и гибельной для России. И очередной повод к таким настроениям, причем совершенно неожиданный, появился в феврале 1911 года.

Еще в конце XIX столетия известный религиозный мыслитель, мистик, поэт и литературный критик Владимир Соловьев придумал концепцию так называемого панмонголизма, которая выражала идею «исторического возмездия Европе со стороны народов Востока» в духе завоевания Константинополя мусульманами. А в конце жизни не вполне адекватный гражданин даже написал в стихах «пророчество» о скорой гибели России от «китайско-монгольских орд»:

От вод малайских до Алтая

Вожди с восточных островов

У стен восставшего Китая

Собрали тьмы своих полков.

Как саранча неисчислимы

И ненасытны, как она,

Нездешней силою хранимы,

Идут на север племена.

О Русь! Забудь былую славу.

Орел двуглавый сокрушен,

И желтым детям на забаву

Даны клочки твоих знамен.

Недалекое будущее, по мнению философа, выглядело печально. Некий богдыхан (император) соберет в китайском Туркестане четырехмиллионную армию и двинется на Россию. Ну а русской армии, не имеющей никаких оборонительных рубежей против Китая и соответствующего военного плана, останется только «погибнуть с честью». Затем под ударами «желтой орды» падет и Западная Европа. После чего на полвека установится «новое монгольское иго».

В то время к «пророчеству» Соловьева не отнеслись серьезно. Но когда уже после его смерти, в начале 1911 года, действительно возник кризис в российско-китайских отношениях, о «богдыхане» и «новом монгольском иге» неожиданно вспомнили.

Причиной конфликта стала появившаяся в мировых СМИ информация о том, что царь Николай II собирается оккупировать Монголию. Поводом к нему стал ультиматум, в котором Россия потребовала соблюдения русских торговых прав и привилегий, в противном случае угрожая ввести войска в китайские пределы.

В обществе тотчас поползли слухи о готовящейся царем новой дальневосточной авантюре, которая окончательно погубит страну. Одновременно с этим поползли слухи, наоборот, о грядущем китайском вторжении. «Сейчас, в дни русско-китайских осложнений, в обывательских кругах идет большой разговор о „желтой опасности“. Вспоминаются легенды и сочиняются новые», – писали газеты. Россияне всерьез опасались китайского нашествия. Более того, войну с Китаем многие рассматривали как грядущий апокалипсис. «Тревожные слухи о возникшем между Россией и Китаем конфликте сделались достоянием всех деревушек нашего края, – рассказывала заметка под названием „Толки о войне“. – Теперь только и разговору, что о предстоящей войне с Китаем. Трубят об этом и старый и малый. Идут россказни о виденных в небе кем-то и когда-то темных ходящих столбах. Старушки пророчат будущую близкую кончину мира, потому что, по их представлениям, с войной с Китаем неразрывно связана и кончина мира». «Когда женщины наденут мужское платье, а мужчины женское, тогда поднимется Китай, а после войны с Китаем и Свету конец», – такие пророчества печатались на передовицах газет в марте 1911 года!

Собственно, тогдашний Китай (точнее – империя Цин) территориально был гораздо больше современного. По своим размерам это государство ненамного уступало Российской империи. А российско-китайская граница проходила от самого Узбекистана до Владивостока, растянувшись на тысячи километров. Численность населения в Поднебесной уже тогда зашкаливала, поэтому народ всерьез опасался, что, если вся эта «орда» хлынет к нам, она без труда поглотит малонаселенную Сибирь, а затем двинется дальше через Урал, как это и предсказывал Соловьев.

Поэтому в Поволжье всерьез обсуждались планы по строительству линии обороны вдоль Волги. Своего рода Великой антикитайской стены! «В кабаках и трактирах всё больше говорят о необходимости немедля готовить „Восточную стену“ против китайских орд», – писал «Нижегородский листок». Мол, именно здесь, на высоком берегу Волги, удобном для обороны, русская армия может сдержать (хотя бы на время) «желтое нашествие». Примечательно, что в силу русского оружия после войны с Японией никто уже не верил. Раз уж «макак» не смогли одолеть, то уж китайцы по нас как паровой каток пройдут!

Впрочем, некоторые деятели все же предлагали не паниковать, а строить оборону и «стены» против Китая на дальних рубежах. В пустынях! «Мы должны не только пододвинуть свою государственную границу к пустыням, отделяющим нас от собственно Китая, но занять на возможно большем пространстве эти пустыни, чтобы сохранить их таковыми в виде естественной эспланады нашего государства, – писал „Голос Москвы“. – Северная Монголия должна стать, как и Восточный Туркестан с Джунгарией, в более тесную связь с Россией».

Попутно начались масштабная антикитайская истерия и пропаганда. В многочисленных публикациях с названиями типа «Желтая сечь» китайцев представляли настоящими монстрами, нелюдями и дикарями, которые только и мечтают о завоевании всего мира. В связи с этим началось массовое выселение граждан Поднебесной из восточных регионов страны. Там они привлекались в качестве неквалифицированной и низкооплачиваемой рабочей силы, в частности для строительства военных укреплений. Официальным поводом стали рост преступности и тревожные политические события. Власти боялись, что в случае войны китайцы, осевшие в Приамурье и других районах, станут «пятой колонной». «Сначала, около месяца тому назад, было выселено свыше 4000 китайцев из окрестностей Хабаровска и Никольска-Уссурийского, – сообщали СМИ. – Во Владивостоке исключительно для этих целей зафрахтован особый пароход „Ермак“. На китайцев делаются неожиданные облавы, всех безработных и безбилетных забирают на пароход, который и уходит с первой партией в 4000 человек. „Ловля“ китайцев началась только еще два дня тому назад, а улицы города уже значительно опустели, уже не видно грозной, оборванной, голодной китайской толпы… Владивосток сейчас переживает серьезное состояние. Здесь не сомневаются, что война неизбежна».

Впрочем, уже вскоре отношения с восточным соседом неожиданно стабилизировались, а конец света, который ждали в России все первое десятилетие XX века, в очередной раз отложился. В октябре 1911 года в Китае начались волнения, которые переросли в Синьхайскую революцию. Эти события положили конец «старому Китаю» и империи Цин, существовавшей аж с 1636 года, а также привели к образованию суверенной Монголии, на долгие годы ставшей своеобразным буфером между Россией и Поднебесной. В 1912 году Китай фактически признал самостоятельность Внешней Монголии, удовлетворившись номинальным суверенитетом над ней.

Страх перед «желтой ордой» понемногу схлынул, но фатализм и ожидание чего-то ужасного осталось. И до него действительно оставалось совсем немного.

Кусок конины, изменивший историю

1 сентября 1911 года произошло еще одно важное событие, свидетельствовавшее об окончании мнимого «затишья» и «примирения». В Киевском городском театре 24-летний сын богатого еврейского домовладельца и идейный революционер Дмитрий Богров застрелил премьер-министра Столыпина. Это преступление было совершено с холодным и тонким расчетом. Сознательно втершись в доверие к глупому начальнику Киевского охранного отделения Кулябко, Богров внушил к себе полное доверие, сумев легально получить билет в городской театр. При этом он получил возможность убить самого Николая II, но сознательно не сделал этого, дабы не спровоцировать ненависть к евреям. Целью убийства, несомненно, было посеять смуту в рядах сторонников власти, скомпрометировать сами правоохранительные органы, заставить их начать «стрельбу по своим», а также дать новый толчок революционному движению.

И все эти цели в той или иной степени были достигнуты. Сразу же возникли многочисленные теории заговора (как после убийства президента Кеннеди), которые захватывали умы последующие 5–6 лет и кое-кому не дают покоя и по сей день. Теория «вендетты» охранного отделения, пресловутой «охранки», и мысли о том, что силовые структуры одновременно и борются с революцией, и руководят ею, всячески раздувались политиками, журналистами и с тех пор постоянно будоражили воображение простых обывателей. Возник миф о неких «темных силах», «закулисье», которые тайно руководят страной за спиной царя и правительства. Ну а главное, Россия лишилась харизматичной личности и диктатора, обладавшего, по выражению Ольденбурга, властным, метким и красивым словом, а также авторитетом, которому удавалось отстаивать политику власти перед общественным мнением. Замены Столыпину (который, по сути, занял свой пост исключительно волей случая) не было, а имевшаяся политическая система способствовала попаданию во власть исключительно шарлатанов и бездарей.

Тем временем колесо революции продолжало медленно раскручиваться. Причем очередной удар пришел, как и тунгусский метеорит, с востока империи. В далекой тайге на Ленских приисках в тяжелейших природных и материальных условиях (в течение нескольких месяцев в году разработки были отрезаны от сообщения с внешним миром) несколько тысяч рабочих занимались добыванием золота. Приисками владела крупнейшая российская золотодобывающая компания «Лензолото», акции которой принадлежали русским и британским бизнесменам. Кстати, некоторые исследователи связывают последующие трагические события именно с борьбой между акционерами, часть которых с помощью недовольных рабочих хотела провести рейдерский захват предприятия.

Ежегодно на прииски вербовались сотни новых рабочих, причем активное участие в этом принимало Министерство внутренних дел (как-никак золотишко!). Подписавший договор работник получал в качестве аванса 100 рублей и отправлялся на прииски под наблюдением полиции. При этом управляющий специально вербовал рабочую силу с избытком, дабы иметь возможность предъявлять к рабочим более строгие требования, не опасаясь при этом нехватки рабочих рук. Зарплата горнорабочих составляла 30–55 рублей в месяц, что было вдвое выше, чем у рабочих в Москве, Санкт-Петербурге. При этом на приисках трудились даже женщины и дети, которым платили от 84 копеек до 1,13 рубля в день. Продолжительность рабочего дня в период с 1 апреля по 1 октября составляла 11 часов 30 минут в сутки, а с 1 октября по 1 апреля – 11 часов при односменной работе. При работе в одну смену рабочий день начинался в 5 часов утра.

Добыча золота проходила в основном в шахтах в условиях вечной мерзлоты. Ледник разогревали кострами, а талую воду постоянно откачивали, причем большая часть работ делалась практически вручную. Утром рабочие спускались в глубокие шахты по обледенелым вертикальным лестницам, трудились по колено в воде, а после смены в сырых робах шли по морозу несколько километров до своих переполненных бараков. Только в 1911 году на приисках произошло почти 900 несчастных случаев с 5442 рабочими. В общем, не работа, а кромешный ад! Условия труда были не лучше и даже хуже, чем у негров на американских хлопковых плантациях. Причем попавший в эту ледяную мясорубку рабочий был отрезан от внешнего мира и не имел возможности взять и сбежать домой. Женщины же, которых официально на приисках как бы и не было, находясь в еще большей зависимости от администрации, часто вынуждены были работать против своей воли, за низкую зарплату, а то и вовсе бесплатно. Нередки были случаи сексуальных домогательств и изнасилований. Одним словом, ужасы Ленских приисков напоминали даже не хлопковые плантации, а будущий ГУЛАГ!

Мало того, в сговоре с местными властями администрация «Лензолота» еще и монополизировала во всем регионе торговлю и транспорт, вынуждая рабочих отовариваться только в лавках, принадлежащих компании, и передвигаться только на ее же транспорте. А часть зарплаты и вовсе выдавалась в виде талонов в лавки компании, где товары продавались по завышенным ценам.

К концу 1911 года обострились противоречия между основными акционерами «Лензолота». Одновременно с этим на самих приисках росло недовольство рабочих. Как обычно бывало в таких ситуациях, оставалось лишь подлить немного бензина в тлеющий костерок. А потом, как и в 1905 году на броненосце «Потемкин-Таврический», случилась история с мясом на Алексеевском прииске. По одной версии, 28 февраля инспекция нашла в поварском котле конскую ногу, по другой – конский половой орган. В итоге на следующий день на Андреевском прииске началась забастовка, к которой потом присоединились и рабочие других приисков. К середине марта бастовало уже 6 тысяч человек.

Рабочие потребовали улучшить жилищные условия, улучшить качество питания, увеличить зарплату на 30%, запретить увольнения в зимнее время, установить 8-часовой рабочий день, отменить штрафы, не принуждать женщин к труду, а также обращаться к работникам на «вы», а не на «ты».

Однако, как это уже нередко бывало, капиталисты и полицейские решили попросту применить силу. 3 апреля были арестованы основные руководители забастовки, а на следующий день состоялось шествие более чем двух тысяч рабочих соответственно в знак протеста против ареста.

«Во время забастовки я был выбран своим номером (казармой) старостой, – говорил потом в своих показаниях рабочий Александровского прииска Н. П. Кузнецов. – На моей обязанности лежало охранение порядка в казарме. В качестве депутатов у нас были рабочие Бондарь, Попов, Лойко, Носов, Лебедев, Таланцев и другие, фамилии которых не помню. Насколько я знаю, среди наших упомянутых депутатов председателя не было, задачей их было исполнять то, что решит народ, и вести переговоры с ленской компанией и с начальством. Депутаты были выбраны с разрешения горного инженера Александрова, и вот поэтому-то арест наших депутатов, имевший место в ночь на 4 апреля, нас удивил и поселил среди части рабочей массы раздражение.

Целью шествия толпы к народному дому 4 апреля и было желание путем просьбы, обращенной к товарищу прокурора, освободить наших депутатов, и затем второе ходатайство у нас имелось к Тульчинскому о прибавке хлеба и мяса семейным рабочим.

Когда толпа отправилась к Надеждинскому прииску, я пошел по линии железной дороги вместе с нею, и, подходя к штабелям леса, что возле перехода, я услышал сигнал на рожке. Сигнал означал „сбор“, это я знаю потому, что недавно еще кончил срок военной службы. Увидев впереди толпы инженера Тульчинского, я, не предполагая опасности, направился к нему и услыхал, что он убеждает всех вернуться обратно или свернуть на нижнюю дорогу. Передние ряды сделали попытку исполнить требование Тульчинского, но задние продолжали напирать, и поэтому толпа стала топтаться на одном месте. В это время раздался залп со стороны солдат. Вся толпа упала, и через несколько мгновений оставшиеся в живых и раненые поползли к штабелям леса, где пытались укрыться, но в это время последовал второй залп, и затем началась беспорядочная стрельба».

«Я шел в передних рядах, – вспоминал рабочий с того же прииска П. П. Лебедев. – Ни камней, ни палок у рабочих в руках не было. При приближении к Народному дому дорога шла между изгородью и штабелями дров. Саженях в 100 от Народного дома на дорогу, по которой шли рабочие, выходит дорога с Надеждинского прииска, и, свернув на эту последнюю, рабочие увидели бежавшего им навстречу инженера Тульчинского. Саженях в 70 от этого места были выстроены поперек к Народному дому войска, как мне казалось, в один ряд. Тульчинский, подбежав к рабочим, спросил их, что им нужно и зачем они пришли.

Тогда рабочие объяснили ему, зачем они пришли, и подали ему свои прошения. Тульчинский, взяв прошения, сказал, что он знает, что в них написано, что это будет удовлетворено и что рабочие должны разойтись по казармам, а не то в них будут стрелять. Тогда какой-то молодой рабочий взобрался на штабель дров и начал говорить сидевшим и стоявшим рабочим, что Тульчинский сказал расходиться по домам и что требования будут удовлетворены. В это время раздался первый залп, после которого Тульчинский и рабочие легли на землю. Затем Тульчинский вскочил и крикнул по направлению к войскам, махая фуражкой: „Николай Иванович, что вы делаете, зачем стреляете в народ, ведь это не бараны!“ Через несколько секунд после первого залпа последовал второй и затем третий, причем Тульчинский после каждого вскакивал и кричал, чтобы перестали стрелять. Звук от выстрелов сливался не в один гул, а производил такое впечатление, будто палкой провели по тыну. После того как кончили стрелять, кто-то из стоявших вблизи войска крикнул: „Разойдись, а то и оставшихся перебьем!“».

Точное число жертв так и осталось невыясненным, обычно назывались цифры в 270 убитых и 250 раненых. Ленские события тотчас нашли отклик в прессе и стали известны широким слоям общества и, естественно, стали поводом для громких скандалов в Госдуме. И правые и левые, и революционеры и консерваторы, и царь и правительство – все чувствовали важность момента. Власть в очередной раз оказалась в тупиковом положении. Наказать капиталистов и полицейских и публично осудить расстрел? Тогда это послужит примером остальным и снова начнется революционный прилив. Проявить «твердость» и пугнуть народ? А вдруг это тоже вызовет революционный прилив… И все же точку зрения власти на заседании Думы 11 апреля со всей прямотой высказал министр внутренних дел Макаров: «Когда потерявшая рассудок, под влиянием злостной агитации, толпа набрасывается на войска, то войску ничего не остается делать, как стрелять. Так было и так будет впредь!»

Ничего глупее придумать было, конечно, нельзя, было бы лучше, если бы министр просто промолчал. Его слова вызвали волну негодования в обществе, а на Ленские прииски были отправлены сразу две комиссии, одна – правительственная под руководством сенатора С. С. Манухина, другая – общественная, во главе с адвокатом А. Ф. Керенским. Результаты работы последний были опубликованы в прессе, естественно вызвав новую волну протеста. «Все имеет конец – настал конец и терпению страны, – писал большевик Иосиф Сталин в газете „Звезда“ 19 апреля. – Ленские выстрелы разбили лед молчания, и – тронулась река народного движения. Тронулась!.. Все, что было злого и пагубного в современном режиме, все, чем болела многострадальная Россия, – все это собралось в одном факте, в событиях на Лене».

И в данном случае товарищ Сталин был прав. Расправа над мирным шествием рабочих вызвала стачки и митинги по всей стране, в которых участвовали около 300 тысяч человек. В Санкт-Петербурге первая забастовка прошла 14 апреля на механическом заводе, в которой участвовало 400 человек. 16 апреля на 15 разных фабриках и заводах бросило работу уже 7816 человек, 17 апреля – 31 тысяча человек на 134 предприятиях. При этом протестующие пытались петь на улицах «вечную память» и устраивать беспорядки. 18 апреля бастовало 85 предприятий, причем кое-где пели «Марсельезу» и поднимали припрятанные ранее красные флаги.

В провинции акции протеста в основном проходили в виде так называемых однодневных забастовок. Самая крупная из них произошла 18 апреля в традиционно мятежной Варшаве. «Ряд забастовок, последовавших после ленских событий и 1 мая 1912 г. в большинстве фабричных и заводских предприятий, а также в мастерских нескольких железных дорог обеих столиц и в некоторых отдельных местностях империи, показал, что в настоящий момент, после более или менее значительного, по подавлении революционной вспышки в России, перерыва рабочие массы вновь поддаются легко сорганизованию, о чем свидетельствуют и отмеченная стройность, дисциплинированность означенных выступлений рабочих, носивших, в большинстве, мирный характер», – с тревогой сообщал циркуляр департамента полиции начальникам районных охранных отделений от 12 мая 1912 года.

Детям сухари, заключенным – кусок мяса

Кстати, история с конским членом в супе на самом деле не являлась случайностью. Скорее наоборот, это был некий символ, маркер реального положения вещей в стране. Вопреки расхожим представлениям о «невероятном экономическом росте» и чуть ли не чуде, реальные данные не подтверждают миф о всеобщем благополучии и процветании царской России перед мировой войной.

Взять хотя бы жизнь в Нижнем Новгороде – одном из крупнейших городов страны – в конце 1912 года. Денег в городской казне ни на что не хватало, повсюду текли трубы, разваливались мостовые, не на что было кормить нищих и бездомных, а чиновники в основном занимались латанием дыр. Городская дума никак не могла принять бюджет следующего, 1913 года. Последнее заседание сего органа по этому вопросу состоялось аж 30 декабря. Посвящены мысли народных избранников в количестве 30 человек были в основном проблеме, на чем бы сэкономить. Большие убытки казне приносила, к примеру, военная квартирная повинность. Из-за низких окладов армейских чинов последние были не в состоянии оплачивать свои квартиры, и эти расходы лежали на плечах города. Однако отказаться от повинности городские власти не могли, посему решили лишь ходатайствовать перед правительством о повышении зарплат военным.

Экономили же там, где могли, хотя на чем вроде бы и нельзя… «Принято предложенное комиссией сокращение кредита на отопление городской полицейской управы на 514 руб., а также кредитов на содержание лошадей и обоза на 1802 руб., на ремонт пожарных частей на 1204 руб. и на уличное освещение на 1500 руб., – писала пресса. – Оставив в смете без изменений кредит на вывоз нечистот из пожарных частей, комиссия нашла, что управе следовало бы выяснить вопрос о другом, более дешевом способе очистки от нечистот в этих частях, в связи с таким же вопросом по телефонной станции». Попутно думцы решили сэкономить и на ремонте разбитых дорог, выделив на эту статью лишь 12 тысяч рублей вместо «минимально необходимых» 21 тысячи рублей.

Перед Новым годом по всему городу устраивались елки для детей. Любопытно, что тогда эти мероприятия не имели какого-то определенного обозначения – «новогодняя» или «рождественская», их называли просто «елка». Газеты того времени повествуют: «Третьего дня в Канавинском клубе была устроена по подписке елка для детей членов клуба. На елку записалось 180 детей. В 5 часов вечера, когда зажгли елку, дети под звуки марша направились в нижний зал. Там для детей были устроены игры, дети Трубины восьми и десяти лет сплясали гопак и спели малороссийский дуэт, затем дети пели хором. Было весело и оживленно. Под конец на сцене был разыгран малороссами водевиль „Ямщики“. Для взрослых после детского праздника были устроены танцы. Клуб был полон гостями. Детям розданы подарки. В тот же вечер для детей и служащих Я. Е. Башкирова была организована елка в Башкировском училище».

Не забывали и о бедных, а также о детях из бедных слоев населения, в частности рабочих. Большую заботу о последних проявляло благотворительное общество «Заботы о детях». В 18 часов 31 декабря оно организовало в упомянутом Башкирском училище вечер для беднейших детей Канавина. А таковых, видимо, было немало, так как на мероприятие было приглашено целых 500 человек. Впрочем, в этой заботе о подрастающем поколении не обходилось без казусов и весьма странных, если не сказать издевательских, явлений. «26 декабря на городской скотобойне № 1 для детей рабочих была устроена елка. Детям, до 50 человек, были розданы подарки и по мешочку со сладостями», – рассказывал «Нижегородский листок». Видимо, лучшего места для праздника для «детей рабочих» не нашли… И опять это зловещее мясо!

По современным меркам, угощение и «презенты» на новогодних елках были весьма скромными. Детишкам предложили чай с сухарями, а подарили книги, пеналы, краски для рисования, а также по куску ситца и бумажного сукна.

Праздник был и у заключенных тюрем. В первые три дня праздников Рождества Христова всем сидельцам выдали сверх нормы по полфунта мяса, по два фунта белого хлеба, а также лапшу и кашу. Следует напомнить, что фунт – это около 450 граммов, следовательно, зэки получили на три дня по 220 граммов мясца и килограмму хлеба, что, прямо скажем, негусто. Страшно представить, как они питались в непраздничные дни!

О бедности красноречиво говорит даже Рождественская вещевая лотерея-аллегри (это когда результат определяется сразу после приобретения лотерейного билета, на котором заранее обозначен выигрыш), проведенная в канун 1913 года. Если в советские годы в подобных лотереях разыгрывали автомобили, мотоциклы и другие весьма дорогостоящие изделия, то в царские времена гражданам предлагался весьма бедный выигрышный набор: серебряные и столовые чайные ложки, корова, швейная машинка, граммофон, чайный сервиз и самовары. И никаких там карет и даже лошадей! Билет стоил 25 копеек, и 5500 нижегородцев приняли участие в лотерее.

Можно было, конечно, еще в «кинишку намылиться». В электрических театрах, как тогда называли кинотеатры, в праздники демонстрировался немой хит 1912 года «Девушка без отчизны». Главная героиня, жительница одной из Балканских стран, попала в невероятный круговорот событий, связанных с войнами, восстаниями и борьбой народов за независимость. Зрители постарше ходили на драму в двух частях «Королева полусвета», рассказывавшую о трагической судьбе куртизанки. Не забывали и о младшем поколении. Новогодний репертуар включал, как тогда выражались, комические картины (комедии) «Полька в голове» и «Сон музыканта», а также первую экранизацию сказки «Белоснежка».

Ну а царь следующей весной отправился в поездку по Центральной России, приуроченную к 300-летию династии Романовых. Сначала он прибыл через Москву во Владимир, потом на автомобиле проехал в Суздаль, Боголюбово и далее в Нижний Новгород. Там 17 мая 1913 года он побывал в только что открытом здании Государственного банка на Большой Покровской улице. Это был огромный по тем временам сказочный терем, выстроенный в историческом стиле любимым царским архитектором Владимиром Покровским специально к юбилею династии. Для подъезда к банку перед приездом Николая был уложен первый в городе асфальт. Все внешнее и внутреннее убранство помпезного здания буквально сверкало символами царской власти, а высоко в небе блестел на солнце шпиль с позолоченным двуглавым орлом. Потом, в советские годы банк избежал каких-либо изменений, только орла на шпиле сменит позолоченный герб СССР. Прямо как на башнях Московского Кремля.

В Нижнем Новгороде царь пересел на пароход «Межень» и поплыл вверх по Волге. При этом оба берега были покрыты толпами крестьян, а в Костроме под звон всех колоколов царскую семью вышло встречать все население города. «Если бы летописец был свидетелем настоящего высокого торжества, если бы он видел это царственное пришествие к нам, если бы слышал этот благословенный гул колоколов, эти крики всеобщего восторга – без сомнения, сказал бы он о настоящем дне: и была тогда великая радость в Ипатьевском монастыре и во всей Костроме», – заявил впечатлительный костромской архиепископ Тихон. Когда царский пароход отчалил от пристани, толпа народа долго провожала его вдоль берега, а многие и вовсе входили в воду по пояс.

Как и поездка в Сэров летом 1903 года, накануне роковой Русско-японской войны, этот вояж тоже произвел яркое и в то же время ложное впечатление на царя. Здесь, на родине Романовых, вдали от столичных интриг и политической борьбы, вдали от заводов с вечно недовольными рабочими, он вдруг по-детски наивно почувствовал, что народ, истинный русский народ, по-прежнему его любит и верит в небесный ореол царской власти. Вероятно, именно под впечатлением поездки, как и за десять лет до этого, Николай уверился в том, что еще способен стать великим царем, даже если для этого придется затеять еще одну войну.

Правда, помимо новых помпезных зданий и звона колоколов, взору царя открылись и картины нищеты, всеобщей нужды и поголовного пьянства. Именно поездка в Поволжье подвигла царя на окончательное искоренение порока, «разъедающего русское крестьянство».

Глава 11

Знамения Апокалипсиса

Солнце померкло…

В последней книге Нового Завета, также известной как Апокалипсис Иоанна, описываются события, предшествующие второму пришествию Христа на землю, которые будут сопровождаться многочисленными катаклизмами и чудесами (огонь с неба, воскрешение мертвых, явление ангелов). Апокалипсису предшествуют восемь знамений. Первое: появление лжехристов и лжепророков; второе: «Также услышите о войнах и военных слухах»; третье: «Ибо восстанет народ на народ, и царство на царство, и будут глады, моры…» «…Солнце померкнет», – говорилось про восьмое знамение.

Июль 1914-го. Центральная Россия. «Леса горят… Горят они далеко кругом и заволакивают окрестности густой, непроницаемой дымной пеленой, – писали газеты. – И летнее солнце, обычно яркое, блещущее, остро режущее глаза, смотрит теперь сквозь дымную пелену кроваво-красным оком рано утром и перед рассветом, и желто-красным диском днем… И этот зловещий красный глаз наводит невольную жуть. Душно дышать, ибо и в легкие забирается нестерпимый дымный воздух… Как будто чувствуется, что все живое неминуемо задохнется и судорожно забьется в зловонной атмосфере… Встречаются и невольно вырываются из уст скорбные слова: – Пропадем, сгорим, погибнем! – Последние времена, видно, настали!..»

Невероятные по силе лесные пожары, вызванные жарой и засухой, охватили сразу несколько губерний. Через деревни, потеряв всякий страх перед людьми и наводя страх на жителей, бежали целые стаи белок, лисиц и лосей. Самое страшное, что тушить разбушевавшееся пламя было некому. Пожарные команды в леса не выезжали, а никакого министерства чрезвычайных ситуаций в царском правительстве не было. Поэтому лесовладельцы в отчаянии набирали противопожарное «ополчение» из местных мужиков, суля большие заработки в случае, если те смогут отстоять их участки. Самым эффективным средством считался «отжиг». Это когда вставали длинной цепью, раскидывали и поджигали хвою, а потом направляли пламя навстречу приближающемуся пожарищу. В результате, наткнувшись на фронт огня, лесной пожар как бы лишался новой «пищи» и останавливался! Наград не давали, героических огнеборцев поощряли по-простецки: «Привозили вино бочками и угощали спасителей. И пьяныя, несуразныя песни оглашали лес…»

В общем, одно значение апокалипсиса уже было налицо! Солнце померкло…

А тут еще на всю страну прогремела новость о покушении на Григория Распутина. Причем первоначально газеты сообщали, что «царский друг» и «старец» мертв. Затем «уточнили», что Распутин пока еще жив, но состояние его безнадежное, началась гангрена… А опосля он и вовсе «воскрес». Не чудо ли?! Как оказалось, загадочную личность пырнула ножом крестьянка Симбирской губернии Феония Гусева. Облик барышни напоминал ночные кошмары. «С внешней стороны Гусева – урод, – сообщал „Нижегородский листок“. – Вместо лица у нее сплошная язва, явившаяся последствиями сифилиса. Поэтому она носит черную повязку, закрывающую все лицо». Конечно не всадник апокалипсиса, но тоже ходячий ужас! Мотивом преступления, со слов Гусевой, была необходимость «избавить людей от лжепророка и антихриста»… Вот вам и еще одно знамение!

Вообще в стране происходило много весьма странных и загадочных событий, невольно наводивших на мысль об их мистических корнях. К примеру, 2 июля во время торжественного приема у московского губернатора Александра Адрианова в зале обрушилась штукатурка. Причем самый большой кусок упал прямо на голову ненавистному в народе чиновнику…

А 5 июля уже жители Харькова увидели весьма пугающее зрелище. По городу с бешеной скоростью один за другим пронеслись пятьдесят пустых товарных вагонов. Подгоняемые, как казалось, невидимой силой, они крушили все на своем пути и мчались от кого-то или от чего-то… При этом некоторые вагоны сломали тупиковые ограждения и какое-то время двигались прямо по земле, а три штуки скатились в озеро, до смерти напугав купавшихся в нем людей. По официальной версии, товарняки «угнал» сильный ветер, внезапно возникший на станции Сиваш…

И восстал народ…

3 июля в столице произошли события, которые в дальнейшем вполне могли привести к падению самодержавия уже тогда, в 1914 году. 13 тысяч рабочих Путиловского завода вышли на демонстрацию в знак солидарности с бастующим еще с весны бакинским пролетариатом.

Вопреки расхожему мнению о предвоенном «единении царя с народом» и «сказочном процветании» дореволюционной России, в действительности монархия уже тогда сидела буквально на дымящейся пороховой бочке. Причем практически не слезала с нее начиная с кровавого 1905-го. Начиная с Ленского расстрела в апреле 1912 года, по всей стране постоянно шли стачки и манифестации, то тут, то там сообщалось о забастовках и стачках. Согласно статистическим отчетам Петроградского общества заводчиков и фабрикантов, за 1913 год в одном лишь в Петербурге произошло 624 забастовки, из которых почти 60% сопровождались политическими требованиями. Уже тогда многие отмечали, что забастовочное движение «подошло к грани, дальше которой начинается стачечный азарт». За первое полугодие 1914 года в стране бастовало с политическими лозунгами больше рабочих, чем за первое полугодие 1905 года, – примерно 2 миллиона человек!

При этом центром волнений на сей раз стали бакинские нефтепромыслы. Тамошние рабочие бастовали в июле – октябре 1913 года. В итоге нефтепромышленники, понеся огромные убытки, согласились на выполнение экономических требований, но обещание не сдержали. Побоявшись, что, если уступят, рабочие выдвинут новый ультиматум. В результате в мае 1914 года забастовка в Баку вспыхнула с новой силой. Помимо русских рабочих бастовали и армяне, и их кровные враги «татары» (азербайджанцы), и даже персы. К 20 июня в стачке участвовало 25 тысяч человек, в итоге в Баку было введено осадное положение.

«Баку. Забастовка на Бакинских промыслах продолжается ровно месяц, – писала газета „Коммерсант“ 30 июня. – Число присоединившихся к забастовке рабочих за это время достигло 26 000 человек при общем количестве занятых на промыслах 34 000 человек; иными словами, к забастовке примкнуло 77% всего наличного персонала рабочих. Потеря рабочих дней, таким образом, достигла 700 000… Цены за время забастовки поднялись на 30-35%; благодаря чему потребители нефти заплатили лишних около 7 миллионов рублей… Положение в Баку к концу первого месяца забастовки почти совершенно не изменилось. Ни рабочие, ни нефтепромышленники не проявляют уступчивости, и последние применяют уже репрессивные меры вроде выселения рабочих. Надежды на скорую ликвидацию забастовки почти нет».

Казалось, вот-вот, одна капля, и страна снова взорвется революцией. И вроде бы началось!

«В этот день на Путиловском заводе рабочие турбинной, башенной и ряда других мастерских, приостановив работу на два часа раньше обычного, собрались на митинг во дворе завода, – вспоминал потом большевик Моисей Лурье. – Выступавшие ораторы призывали к материальной и моральной поддержке бакинцев. Вдруг появился отряд пешей и конной полиции. Он был спрятан на заводе „на всякий случай“ еще с утра. Полицейские стали напирать на собравшихся рабочих. В ход были пущены нагайки. Командир отряда потребовал, чтобы рабочие немедленно разошлись, а уйти было некуда, так как ворота были закрыты. Рабочие стали выражать свое возмущение. Командир полицейского отряда приказал арестовать несколько человек. Рабочие еще энергичнее запротестовали. Раздались негодующие возгласы. Тогда полиция открыла стрельбу по безоружным. Было убито двое и ранено 50 рабочих».

И вот тут-то из толпы раздался для кого-то ностальгически приятный, для кого-то приснопамятно ужасающий и уже, казалось, подзабытый крик: «На баррикады!» А в полицейских полетели камни и другие тяжелые предметы.

Весть об этом событии, напомнившем печально известное Кровавое воскресенье, буквально всколыхнула страну. Уже на следующий день в Петербурге забастовало 90 тысяч рабочих на 300 фабриках и заводах. «В Москве всюду замерла жизнь, фабрики и заводы пустуют, работы не производятся», – сообщали газетные сводки. Ну а в Нижнем Новгороде в знак солидарности с путиловцами забастовал механический цех Сормовского завода. При этом власти, боясь повторения баррикад 1905 года, решили не обращать на сей факт никакого внимания, а заводское начальство даже выплатило бастующим всю получку!

«Толпа рабочих около 1000 человек подошла к заводу Паля, а оттуда с пением похоронного марша направилась по улицам, – сообщали СМИ из столицы. – Пытавшиеся остановить рабочих городовые были избиты. Прискакавшим казакам удалось рассеять демонстрантов. Рабочие озлоблены и жестоко избивают городовых… На Сампсоньевском проспекте рабочие стали сооружать баррикаду. Появившуюся полицию встретили камнями. Несколько человек ранено… По Приморской дороге рабочие остановили поезд, разобрали путь… За вчерашний день избито и ранено около 100 городовых и околоточных»[40].

6 июля события уже стали принимать опасный для властей оборот. «Число не приступавших к работам и вновь прекративших таковые рабочих фабрично-заводских предприятий и типографий достигло ПО 000 человек, причем в фабричных районах столицы рабочие стали собираться в толпы, выкидывать красные флаги, петь революционные песни, снимать с работы не бастующих еще рабочих и останавливать движение трамвая», – писали газеты. Вечером того же дня на Выборгской стороне собралась бесчинствующая толпа, которая под пение революционных песен опрокинула восемь вагонов конки, а встретившиеся полицейские патрули закидала булыжниками. «Попытки остановить движение трамваев были на Сампсоньевском мосту, на Финляндском проспекте, Ньюстадской улице, Большом проспекте Петербургской стороны, – сообщали СМИ. – Толпа рабочих пыталась остановить движение вагонов конно-железной дороги. За демонстративныя выходки в течение дня задержано 45 человек».

При всем сходстве с событиями 10-летней давности, бросались в глаза и явные отличия. На сей раз в огромной толпе рабочих не выделялось каких-то ярких и харизматичных лидеров, каким был Григорий Гапон, восставшим не требовалось длительной подготовки и многодневных собраний с митингами. Петиций царю тоже никто уже не писал.

Дальше революционная волна стала нарастать как снежный ком. Число бастующих столичных рабочих за три дня увеличилось до 145 тысяч. Беспорядки начались в Ревеле (Таллин), Екатеринодаре, Харькове и других крупных городах. «Полиция без предупреждения стреляла в толпу…» «В столкновении ранены три офицера, пять околоточных надзирателей и одиннадцать городовых», – сообщали сводки из губерний. В Петербурге весь день 8 июля шли нападения на трамваи. В результате из пятисот вагонов было испорчено около двухсот. А на Приморской железной дороге рабочие повалили телеграфные столбы поперек рельсов.

9 июля огромная толпа рабочих Путиловского завода с красными флагами направилась в сторону Зимнего дворца. На одном из перекрестков ее встретил усиленный наряд полиции. Однако пролетариат это не смутило. Запев «Интернационал», путиловцы пошли в психическую атаку. Раздался один выстрел, второй. Тогда в ход снова пошло «оружие пролетариата». Под градом булыжников стражи порядка бросились в бегство. При этом некоторые запрыгнули в стоявшие на пути пролетки и отстреливались из них, как из красноармейской тачанки.

В Выборгском районе первыми забастовали заводы «Новый Айваз» и «Новый Лесснер». Толпы рабочих участвовали в беспорядках, забрасывая камнями полицию. Ну а в Невском районе бастовали почти все крупные заводы и фабрики, за исключением Обуховского и Вагоностроительного казенных заводов. «В Невском районе с утра бастовал Невский судостроительный завод, – сообщали СМИ. – Рабочие после митинга, в котором участвовало 4000 человек, вышли с пением и красным флагом. Большой наряд полиции стал наступать на толпу. Она бросилась назад и разбежалась по мастерским. Администрация завода убедила рабочих выйти. Полиция за это время куда-то исчезла».

Только казаки, сумевшие вовремя перекрыть подходы к дворцу, а также срочный развод мостов через Неву остановили толпу на пути к Зимнему дворцу!

Однако применять войска в этот раз власти не решились. Во-первых, из страха перед событиями 10-летней давности, во-вторых, учитывали сложную международную обстановку. «В министерстве внутренних дел состоялось совещание, на котором обсуждался вопрос о прекращении забастовочного движения в России, – писал „Коммерсант“ 11 июля. – Предложение о принятии репрессивных мер отвергнуто. Решено придерживаться выжидательной тактики». Но при этом была арестована редакция большевистской газеты «Трудовая правда» и часть руководителей забастовки.

Между тем в ситуацию вмешались сами заводчики. Они попросту закрыли все бастовавшие заводы, уволили всех рабочих, потребительские заводские лавки прекратили продажу товаров в кредит, а владельцы домов потребовали покинуть квартиры. Это был неожиданный, причем спланированный экономический удар по бастовавшим. Который дал временный эффект. 12 и 13 июля число демонстрантов на улицах резко сократилось, а 14-го частично возобновилась работа на некоторых фабриках. Однако в тот же день массовые забастовки начались в Риге и Николаеве. Но уже через несколько дней антиправительственные манифестации сменились шествиями обратной направленности…

Ну а в Нижнем Новгороде пока было относительно спокойно, но революционное Сормово было готово в любой момент присоединиться к Москве и Питеру. 11 июля в Канавине открылась Нижегородская ярмарка. Однако, не в пример прошлым годам, когда торговые ряды заранее заполнялись заморскими и отечественными товарами, а многочисленные гостиницы и доходные дома – купцами и торговцами, здесь царили уныние и пустота. И это неудивительно: ведь в 1914 году страну накрыла невероятная засуха. «Теперь уже всем очевидно, что Россию постигло страшное бедствие, – сокрушался „Нижегородский листок“. – Бедствие неурожая и голода из страшного призрака для многих регионов превратилось в неумолимую действительность». Кроме всего прочего, многие пароходчики оказались на грани разорения из-за роста цен на топливо, вызванного упомянутой забастовкой бакинских рабочих. Так что везти на ярмарку было попросту нечего и не на что…

… И восстало царство на царство

В этих условиях обыватели поначалу не обратили особого внимания на опубликованный в газетах 11 июля австрийский ультиматум Сербии. Ну, ультиматум и ультиматум, подумаешь, беда какая! У нас тут дышать нечем, жрать нечего, революция начинается, а эти сербы сами разберутся!

Поэтому огромные заголовки «Война России с Германией» и «Война объявлена!», напечатанные в газетах в воскресенье 19 июля (2 августа по новому стилю), для одних стали громом среди ясного неба, а для других подтверждением, что недавние знамения были не случайными! «… Также услышите о войнах и военных слухах», а потом «восстанет царство на царство», – сообщала Библия. Еще немного, и из-за угла появятся зловещие всадники апокалипсиса.

«Россия действует, никогда не уклоняясь от своего исторического призвания защитницы славян. События последних лет слишком на памяти, чтобы требовалось доказывать, что нарушение добрых отношений между Австро-Венгрией и Россией зависело не от нас. Не мы, а Германия приравняла защиту нами славян к разрушению ее союзницы. Отказаться от защиты наших единоверцев и единомышленников в угоду интересам Австрии значило бы для России отказаться от самой себя, от своего прошлого», – писали газеты 21 июля.

Весть о начале войны, которую еще не называли ни «первой», ни «мировой», ни «великой», в одно мгновение затмила новости о засухе, лесных пожарах, начинавшемся в стране голоде, массовых беспорядках, стачках и забастовках. Какая теперь революция! От развернувшихся событий дух захватывало! «На самом деле этого ожидали, о возможности войны говорили, но относили ее всегда к более или менее отдаленному будущему, – писали газеты. – Но это более или менее отдаленное будущее, как всегда случается, наступило совсем внезапно, упредив все ожидания… „В момент опасности и испытания, – говорит видный член кабинета министров, – Россия должна быть единой, и все вопросы, вызывающие политическую рознь, должны отступить на задний план. То, что мы переживаем сейчас, столь прекрасно и могуче, что в этом чувстве, как в очистительном огне, сгорят наша рознь и злоба“».

Все население от мала до велика тотчас бросилось вырезать из газет карты Германии, Франции и Австрии и рассуждать о перспективах грядущих сражений. Тем временем в Нижнем Новгороде начался призыв в армию. Поначалу речь шла лишь о резервистах. Главные мероприятия проходили в кремлевском манеже, причем перед первыми прибывшими по повесткам запасниками с торжественной речью выступил лично губернатор, гофмейстер двора его величества Виктор Борзенко.

Он пожелал воинам, «направлявшимся против врага, позволившего бросить вызов», с честью и доблестью поддержать славу русского оружия (запятнанную во время последней войны с Японией). В ночь на 19 июля в расположенном неподалеку (а позднее снесенном) кафедральном соборе состоялось торжественное молебствие «о ниспослании победы русскому воинству». Там епископ Нижегородский владыка Иоаким произнес речь, общая суть которой состояла в том, что «с нами бог», а потом все присутствующие с приподнятым настроением и плачем помолились за Царственный Дом и «победоносное всероссийское христолюбивое воинство». Молились и пели в эту ночь и в других заведениях.

«В ярмарочных ресторанах по требованию посетителей исполнялся народный гимн: „Боже, Царя храни…“», – сообщала местная хроника. Ну а городская дума провела экстренное заседание, на котором единогласно приняла полную патриотизма и патетики верноподданническую резолюцию: мол, дорогой Николай, все мы с тобою в едином порыве.

«Не такое время, чтобы пить»

«С самого утра, точно по заказу, моросит холодный пронизывающий дождь… Ветрено, сыро. Похоже, что наступила осень. Но движение на улицах по-прежнему быстро, нервно, лихорадочно – так описывал первый по-настоящему военный день 20 июля „Нижегородский листок“. – Город живет необычно: у казарм толпятся запасные, проезжают фуры с солдатским добром, всюду военные… Около столбов с объявлениями о призыве ратников толпится кучками народ. Волнуются, обсуждают, кому идти.

И всюду грозное слово – война – повторяется на все лады.

В чайном трактире среднего разбора душно и парно. Народу много. Но не слышно, как всегда, обычной русской ругани, шуток, смеха.

Несколько угрюмая серьезность, сосредоточенность светится у всех в глазах. Видно, что все захвачены одной мыслью, одним настроением. Пьяных совсем нет.

– Не такое время, чтобы пить! – говорит высокий сухой старик. У этого старика взяли двух сыновей, запасных, взяли и лошадь. Но напрасно я пытаюсь поймать оттенок растерянности в его суровом лице, в глубоко ввалившихся маленьких глазах. Ничего подобного нет. Только глубокая, затаенная печаль.

– Божья воля! – отвечает он мне на вопрос о войне. И во всех этих суровых мужицких лицах читается то же:

„Божья воля!“ Главным вопросом, который витал в воздухе в эти часы, был: за кого Англия? Ежели Англия за нас, немцам крышка!»

Ибо в силу русского оружия хоть и верили, но все помнили, как оно упало на землю под Мукденом либо бесславно потонуло в Тихом океане во время недавней войны с японцами. Ибо тогда мы были один на один с коварным восточным врагом. А сейчас на нас идет не кто-нибудь, а германский вермахт! И уже вскоре стало известно, что Англия действительно за нас! Теперь точно «кайзер капут»!

«Вместе с мужиками за чайными столиками сидят и женщины: матери, жены и сестры запасных, – пафосно отмечали журналисты. – Те, которые из деревни – в белых платках – как при трауре. Сухие, заветрившиеся лица старух, точно бронзовые изваяния.

Вот когда, поистине, сказалась народная, „мужицкая“ душа: без ропота, без лишних слез провожают они своих отцов и сыновей на кровавую сечу. И уж конечно, это не сухость и не твердость души! Кто бывал в деревне, хорошо знает, с каким плачем и причитаниями провожают бабы рекрутов. Но теперь не то: теперь дело общее – Божья воля…»

Впрочем, отнюдь не все полагали, что пить не время. Мировая война только началась, а вот изнуряющую и тяжелую войну с алкоголизмом царское правительство и местные власти вели уже несколько лет.

К примеру, на Ветлуге в деревне Марьино волостной сход в духе времени разом постановил закрыть все винные и пивные лавки, а также трактиры по всей волости. А полиция совместно с приставами начали массовую охоту на шинкарей. Протоколы на подпольных виноделов штамповались сотнями, а от конфискованного контрафакта ломились все склады.

«Словом, все меры к „отрезвлению“ народа приняты, и обыватель может только умилиться душой, как начали заботиться об его здоровье и экономическом положении, – рассказывала статья „Насаждение трезвости“. – За первые 4 месяца приставом 3 стана и его урядниками составлено на шинкарей 453 протокола, много водки отобрано и хранится у сельского старосты. В казенных винных лавках тоже часто отмечался недостаток в вине. Казалось бы, что все благоприятствует уменьшению пьянства. Но действительность показала обратное. За первые четыре месяца текущего года водки в ветлужской части Макарьевского уезда выпито против прошлого года больше на 25 процентов. А за май населением Ветлуги пропито гораздо больше, чем за прошлый год. Где же плоды отрезвления?» Вместо казенных лавок мужики шли в трактиры, где водка по-прежнему продавалась легально и навынос. Зато, пользуясь дефицитом, трактирщики подняли цену на поллитровую бутылку до 45 копеек.

Вот и в Балахне, узнав о начале войны, позакрывали все пивные и трактиры. Причем владельцы последних попросту испугались, что разгоряченный патриотическими чувствами народ возьмет вино из буфетов силой. Впрочем, наши граждане всегда находили выход. В 1914 году особой популярностью у населения пользовались «Киндербальзам» и «Рижский бальзам», кои считались лекарственными средствами и свободно продавались во всех аптеках!

Балахнинские пивные и винные в первые дни войны опустели, зато библиотеки-читальни были битком набиты народом. Радио ведь тогда не было, а единственным доступным СМИ являлись газеты. И те после 19 июля стали большим дефицитом. Один номер порой одновременно читали по 10–15 человек, некоторые «ораторы» делали это вслух. Доходило до того, что принявшие на грудь бальзама балахнинцы вырывали свежие газеты друг у друга из рук и даже перепродавали другим после прочтения! А вот на фронт бить немцев рвались далеко не все. «О добровольцах в Балахнинском уезде пока не слышно, – сетовала местная хроника. – Один только стражник, служащий в канцелярии исправника, уходит в санитары…»

А ты достоин любви царя?

Первой «прекрасное могуче» ощутила на себе Нижегородская ярмарка. Не успев начаться, всякая торговля на ней приостановилась. За исключением торговли в трактирах, где пили в ожидании торговли.

К слову сказать, 19 июля в ярмарочном электротеатре «Модерн» произошел страшный случай, который пополнил череду загадочных и мистических событий, предшествовавших началу войны. Незадолго до сеанса молодой машинист Алексей Белов, как обычно, запускал автономный паровой двигатель, подающий электроэнергию для заведения. Неожиданно маховое колесо, чего никогда не бывало, разорвало на части. При этом сам Белов был буквально разорван на куски, а часть головы и ступня несчастного упали на Ново-Самокатной улице прямо среди прохожих! Неподалеку грохнулся и полуторапудовый обломок колеса, а второй, весом три пуда, пролетел почти сто метров, пробил крышу дома Свешникова и раздавил койку, на которой спал служащий трактира Карлов.

Суеверные люди тут же назвали происшествие дурным знамением. И в общем-то, оказались правы! В августе 1914-го трудности с ярмарочной торговлей и упадок традиционно связанной с ней жизни всем казались временными. Скоро немцам крышка, и все вернется на круги своя. Конечно же никто не предполагал, что знаменитая волжская ярмарка в ее привычном виде умерла навсегда…

21 июля романтичный губернатор Борзенко обратился к нижегородцам с воззванием и призывом в сей грозный час доказать, достойны ли они любви царя: «Велики и серьезны минуты, переживаемые нашим возлюбленным Государем и Родиной, а потому на обязанности каждого истинного верноподданного лежит забота прежде всего своим примерным поведением доказать, что он достоин той любви и заботы, которую Государь проявляет к своему народу… Обо всякого рода недовольствах, реформах и забастовках нужно забыть, ибо ответственность перед богом за подобные злодейства будет непомерной».

Ну а для не согласных с этим 25 июля в газетах был опубликован приказ того же Борзенко о введении в Нижегородской губернии положения чрезвычайной охраны. Отныне за мелкие нарушения общественного порядка, например несанкционированные митинги, «хулиганство» вводилось относительно «либеральное» административное наказание (арест на 3 месяца либо заключение в тюрьме или крепости на тот же срок, либо огромный штраф в 3000 рублей). В то же время такие «антигосударственные злодеяния», как «умышленный поджог», «умышленное истребление либо приведение всех устройств, служащих для правительственного и общественного пользования», «сопротивление властям, военному караулу и полиции», «за устройство стачек и забастовок в правительственных, общественных и частных учреждениях», «изготовление и сбыт взрывчатых веществ», отныне подлежали рассмотрению не в обычных, а военных судах. Как это уже было при Столыпине.

Кроме того, были ужесточены наказания за «оскорбление войск, полиции и всех должностных лиц правительственных учреждений», «оглашение в печати сведений о Высочайших особах», «самовольное оставление места, предназначенного для жительства по распоряжению судебной и правительственной власти» и т. п.

Война позволила ввести положение чрезвычайной охраны во всех потенциально опасных с революционной точки зрения губерниях. Что дало возможность властям заблокировать любую неугодную политическую деятельность под предлогом особых военных условий. Причем без особых возражений со стороны общества и думцев. Война же! Божья воля! Какие теперь демонстрации и забастовки?!

Колесо истории, как казалось, повернулось вспять. «Тот огромный подъем патриотических чувств, любви к родине и преданности к престолу, который как ураган пронесся по всей земле нашей, служит в моих глазах, да, я думаю, и в ваших, ручательством в том, что наша великая матушка Россия доведет ниспосланную ей Господом Богом войну до желанного конца», – пафосно заявил царь на приеме членов Госсовета и Госдумы. «От мала до велика все поняли значение и глубину развернувшихся событий», – высказался в ответ любитель сентиментальных речей председатель Думы Михаил Родзянко. – «Объявлена угроза благополучию и целостности государства, оскорблена народная честь, а честь народная нам дороже жизни. Пришла пора явить всему миру, как грозен своим врагам русский народ, окруживший несокрушимою стеной своего венценосного вождя с твердой верой в небесный промысел». На царя речь произвела должное впечатление, и он прослезился. Пустили слезу и другие.

«Великий князь Николай Николаевич подошел ко мне, обнял меня и сказал:

– Ну, Родзянко, теперь я тебе друг по гроб. Все для Думы сделаю. Скажи, что надо», – вспоминал господин председатель[41].

После этого Госдума, позабыв прежние склоки и оппозиционные настроения, единогласно приняла все кредиты и законопроекты, связанные с ведением войны. Только социал-демократы воздержались от голосования. Ну, расчувствовавшийся Родзянко толкнул в Думе еще одну пафосную речь: «Народ наш миролюбив и добр, но страшен и могуч, когда вынужден за себя постоять. „Смотрите, – можем мы сказать, – вы думали, что нас разделяют раздор и вражда, а между тем все народы, населяющие Россию, слились в одну братскую семью, когда общему отечеству грозит беда. И не повесит головы в унынии русский богатырь, какие бы испытания ему ни пришлось пережить. Все вынесут его могучие плечи, и, отразив врага, вновь засияет миром, счастьем, довольствием единая, нераздельная родина во всем блеске своего несокрушимого величия“».

Метод «отжига»

Главным мифом, который многие по сей день раздувают и культивируют, является то, что Россия «не хотела войны», «была в нее втянута», а потом «предатели и шпионы», воспользовавшись трудностями, организовали на иностранные деньги революцию.

Факты же говорят о том, что для самодержавия «восстание царства на царство», напротив, было как раз на руку и вовремя. Вовсе не война спровоцировала революцию, а, наоборот, начинавшуюся революцию удалось временно погасить благодаря войне. Прямо как упоминавшийся выше метод «отжига» против лесного пожара.

Парадокс августа 1914 года заключается в том, что начавшейся войне радовались почти все. Царь надеялся, что победа наконец поставит его в один ряд с такими великими предками, как Петр I, который прорубил окно в Европу, Екатерина II, которая присоединила Крым и Восточную Польшу, и Александр I, который «до Парижа дошел» и присоединил к России Варшаву, Молдавию и Финляндию.

Правительству и чиновникам тоже грезилась громкая победа, которая заставит забыть о либерализме-марксизме, а революционных червей вынудит закопаться поглубже.

Думцы и олигархи понимали, что во время войны царю придется больше считаться с депутатами, и надеялись укрепить свое влияние.

Церковь тоже радовалась, ведь война позволяла отложить на неопределенное время вопрос о реформах, а спрос на молитвы во время сражений конечно же резко возрастал.

Революционеры же радовались войне, потому что она неизбежно должна была подорвать экономику, привести к многочисленным жертвам и окончательно подорвать авторитет царского режима.

Ну а журналисты и писаки многочисленных газет просто предвкушали, сколько интересных тем появится!

Хотя понятно, что выиграть войну гнилое самодержавие не могло! А куда нас привели «защита славян» и безграничная «любовь к царю», всем известно. Что же касается патриотизма, то в России никогда не понимали разницу между любовью к Родине как чувством (которое имеет устойчивый характер) и любовью к Родине как сиюминутным аффектом (который быстро проходит). Впечатлительное русское общество в августе 1914 года действительно пережило мощнейший аффект, который на короткое время объединил людей разных социальных групп и даже противоположных взглядов. Однако аффекты, ввиду их кратковременности, требуют постоянной подпитки, новых громких событий, причем благоприятных, подтверждающих и возобновляющих первое впечатление. Для этого нужны были регулярные громкие победы. В противном случае, как это и показал дальнейший ход событий, порыв всеобщего единения мог быстро иссякнуть, а что еще хуже, привести к обратным аффектам. Попросту смениться с плюса на минус. Ну а подменить собой чувства (которых в действительности не было) аффекты при всем желании не в состоянии.

А ведь уже тогда были люди, которые заранее предвидели ход событий и даже с точностью предсказали катастрофу России. Широкую известность получила так называемая «записка» Петра Дурново, бывшего министра внутренних дел в кабинете Сергея Витте, которую он написал царю в феврале 1914 года. В ней он точно предсказал состав двух коалиций в надвигавшейся войне и даже вступление в нее Турции, указал, что России достанется главная тяжесть войны и «роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны», отметив «недостаточность наших военных запасов» и блокаду Балтийского и Черного морей. В отличие от многих военных, политиков и обывателей, у которых господствовали шапкозакидательские настроения, Дурново предвидел, что война будет тяжелой и кровопролитной и, вполне вероятно, закончится поражением России. А за ним последует «беспросветная анархия, исход которой трудно предвидеть».

«Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма, – писал экс-министр и глубокий аналитик. – Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землею, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозвратно допустить агитацию в этом направлении, – Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. Как уже было отмечено, война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи, – будем надеяться, частичные, – неизбежными окажутся и те или другие недочеты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества, этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества все будет поставлено в вину правительству…

Социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся к тому же за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка».

Более того, Дурново предсказал революцию и в самой Германии и даже будущую Веймарскую республику! Он указывал, что даже гипотетическая (скорее фантастическая) победа над Германией не принесет ничего хорошего. «Познань? Восточная Пруссия? – спрашивал он царя. – Но зачем нам эти области, густонаселенные поляками, когда и с русскими поляками нам не так легко управиться. Галиция? Это рассадник опасного „малоросскаго сепаратизма“». Впрочем, вопрос был практически в пустоту. Царь скорее послушал бы «дядю Гришу», чем Дурново. Да и вообще, вопрос «зачем» в то время никого не волновал. Надо, и все! Бог послал войну…

Записку Дурново, впервые опубликованную в 1922 году, нередко называют «пророческой», поскольку все его предсказания сбылись. В действительности такой ход событий был вполне очевиден любому сведущему в тогдашней действительности. И наверняка не одному Дурново, просто мало кто осмеливался открыто высказать трезвый взгляд на вещи и четко его сформулировать. То, что страна движется к новой революции, чувствовали многие. Только, в отличие от бывшего министра МВД, понимавшего, что война лишь усугубит положение, большинство наивно надеялось, что она ликвидирует революцию вышеописанным методом «отжига» или хотя бы оттянет ее. Сам П. Н. Дурново не дожил до исполнения своих мрачных прогнозов и умер в 1915 году. Тогда же скончался и Витте, который наверняка тоже не ждал от войны ничего хорошего.

Глава 12

Чудовищный, безжалостный паук

«Будущее России у стен Царьграда»

Первые полгода войны на Восточном фронте можно оценить как положение шаткого равновесия. Русское командование эгоцентристски ожидало, что Германия первым делом обрушится именно на Россию. Посему заготовило план, отсылавший к 1812 году. Две группы русских армий (против Германии и против Австро-Венгрии) должны были отступить к линии, примерно проходящей к северу и к югу от Бреста, оставляя всю Польшу. В крайнем случае предвиделось и более глубокое отступление, как во время вторжения Наполеона[42]. Генштаб справедливо полагал, что удержать огромный польский выступ все равно не удастся. А уже потом, когда развернутся всей мощью союзники, собирались готовить контрнаступление. Возможно, такой вариант был бы более выгоден, ибо не создал бы в обществе лишних иллюзий, а у генералов самоуверенности. Польский выступ и бегство в духе 1812 года в итоге случились, но уже при других обстоятельствах и совсем с другими последствиями.

Однако в августе 1914-го получилось все с точностью до наоборот. Немцы бросили почти все свои силы против Франции, ограничившись на Востоке по сути заслонами. А русское командование, не дожидаясь окончания мобилизации, направило свои лучшие, кадровые части в авантюрное наступление против сильно укрепленной Восточной Пруссии. В действие был введен второй, «оптимистический» и наступательный вариант действий русской армии. Согласно ему, одна группировка русских войск выдвигалась в Восточную Пруссию, вторая начинала наступление в Галиции. Уже на 21-й день мобилизации генералы собирались окружить немцев западнее Мазурских озер. Затем обе группировки огромными клиньями встречались западнее Варшавы и начинали общее наступление на Берлин!

«Великий князь полон решимости наступать на полной скорости на Берлин и Вену, особенно на Берлин, пролагая свой путь между крепостями Торн, Познань и Бреслау», – сообщал в Париж посол Франции в России Палеолог. Впрочем, стратегические планы союзников по Антанте тоже не отличались сдержанностью. Французы собирались вести «безудержное наступление» в глубь Германии через Эльзас и Лотарингию, а англичане высаживать десанты в «десятимильной полосе твердого песка» в Восточной Пруссии – в 150 километрах от Берлина[43]. В общем, будущее виделось в духе последней фазы Наполеоновских войн. А к 100-летию Венского конгресса 1815 года союзники уже собирались проводить совместные парады в столице Германии!

В битве при Сольдау 2-я армия генерала Самсонова была окружена и полностью разгромлена, погибли сразу 10 генералов, а командующий покончил с собой. Десятки тысяч солдат, в том числе 13 генералов, попали в плен. Затем немцы нанесли удар по 1-й армии генерала Ренненкампфа и отбросили ее почти на исходные позиции. Уже к 15 сентября русские войска, потерявшие 80 тысяч убитыми, были почти полностью отброшены с территории Германии.

На Юго-Западном фронте русской армии сопутствовал куда больший успех. Уже 21 августа был занят Львов, а 8 сентября передовые части достигли Перемышля и, преследуя противника, к 13 сентября вышли к предгорьям Карпат. Уже тогда стала ясно видна огромная разница между профессиональными и отлично подготовленными дивизиями вермахта и разношерстной, собранной из разных провинций многонациональной империи австрийской армией. Однако еще в октябре в русской ставке, в соответствии с довоенными планами, всерьез готовились к «вторжению в пределы Германии». Однако начавшееся 29 октября наступление немецких войск быстро положило конец этим иллюзиям. Хотя в ходе кровопролитных сражений удалось удержать подступы к Варшаве и Ивангороду, западная часть Царства Польского, в том числе крупный промышленный центр Лодзь, были оккупированы противником.

Тем временем в тылу по-прежнему царило единодушие и примирение. «Можно сказать, что в течение первых месяцев войны в России не было „внутренней политики“, – писал Ольденбург. – Царило общее единодушное желание победы. Ждали скорой развязки, и все спорные вопросы естественно откладывали до окончания войны. Армия и ее вожди пользовались огромной популярностью. На общем ходе жизни „тыла“ война отражалась сравнительно мало… В высших учебных заведениях шли занятия, театры и кинематографы были переполнены, промышленность и торговля, так или иначе, приспосабливались к новым условиям, получившимся вследствие закрытия всех главных границ»[44].

В этих условиях прошедшая в начале ноября в Озерках конференция большевиков, принявшая воззвание к студентам, многим показалась «гласом вопиющего в пустыне». «Великие идеи панславизма и освобождения народов из-под власти Германии и Австрии и покорение их под властью русской нагайки явно мерзостны и гнусны, – говорилось в нем. – Организуйте массы. Подготовляйте их к революции. Время не терпит. Близок день. Вспомните, что было после Русско-японской войны». Впрочем, даже оптимисты стали понимать, что к концу 1914 года уже стали «воскресать старые настроения». Сергей Витте незадолго до своей смерти 27 февраля 1915 года также высказался за прекращение войны и предсказал великие бедствия в случае ее продолжения. Кроме того, впервые появились слухи, что некие «правые круги» при дворе хотят сепаратного мира. Потом эти «сведения» о «сепаратниках», «изменниках», «предателях» и прочих «темных силах» будут только расти, как снежный ком.

Но большинство по-прежнему было настроено оптимистически. «Прими, великий государь, земной поклон народа твоего! – заявил Михаил Родзянко на январском заседании Госдумы. – Народ твой твердо верит, что отныне былому горю положен навеки прочный конец!» Другие депутаты хвалили сухой закон, который якобы вызвал в стране «одобрение всех», и всерьез мечтали о Царьграде. Благо и турки сами в войну вступили, теперь захватить у них Стамбул – святое дело! «Все отчетливее обрисовывается перед нами светлое историческое будущее России, там, на берегах моря, у стен Царьграда», – пафосно кричал И. Л. Горемыкин.

И последующие события только подогрели эти иллюзии!

9 марта 1915 года русские войска после многомесячной осады наконец овладели крепостью Перемышль. К австрийской твердыне передовые части подошли еще в сентябре 1914-го, после чего стали готовиться к штурму. Перемышльская крепость состояла из восьми секторов обороны. Первые два включали внутренний обвод протяженностью 15 километров и радиусом 6 километров. Всего в рамках внутреннего обвода крепости было возведено 18 фортов и 4 батареи. Внешний обвод крепости общей протяженностью 45 километров подразделялся на шесть секторов обороны в составе 15 главных и 29 вспомогательных фортов. Между фортами размещались 25 артиллерийских батарей. Осада растянулась на полгода и стала одним из крупнейших сражений такого рода во время Первой мировой войны.

«Вчера в седьмом часу вечера началась большая патриотическая манифестация по случаю важного для России события: падения Перемышля и сдачи его русским войскам, – сообщал „Нижегородский листок“. – Инициативу в деле устройства манифестации взяли на себя семинаристы. Они достали портрет Государя Императора и более десятка национальных флагов. С флагами и портретом они двинулись от семинарии по Благовещенской площади на Большую Покровку». Поначалу в шествии участвовало около трехсот человек, затем к толпе присоединилось еще около тысячи прохожих. Дойдя до Малой Покровки, где город в те времена, по сути, заканчивался, радостный народ развернулся и двинулся обратно к Благовещенской площади (ныне Минина и Пожарского). По дороге к манифестантам стихийно присоединилось еще несколько тысяч нижегородцев.

Весть о падении Перемышля, дополненная запахом начавшейся весны, буквально опьянила город, будто речь шла о взятии Вены или Берлина. Казалось, для русского солдата – чудо-богатыря – теперь нет ничего невозможного и победа Антанты близка. «Центральная группа манифестации с портретом Государя Императора и флагами вошла в Александровский сквер, где у пьедестала памятника Императору Александру II хор в несколько тысяч человек исполнил „Боже, Царя храни“ и затем торжественно с большим благоговением пропел несколько раз „Вечную память“ героям, павшим на полях брани, – писал „Нижегородский листок“. – Этот момент манифестации был самым сильным. Толпа манифестантов была захвачена одним настроением – чувством великого преклонения перед памятью героев, отдавших свою жизнь за родину».

Далее народ отправился в кремль, к Аракчеевскому корпусу, по пути остановившись возле квартиры директора этого военного учебного заведения генерал-лейтенанта Л. П. Жилинского[45]. Там толпа пропела песню «Спаси, Господи, люди твоя».

«На крыльцо вышел генерал-лейтенант Л. П. Жилинский и сказал с большим подъемом речь, – писала газета.

– Господа! Я рад, что вы пришли ко мне поделиться общей радостью по случаю сдачи первоклассной крепости Перемышль. Эта австрийская крепость удерживала много наших войск. Теперь они будут направлены по тем путям, которыми поведет их Верховный Главнокомандующий. Далее Л. П. Жилинский указал на громадное моральное значение взятия этой крепости и закончил провозглашением „ура“ Верховному Главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу, верховному вождю армии Государю императору и чудо-богатырю русскому солдату. Громовое „ура“ раздалось в ответ на эту речь.

Затем Л. П. Жилинский предложил исполнить народный гимн. Толпа стройно пропела „Боже, царя храни“. Л. П. Жилинский сказал еще одно краткое слово, восхваляя храбрость русского солдата, который победит и австрийца и германца».

На следующий день состоялось экстренное заседание Нижегородской городской думы, на котором под крики «Ура!» и пение «Боже, царя храни!» была принята верноподданническая телеграмма государю: «Вознеся Всевышнему горячие молитвы о здравии Вашего Императорского Величества по случаю радостного известия о взятии Перемышля – последнего оплота Галиции, нижегородская городская Дума в сегодняшнем очередном своем собрании просила повергнуть к стопам Вашего Императорского Величества свои верноподданнические чувства и сердечные пожелания новых успехов нашим славным, доблестным, геройским войскам».

Ну а 23 марта жители Петрограда (вскоре после начала войны это «немецкое» название было изменено на русифицированное) увидели невиданное зрелище. По Невскому проспекту маршировали толпы пленных австрийцев, захваченных в Перемышле. Их по приказу главнокомандующего Николая Николаевича специально привезли в столицу на поездах, дабы обыватели могли наглядно видеть (и даже потрогать) свидетельства побед русской армии.

Впрочем, люди, близко знакомые с событиями, понимали, что «великая победа» была сильным преувеличением. «9 марта пал Перемышль, – вспоминал Михаил Родзянко. – Без штурма, почти без боя. Генерал Селиванов, отчаявшийся взять Перемышль, собирался было снимать осаду, но неожиданно, чуть ли не в тот же день, когда собирались уходить, Перемышль сдался… оказалось, что в крепости не хватало продовольствия и что славяне враждовали с венграми. Кусманеку, коменданту крепости, запертые в Перемышле солдаты грозили смертью…

Перемышль – последнее слово военной науки, где природные условия дополнялись чудом фортификации: казалось, что взять его было нельзя и только предательство Кусманека помогло сдаче крепости»[46].

«С водкой покончено навсегда!»

На фоне военных успехов партия и правительство… пардон, государь император объявил народу еще об одной «громкой победе». Над ее величеством русской водкой!

Так, нижегородский губернатор Виктор Борзенко подписал обязательное постановление «О торговле и потреблении крепких напитков». Согласно ему продажа и употребление любых видов спиртного, включая даже пиво и крепкий квас, без специального разрешения были запрещены. «Воспрещается продажа денатурированного спирта кем бы то ни было и где бы то ни было, а также хотя бы безвозмездная передача от одного лица другому… – сообщало постановление. – Воспрещается продажа браги, вина и меда, приготовленного в домашних условиях, а также кваса, приготовленного на хмеле… Воспрещается продажа одеколона лицам, кои приобретают его с целью распития… Воспрещается продажа киндербальзама и других капель, содержащих спирт и эфир…» Кроме собственно торговли, приготовления и «безвозмездной передачи», указанное постановление вводило административную и уголовную ответственность даже за хранение у себя дома крепких напитков «в количестве, явно превышающем потребность лиц, населяющих эту квартиру»… Прямо как с наркотиками: если заныкал бутылку водки для личных нужд, это одно, а если у тебя дома целый бар – это уже уголовка! При этом размер «личной потребности», как водится, точно определен не был, этот вопрос отдали на откуп полиции. Виновные в нарушении постановления подлежали либо административному аресту на три месяца, либо тюремному заключению на тот же срок, либо огромному штрафу размером до 3000 рублей.

Чиновники восприняли эти меры с воодушевлением и даже патриотическим подъемом. Мол, когда же еще, как не сейчас, в эпоху славных побед русского оружия, народу не сплотиться и раз и навсегда не покончить с вековой проблемой алкоголизма?!

К примеру, Балахнинское земское собрание направило царю телеграмму следующего содержания: «Ваше Императорское Величество, чрезвычайное Балахнинское уездное собрание повергает к стопам Вашего Императорского Величества чувство своей беспредельной любви и преданности. Все гласные собрания преисполнены безграничной признательностью и радостью при вспоминании священных слов Вашего Императорского Величества о прекращении навсегда в России продажи водки. Запрет продажи крепких напитков, давший по слову Вашему, Великий Государь, отрезвление русского народа, даже теперь, несмотря на тяжелую годину переживаемой нами беспримерной войны, уже поднял благосостояние оставшегося на местах населения, увеличивая производительность народного труда, приучая его к бережливости, явно уменьшая преступность, водворяя добрые нравы, оно способствует также поднятию религиозности в народе, воскрешает нашу родную деревню и дает твердую уверенность, что в скором будущем, после победоносного уничтожения врагов нашей родины и славянства, дерзнувших поднять оружие против Вашего Императорского Величества, – Россия, сильная своим единением, трудом и трезвостью, пойдет неуклонно и быстро по пути расцвета и встанет во весь свой гигантский рост несокрушимой твердыней».

Одним словом, земцы, как и многие другие, верили в чудо. Что после победного окончания войны страна буквально переродится. И не просто выйдет из нее трезвой и могучей державой, но и вернется «к истокам», к формуле «самодержавие – православие – народность». Забудутся всякие там либеральные увлечения, революционные идеи, которые будут вспоминаться лишь как страшный сон. В общем, Россия вернется в «счастливое прошлое», только еще более могучей и трезвой!

Примечательно, что насчет евреев в очередном сухом законе были особые оговорки. Тот же губернатор Борзенко разослал циркуляр для полиции о разрешении духовным хозяйственным управлениям еврейских молелен и синагог с 1 по 24 марта приобретать виноградное и изюмное вино, необходимое для пасхальных обрядов. «Продажа и отпуск указанных вин разрешается по удостоверениям, выданным: в городе Н. Новгород – в канцелярии г. губернатора, а в уездах – исправниками, – гласил циркуляр. – Отпуск же пейсаховой водки воспрещается совершенно». Напомним, пейсаховка – это еврейская водка из изюма крепостью 40%, получившая название в честь религиозного праздника Пейсах (Пасха). В этот день евреям запрещено употреблять и хранить в доме спиртное, приготовленное из зарубежного некошерного сырья. Учитывая, что в Израиле растет только виноград, выбор небольшой. Верующим можно пить лишь вино, бренди и собственноручно сделанную «изюмовку». И вот накануне Пейсаха 1915 года евреев взяли и лишили их любимой водки!

Итак, водку и спиртное запретили, но, как это часто бывает в России, оставили лазейку. То есть сделали исключение «в медицинских целях». По всей стране тут же был оперативно налажен бизнес по подделке «рецептов» на водку и коньяк! Часть бумаг продавали сами врачи, а кто-то попросту крал чистые бланки и вписывал в них желаемое количество «лекарств». «В аптеке Гейнце на Рождественской улице задержан мальчик, мещанин Иван Николаевич Фалеев, 14 лет, живущий на Суетинском переулке, в доме Сереброва, явившийся туда с рецептом от доктора Апраксина, – сообщала криминальная хроника. – Оказалось, он никакого рецепта не выдавал». Подозрение вызвал объем спиртного, якобы рекомендованного врачом: 3 литра коньяка! Кто и от чего собирался «лечиться» этим «лекарством», догадаться было нетрудно. Следствие установило, что указанный «рецепт» мальчику дал некий Н. В. Ядров, живущий на Новой Стройке, а тот, в свою очередь, просто купил его на улице у неизвестного мужика, представившегося «фельдшером», за полтора рубля.

Чиновники отреагировали очень оперативно, после чего закрыли и эту лазейку для пьяниц! «На днях последовало запрещение губернской власти продавать из ренсковых погребов (магазинов, торгующих виноградными винами; от старинного названия всякого виноградного вина – ренское. – Авт.) виноградные вина и водочные изделия по рецептам врачей, – сообщала пресса. – Так как по поводу отпуска напитков по рецептам врачей в обязательных постановлениях упоминалось не совсем ясно, содержатели ренсковых погребов истолковали эту неясность в свою пользу и беспрепятственно отпускали напитки по любому рецепту врача. Но даже их испугало чрезвычайное увеличение, растущее crescendo (музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука. – Авт.) количества поступающих рецептов».

Отныне для получения в аптеке крепких напитков вместе с рецептом от врача требовалась еще и справка из полиции и канцелярии губернатора!

Между тем вся нижегородская общественность была буквально шокирована грандиозным пожаром, произошедшим на заводе «Сименс и Гальске»[47]. В тушении участвовали все городские пожарные части, в том числе двенадцать паровых машин, которые, работая на три ствола каждая, подавали 1000 ведер воды в минуту. Борьба с огнем шла всю ночь и утро, однако все усилия оказались бесполезны. Пламя полностью уничтожило главный корпус завода с десятками дорогостоящих станков и машин, при этом часть здания обрушилась. Пострадали и соседние строения, в том числе сгорели дотла главная мастерская и склады телеграфных и телефонных аппаратов. Убытки от пожара составили 400 тысяч рублей, а предприятие, выпускающее важную продукцию для фронта, было выведено из строя. «О причинах пожара ведется строгое расследование, – рассказывал „Нижегородский листок“. – Все данные указывают, что пожар возник вследствие поджога. То отделение завода, в котором начался пожар, было совершенно закрыто».

Виновных в злодейском поджоге так и не нашли, но, по слухам, это была «инициатива» рабочих, озлобленных невыносимыми условиями труда, точнее – запретом пьянства! Ибо наш народ, конечно, терпелив, может многое вынести и простить власти. И войну, и «реформы», и нехватку денег. Но когда еще и водки лишают, это уж, извините, за гранью разумного. Такое простить нельзя! А весной 1915 года людям оставалось одно – самогон…

Кстати, уже вскоре, 14 апреля, произошел взрыв большого военного завода на Охте в Петербурге, изготовлявшего боеприпасы для артиллерии. Ударная волна была такой силы, что сотрясение чувствовалось на десятки верст вокруг столицы. «Ближайшей причиной взрыва был перегрев расплавляемого вещества, – писал генерал B. C. Михайлов, участвовавший в расследовании инцидента. – Следствием выяснено, что завод не принял надлежащих мер к предотвращению возможности подобного перегрева… Рядом со зданием плавки тротила в небольшой деревянной пристройке, а также на открытом воздухе было скоплено весьма большое количество взрывчатых веществ, припасенных для расплавки… Значительная часть этих взрывчатых веществ находилась в кладовушке, прислоненной к стене здания плавки. Поэтому естественно, что после взрыва внутри здания в плавильном аппарате последовал взрыв всего двухтысячного запаса взрывчатых веществ, собранного около здания. Этим вторым взрывом и был снесен с лица земли весь завод».

В результате взрыва погибло 54 рабочих, 63 получили ранения. Тогда главной версией стала вражеская диверсия. А может, и этот завод пьяницы в знак протеста взорвали?

Охтинский завод решили не восстанавливать, а уцелевшее оборудование было перевезено в Черноречье, близ станции Растяпино железной дороги Москва – Нижний Новгород. Там в глухом сосновом лесу был заложен новый завод взрывчатых веществ, рассчитанный на выпуск химических компонентов, снарядов, взрывателей, гранат и бомб. Строительством предприятия занималась временная строительно-хозяйственная комиссия во главе с генералом Черновым. Официальным днем рождения будущего гиганта (ныне ФКП «Завод имени Я. М. Свердлова») считается 27 июня 1916 года, когда был издан указ о постройке Нижегородского завода взрывчатых веществ. Учитывая большую вредность производства, основу рабочей силы в первое время составляли военнопленные, а также эвакуированные и беженцы. Правда, первую продукцию завод начал давать лишь в октябре 1917 года, уже для совсем другой армии…

Там же в Черноречье 25 сентября 1915 года был заложен новый кислотный завод. Строительство велось практически круглосуточно, даже на тридцатиградусном морозе. В возведенных цехах монтировалось прибывавшее из разных уголков страны оборудование. К октябрю 1916 года на новом заводе минеральных кислот (ныне ООО «Корунд») было освоено производство серной и азотной кислоты для военной промышленности. Эти события положили начало современному городу Дзержинску.

Высший подъем самодержавия

Как потом оказалось, эти два месяца, март-апрель 1915 года, стали высшим подъемом самодержавия в период правления Николая П. Рейтинг «государя» оказался самым высоким за все время его царствования. На короткое время царь почувствовал себя тем, кем он всегда мечтал стать, – великим правителем России и вождем своего народа. Ведь разве не громкие победы в небывалой войне являлись наилучшим доказательством того, что именно самодержавие приведет страну к величию и процветанию?! Чиновники и элита тоже радовались. Ведь народ, как казалось, наконец позабыл о забастовках и революционных манифестациях, а стал, как и прежде, ходить по улицам с хоругвями и петь «Боже, царя храни». Угроза революции, как казалось, теперь точно миновала! Радовалась и церковь. Ведь вместо постоянных брожений и брюзжаний народ вроде бы вернулся к истокам. Солдаты шли в бой под лозунгом «За веру, царя и отечество!». Причем слово «вера» стояло первым. А громкие победы доказывали, что усердные молитвы за христолюбивое русское воинство оказались не напрасны.

В начале апреля царь прибыл в Галицию, дабы осмотреть свои новые владения. Тогда их присоединение к России казалось бесспорным. 9 апреля Николай посетил Львов, где ему представлялись новые городские власти. «На улицах стояли шпалерами войска и толпы народа, и „ура“ перекатывалось и усиливалось по мере приближения царского поезда, – вспоминал Родзянко, также находившийся во Львове. – После молебна архиепископ Евлогий произнес трогательную речь, все чувствовали себя умиленными и верили в нашу окончательную победу… После обеда государь выходил на балкон, говорил с народом, упоминал о старых исконных русских землях. Толпа кричала „ура“, дамы махали платками»[48].

10 и 11 апреля царь провел в Перемышле, где подробно с детским интересом разглядывал полуразрушенные мощные укрепления. В это время главнокомандующий Николай Николаевич разрабатывал планы перехода Карпат и вторжения на венгерскую равнину. Казалось, что вторжение в Венгрию приведет к неминуемому отделению ее от Австрии и быстрому краху Дунайской монархии…

В унынии весной 1915 года пребывали, пожалуй, только революционеры. Демонстрации с красными флагами сменились на народные шествия с портретами царя, а «Марсельезу» и «Вы жертвою пали…» полностью заглушили бесконечные пения «народного гимна». Некоторым казалось, что все проделанное за десять лет, все жертвы и силы, потраченные на агитацию и пропаганду, пошло, как говорится, псу под хвост! Будто ничего и не было. Авторитет царской власти был выше, чем в начале правления Николая II, а любой разговор о революции даже нищему в подворотне мог показаться предательством. Свергнуть верховного вождя армии в момент триумфа?!

Однако эйфория по поводу славных побед на фронте была недолгой, а призрак революции, как оказалось, вовсе не исчез, а лишь спрятался на короткое время. Уже вскоре триумф чудо-богатырей сменился настоящей катастрофой. 18 апреля австро-германские войска перешли в решающее наступление 1915 года.

Адская молотилка

22 апреля вермахт впервые применил на Западном фронте химическое оружие. «Лица и руки людей были глянцевого серо-черного цвета, рты открыты, глаза покрыты свинцовой глазурью, все вокруг металось, кружилось, борясь за жизнь, – писала британская „Таймс“ 30 апреля. – Зрелище было пугающим, все эти ужасные почерневшие лица, стенавшие и молящие о помощи… Воздействие газа заключается в заполнении легких водянистой слизистой жидкостью, которая постепенно заполняет все легкие, происходит удушение, вследствие чего люди умирают в течение одного или двух дней».

Немецкое командование долго готовилось к применению «чудо-оружия», особенно подготовительные работы стали интенсивными, когда война приняла затяжной и позиционный характер. Германскому Генштабу казалось, что устрашающие последствия применения ядовитых газов обратят в бегство англо-французские, а затем и русские войска и позволят переломить ход войны. Немцы остались довольны первым опытом и решили применить химическое оружие на Восточном фронте. Объектом атаки здесь были избраны позиции 2-й русской армии, а конкретно – 14-й Сибирской стрелковой дивизии, оборонявшей участок от устья реки с некрасивым названием Гнида до «безымянной высоты» 45,7. Ей противостояли части немецкого 3-го резервного корпуса, которым и предстояло испытать на русских действие «чудо-оружия».

3-14 мая 1915 года в обстановке строгой секретности вдоль фронта на протяжении 12 километров были установлены газовые батареи, по 10–12 баллонов с фосгеном и хлором каждая, – всего 12 тысяч единиц. Дело в том, что имевшееся тогда химическое оружие представляло собой не выстреливаемые из пушек или сбрасываемые с самолетов боеприпасы, а газовые баллоны, которые предварительно закапывались в грунт напротив траншей противника, а затем приводились в действие дистанционно.

Плотность составила десять батарей на 240 метров фронта! Это был воистину титанический и упорный труд, но солдаты верили, что новое оружие вскоре изменит ход войны в пользу Германии. Когда все было подготовлено, в течение десяти суток немцы выжидали благоприятных метеорологических условий. В это время в войсках вовсю шла пропаганда, что русские войска будут полностью парализованы газами, что хлор не смертелен, а лишь вызывает временную потерю сознания.

Надо сказать, что русское командование могло догадаться о том, что на фронте 14-й дивизии вскоре произойдет что-то необычное. Один из немецких перебежчиков рассказал, что немцы готовят к применению какое-то новое оружие, вероятно газовое. Однако по чисто русской традиции на это никто не обратил внимание, решив, что солдат просто сошел с ума. Показания перебежчика остались без внимания и не были доведены до войск, а наблюдение за окопами противника ничего не дало.

И вот в конце мая метеорологи 3-го резервного корпуса сообщили его командующему генералу Макензену, что ветер принимает нужное направление в сторону русских окопов. Рано утром 18 мая он отдал приказ привести газобаллонные батареи в действие. В 03:20 по московскому времени после короткого обстрела из 105-миллиметровых гаубиц немцы выпустили хлор, открыв одновременно ураганный пулеметный и ружейный огонь по русским окопам и сильный артиллерийский огонь по участку 14-й Сибирской стрелковой дивизии. Вскоре солдаты, находившиеся в передовых окопах, увидели огромное желтое облако, медленно ползшее по земле в их сторону. Однако, опять же в русских традициях, солдаты проявили скорее удивление и любопытство, чем тревогу. А командиры решили, что это всего лишь дымовая завеса. Потому вместо эвакуации было принято решение «усилить передовые линии» и подтянуть резервы.

Около 03:45 облака хлора накрыли окопы, представлявшие собой лабиринт траншей. Только тогда русские солдаты поняли свою роковую ошибку. Люди начали задыхаться, тереть глаза, кашлять, потом падали и умирали в мучениях. Некоторые пытались ползти, но газ стремительно накрывал их и удушал… В 04:00 немцы перешли в наступление по всему фронту 14-й дивизии. На лицах у солдат были желтые маски, придававшие им в сочетании с каской характерной формы необычный, фантастический вид.

Химическая атака вывела из строя около 75% солдат в первой оборонительной полосе, однако, подтянув резервы, русские войска в ожесточенном бою все же смогли отразить немецкие атаки. Бой продолжался в течение всего дня, но 2-й армии, несмотря на огромные потери, все же удалось удержать занимаемые позиции. Что же касается хлора и фосгена, они скопились в низинах, прилегающих к линии фронта, и постепенно рассеивались там. Потери русской армии от действия химического оружия в этот день составили около 9000 человек.

Этот удар, показавший, что романтически начинавшаяся война по жестокости перешла все мыслимые и немыслимые границы, стал предвестником грядущего краха русского фронта. «Подползая, как огромный зверь, германская армия придвигала свои передовые части к русским окопам достаточно близко, чтобы приковать внимание противника и занять эти окопы немедленно по их очищении, – писал генерал Н. Н. Головин. – Затем гигантский зверь подтягивал свой хвост – тяжелую артиллерию. Она занимала позиции, находящиеся за пределами досягаемости для русской полевой артиллерии, и тяжелые орудия начинали осыпать русские окопы градом снарядов… Это продолжалось до тех пор, пока ничего не оставалось от окопов и их защитников. Затем зверь осторожно протягивал лапы – пехотные части, – занимал разрушенные окопы. За это время русский тыл и русская артиллерия подвергались жестокому огню германских тяжелых орудий, тогда как германская полевая артиллерия и пулеметы должны были защищать наступающую пехоту от русских контратак». Ну а крестьяне, составлявшие основу русской армии, воспринимали ужасающий огонь немецких гаубиц как настоящую адскую молотьбу.

Русская же армия внезапно оказалась и без снарядов и без винтовок. Еще недавно собирались вторгаться в Венгрию, и тут выяснилось, что и для обороны ничего не подготовлено! В ночь на 21 мая пал тот самый героически взятый Перемышль, еще недавно казавшийся символом русских побед, а 9 июня и Львов, где совсем недавно торжественно праздновали приезд государя. «Новые губернии» просуществовали всего пару месяцев.

И вот тут-то власти быстро почувствовали, как патриотический аффект и угар может легко смениться с плюса на минус. Уже 27 мая, вскоре после получения известия о падении Перемышля, в Москве начались массовые беспорядки, в которых, по выражению Ольденбурга, «патриотическое негодование сочеталось с революционными и погромными настроениями». Оказалось, что от неистового пения «Боже, царя храни» до революции всего один шаг! Началось все с того, что отдельные инициативные группы общественности стали обходить заводы, фабрики, магазины и частные дома в поисках германских и австрийских подданных. Ну а потом разросшаяся до нескольких тысяч толпа стала попросту крушить все подряд и грабить. В итоге за три дня было разгромлено 475 торговых и промышленных предприятий, пострадало свыше 600 человек с иностранными фамилиями (причем били всех без разбора, в том числе английских и французских подданных), убытки составили 40 миллионов рублей.

Власти и военное командование тоже искали шпионов. Таковыми быстро признали… евреев. Оказывается, именно они, проживая в прифронтовой полосе, «передавали световыми сигналами» немцам и австрийцам через линию фронта секретные сведения (примерно как слуга Бэрримор беглому каторжнику в романе Конан Дойла «Собака Баскервилей») и вообще «поджидали» прихода врага, собирая для него сведения о русской армии.

В итоге Ставка взяла и постановила выселить из прифронтовой полосы всех евреев. Сотни тысяч граждан получали предписание в течение 24 часов покинуть свои дома под страхом смерти и отправляться в тыловые районы. Кроме того, по приказу недалекого Верховного главнокомандующего князя Николая Николаевича в прифронтовой полосе сжигались все деревни, посевы и убивался скот.

21 июня состоялось совещание Ставки Верхового главнокомандования и командующих фронтами. По духу оно напоминало знаменитый кутузовский совет в Филях в 1812 году, когда ставился вопрос об обороне либо сдаче Москвы. Основной доклад делал командующий Северо-Западным фронтом генерал М. В. Алексеев. Он прямо сообщил, что со дня на день последует мощный удар северной группировки вермахта в направлении реки Нарев – навстречу южной группировке. Алексеев прямо заявил, что удержать Польский выступ невозможно из-за банальной нехватки патронов и снарядов. «Поэтому мы имеем возможность сейчас выбрать, что для русской Ставки предпочтительнее: попытка удержать Польшу – с вероятной перспективой катастрофы для армии или же попытка сохранить армию – с неизбежным, в этом случае, выводом всех наших войск из Царства Польского», – заявил генерал.

Вероятно вспомнив опыт Кутузова, великий князь Николай Николаевич поддержал план «генерального отступления». 22 июля русские войска оставили Варшаву – символ побед Кутузова и Александра I. По иронии судьбы это произошло ровно через сто лет после триумфального Венского конгресса. Через две недели пала крупная крепость Новогеоргиевск, которую командование планировало оборонять по аналогии с австрийским Перемышлем чуть ли не полгода. В сдаче обвинили «предателя» – коменданта гарнизона Н. П. Бобыря. 8 августа была оставлена еще одна мощная крепость Осовец, а через четыре дня без боя сдали Брест-Литовск. Вскоре вся Литва и Польша были оккупированы немцами.

Но если в отступлении ради спасения армии еще была какая-то логика, то вторая идея Ставки – «возродить атмосферу общенародной войны 1812 года» – оказалась совершенно идиотской. Николай Николаевич и царь наивно полагали, что народ, как и в 1812 году, массово побежит из западных областей страны, оставляя оккупантам пустыню. А потом начнет создавать там партизанские отряды. Чтоб земля под немцами и австрийцами горела!

Однако времена были совсем не те, что 100 лет назад. Кроме того, большинство поляков и евреев, часть украинцев не без оснований считали себя угнетенными народами, а приход германцев воспринимали в лучшем случае с равнодушием, а в худшем и вовсе с радостью. Да и вермахт образца 1915 года был совсем не таким, как в 1941 году. Поэтому «атмосферу 1812 года» пришлось создавать по большей части искусственно. Солдаты попросту врывались в деревню или город и приказывали народу выдворяться вон в течение 24 часов. А то, мол, «кровожадным немцам» достанетесь.

Вскоре все дороги были забиты бесконечными вереницами повозок и толпами людей, вмиг лишившихся почти всего нажитого добра. Беженцы двигались навстречу неизвестности в глубь страны, причем там их никто не ждал. Ибо никаких мер на случай эвакуации (ведь еще недавно собирались наступать на Венгрию) предусмотрено не было. «Из всех тяжких последствий войны подстегивание эвакуации населения – явление самое неожиданное, самое грозное и самое непоправимое, – говорил 12 августа на заседании правительства главноуправляющий земледелием А. В. Кривошеин. – И что ужаснее всего – оно не вызвано действительной необходимостью или народным порывом, а придумано мудрыми стратегами для устрашения неприятеля. Хороший способ борьбы! По всей России расходятся проклятия, болезни, горе и бедность. Голодные и оборванные толпы повсюду вселяют панику, угашаются последние остатки подъема первых месяцев войны. Идут они сплошной стеной, топчут хлеб, портят луга – крестьянство все более громко начинает роптать».

Общее число беженцев к концу 1915 года достигнет 10 миллионов человек. Ну а потери русской армии за первый год войны составили 4 миллиона человек, в том числе 1,6 миллиона – пленными. В этих условиях 23 августа царь сместил с поста Верховного главнокомандующего своего дядю и лично возглавил армию. «Подписал рескрипт и приказ по армии о принятии мною верховного главнокомандования со вчерашнего числа, – написал он в дневнике. – Господи, помоги и вразуми меня!»

Циммервальдизм

Лето и осень 1915 года стали временем быстрого возрождения революционного движения в России. Победы царя на фронтах сменились позорными поражениями, стало ясно, что война продлится еще очень долго. Революционеры понимали, что, как и во время Русско-японской войны, это неизбежно приведет к экономическим трудностям, обнищанию народа и недовольству режимом. Не это ли новый исторический шанс завершить начатое десять лет назад?!

27 июля 1915 года американский посол в Берлине Джерард доложил в Вашингтон, что германцы «рекрутируют из русских военнопленных революционеров и либералов, снабжают их деньгами, фальшивыми паспортами и прочими документами, а затем посылают обратно в Россию с целью стимулировать революцию». Привлеченный кайзером к разработке плана революции Лев Парвус-Гельфанд в своем меморандуме, подготовленном в марте 1915 года, писал: «Русская демократия может реализовать свои цели только посредством полного сокрушения царизма и расчленения России на малые государства. Германия, со своей стороны, не добьется полного успеха, если не сумеет возбудить крупномасштабную революцию в России. Русская опасность будет, однако, существовать даже после войны, до тех пор, пока русская империя не будет расколота на свои компоненты. Интересы германского правительства совпадают с интересами русских революционеров… Объединенные армия и революционное движение в России сокрушат колоссальную русскую централизацию, представляемую царской империей, которая будет оставаться угрозой мира в мире до тех пор, пока существует. Так падет главная крепость политической реакции в Европе».

Германское правительство только в 1915 году выдало Гельфанду 62 миллиона марок на подрывную работу против России. Ее центром стал нейтральный Копенгаген, где был создан специальный штаб. Уже в сентябре к работе был подключен Владимир Ленин, который заявил, что согласен заключить сепаратный мир с Германией в случае прихода большевиков к власти в России, без согласования с союзниками.

25 августа в швейцарской деревне Циммервальд собралась первая с начала войны конференция социалистических партий Европы. 33 делегата из десяти стран, в том числе России, Франции и Германии, заседали четыре дня. «За годы войны настроения в социалистической среде переменились очень сильно, стихийное патриотическое течение, увлекшее вождей вслед за массами, распылилось, – писал Ольденбург. – Вожди, уже связавшие себя определенными заявлениями, не могли отступить, но в рядовой социалистической среде протесты против войны раздавались все громче и новые лидеры выдвигались навстречу старым. Этот процесс коснулся, разумеется, и русских социалистов. Те из них, которые, как Ленин, были с самого начала против войны, вдруг стали приобретать огромное влияние в своей среде»[49].

Итоговый манифест конференции призывал к немедленному миру и одновременной «войне классов» во всей Европе. Ленин в общем поставил партию в беспроигрышное положение. Он, как никто другой, понимал всю губительность затяжной войны и одновременно предвидел, что ни один правитель из воюющих стран ни за что не пойдет на переговоры до полной победы одной из коалиций. Соответственно тяготы и трудности для народа, как и недовольство, будут расти в геометрической прогрессии, прямо пропорционально падению престижа власти. Авторитет же тех, кто призывал к заключению мира, вопреки всякого рода договорам и «союзническим долгам», соответственно будет пропорционально увеличиваться. Правительства воюющих стран фактически не оставляли своим народам выбора, сводя все к лозунгу «победа или смерть». Большевики же были единственной силой, которая предлагала выбор и оставляла возможность для жизни.

Циммервальдская резолюция была запрещена во всех воюющих странах, быстро стала известна повсюду, в том числе и в России. Отныне ее сторонников стали именовать циммервальдцами, а антивоенные настроения соответственно – циммервальдскими настроениями. Само явление также окрестили циммервальдизмом, хотя уже вскоре это слово позабыли.

Эти события почти совпали по времени с политическими переменами в Государственной думе, где возник так называемый прогрессивный блок. В него вошли 300 депутатов из 420. В то же время земства и городские думы в некоторых городах, не высказывая открыто недоверия царю, выступили с требованиями создания «правительства доверия» страны. Недавнее весеннее единение верховной власти, парламента, армии и народа растаяло, как осенний туман!

Тем временем к середине сентября русская армия оставила обширные территории: Галицию, Буковину, Польшу, часть Прибалтики и Белоруссии. Сотни тысяч солдат погибли и попали в плен… «Теперь я не согласен на мир, – заявил кайзер Вильгельм П. – Слишком много германской крови пролито, чтобы все вернуть назад, даже если есть возможность заключить мир с Россией».

20 ноября Правительствующий сенат издал высочайший указ о досрочном призыве новобранцев 1918 года. То есть под ружье ставились молодые люди, родившиеся в 1897 году. Впервые за много лет в армию забирали 18-19-летних парней.

«Призыв этот состоится в 1916 году, и точный срок его будет объявлен особо, – говорилось в указе. – Самый призыв, подобно призыву новобранцев 1917 года, будет производиться в мобилизационном порядке, т. е. с явкою призывных для приема в войска на сборный пункт уездного военного начальника по тому месту, где их застанет призыв.

Все призывники, годные к военной службе, подлежат приему независимо от семейного положения. Те же из них, за кем будет признано право на льготу первого разряда по семейному положению, будут зачислены в ополчение второго разряда и обращены на военную службу, в случае годности их к таковой, в качестве ратников, одновременно с прочими призывными, причем с приемом таковых лиц в войска членам их семейств будет на общем основании начислено продовольственное пособие».

Прочие отсрочки тоже отменялись, бронь оставалась только у отдельных категорий лиц, работавших на заводах, «обслуживавших интересы по государственной обороне». Как и в 1904 году, это вызвало истерический плач в деревнях, рост антивоенных настроений и дезертирства. Тогда было «из-за какой-то Маньчжурии», а теперь – «из-за какого-то Царьграда!».

«В массе крестьян „мечта о Константинополе“ всегда была (если она вообще была) неопределенной, а с течением войны эта цель стала еще более туманной, далеко и потеряла черты реальности, – пишет военный историк Анатолий Уткин. – Всякие напоминания об освобождении Царьграда из рук неверных воспринимались в крестьянской массе как проповеди о Страшном суде. В рабочей среде вопрос о Константинополе вообще не обсуждался. Здесь считали Россию и без того достаточно обширной. В широких слоях необразованного и образованного общества зрело убеждение, что царское правительство напрасно проливает народную кровь ради ненужных России завоеваний. Такое мнение не было всеобщим. Значение для России Константинополя признавала буржуазия, купцы, промышленники, инженеры, часть интеллигенции – в этих кругах еще хранилось убеждение, что Босфор и Дарданеллы необходимы для вывоза из России хлеба, что опасно позволять Берлину (или любому другому владельцу проливов) иметь возможность запереть этот выход к незамерзающим морям. Но в этих кругах без всякой симпатии относились к мистическим положениям славянофилов, к их пристрастному историческому анализу. В этих кругах считали достаточной нейтрализацию проливов, охраняемую международной организацией. Мечта о присоединении Константинополя жила яркой надеждой в довольно немногочисленном лагере националистов и в среде либеральных доктринеров.

Из утраты интереса к обладанию Константинополем вытекал важный вывод: Россия оказалась вовлеченной в полномасштабную войну, требующую привлечения всех ресурсов, не имея подлинной, воодушевляющей народ общенациональной цели. Эта ситуация была бы, возможно, терпимой в случае скоротечности войны, но напряжение нескольких лет и потери, исчисляемые миллионами человеческих жизней, делали сомнительной моральную оправданность жертв»[50].

«Веселиться, несмотря на войну!»

Второе военное Рождество россияне праздновали со смешанными чувствами. С одной стороны, большинство продолжало ходить с суровыми лицами, всем видом демонстрируя серьезность переживаемых событий. С другой – восприятие войны было совсем не тем, что за год до этого и даже минувшей осенью. Газеты были еще полны пафосных заголовков и перед Новым годом печатали стихи наподобие этих:

Ткет цепь свою из красных цепких нитей

Чудовищный безжалостный паук.

И бьется в ней, мучительно страдая,

Душа несчастная и гибнет в море слез,

Зовет Тебя, бесчувствуя, рыдая:

«Зачем, зачем оставил нас, Христос?»

В городах проходил очередной сбор подарков для солдат на фронте. «… Более ценными подарками могут быть следующие предметы: сапоги, валенки, чулки, теплые портянки, теплое белье, жилеты, перчатки, шарфы, табак, папиросы и спички, бумага для курения, мыло, свечи, открытки, почтовая бумага, конверты, карандаши, английские булавки, иголки, нитки, шила, пуговицы, машинки для стрижки волос, бритвы, ножницы, средства от насекомых, материал для починки сапог, подметки, куски кожи и т. п.», – сообщало соответствующее объявление в газете.

«Второе Рождество мы встречаем во время войны. И теперь война дает себя уже больше чувствовать, чем в прошлом году, – писал „Нижегородский листок“. – Тогда она казалась очень далекой от нас, до нас доходили лишь отзвуки ея. Мысленно мы, правда, были там, на войне, может быть, больше, чем теперь. Теперь война уже стала для нас обыденностью, но эта обыденность уже вошла в нашу жизнь, она уже не далеко, а возле нас. Город переполнен беженцами, цены на все растут, продовольственные вопросы все более занимают нас».

В действительности, не дождавшись быстрой победы, народ стал постепенно терять интерес к событиям войны. Даже второй рождественский «кружечный сбор», проводившийся под лозунгом «Солдату в окопы», местами фактически провалился. Впервые такое мероприятие проводилось в конце 1914 года. Учителя и представители земств в буквальном смысле слова с кружками в руках совершали обход всех домов, призывая население класть туда пожертвования воинам, сражавшимся на фронте. Тогда практически все граждане, не раздумывая, клали в кружки чуть ли не последние деньги. Это ж для наших героев, все для победы!

Однако победы так и не случилось, состояние аффекта, которое всегда является кратковременным, сменилось равнодушием и даже апатией. «Отношение крестьян к этому сбору, конечно, иное, чем к сбору прошлого года, – писала пресса. – Теперь попадались закрытые двери, приходилось слышать и категорические отказы. Ссылаются на то, что сами чуть не каждую неделю посылают всего своим солдатам».

Журналисты были особенно поражены тем фактом, что, невзирая на тяжелое положение на фронте и огромные миллионные жертвы, народ собирается как ни в чем не бывало отмечать праздники! И это при том, что год назад, когда русская армия, как казалось, побеждала, не то что праздновать, даже выказывать праздничное настроение считалось зазорным и чуть ли не предательством. Теперь же армия и флот терпели сплошные поражения, а народ, напротив, собирался праздновать и даже не скрывал этого!

«Как бы то ни было, несмотря на войну, жизнь у нас не замерла, – писала пресса. – Если бы какой-либо американец заглянул к нам, он мог бы прийти к заключению, что влияние войны совсем незаметно. В театре он увидел бы аншлаги: „Все места проданы“. Перед праздниками, несмотря на страшную дороговизну, магазины переполнены, на базарах припасы бойко раскупаются, как бы торговцы ни взвинчивали цены. Хорошо проходят концерты, разные увеселения, лотерея, хотя все теперь жалуются на дороговизну, говорят о тяжелом времени, и только изредка срываются слова о „хорошем годе“. Конечно, все это ненормально, ведет к обогащению одних и нищете других, и все это оставит, несомненно, большие следы на нашей последующей жизни после войны. Теперь же пока „пир во время чумы“, и он отразится и на праздниках, на которых, конечно, будет немало увеселений, немало и елок».

Поистине удручающе выглядел и тот факт, что война вместо сплочения и единения общества (а таковая иллюзия была осенью 1914-го), наоборот, увеличила его расслоение и разобщение. Одни стали стремительно нищать, другие, напротив, быстро богатеть. Люди постепенно делились на тех, кто страдал и терпел лишения от войны, и тех, кому она стала «матерью родной». Даже массовый наплыв беженцев в тыловые города во второй половине года, как ни парадоксально, привел к оживлению торговли и других видов коммерции.

«Война бедствие, но для многих она доходна, – писала пресса. – Беженцы – тоже бедствие, но все они едят, пьют, одеваются, а поэтому на них можно сбывать разные припасы, цены на которые растут, потому что припасов не хватает, их меньше и производится. Торговля поэтому идет бойко, разные ремесла дают большой доход, а у многих людей делается порядочно свободных денег. Отсюда хорошо идут дела – увеселителей, кинематографов, театра, цирка. И среди беженцев не все бедствующие люди, прибыла и значительная часть людей состоятельных. Все это, – несмотря на бедствия войны, кладет на текущую жизнь отпечаток достатка».

Удивительно, но некоторые торговцы умудрялись наживаться даже на пленных!

«С каждым днем пленных в Сибири становится все больше и больше, – сообщали СМИ. – Уже теперь их надо считать здесь десятками тысяч, а между тем, почти ежедневно, прибывают все новые и новые транспорты, как с Западного и Восточного фронтов, так и с Кавказа.

Теперь уже можно отметить, что отношения между пленными и местным населением установились очень хорошие и что никаких притеснений пленные в Сибири совершенно не терпят. Напротив, пленные славяне встречают повсюду радушие и помощь, а в пленных германцах сибиряк видит хороших покупателей и людей далеко ему не бесполезных. Всюду, где возникают поселки пленных, оживляется местная торговля, увеличивается привоз на базары крестьянских товаров. Но, кроме того, среди пленных германцев, захваченных на Дальнем Востоке или здесь же, в Сибири, очень много хороших ремесленников и торговцев. Всех их отправили в глухие таежные углы вроде Киренского, Балагапского уездов Нарымского края, и всюду они принесли с собой свою энергию и свое уменье из всего извлекать пользу. В этих таежных углах появились столовые, кофейни, мелкие мастерские. Пленные врачи очень часто работают в местных лазаретах.

Таким образом, пленные, с одной стороны – хорошие покупатели, с другой стороны, они стараются пойти навстречу удовлетворению местных нужд; война отсюда далеко, вызванные ею страсти смягчаются, и все это содействует установлению между пленными и местным населением хороших отношений».

В некоторых регионах пленные по собственной инициативе построили небольшие телефонные станции и проложили линии связи! До которой у родного правительства руки не доходили. Да и кому там звонить в Сибири?

Нашлось применение пленным и в Центральной России. Так, в Нижегородской уездной земской управе в конце декабря состоялось расширенное заседание по поводу использования труда военнопленных в сельском хозяйстве. «Выяснилось, что недостаток рабочих рук в деревне и высокие цены на них дозволяют считать условия предложения труда военнопленных выгодными и приемлемыми, – сообщали СМИ. – Поэтому совещание высказалось за скорейшее применение труда военнопленных и выработало ряд положений на этот счет… Плату за пользование трудом военнопленных будет получать на месяц вперед уездная управа, она же производит расчет с военнопленными. Каждый сельский хозяин, пожелавший взять на себя военнопленного, уплачивает за его работу 10 руб. в месяц и продовольствует его. Военнопленный живет у него и работает на одинаковых с прочими работниками условиях».

Правда, использовать в центральных губерниях труд пленных немцев и австрийцев власти все же не решились, речь шла в основном о славянах, попавших в плен на Юго-Западном фронте. Между тем мало кто обратил внимание на ключевую фразу «недостаток рабочих рук в деревне». И это в стране, в которой эти самые руки еще пару лет назад некуда было девать!

Некоторые наблюдатели, например известный писатель Сологуб, объездивший во второй половине 1915 года многие регионы России, читая при этом лекции, также был шокирован широкой и богатой с виду жизнью, которой, несмотря на военные тяготы, жила провинция. Писатель даже вспомнил известную фразу «пир во время чумы». При этом Сологуб, правда, оговорился, что достаток нередко «сам лезет в глаза», тогда как бедность, страдающая от высоких цен, наоборот, «скрывается по углам».

Некоторые мероприятия, отмененные было из-за войны, возобновились.

«В Нижнем (по инициативе, кажется, Горького) возникло несколько лет тому назад хорошее дело – устраивать елки для бедных детей, – писал „Нижегородский листок“. – Горький сам вышел из бедной среды и в детстве, вероятно, не раз смотрел с завистью в окна на елки из квартир богатых людей.

Поэтому он и способствовал устройству елок для бедных детей, чтобы им не приходилось завидовать богатым детям. Уехал из Нижнего Горький, а елки продолжали устраиваться в Народном доме, доставляя радость сотням бедных детей. Вероятно, большую радость, чем богатым, потому что для последних елка более обычна, так как разных других радостей у них больше. Притом самая многолюдность елки доставляла особое удовольствие, особенное веселье. Из какого-либо сырого подвала мальчик или девочка вдруг попадают в большой зал, залитый светом, среди которого стоит елка, увешанная сластями, каких ему, может быть, и пробовать не приходилось.

Конечно, эта елка останется на всю жизнь в его воспоминаниях, может даже способствовать развитию его фантазии, как осуществленная сказка. В прошлом году, к сожалению, этой елки не было. Не было прежнего помещения, а нового, может быть, и не искали усиленно. Тогда все мысли были сосредоточены на войне, которая началась недавно, и каждый думал:

– Время ли заботиться теперь о елках, подумаем об этом после войны.

Так елка и не состоялась, хотя вопрос о желательности ея некоторые поднимали, поступали и пожертвования, между прочим, и из действующей армии, от группы офицеров.

Теперь (и это тоже, к сожалению) к войне мы уже привыкли, она стала для нас обыденностью, почему не захватывает так мыслью, как в прошлом году.

И вот люди опять подумали о бедных детях, о том, чтобы доставить им праздник, который перестал уже казаться чем-то неуместным во время войны. Это, конечно, хорошо, что о детях подумали, потому что лучше себе отказать в веселье, чем им. А то выходило так, что себе не отказывали, а отказывали детям. Теперь и помещение нашлось, а за пожертвованиями, вероятно, дело не встанет, потому что для многих, в смысле заработка, прибыли, тяжелый год оказался „годом хорошим“».

Одна из питерских газет охарактеризовала предстоящий праздник не иначе как «Печальное Рождество». «О да, конечно оно печальное для многих оно и ужасное, для тех, которые потеряли близких на войне, но это почти не отражается на внешности нашей жизни, – как бы отвечал на мрачный заголовок один журналист. – Беженцы, дороговизна, кое для чего не хватает рабочих рук, но люди бойко продают, покупают, веселятся, слушают музыку, хотя все говорят: ах, какое печальное время… Какое-то состояние равнодушия овладело людьми. И в этом состоянии мы встречаем Рождество, во время которого будем, конечно, веселиться, несмотря на войну».

Не сумев украсть вино, решили его выпить

Война и связанные с ней изменения порой вызывали к жизни и совершенно курьезные и невиданные доселе явления. Так, в Москве владелец общественной бани (железная дорога), видимо в целях экономии, установил своеобразный порядок работы заведения. А именно: до 15:00 баня предоставлялась женщинам, а после 15:00 – мужчинам. Однако одна из постоянных посетительниц – жена дорожного мастера – почему-то повадилась ходить мыться именно в три часа дня. И плескалась там до шести часов вечера. «Это обстоятельство вызывало ропот, и так как должность дорожного мастера на железной дороге считается значительной, служащие волей-неволей с этим мирились, – рассказывала заметка „Курьезное дело“. – Однажды в 4 часа, когда уже зимою становится темно, в баню пришли два железнодорожных агента. В раздевалке они увидели белье, а в бане кто-то плескался. За темнотою, не разглядев, что белье женское, они разделись и пошли в баню, где увидели женщину. Но женщина заявила им, что против совместного мытья ничего не имеет, и продолжала мыться».

В общем, так и плескались в баньке два голых железнодорожника с голой железнодорожницей! Окончив мытье, дама пошла домой, где рассказала мужу «смешную историю» о совместном мытье с мужиками! Мол, о, времена, о, нравы! Однако супруг юмор не оценил, усмотрев в произошедшем «оскорбление чести женщины», и… подал на агентов в суд. В ходе процесса мировому судье пришлось долго разбираться, кто, собственно, кого оскорбил и оскорблял ли. Притом что сама опрошенная дама никакого такого оскорбления ее чести не заметила. Заявив, что да, мол, мылись, плескались, но мужики на нее не смотрели и руками ее не трогали. Да и вообще, темно там было и не поймешь без очков, кто моется! Помимо прочего, выяснилось, что мастерова жена демонстрировала свои прелести мужикам далеко не в первый раз. В итоге под смешки журналистов и свидетелей суд постановил агентов оправдать, так как порядок мытья был нарушен именно дамой, а мужики действовали не злонамеренно.

Еще более «веселая», типичная для того времени история, произошла в городе Екатеринославе в винном магазине Запорожцева. Характерно, что, несмотря на «вечный запрет» водки и сухой закон, вино, как водится, не исчезло. И кто-то его все-таки попивал!

В одну из ночей группа воров, сломав замок, проникла в подвал. Увидев там невероятное по меркам 1915 года изобилие, господа были попросту ошарашены. Ведь благодаря запретам пьяницы уже успели отвыкнуть от нормального алкоголя, повсеместно перейдя на самогон разных сортов, денатурированный и древесный спирт, а также одеколоны и лосьоны. А тут настоящее виноградное вино! Таковое выдавалось только «в лечебных целях» и строго по рецептам врачей. Ну а пока воры радовались, вскрытую дверь заметил один из оказавшихся поблизости ночных сторожей. Он тотчас заблокировал вход, а потом поднял тревогу. На тревожные свистки прибежали другие сторожа и городовые, явился и местный околоточный надзиратель. Магазин оцепили. После этого стражи порядка предложили жуликам сдаться.

Однако в ответ послышался грохот, сопровождавшийся матерной руганью. Как оказалось, воры, поняв, что оказались в ловушке, решили так. Раз уж не удалось похитить весь этот драгоценный дефицит, нужно попросту выпить его! Конечно, не все, а столько, сколько удастся влить в себя без закуски. Все равно ведь в тюрьму садиться, терять нечего. Забаррикадировав дверь изнутри, мужики начали вскрывать упаковки с самыми дорогими винами и прямо из горла употреблять их. И через какое-то время мерзшие снаружи сторожа и полицейские услышали громкий смех и улюлюканье. Вскоре один из разозленных этой вакханалией городовых ухитрился просунуть в щель револьвер и выстрелить в жуликов. Пуля попала одному из пьющих в ногу, но тот, к недоумению осаждавших, только захохотал в ответ. Ну а потом пьяные воры распоясались окончательно. Обнаружив в подвале телефон, они стали обзванивать полицейские участки и сыскные отделения.

– Мы здесь…

– Кто говорит?

– Воры… Приезжайте и задержите… Угостим… У нас здесь вина сколько угодно… Приезжайте все!

Звонили и в разные другие места, в пожарную часть и на станцию кареты скорой помощи.

– Нам скучно… Если приедете, угостим шампанским…

Так пьяные развлекались несколько часов. А сдались, лишь когда на место прибыл знакомый одному из преступников участковый пристав, который дал оборонявшимся честное слово, что бить их не будут.

Первым возник дефицит на дрова и… игральные карты

Пожалуй, первым серьезным и заметным атрибутом грядущих бедствий стал неожиданно возникший в конце 1915 года дефицит дров. Причем это явление носило не локальный характер, а охватило практически все губернии. Холодный сезон в России, как известно, длится с октября по апрель. То есть практически семь месяцев в году дома, школы, храмы, заводские цеха, тюрьмы, столовые, банки и т. д. надо было чем-то отапливать! Дрова требовались в огромных количествах, поэтому запасались все лето как казенными учреждениями, так и частниками. Причем заготавливались с большим запасом, вдруг морозы ударят и расход увеличится. Понятно, что спилить деревья можно и зимой, но промерзшей и сырой древесиной много не натопишь. Одним словом, в холодное время года дрова в России были так же важны, как и хлеб.

И если с продовольствием после полутора лет войны дела еще обстояли нормально, то дефицит дров стал для всех полной неожиданностью. Именно тогда появилось такое явление, как спил на дрова дворовых и уличных деревьев. Кое-где в ход пошли заборы и старая мебель. Как водится, топливо закончилось не равномерно. В то время как одни склады опустели, у некоторых торговцев дров оставалось в изобилии, и они тотчас взвинтили цены на них. Рост цен за три месяца составил 60%.

В Нижегородской городской думе в январе 1916 года впервые было высказано предложение о замораживании цен и даже реквизиции, то есть попросту принудительном изъятии дров. Данное предложение у некоторых депутатов вызвало легкую оторопь. Изымать частную собственность?! Грабить торговцев?! А завтра вы предложите хлеб и сахар реквизировать! В общем, дискуссия была острой и длительной, высказывались самые разные идеи и предложения. «В этом вопросе надо проявить осторожность, господа! – заявил депутат Ф. В. Невский. – Губернская власть, которую мы будем просить о реквизиции, потребует от нас серьезных обоснований нашего ходатайства, и даже документальных данных». «Реквизировать надо не только на территории Нижнего Новгорода, но и в районах, прилегающих к городу: на Мочальном острове, в Печерах и на побережье Оки», – кричали другие. Все понимали, что реквизиция представляет собой некую опасную черту, заглядывать за которую пока было страшновато. Вдруг дела и так наладятся…

В итоге семнадцать гласных проголосовали за реквизицию, девятнадцать высказались против, и проект был отклонен. Одни вздохнули с облегчением, другие подумали, что дума лишь оттянула неизбежное.

Впрочем, если дефицит дров в принципе был ожидаем, то другого явления, возникшего в декабре 1915 года, совершенно никто не предвидел! В преддверии Рождества в России внезапно закончились… простые игральные карты. В газетах даже появились заголовки типа «Карточный ажиотаж». «Последние дни были отмечены небывалым спросом на карты, – сообщали столичные СМИ. – Магазин был буквально наполнен публикой, забиравшей карты огромными партиями. Приходили с чемоданами, бельевыми корзинами и доверху наполняли их пачками карт. Забирали по сотням и даже тысячи дюжин колод».

Как оказалось, причиной тому стали слухи о грядущей мобилизации единственной в стране карточной фабрики для нужд государственной обороны. Сказалась также большая загрузка железнодорожного транспорта военными грузами, вследствие чего поступление игральных карт из Петербурга в провинцию стало происходить с перебоями. Чиновникам ничего не оставалось, как применить проверенный прием: попросту ограничить отпуск товара! С 20 декабря в одни руки разрешалось продавать не более дюжины колод. Дело в том, что в отсутствие других доступных развлечений большинство граждан развлекалось именно картежными играми. С азартом крыли и стар и млад – в клубах, ресторанах, квартирах и избах. Причем играли так много и усердно, что колоды стирались и изнашивались буквально за считаные дни. Так что стремление запастись к Рождеству и на будущий год картишками было вполне понятно.

А вот в оккупированных немцами областях, как казалось, было все не так уж плохо. В газетах даже появилась новая рубрика под названием «Из эвакуированных местностей». Еще полгода назад подобное никто не мог представить даже в страшных снах!

«Варшава. В Варшавский университет до сих пор поступило 1210 слушателей, в политехникум – 520 слушателей, в том числе 15 женщин; евреев поступило 31%, – сообщали газеты. – По причине открытия университета, прибыли в Варшаву многие представители американской и немецкой печати. После официального открытия журналисты были приняты во дворце генерал-губернатором. Из познанских газет ни одна не получила приглашение на это торжество, за исключением консервативной националистическо-немецкой „Poscner Tageblatt“… Плата за слушание лекций в Варшавском университете составляет по 4 марки за час семестра, в политехникуме введена плата полугодичная за все лекции в размере 60 руб.

По случаю открытия университета поступили пожертвования от разных именитых представителей города, а также учреждений и общественных организаций. Крупные пожертвования сделаны артистами театров, а также редакциями периодических издании…

После вторжения немецких войск в Варшаву оказался недостаток съестных припасов, и население буквально голодало. Теперь продовольственный вопрос хотя и медленно, но налаживается. Несмотря на все еще неудовлетворительное во многом состояние города, умственная жизнь в Варшаве процветает. Публика посещает театры, артисты ставят пьесы, давно не игранные в Варшаве. В кинематографе публики много…

В четырех пунктах города (Новый Свет, Аллея Иерусалимская, Банковая площадь и у Еврейской гостиницы) поставлены немецкие киоски для продажи берлинских газет и изданий. В киосках этих продаются также планы, путеводители, открытые письма[51] и т. д.».

Кстати, первые лекции были прочтены польскими преподавателями по предметам «История польской литературы» и «Польский язык». У некоторых читателей подобные новости вызывали недоумение и даже ужас. Как это варшавяне, целое столетие жившие в Российской империи, так легко перешли под немецкую юрисдикцию?! Да еще и вместо партизанской борьбы пошли лекции слушать и кино смотреть! У других же закрадывалась мысль: а за что, собственно, воюем и терпим лишения? Ну, придут немцы, электротеатры, цирки и публичные дома будут все так же работать. Да, может, еще и водку разрешат! Одним словом, «атмосфера общенародной войны 1812 года» явно не удалась!

Ну а в канун Рождества Христова Святейший синод разослал циркуляр, в котором требовал «…взамен обычно совершаемого в этот праздник, после божественной литургии, благодарственного и молебственного пения Господу Богу по случаю воспоминаемого в означенный день избавления Церкви и Державы Российской от нашествия галлов и с ними двунадесяти язык, должно быть отправлено молебнов пение о даровании победы христолюбивому русскому воинству». Видимо, руководство церкви опасалось, что помолиться за русскую армию попросту забудут.

Наступил 1916 год. А тот самый безжалостный паук, означенный в вышеупомянутых стихах, продолжал тихо и для многих незаметно плести паутину, из которой Российская империя уже не сможет выбраться…

Глава 13

Война до конца

Последнее «счастье» царя

К началу 1916 года обозначилась не только катастрофическая слабость русской армии, но и неспособность союзников изменить ход войны. Практически все операции Антанты прошлого года закончились поражениями. Вступление в войну Италии также никак не повлияло на ход событий, кроме образования еще одного беспросветно позиционного фронта. Ну а главное, Балканы, из-за которых, собственно, империалисты и затеяли бойню, почти полностью оказались под властью центральных держав. Особенно болезненным для русского общества стало вступление в войну Болгарии на стороне Германии и Австро-Венгрии. В ходе стремительной операции, схожей с немецким натиском на Восточном фронте, австрийские и болгарские войска разгромили сербскую армию и оккупировали всю страну, из-за которой Россия вступила в войну.

Это был настоящий «нож в спину» идеологам панславизма, мечты которых олицетворял и сам царь. Болгария, страна, которая, казалось бы, была обязана русским своей независимостью от Турции, не только выступила против своих освободителей и братьев-славян, но и фактически отдала на растерзание австрийцам братьев-сербов! И как после этого говорить о любви балканских славян к России и их стремлении к русскому протекторату?! Кстати, болгары воевали на стороне Германии и во Вторую мировую войну, но, несмотря на это, их почему-то все равно по сей день считают у нас «братским народом»!

Не сумев спасти сербов, потеряв поляков, литовцев и латышей, а также получив плевок в лицо от болгар, Российская империя теперь занялась освобождением армян. Пусть не славяне, но хоть православные! В начале года Кавказский фронт провел успешную операцию против турецкой армии, а 4 февраля пала османская крепость Эрзерум. Конечно же в стране эта весть уже не вызвала такого подъема, как взятие Перемышля годом ранее, все хорошо помнили, чем те преждевременные торжества закончились. К тому же народ уже понимал, что падение одной отдельно взятой крепости в масштабах войны вовсе ничего не значит.

Однако царь все же уцепился за эту соломинку и 9 февраля явился на молебен в Таврический дворец, где выступил перед депутатами Госдумы с пространно пафосной речью. «Счастлив находиться посреди вас и посреди моего народа, избранниками которого вы здесь являетесь, – заявил он. – Призывая благословение Божие на предстоящие вам труды, в особенности в такую тяжкую годину, твердо верую, что все вы, и каждый из вас, внесете в основу ответственной перед Родиной и передо мной вашей работы весь свой опыт, все свое знание местных условий и всю свою горячую любовь к нашему отечеству, руководствуясь ею в трудах своих. Любовь эта всегда будет помогать вам и служить путеводной звездой в исполнении долга перед родиной и мной». Характерно, что, призывая к патриотизму, царь ставил слово «родина» перед «я», по-прежнему намекая, что родина и самодержавие это как бы одно целое.

Пытаясь идти на уступки перед «вечно недовольными» депутатами, Николай одного за другим «сдавал» министров и премьеров (потом это назовут «министерской чехардой»), разрешил провести следствие над бывшим военным министром В. А. Сухомлиновым, но при этом категорически отказывался избавиться от Распутина, которого большинство думцев, генералов и чиновников считали чуть ли не главным лидером «темных сил», виновником непонятных увольнений и назначений и всех чуждых обществу действий власти.

«С осени 1915 года по осень 1916 года было пять министров внутренних дел: князя Щербатова сменил А. Н. Хвостов, его сменил Макаров, Макарова – Хвостов старший и последнего – Протопопов, – писал Родзянко. – На долю каждого из этих министров пришлось около двух с половиной месяцев управления. Можно ли говорить при таком положении о серьезной внутренней политике? За это время было три военных министра: Поливанов, Шувалов и Беляев. Министров земледелия сменилось четыре: Кривошеин, Наумов, граф А. Бобринскицй и Риттих. Правильная работа главных отраслей государственного хозяйства, связанного с войной, неуклонно потрясалась постоянными переменами. Очевидно, никакого толка произойти от этого не могло, получался сумбур, противоречивые распоряжения, общая растерянность, не было твердой воли, упорства, решимости и одной определенной линии к победе».

В марте несколько армий Северного фронта предприняли первую в этом году неудачную попытку наступления, стоившую очередных бесчисленных жертв. А 21 мая уже войска Юго-Западного фронта под командованием генерала А. А. Брусилова перешли в наступление в Галиции и Волыни. Русская армия впервые массированно применила артиллерию, а также химическое оружие. Уже на второй день операции австрийский фронт был прорван на протяжении почти 500 километров. Вскоре были заняты города Луцк, Дубно и Броды. За первые три недели наступления было взято больше 200 тысяч пленных. Однако и собственные потери были огромны, а раненых было такое количество, что их некуда было класть и некому лечить. Если в начале войны отношение к солдатам как к скоту, наблюдавшееся во многих местах, еще можно было списать на «временные трудности», то спустя два года с начала войны этот факт не мог не вызывать возмущения. «По дороге из Рожица тянулась бесконечная вереница раненых в простых телегах, – писал Родзянко, совершавший поездку на Юго-Западный фронт. – Многие с тяжелыми ранениями лежали даже без соломы и громко стонали… В Рожице бросалось в глаза множество раненых, лежавших где попало: в домах, в садах, на земле и в сараях. У заведующего санитарной частью армии профессора Вельяминова не хватало самых необходимых медикаментов и перевязочных средств»[52].

Под влиянием этих успехов 14 августа в войну на стороне Антанты вступила Румыния. Главной целью румын был захват Трансильвании, куда они и двинули свои главные силы. К 6 сентября Северной армии удалось вклиниться на австрийскую территорию на глубину 150 километров. «Последние сообщения с фронтов, кажется, дают надежды на изменение общего положения к лучшему, – писала столичная пресса. – Русская армия ведет бои у потерянного в прошлом году Ковеля, снова стал близок Львов – столица Галиции. Румыния уверенно занимает Трансильванию. В то же время германские армии, как сообщается, скованы возле мощной французской крепости Верден. Не это ли возможность того, что военное счастье, наконец, повернется к нам лицом?» А немногочисленные оптимисты, разглядывая карты, даже предсказывали скорое «двойное» наступление на Османскую империю. «После румынского выступления и наших очевидных успехов в Турецком нагорье вырисовывается явная перспектива для продолжения продвижения к Константинополю, – сообщал „Нижегородский листок“. – Румыния совместно с Россией может ударить с северо-запада, русские армии в Армении – с востока, а англичане с юга, из Палестины и Междуречья. Выпадение Турции из войны несомненно нанесет роковой удар по нашим врагам».

Однако очень скоро выяснилось, что успехи Антанты были лишь временными. Наступательный порыв уже сошел на нет, хотя Брусилов и продолжал упорно гнать солдат на штурм Ковеля и Владимира-Волынского. Подошедшие немецкие части ликвидировали кризис, а русские войска понесли огромные потери. Гвардейские части были практически уничтожены, а их командир – генерал В. М. Безобразов был снят со своего поста.

«Ты должен довести до сведения государя, что преступно так зря убивать народ, – писал Михаилу Родзянко с фронта его сын Георгий, офицер Преображенского гвардейского полка. – Командный состав никуда не годится… Ставке никто не доверяет, так же как и ближайшему начальству. Все это может кончиться озлоблением и развалом». В армии впервые было отмечено такое явление, как отказ целых частей идти в атаку. Тем временем 12 сентября немецкие дивизии перешли в контрнаступление на Румынском фронте.

Все эти события похоронили последние надежды на изменение хода войны. Вместо прорыва освобождения Литвы и похода на Царьград страна получила еще более растянувшийся фронт, а в тыл отправились бесконечные вереницы составов с цинковыми гробами.

Третий «фронт»

Вместе с тем летом 1916 года у царя (как всегда неожиданно) возник еще один фронт, на сей раз в тылу. 11 июня царь подписал указ о принудительном привлечении на тыловые работы в прифронтовых районах мужского «инородческого» населения в возрасте от 19 до 43 лет, согласно которому призывались из Туркестанского края 250 тысяч человек, из Степного края – 230 тысяч. Между тем еще при Александре II этим народам была высочайше обещана свобода от воинской повинности. Вследствие этого уже 20 июня в таджикском Ходженте началось восстание, вскоре охватившее Самаркандскую, Сырдарьинскую, Ферганскую, Закаспийскую, Акмолинскую, Семипалатинскую, Семиреченскую, Тургайскую и Уральскую области.

Как и во всех других случаях, указ, естественно, оказался лишь формальным поводом к революции, вскрывшим многолетний колониальный гнойник Российской империи. Многие по сей день считают, что у России «никогда не было колоний», а все присоединенные народы испытывали только неимоверную радость оттого, что вошли в состав империи. А местному населению русская колонизация приносила только развитие, образование, культуру и т. п. Одним словом, сплошное счастье! Однако это не более чем миф.

Среднеазиатскую бомбу замедленного действия, как и другие предпосылки революции, заложил еще царь Александр III. В 1886 и 1891 годах были приняты «Положение об управлении Туркестанским краем» и «Положение об управлении Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской и Тургайской областями». Согласно им большинство земель этих регионов переходило в собственность государства. Каждой семье из местного населения в качестве компенсации выделялся лишь участок в 15 десятин в бессрочное пользование. Остальные «избытки» распределялись между русскими переселенцами.

Ну а непосредственно часовой механизм «бомбы» заложил уже Столыпин. В 1906–1912 годах в результате начатой им аграрной реформы в Среднюю Азию и Казахстан было перевезено полмиллиона крестьянских хозяйств, которым выделили свыше 17 миллионов десятин земли. При этом коренные жители были изгнаны в голые степи. «Сторонники политики колонизации предложили разрушить более 5100 постоянных зимовок киргизов и выгнать из них более 30 000 человек с тем, чтобы высвободить примерно 250 000 десятин орошаемых земель, на которых можно было бы обустроить примерно 6500 крестьянских ферм (из расчета 40 десятин на каждую ферму), – писал граф К.К Пален, совершавший в 1908 году инспекционную поездку в Туркестан. – С другой стороны, было обнаружено, что в Пишпекском уезде из 5395 участков, отданных в распоряжение переселенцев, были заняты лишь 2008 (то есть примерно 38%). Оставшиеся 3387 были отвергнуты переселенцами, как малопригодные под нужды земледелия».

«Местное население интересует для выполнения в будущем работ русских крестьян, поэтому необходимо впитать им в кровь почитание всех русских, если кто-либо не пожелает подчиниться – лишенный земли, – умрет с голоду или же Россия распрощается с ними», – писал туркестанский генерал-губернатор Самсонов 31 октября 1911 года военным губернаторам областей. Ко всему прочему, в 1907 году коренные народы Сибири, Средней Азии и Казахстана были лишены полученных ранее избирательных прав. В общем, не колонии, а сплошное «процветание»!

Непосредственно в 1916 году земельный вопрос в Средней Азии обострился до невозможности. К примеру, в Семиреченской области русское население, составлявшее всего 6%, владело почти 60% плодородных земель. Ну а указ о призыве на никому не нужную войну был равносилен спичке, брошенной царем в бочку с бензином.

Повстанцы стали жечь русские деревни и нещадно убивать переселенцев – в основном женщин, стариков и детей, так как мужчины в это время были на фронте. «В одном Пржевальском уезде в имущественном отношении пострадало 6024 семейства русских поселенцев, из коих большинство потеряло всю движимость, – писал 2 августа туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа генерал Куропаткин. – Пропало без вести и убито 3478 человек». При этом в некоторых местах, в особенности в Ферганской долине, восстание началось под религиозными лозунгами: «Долой белого царя и русских». «Не бойтесь! – описывал лозунги повстанцев очевидец А. Мамиров. – Если будете убитыми, станете шахидами, то есть жертвами во имя ислама, если убьете – то будете газы – героями! Бейте русских, сделаем мусульманабад – мусульманский мир! Убьем русских и создадим мусульманское государство». Имам главной мечети селения Заамин Касым-Ходжа организовал убийство местного пристава Соболева, после чего лично назначил «министров» и начал поход на станции Обручево и Урсатьевскую. По дороге восставшие убивали всех попадавшихся по пути русских.

Наибольший размах и организованный характер восстание приобрело в Тургайской области. Там даже были созданы настоящие органы власти и военное командование во главе с избранным главнокомандующим сардаром Амангельды Удербайулы Имановым. В разгар восстания в его армию входило около 50 тысяч сарбазов. В октябре Иманов осадил город Тургай, а потерпев несколько поражений от русских войск, перешел к партизанской войне.

Некоторые современные историки заявляют, что восстание не обошлось без участия Турции. Впрочем, и турки обвиняли в организации армянского восстания 1915 года, закончившегося известным геноцидом армян, русских агентов.

Против восставших были направлены карательные войска численностью около 30 тысяч человек с артиллерией и пулеметами. «Считайте малейшие группировки казахов кучами уже за мятеж, подавляйте таковой, наводите на эти волости панику, при первом признаке волнений арестуйте хотя бы второстепенных главарей, передайте полевому суду и немедленно повесьте, – приказывал военный губернатор Семиречья М. А. Фольбаум. – Ну, поймайте кого-нибудь из подозреваемых и для примера повесьте». Уже в конце лета восстание было подавлено в Самаркандской, Сырдарьинской, Ферганской и ряде других областей, а в сентябре – начале октября в Семиреченской области войсками были уничтожены десятки аулов, убиты тысячи местных жителей, свыше 300 тысяч казахов и киргизов бежали в Китай.

Последние очаги сопротивления были подавлены в конце января 1917 года в Закаспийской области. Однако эта победа оказалась пирровой. Вместо запланированных 480 тысяч в итоге удалось мобилизовать на тыловые работы лишь около 100 тысяч «инородцев». А репрессии только укрепили у местного населения ненависть к колонизаторам и стали причиной дальнейшей борьбы. Уже в 1917 году восстание вспыхнет с новой силой, плавно перетекая в Гражданскую войну.

«Дороги построим после Европейского мирного конгресса»

Тем временем страна стремительно менялась. Осенью 1916 года российская действительность уже была катастрофически далека от того «пира во время чумы», который наблюдался в начале года. Уже мало кто питал иллюзии относительно грядущих побед. Напротив, основным лейтмотивом жизни стало пресловутое «надо держаться…».

По состоянию на октябрь 1916 года в армию было призвано уже почти 15 миллионов человек, неслыханная и невиданная доселе цифра! Еще 2,5 миллиона были заняты на работах для нужд обороны: на заводах, в шахтах, на железных дорогах и при общественных организациях.

В тылу все больше обострялись экономические трудности. СМИ каждый день публиковали сводки, в которых, за неимением существенных побед, раздувались местечковые подробности.

«Западный фронт. Севернее д. Киселинь германцы, произведя газовую атаку, под прикрытием сильного артиллерийского атаковали наши окопы, но были отброшены, – писали 6 октября столичные газеты. – В районе восточнее Свинюхи ожесточенный бой продолжается. Все атаки противника отбиты. Севернее Куропаткина вчера взяты в плен 1 офицер, 35 нижних чинов и один бомбомет. В районе д. Потуторы опустился неприятельский аэроплан, подбитый нашей артиллерией. При спуске аппарат сгорел, а летчик взят в плен.

В Карпатах сильная снежная метель.

Кавказский фронт. В 20 верстах северо-западнее Кялькита, у Талме, пластуны (пешие казаки. – Авт.) лихим налетом атаковали турецкую заставу, почти всю ее уничтожив и взяв пленных. В 10 верстах юго-восточнее Муша, у Мариика, наша застава, окруженная превосходящими силами, отважно пробилась к окопам с ничтожными потерями… Черное море. Наша подводная лодка потопила в районе Босфор два турецких парохода».

В общем, все вроде бы складывалось неплохо, наши всюду били немца, австрияка и супостата турка. Правда, на общее положение это почему-то никак не влияло.

Между тем в тылу рабочие, как водится, ковали победу над империализмом. В том числе и на Сормовском машиностроительном заводе, выпускавшем для фронта орудия, снаряды и паровозы. «Когда же мы догоним Европу?» – таким риторическим и вечно актуальным вопросом задались журналисты в постоянной рубрике «Сормовская жизнь». Народ справедливо возмущало, почему после двух с лишним лет войны заводское начальство не удосужилось побеспокоиться о доставке огромной толпы трудящихся на работу. «В русских иллюстрированных журналах время от времени появляются фотографические снимки, изображающие условия работы на фабриках и заводах в союзных странах – в Англии и Франции, – писала газета. – На одном из таких снимков недавно было представлено взору русской публики, как рабочие перевозятся из прилегающих к заводу селений в автобусах на работу, чтобы не тратить время. Наши просвещенные союзники учитывают каждый момент времени рабочего, облегчают условия работы, считаясь при этом с психологией человека. Ведь чем лучше условия работы, чем больше внимания привлекается к рабочей силе, тем производительнее бывает труд, и это тем выгоднее для самого предпринимателя.

Посмотрите, что делается у нас в Сормове. Сормово давно уже стало крупным промышленным центром, количество рабочих на заводе возросло до 20 с лишним тысяч. Тысячи крестьян бросили свой сельскохозяйственный труд и пошли на завод мастеровыми… Крестьяне деревень Высоково, Копосово, даже Козино изо дня в день ходят на завод и изо дня в день возвращаются в свои деревни, чтобы переночевать. В самых лучших условиях пути затрачивается на это хождение два-три часа, а теперь, когда дороги стали непроходимыми, когда грязь до колена, – путь отнимает до четырех часов в день. Но помимо непроизводительной затраты времени, значительно понижается настроение рабочих, когда они, разбираясь в причинах своей усталости, видят, что единственно осталось наша повинность в этом. Перевозку рабочих из прилегающих к заводу местностей должно организовать заводоуправление. Оно могло бы приобрести два-три автомобиля для рейсирования в определенные часы по определенным направлениям».

В первую очередь автобусы были необходимы на маршруте Сормово – Козино. Также были мысли организовать и по самому селу несколько маршрутов, так как никакого общественного транспорта там не имелось. Однако в конце статьи авторы сами же отметили: «Правда, рейсирование автомобилей предполагает существование мостовой». А таковых в Сормове в 1916 году, естественно, не имелось! Заводское начальство и администрация Сормова обещали заняться мощением дорог, но только после «европейского мирного конгресса», иными словами, после окончания войны…

Между тем путь к станку и обратно был для рабочих и впрямь нелегок, некоторые из них вообще гибли. В одной из следующих заметок в рубрике «Сормовская жизнь» газета писала: «8 октября, идя на работу в завод, скоропостижно умер крестьянин Ляхов, 55 лет, упав около клуба… 14 октября на пути домой свалился в громадную лужу и захлебнулся водой крестьянин Сутырин, 42 лет, кой, по рассказу свидетелей находился в пьяном виде».

«Спи, наш дорогой аракчеевец»

Ну а в Нижнем Новгороде так называемый Аракчеевский комитет занялся сбором средств в помощь замерзавшим в окопах солдатам.

У людей, живших в СССР, это название непременно вызовет ассоциации с аракчеевщиной – «режимом „реакционного полицейского деспотизма и грубой военщины“» в трактовке советских историков. В действительности же генерал Алексей Аракчеев был выдающимся военным деятелем, который во время войны 1812 года, несмотря на тяжелейшие трудности, сумел блестяще организовать снабжение русской армии. По указу Николая I в 1834 году в память о нем был основан Новгородский кадетский корпус имени Аракчеева, позднее переехавший в Нижний Новгород. В 1882 году император Александр III переименовал его в Нижегородский графа Аракчеева кадетский корпус. Кстати, именно это знаменитое учебное заведение в 1904 году окончил прославленный русский летчик Петр Нестеров.

Так вот в годы Первой мировой войны по инициативе корпуса и был создан комитет помощи солдатам. Средства собирали самыми разными способами, в том числе открывали благотворительные заведения. «9 октября в здании Городской думы открылось кафе „Чашка чаю“, весь чистый доход с которой поступает чудо-богатырю русскому солдату и его доблестным союзникам на передовых позициях, – писал „Нижегородский листок“. – Кафе работает с 11 часов до 1 часа ночи, посетители могут купить там пирожки, чай, бутерброды, фрукты». В заведении постоянно играл военный оркестр, а цены на продукты были фиксированными. Уже в первый день работы заведения выручка составила 400 рублей.

Приметой времени стали пафосные статьи о гибели героев на фронте. Характерно, что чем хуже обстояли дела в стране и в армии, тем более художественно описывались подвиги чудо-богатырей. Видимо, таким способом власти пытались хоть как-то оживить пропавший интерес народа к войне и бороться с безразличием и апатией. Ну и поддержать пошатнувшийся после двух лет бессмысленного кровопролития патриотический дух среди населения.

«На Ветлуге стало известно, что пал смертью храбрых в бою с врагами прапорщик В. Ф. Соколенков, бывший народным учителем в с. Воскресенском, – сообщала заметка под названием „Памяти героя“. – Когда вспыхнула Великая война, В. Ф., не дождавшись очереди своего призыва, отправился на войну добровольцем. Покойный Соколенков В. Ф. еще молодой человек, на военную службу поступил, прослужив учителем всего один год. Покойный был честным и как человек и как учитель, таким же остался он и перед родиной».

21 августа 1916 года в районе Тернополя в бою с австрийцами геройски погиб поручик 38-го Сибирского полка Николай Михайлович фон Циглер. Эта личность была достаточно известной на его родине – в Нижнем Новгороде, поэтому Циглеру решили устроить пышные государственные похороны.

10 октября закрытый гроб с телом героя прибыл на Московский вокзал, откуда похоронная процессия направилась к кадетскому корпусу, выпускником и преподавателем которого он был. При этом оркестр играл различные траурные марши, в основном: «Коль славен наш Господь в Сионе, не может изъяснить язык. Велик он в небесах на троне, в былинах на земле велик… Тебе в сердцах алтарь поставим, Тебе, Господь, поем и славим!» После митинга в кремле траурная колесница с гробом Циглера направилась по главной городской улице Большая Покровская, затем свернула на Звездинку и далее поехала к Петропавловскому кладбищу. Здесь у могилы директор кадетского корпуса генерал Л. П. Жилинский произнес речь: «Ты наша гордость, явил пример твоим однокашникам кадетам честного служения царю и родине. Память о тебе не умрет в твоем родном полку, не умрет и в Аракчеевском корпусе. Спи наш дорогой Аракчеевец!»

Кстати, позднее 28 июля 1917 года Циглер был посмертно награжден Георгиевским крестом. Однако память о нем, как и о других павших в Первую мировую, жила не долго. Дело в том, что в России власть всегда признавала только тех героев, которые были выгодны ей из политических соображений. Поэтому уже через несколько лет на смену георгиевским кавалерам, павшим «за царя и отечество», пришли герои Гражданской войны, потом Великой Отечественной и т. д. В том же парке Кулибина (бывшем Петропавловском кладбище) лишь совсем недавно появился небольшой монумент, напоминающий о том, что здесь похоронены герои «империалистической» войны…

Пользуясь случаем, хотелось бы немного остановиться на истории самого Петропавловского кладбища, на котором похоронили Циглера, ибо оно тоже являлось типичным атрибутом царизма.

Погост был организован в 1775 году по приказу губернатора Алексея Ступишина на окраине города, на свободной площадке площадью около 25 гектаров. Место обнесли оградой и поставили здесь часовню, после чего новое, теперь уже общегородское кладбище приняло первых «жителей». Через десять лет по проекту архитектора Якова Ананьина (ученика знаменитого Растрелли) в западном углу кладбища была построена церковь Петра и Павла, после чего кладбище получило название Петропавловское.

Территория погоста была разделена на несколько участков, самым «престижным» из которых стал первый, протянувшийся с лицевой стороны вдоль нынешней улицы Горького. Здесь хоронили богатых и знатных нижегородцев, купцов, чиновников, педагогов, писателей и др. Помимо собственно могил, на кладбище строились фамильные склепы. Дальше вглубь потянулись могилки мещан и бедноты. Наиболее насыщенным могилами стал дальний от церкви угол кладбища. Там традиционно хоронили бомжей, тифозных и холерных больных, утопленников, неопознанные трупы, а впоследствии также заключенных, казненных в Нижегородском остроге (тюремном замке).

Поначалу все шло хорошо, похороны усопших проходили чинно и благородно в соответствии с православными традициями. Однако уже в XIX веке кладбище стало пользоваться дурной славой. Нижегородские газеты сообщали о постоянных кражах и прочих бесчинствах, происходивших там. С могил постоянно тырили венки, цветы, ограды, железные замки, скобы, медные образки. Цветмет, как и вторчермет, уже тогда был в цене, так что удивляться тут нечему. Похищенная бэушная кладбищенская утварь затем по сходным ценам и совершенно бессовестно продавалась на базарах. На территории погоста процветало и всякого рода хулиганство. К примеру, проникавшие туда через дыры в заборе беспризорные дети вытаптывали могилы, разжигали на них костры. Здесь же в заброшенных склепах нередко обитали бандиты и прочая преступная нечисть. Благоустройством и содержанием кладбища городские власти почти не занимались, там царила невероятная грязь, антисанитария, доходило даже до того, что прямо среди могил мирно пасся скот из окрестных домов. Помимо официальных бригад могильщиков на кладбище орудовало и несколько левых, жестко конкурировавших между собой. При этом качество захоронений из-за спешки порой оставляло желать лучшего. Покойников зарывали на небольшой глубине, а то и вовсе присыпали кучкой песка.

Но главные проблемы были впереди. Постепенно по истечении ста лет выделенное пространство полностью заполнилось могилами. Казалось бы, земли вокруг полно, надо было просто закрыть кладбище, расширить его или открыть новое. Но только не в России! В самой богатой землей стране в мире, как известно, земля чуть ли не самая дорогая в мире. Посему с выделением новых участков не спешили, а проблему с захоронением решили методом уплотнения. То есть стали хоронить между уже существующих могил, вдоль тропинок, вообще вдоль и поперек, «заселяя» каждый свободный клочок. Сказывалась и непонятная русская традиция – после смерти обязательно «лечь» рядом со своими предками.

Из-за невероятной переполненности кладбища возникали порой и совершенно кощунственно-идиотские ситуации. К примеру, приходят одновременно несколько родственников недавно умерших и начинают хлопотать о могилке. А кладбищенские работники им говорят: извините, мол, погост переполнен, есть вот одна яма на четверых… И граждане вынуждены были соглашаться, лишь бы побыстрее решить проблему захоронения. Процветала тут и незаконная продажа чужих могил. Нуждающимся объясняли ситуацию так: мест нет, но за определенную плату можно найти «бесхозную могилу». И еще хорошо, если это были старые брошенные захоронения. Иногда покойника закапывали и прямо поверх чьего-нибудь свежего последнего пристанища. Невероятная скученность приводила к тому, что вместо узких тропинок посетители нередко ходили прямо по могилам, в конце концов полностью вытаптывая многие из них…

В годы Первой мировой войны погибших солдат в основном хоронили не прямо на месте гибели, как во Вторую мировую, а клали в цинковые гробы и отправляли на родину. А там выдавали родственникам, а неопознанные и изувеченные трупы хоронили в братских могилах. Для воинов-нижегородцев, павших на фронтах, таковые были организованы все на том же Петропавловском кладбище.

Возвращаясь к 1916 году, стоит отметить, что отнюдь не все солдаты оставались честными перед родиной. Многие предпочитали чести свою жизнь.

Типичная история произошла в том же Нижнем Новгороде. Некий крестьянин Константин Максимов дезертировал из армии и тайком вернулся в родной город. После чего прямиком направился к своей сожительнице крестьянке Анисии Сычевой, с которой перед призывом на войну проживал в ее квартире в так называемом доме Андреева на набережной. «Защитник отечества» очень спешил и, видимо, надеялся преподнести своей любимой сюрприз, благо в письмах на фронт постоянно клялась благоверному в вечной любви. В итоге сюрприз получился, да не тот! Когда Максимов заявился в квартиру Сычевой, он застал там другого мужика, с коим та, как оказалось, жила уже более полугода. Понятное дело, дезертир тут же впал, как сейчас принято говорить, в состояние аффекта, вызвал любимую «поговорить в коридор», где и зарезал ее перочинным ножом. После чего скрылся…

«В очереди за сахаром собралось 400 человек»

«Верхи не могут править по-старому, низы не могут жить по-старому» – примерно так в советских учебниках истории описывали революционную ситуацию. Впрочем, для России подобное положение вещей скорее норма, чем исключение. Просто в некоторые периоды данное противоречие обострялось до невозможности.

Осенью 1916 года в обществе все больше ощущалась апатия и равнодушие к происходящему, а также неверие в победу. В победу в войне, цели которой были совсем непонятны, ибо на Россию никто не нападал и никто не имел к ней территориальных претензий. Лозунги верности союзническому долгу и необходимости завоевания проливов из Черного моря в Средиземное, понятное дело, не воспринимались как достойное оправдание огромным и бессмысленным жертвам, приносимым «царизмом» на алтарь войны.

Народ ответил на все это традиционно – ростом пацифизма и пьянства. По ходу войны наказания за торговлю алкоголем и его распитие неуклонно увеличивались. Осенью 1916 года обвиняемым в нарушении закона предлагалось на выбор – либо заплатить огромный штраф, либо отсидеть срок в тюрьме. Заведения, уличенные в торговле спиртным, нещадно ликвидировались. Так, газета «Нижегородский листок» сообщала о закрытии ресторана «Хуторка» на Осыпной улице в связи с тем, что «чины полиции обнаружили там распитие спирта». Содержатель заведения некто Ф. Ф. Устинов был приговорен к одному месяцу ареста. Ежедневно в прессе печатались сводки о борьбе с пьянством: «Городским главноначальствующим подвергнуты штрафам и арестам: за изготовление, хранение и продажу хмельных напитков: Е. П. Зимина и Я. С. Воробьевы на – на 100 руб. – 1 месяц, А. П. Шигина (Сормово) – на 200 руб. – 2 месяца; за пронос по улице денатурированного спирта крестьянина Е. И. Сидякина – на 3 месяца; за продажу виноградного вина без разрешения П. А. Гагарина – на 300 руб. или 2 месяца; за распитие денатурированного спирта и появление на улице в пьяном виде П. И. Зиновьева на 50 руб. или 2 недели».

Понятное дело, что ограничения на продажу спиртных напитков, как всегда, привели к росту подпольного производства «браги», или попросту самогоноварения. В аналогичной сводке сообщалось: «Городским главноначальствующим подвергнуты штрафам и арестам: за приготовление хмельной браги: Е. А. Матвичева (Городец), П. Ф. Ракова (Сормово), М. А. Серпова (Сормово), Е. И. Жукова (Сормово), В. И. Кузьмина (с. Пурех) на 100 руб. или 1 месяц каждая и В. И. Плешаков (Городец) на 200 руб. или 1 месяц». Осенью 1916 года арестованные за хранение, продажу и распитие спиртного, а также изготовление самогона по всей стране исчислялись десятками тысяч. Этот факт говорил о том, что идея избавить Россию от пьянства окончательно провалилась.

Вместе с тем быстро рос дефицит продуктов и товаров первой необходимости, из продажи почти полностью исчезли мыло и махорка. К примеру, жители села Сормово вынуждены были ездить за табаком в Нижний, преодолевая, по выражению газетчиков, «невероятные трудности», где покупали его у спекулянтов по баснословным ценам.

«Цены на жизненные продукты все повышаются», – сообщали СМИ. – Ржаная мука дошла до 4 руб., а овес до 3 руб. 85 коп. за пуд… Растут цены на молоко, яйца, сметану, масло. Небольшая крынка молока стоит теперь уже 20 копеек, скоромное масло 1 руб. 60 коп. Мясом торгуют от 45 до 50 коп. за фунт. И на все претензии покупателей слышится один ответ: «время военное, все дорожает». «К июлю-августу 1916 г. рост оптовых цен, против довоенного уровня, достигал: для хлеба 91%, для сахара 48%, для мяса 138%, для масла 145%, для соли 256% и т. д., – писал Ольденбург. – Это отчасти объяснялось ростом количества бумажных денег, но в еще большей мере – своего рода забастовкой деревни. Крестьяне, а им принадлежало семь восьмых русского хлеба, все менее охотно продавали свои продукты, из опасения реквизиции, они начинали прятать зерно, зарывать его в землю»[53].

Чтобы купить дефицитные продукты, гражданам приходилось по многу часов, а то и целыми днями стоять в очередях. Типичный случай имел место 11 октября на площади Острожной[54] в Нижнем Новгороде: «По случаю выдачи из городских лавок сахара опять образовались громадные хвосты. Говорят, вчера у лавки на Острожной площади собралось около 400 человек». При этом составлялись списки, а каждому очереднику присваивался индивидуальный номер. Сахар был особенно дефицитным продуктом, к тому же он использовался при изготовлении самогона, поэтому торговля им была разрешена только в государственных магазинах. Между тем продавцы, не заинтересованные в максимальной выручке, еще и всячески издевались над народом, устраивая перекуры и двухчасовые обеденные перерывы. В результате покупателям приходилось чуть ли не спать в очередях. Понятно, что и без того нехорошее настроение людей от этого отнюдь не повышалось.

В то же время зарплата на предприятиях не только не повышалась вслед за убегающей инфляцией, но еще и задерживалась. В частности, на это жаловались водители и кондукторы городского трамвая. Последние получали оклад всего 1 рубль 30 копеек в месяц (сравните с вышеуказанными ценами!) плюс пятнадцатипроцентную надбавку по случаю войны. И даже эти нищенские деньги им выплачивали с опозданием. Задержки зарплаты имели место и на военных заводах: Сормовском, «Этна», Курбатовском, других.

Мало было неприятностей, так еще и начавшийся осенний паводок сорвал начало отопительного сезона. Сильные дожди привели к тому, что вода в Оке и Волге стала прибывать на 10 вершков (по-нашему 44 сантиметра) в день, затапливая причалы и прибрежные склады. В итоге сложенные у берега штабеля дров, приготовленные для обеспечения населения предстоящей зимой, начали попросту уплывать. «С каждым днем вода прибывает в Нижнем с Волги и Оки, увеличивая размеры дровяного кризиса, – писал „Нижегородский листок“. – С первого же дня появления на Волге дров городским исправником И. Ф. Высоковским была организована ловля их. Прибрежным крестьянам Кошелевки, Печер, Подновья и других было предложено извлекать дрова из воды и выкладывать их в сажени на берегу. Ловцов дров обнадежили, что за работу им будет плачено городской управой. Однако денег не получали, работали плохо, много дров украли прибрежные жители».

Кризис достиг таких масштабов, что губернатору Алексею Гирсу пришлось лично выходить на Волгу на баркасе и руководить спасением уплывающего топлива. Впрочем, значительная часть дров все же уплыла, а и без того высокие цены на них резко подскочили. В итоге голодные и уставшие рабочие после трудного дня на работе и в очередях возвращались в свои нетопленые дома и ложились спать. Потом наступал новый день, не обещавший ничего радостного. Именно в таком состоянии депрессии и уныния люди встречали третью военную зиму.

Дураки, но не изменники против «затхлого вертепа»

«Осенью 1916 г. в России царила смутная тревога, – писал Ольденбург. – Страх перед голодом, скорбь об огромных потерях, безнадежное ощущение „войне не видно конца“, все это создавало у людей, далеких от всякой политики, растущее раздражение против власти, которая эту войну вела». Тот факт, что Россия была «больна войной», в принципе осознавали все. Только вот выводы у всех были разные. Царь и его окружение махали бумажками с показателями невероятного роста производства вооружений и всевозрастающих поставок от союзников и тешили себя иллюзиями, что в 1917 году Россия станет невероятно сильна. Остается только немножко продержаться и потерпеть. А на все опасения отвечали, показывая пальцем на другие страны. Мол, во Франции и Германии положение тоже тяжелое. И ничего, терпят!

Генералитет также понимал, что положение в стране становится все хуже, причем прямо пропорционально увеличению поставок и производству вооружений. Военные винили во всем некомпетентное правительство, «темные силы» типа Распутина, а в конце 1916 года уже и самого главнокомандующего – царя. Хотя вслух об этом еще не говорили.

Рабочие и крестьяне, а также солдаты и матросы все больше осознавали безвыходность сложившегося положения и легко увлекались революционными идеями. Ну а думская оппозиция все больше склонялась к тому, что причина всех бед в самом царе. «К вопросу об отречении государя я стал ближе не только в дни переворота, но задолго до этого, – рассказывал потом Александр Гучков. – Когда я и некоторые мои друзья, в предшествовавшие перевороту месяцы, искали выхода из положения, мы полагали, что в каких-нибудь нормальных условиях, в смене состава правительства, в обновлении его общественными деятелями, обладающими доверием страны, в этих условиях выхода найти нельзя, что надо идти решительно и круто, идти в сторону смены носителя верховной власти. На государе и государыне и тех, кто неразрывно с ними был связан, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойства их характера не давали никакой надежды ввести их в здоровую политическую комбинацию: из всего этого для меня было ясно, что государь должен покинуть престол».

«Мысль о принудительном отречении царя упорно проводилась в Петрограде в конце 1916 и начале 1917 года, – вспоминал Михаил Родзянко. – Ко мне неоднократно и с разных сторон обращались представители высшего общества с заявлением, что Дума и ее председатель обязаны взять на себя эту ответственность перед страной и спасти армию и Россию».

При этом Гучков, Родзянко и их сторонники уже боялись не столько царя, сколько социалистов и революционеров, влияние которых в стране быстро росло. Этим же аргументом они стали переманивать на свою сторону депутатов, промышленников и военных. Дескать, царю в любом случае скоро придет конец. Но если его свергнем не мы, вскоре придут левые с толпами голодных рабочих и снесут монархию без нашего участия! А тогда такое начнется…

Так или иначе, именно осенью 1916 года значительная часть общества вдруг осознала, что царь – это и есть самое страшное зло, которое ведет страну к пропасти. Еще большая часть народа впала в беспросветную апатию и равнодушие, тем самым фактически встав на сторону первой части.

Переломным моментом в политической жизни стало заседание Госдумы 1 ноября. На ней, под громкие овации депутатов, с мощной антиправительственной речью выступил лидер кадетов П. Н. Милюков, фактически обвинивший министров и «власть» в целом в измене. Ну а в кулуарах военный министр генерал Д. С. Шуваев, узнав, что Дума собирается говорить об измене, сказал характерную фразу: «Я, может быть, дурак, но не изменник». И, несмотря на то что Милюков и другие депутаты не привели никаких конкретных доказательств, а газетам печатать речь запретили, весть об «измене» быстро облетела всю страну. Вот, оказывается, в чем дело! Все правительство – изменники, царица будто бы тоже изменница. Быть может, и тот, кто назначил министров, тоже изменник?! Вот она – истинная причина всех бед и несчастий.

В действительности оппозиционеры льстили царю. Он, как и военный министр Шуваев, тоже был скорее дураком, чем изменником. Человеком откровенно глупым, инфантильным и бездарным, не способным самостоятельно принимать какие-либо решения, не понимавшим, что происходит в стране и вообще чем живет ее народ. Но при этом царь был дураком опасным, ибо на него волей судьбы была возложена ответственность за миллионы людей. Ответственность, которую он понимал по-своему, глубоко искаженно и даже преступно. Николай II олицетворял собой давно изжившую себя форму правления и систему, которая в сложных и критических условиях была совершенно неспособна вырабатывать адекватные решения. Собственно те же самые процессы в это время шли и в других воюющих странах: Германии, Австро-Венгрии и Турции. Великая война наглядно доказала нежизнеспособность монархии и торжество демократических форм правления.

22 ноября немцы взяли Бухарест – столицу Румынии. Половина страны, только недавно выступившей на стороне Антанты, оказалась в их руках. Кайзер Вильгельм II воспользовался этой победой и ровно через неделю на заседании рейхстага заявил о готовности Германии начать мирные переговоры. Как оказалось, для царя это был последний шанс прекратить бессмысленную войну. Однако шанс чисто теоретический, ибо после недавних обвинений в измене данный поворот был бы воспринят как убедительное доказательство. Вместо этого 12 декабря царь издал пафосный (в своем духе) приказ по армии, в котором объявил, что время для мира еще не наступило. Мол, враг «еще не изгнан» с русской земли, а Царьград и проливы «еще не захвачены».

Впрочем, мира в тот момент, как ни парадоксально, не желал никто из заинтересованных лиц! Царь и его сторонники считали, что только победа позволит сохранить империю и монархию в существующем виде, поэтому не допускали даже мысли о сепаратном мире. А оппозиция, напротив, боялась победы, так как это ослабило бы завоеванные ей позиции и могло размыть благоприятные условия для смены режима. Ну а для переворота создавались поистине идеальные условия! Трудное экономические положение, угроза революции и поражения на фронте представляли собой удобный предлог и аргумент, мол, «надо что-то делать». Причем под благовидным, патриотическим предлогом, мол, «все для победы».

Монархисты тоже не дремали и также полагали, что «надо что-то делать», «надо спасать царя и династию». Следствием этого стало долгожданное для многих убийство Распутина, успешно осуществленное в ночь на 17 декабря. «В 9 часов поехали всей семьей мимо здания фотографии и направо, к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17 декабря извергами в доме Ф. Юсупова, стоял уже опущенный в могилу», – записал в дневнике 21 декабря расстроенный царь. Однако ликвидация зловещего «старца» не столько помогла монархии, сколько нанесла еще один удар по ней. Крестьяне наивно считали Распутина «представителем народа» при царе, своего рода уполномоченным по правам бедных! А его убийство восприняли как «месть придворных», а то и вовсе еще одно доказательство всеобщей «измены».

Председатель Госдумы Михаил Родзянко и вовсе считал убийство Распутина «началом второй революции». «Видя, что легальная борьба с опасным временщиком не достигает цели, они решили, что их священный долг избавить царскую семью и Россию от окутавшего их гипноза, – писал он. – Но получился обратный результат. Страна увидела, что бороться во имя интересов России можно только террористическими актами, так как законные приемы не приводят к желаемым результатам… Результатом шума, поднятого возле этого дела, было то, что террористический акт стал всеми одобряться, и получилось внутреннее убеждение, что раз в нем участвовали близкие к царской семье лица и представители высших слоев общества, – значит, положение сделалось безысходным»[55].

Другие полагали, что данное событие явилось лишним убедительным доказательством дикости и отсталости России от Европы. «Хочется верить, что эта „темная“ смерть темного человека не пройдет бесследно для России, что очищающая сила смерти именно в этом моменте проявится как никогда, что эта смерть откроет наконец глаза тем, у кого они все еще упорно сомкнуты, – писал „Нижегородский листок“. – Хочется верить, что эта смерть развеет непостижимые для культурных умов чары, что сгущались на горе стране вокруг убитого „простеца“ и окружали его ореолом чего-то властного, мистического, фатального. Эта „темная“ смерть, эта кошмарная ночь смертельной „освободительной“ расправы. Все это переносит нас из обстановки современной жизни к давно изжитым остальною Европой временам Средневековья. И жутко ощущается при этом вся нравственная незрелость нашей России, вся отсталость ее государственности, весь вопиющий культурный недорост нашего государственного строя». Так или иначе, многие верили, что убийство «темного человека» точно разделит историю на «до» и «после».

В то же время в монархистской среде в конце 1916 года саму Государственную думу стали все больше считать источником смуты и пораженчества. К примеру, правые газеты «Земщина» и «Русское знамя» обзывали парламент «заразным гнойником», «затхлым вертепом» и т. п. «Дума перестала быть государственным учреждением и является сбродом лиходеев, покушающихся на ниспровержение установленного основными законами государственного строя, – писало одно из этих изданий. – Таких лиходеев надлежит разгонять и сажать за решетки».

«Ни вьюга, ни метель нам не помеха!»

Последнее Рождество Российской империи проходило, мягко говоря, в своеобразной обстановке. Обыватели и элита наперебой обсуждали недавнее убийство Распутина, сводки с фронтов все уже воспринимали с полным равнодушием, а о будущем, которое «новый 1917-й год нам готовит», думать и вовсе боялись. Впрочем, новогодние праздники, всегда покрытые неким ореолом сказочности и волшебства, даже в самое суровое время позволяли отвлечься от насущных проблем.

«Третье Рождество встречаем мы во время войны, – писал „Нижегородский листок“. – Два первых Рождества война еще мало отражалась на нашей жизни, но теперь она стала уже заметной у нас, далеко от фронта. Заметна благодаря дороговизне, растущей с каждым днем, так что многим уже с трудом приходится оплачивать свой хлеб насущный. А о том, чем прикрыть свое бренное тело, и думать не хочется, потому что цены на мануфактуру стали совсем недоступны, сапоги и калоши и при деньгах купить трудно… Затруднительным представляется запутанность нашего внутреннего положения, так как война заставила нас особенно остро почувствовать дефекты нашей общественной жизни. При мрачном отблеске, брошенном войною, точно при блеске молнии, дефекты эти выступили особенно ярко, так что прозрели и увидели их даже слепые».

Однако «дефекты» в преддверии Рождества все же отошли на второй план. Толпы народа устремились на базары в надежде прикупить мяса и других продуктов. Уж раз в году-то можно нормально пожрать?! Благо незадолго до Нового года правительство ввело «твердые таксы» на жизненно важные продукты. Правда, купить их по этой самой «таксе» было непросто, так что «шопинг» зачастую превращался в настоящее приключение.

«На Мытном туши по твердой цене продают! На Острожной у спекулянтов мясо отняли и распродажа идет! На Сенной мясо кончилось!» – с такими криками носились по улицам обезумевшие мужики и дамы. «Полицмейстер обходил базар на Острожной площади и Мытный двор, где были пущены в продажу найденные третьего дня на бойне 48 туш, – сообщала полицейская хроника. – Однако наблюдалось, что едва полицмейстер скрывался „из поля зрения“ мясоторговцев, как они начинали опять торговлю по повышенной расценке. На Мытном дворе в лавке Нищенкова для продажи по таксе лежали на прилавках две туши плохого мяса, но в подвале под прилавком было обнаружено несколько туш первосортного мяса, предназначенного для продажи по вольной цене… В Канавине на базаре у торговца Щедотова полицмейстер нашел 6 спрятанных в подвале туш, относительно которых торговец объяснил, что они уже проданы в лазарет, однако заявление это на проверке не подтвердилось, и тогда туши немедленно были пущены на продажу, после окончания которой мясоторговец был арестован».

Но гораздо больше современников удивляли не новые реалии торговли, как бы предвосхищавшие скорое советское будущее, а ажиотаж с новогодними развлечениями и балаганами. В то время как все газеты писали о тяготах на фронте и в тылу, толпы народа ломились в кино, клубы, театры и цирки. «Теперь даже все увеселения собирают публики больше, чем раньше, когда жизнь была спокойнее, – поражался один из журналистов. – Наверное, настроение, которым охвачены все, ищет выхода, ищет отвлечения, чего-либо, что заставило бы на время забыть о пропасти, о тех затруднениях, которые мы переживаем. И перед кинематографами собираются даже большие „хвосты“, чем перед продовольственными лавками… Человеку нужно отдыхать не только от работы, но и от забот, тревог, даже и от горя. Потому что со всем этим трудно жить, все это пригнетает, утомляет и требует перерыва».

Кризис, в котором оказалась страна, в очередной раз подтвердил поговорку «Кому война, а кому мать родна». Так, накануне Рождества общественность в Нижнем Новгороде была буквально шокирована новостями о покупках дорогой недвижимости в центре города. Так, на продажу был выставлен дом братьев Кемарских, выходивший углом на улицу Большую Покровскую и Театральную площадь. Постройка этого особняка обошлась хозяевам в 200 тысяч рублей, а владелец колониального фруктового магазина некий Худиянц решил отдать полмиллиона! То есть в тот период, когда государство предлагает еще туже затянуть пояса, отказаться от всяких «ненужных трат» и скинуться на очередной военный заем для фронта, а простой люд, в основной своей массе, не может позволить себе купить даже фунт свинины за 60 копеек, кто-то скупает дома за 500 тысяч! Откуда такие деньги?! Разжились буржуи на трудностях!

Кстати, на том история не закончилась. Когда о сделке узнал известный предприниматель М. Е. Башкиров, он тотчас предложил за этот дом на 100 тысяч рублей больше и в итоге «перебил» лот себе. Ну а потом московская фирма «Мюр и Мерилиз» предложила выкупить здание за миллион.

В это же время некий Гребенщиков приобрел за 170 тысяч рублей деревянные дома Кокарева на Покровке, с участком в 600 саженей. Это притом, что самому Кокареву здания не так давно обошлись всего в 22 тысячи. Пресса с удивлением констатировала, что, несмотря на военные бедствия, в Нижнем Новгороде начался настоящий ажиотаж с недвижимостью. Посреднические конторы зарабатывали на этих сделках сотни тысяч рублей. По всей вероятности, богатеи города считали такие вложения наиболее надежными в условиях войны и инфляции.

Как вы понимаете, господа сильно ошиблись. Не пройдет и полутора лет, как все это добро будет совершенно безвозмездно конфисковано советской властью.

Тем временем накануне Рождества СМИ опубликовали пафосное воззвание командующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского: «Счастлив, что волею Провидения и Государя Императора я стою во главе богатырей, какими вы себя показали в боях с 23 по 26 декабря. Ни ошеломляющая вьюга и метель, ни сильные морозы, ни непроходимые болота – ничто не остановило ваш порыв. Вы грудью прорвали бесчисленное множество проволочных заграждений и, несмотря на убийственный огонь и множество пулеметов, при грозном молчании ворвались в укрепления, блокгаузы и редуты, созданные врагом… Низко кланяюсь перед памятью павших соратников и до глубины души благодарю за сделанный России подарок к празднику. Но еще наша победа не полна и нужно увенчать ее разгромом дерзкого врага. Соберем все силы, сделаем еще одно геройское усилие и доведем начатое до конца». Ну а тот факт, что наступление велось без поддержки артиллерии, а солдат гнали на бойню через болота, Рузский столь же романтично объяснил «сбережением десятков тысяч снарядов для лучших целей»!

Если в былые годы воззвание и могло вдохновить народ, то накануне 1917-го над этой чепухой все только потешались, как над анекдотом.

Речь шла о последнем наступлении царя на фронте, когда при сильнейших морозах войска пошли по замерзшим болотам в атаку в районе Риги. После недели ожесточенных боев, которые, по замыслу, должны были отвлечь немцев от румынского фронта, атака захлебнулась. Цель достигнута не была (немецкая армия взяла Констанцу и вышла к Черному морю), при этом солдаты 17-го Сибирского полка 2-го Сибирского корпуса наступать отказались. К ним присоединились другие части 2-го, а затем и подразделения 6-го Сибирского корпуса. Командование жестоко подавило антивоенное выступление, зачинщиков (92 человека) предали военно-полевому суду и казнили, сотни солдат были сосланы на каторгу. Однако от народа эти факты решили скрыть.

А вот обиженный отказом Антанты на его мирные предложения кайзер перед Новым годом обратился к своей нации с не менее патетическим воззванием, чем генерал Рузский, очень напоминавшим последующие речи своего исторического преемника. «Противники отклонили предложение мое к союзным монархам вступить в переговоры о мире, ибо жажда власти заставляет врагов Германии желать ее уничтожения, – заявил Вильгельм II. – Война будет продолжаться по-прежнему. Перед Богом и всем человечеством тяжкая ответственность за все дальнейшие ужасные жертвы, от которых я намерен был избавить вас, падает на одни только неприятельские правительства. В справедливом негодовании за высокомерную дерзость врагов, одушевленные решимостью защищать наши священные права и обеспечить счастливое будущее родины, станьте теперь сталью. Враги наши не захотели принять великодушно предложенное мною соглашение, но с Божьей помощью наше оружие принудит их к этому». В общем, трудный год закончился беспросветной тоской. Весь мир понял, что конца и края войне не видно…

Глава 14

«Свершилось! Страшное, бездушное зло ушло!»

Кто он, «страшный рок»?

«С продовольствием стало совсем плохо, – писал Михаил Родзянко про январь 1917 года. – Города голодали, в деревнях сидели без сапог, и при этом все чувствовали, что в России всего вдоволь, но нельзя ничего достать из-за полного развала в тылу. Москва и Петроград сидели без мяса, а в это время в газетах писали, что в Сибири на станциях лежат битые туши и что весь этот запас в полмиллиона пудов сгниет при первой же оттепели. Все попытки земских организаций и отдельных лиц разбивались о преступное равнодушие или полное неумение что-либо сделать со стороны властей. Каждый министр и каждый начальник сваливал на кого-нибудь другого, и виновников никогда нельзя было найти». Председателю Думы не без оснований казалось, что власть сознательно работает во вред России и на пользу Германии. Причем происходило это начиная с 1914 года. «А между тем совершенно ясно, что вся внутренняя политика, которой неуклонно держалось императорское правительство с начала войны, неизбежно и методично вела к революции, к смуте в умах граждан, к полной государственно-хозяйственной разрухе», – писал он в своих мемуарах.

В принципе верно оценив сущность происходивших событий, Михаил Владимирович, как и многие другие, не понимал их истинных причин. По наивности своей Родзянко, сам неоднократно обличавший веру в «темные силы», сам создавал похожие мифы. Мол, есть некие люди и группы, которые по каким-то причинам (то ли дураки, то ли изменники) вредят царю и России. В начале 1917 года Родзянко винил во всем министра внутренних дел А. Д. Протопопова – своего бывшего товарища (заместителя), владельца крупной суконной фабрики, назначенного на этот пост в конце 1916 года. Мол, тот имел большое влияние на царицу, выступал за сепаратный мир с Германией и фактически сменил на «посту» убитого Распутина.

В действительности причины надо было искать не в окружении царя, а в нем самом. В психологии есть такое понятие, как «стремление к смерти». Бессознательный мотив к самоуничтожению и саморазрушению, который движет людьми, не способными осознавать и контролировать свои врожденные природные нужды. При этом внешне они могут производить впечатление вполне здоровых и на словах стремиться к высоким целям, разоблачить их легко по оговоркам вроде «война до победного конца», в которой предпоследнее слово является лишним. А внутренне неосознанно делать все для краха себя самого, а занимая столь высокий пост, еще и для краха страны. «Казалось, какой-то страшный рок влечет страну в неминуемую пропасть», – писал Родзянко. Этим «роком» в значительной степени и было то самое стремление к смерти. Ну а у царя оно дополнялось еще и природной глупостью.

По утверждению Родзянко, 7 января он явился на внеочередной прием к Николаю II и в красках изложил тому общее положение в стране и на фронте. Затем перешел к собственно к «темным силам».

«Ни для кого не секрет, что императрица помимо вас отдает распоряжения по управлению государством, министры ездят к ней с докладом и что по ее желанию неугодные быстро летят со своих мест и заменяются людьми, совершенно неподготовленными, – описывал свой диалог с царем Михаил Владимирович. – В стране растет негодование на императрицу и ненависть к ней. Ее считают сторонницей Германии, которую она охраняет. Об этом говорят даже среди простого народа…

– Дайте факты, – сказал государь, – нет фактов, подтверждающих ваши слова.

– Фактов нет, но все направление политики, которой так или иначе руководит ее величество, ведет к тому, что в народных умах складывается такое убеждение… Не заставляйте, ваше величество, – сказал я, – чтобы народ выбирал между вами и благом родины. До сих пор понятие царь и родина – были неразрывны, а в последнее время их начинают разделять…

Государь сжал обеими руками голову, потом сказал:

– Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?

Минута была очень трудная. Преодолев себя, я ответил:

– Да, ваше величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути».

Через месяц – 10 февраля – Родзянко посчастливилось еще раз встретиться с царем. Если в прошлый раз аудиенция проходила в дружеском тоне (Николай даже расхохотался по поводу обещания Родзянко избить палкой министра внутренних дел Протопопова), то на сей раз встреча оказалась холодной и короткой.

«Отношение государя было не только равнодушное, но и резкое, – вспоминал председатель Думы. – Во время чтения доклада, который касался плохого продовольствия армии и городов, передачи пулеметов полиции и общего политического положения, государь был рассеян и, наконец, прервал меня.

– Нельзя ли поторопиться? – заметил он резко. – Меня ждет великий князь Михаил Александрович пить чай.

… По поводу передачи пулеметов царь равнодушно заметил:

– Странно, я об этом ничего не слыхал…

А когда я заговорил о Протопопове, он раздраженно спросил:

– Ведь Протопопов был вашим товарищем председателя в Думе… Почему же теперь он вам не нравится?

Я ответил, что с тех пор, как Протопопов стал министром, он положительно сошел с ума.

Во время разговора о Протопопове и о внутренней политике вообще я вспомнил бывшего министра Маклакова.

– Я очень сожалею об уходе Маклакова, – сказал царь, – он во всяком случае не был сумасшедшим.

– Ему не с чего было сходить, ваше величество, – не мог я удержаться от ответа.

При упоминании об угрожающем настроении в стране и возможности революции царь прервал:

– Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как в прошлый раз, то она будет распущена»[56].

Питье чая всегда волновало царя куда больше, чем судьба страны! Да и вообще, надоели все эти родзянки, протопоповы, треповы и прочие со своими прогнозами, вопросами и предупреждениями! Через 12 дней после доклада Родзянко, 22 февраля, самодержец уехал в Ставку. В Могилеве он чувствовал себя куда более комфортно, чем в столице. Тишина, свежий воздушок, птички поют. А также устоявшийся быт и прогулки по расписанию. Царь с интеллектом дворника вообще любил попилить дрова, поубирать снежок, поохотиться на кошек, а потом попить с кем-нибудь чайку на пару. «Мой мозг отдыхает здесь, – писал он жене. – Здесь нет ни министров, ни беспокойных вопросов, заставляющих думать»[57].

А что касается «противоположных сведений», то эта фраза лишний раз доказывала, что самодержец до самого конца не понимал, что происходит, и понятия не имел, как он всем надоел. Еще в декабре 1916 года английский посол в Петрограде Бьюкенен советовал царю «восстановить доверие народа». А тот, к удивлению собеседника, тут же перефразировал вопрос в благоприятном для себя ракурсе: «Должен ли я вернуть доверие своего народа, или народ обязан восстановить мое доверие к нему?»[58] Комментарии, как говорится, излишни…

«Высшая степень безнравственных побуждений»

Слова «продразверстка», «спекуляция» и «твердые цены» прочно вошли в наше сознание как атрибуты советской власти. Бесплатный отъем хлеба якобы появился в годы Гражданской войны, а борьба с перекупщиками расцвела в условиях плановой экономики. Однако на деле все эти сомнительные «инновации» были внедрены еще при Николае II, а большевики просто позаимствовали все «лучшее» у царизма!

«Состояние напряженного затишья» – именно такими словами официальные сводки описывали положение на русско-германском фронте в феврале 1917 года. «Обе стороны находятся настороже, интенсивно нащупывая силы друг друга и возводя новые фортификационные укрепления», – сообщали СМИ. В действительности эти обтекаемые фразы не отражали реального настроения, состоявшего из усталости от бессмысленного кровопролития вкупе с растущим недовольством действующей властью. А в перерывах между «возведением фортификаций» русские и немецкие солдаты на фронте интенсивно братались друг с другом и обменивали водку на шнапс. Настоящие бои стали такой редкостью, что писать в сводках было практически нечего. Так, за всю первую неделю февраля «Нижегородский листок» упомянул лишь одно значимое «событие» на фронте: «В ночь с 4 на 5 февраля противник выпустил четыре газовых волны на участок нашей позиции между деревнями Семенки и Дубровка южнее озера Вишневское». И больше ни слова… Все надежды, по крайней мере у руководства страны, в тот момент были связаны с Западным фронтом и возможным вступлением в войну Соединенных Штатов. Народу же предлагали «потерпеть еще немножко, еще чуть-чуть…».

Между тем экономическое положение в стране ухудшалось с каждым днем. Все больше продуктов становились дефицитными, цены и безработица безудержно стремились вверх. В начале 1917 года из свободной продажи окончательно исчез сахар, уступивший место заменителям вроде суррогатной карамели. В стране начинался транспортный коллапс. Так, с 1 февраля перестали ходить пассажирские поезда на линии Нижний Новгород – Москва. Решение мотивировалось нехваткой вагонов и загрузкой полотна военными эшелонами. Желающим отправиться в столицу предлагался «альтернативный транспорт»: телеги и сани! Из-за нехватки продовольствия начался голод, охвативший многие регионы страны.

В Нижегородской губернии хуже всего обстояли дела в Балахнинском, Горбатовском, Семеновском и Макарьевском уездах. Сотни людей пухли от голода и умирали. 6 февраля в Нижнем Новгороде состоялось многолюдное совещание по продовольственным делам, на котором присутствовали губернатор Алексей Гирс, глава Нижнего Новгорода Дмитрий Сироткин, представитель Министерства земледелия Н. Н. Малышев, председатель губернской земской управы П. Ф. Демидов, прокурор окружного суда и другие чиновники. Была озвучена ужасающая статистика. Дабы избежать массового голода, губернии требовалось до начала навигации получить 800 тысяч пудов (по-современному 12 тысяч тонн) хлеба.

«Между тем в наличности запасов нет, а ждать помощи свыше не приходится», – констатировали собравшиеся. Неизвестно, кого подразумевали нижегородские чиновники под «помощью свыше», самого Господа Бога или же царя, но решение приняли по-детски простое. Раз денег все равно нет, а хлеб нужен, надо отнять его бесплатно! Совещание постановило: «До 20 февраля произвести разверстку хлеба среди крестьян и землевладельцев». В отношении же тех, кто не отдаст зерно добровольно в срок до 1 марта, было приказано произвести реквизицию, иными словами, насильственное изъятие. Впрочем, некоторые присутствующие предлагали и более радикальные меры, а именно немедленно и безотлагательно произвести всеобщую и безвозмездную конфискацию хлеба. То же самое касалось и мяса. За отказ бесплатно отдать государству корову или свинушку крестьяне карались лишением свободы на 1 месяц.

Впрочем, отнюдь не нижегородские чиновники придумали отнимать продовольствие у крестьян. Как говорил в своей речи министр земледелия Александр Риттих: «Первая мера заключается в разверстке. Идея ее сводится к тому, чтобы доставку крестьянского хлеба перевести из области простой торговой сделки в область исполнения гражданского долга, обязательного для каждого держателя хлеба». Именно Риттих 29 ноября 1916 года с санкции Николая II и подписал постановление о хлебной разверстке. Тогда-то и появились ужасающие продотряды – вооруженные формирования, рыскавшие по деревням в поисках хлебных заначек.

Впрочем, по-нормальному провести продразверстку правительство тоже не смогло. 14 февраля министр Риттих выступал по этому поводу в Думе. «Из речи Риттиха было ясно, что за короткий срок ему немногое удалось сделать и что с продовольствием у нас полный хаос, – вспоминал Родзянко. – Городам из-за неорганизованности подвоза грозит голод, в Сибири залежи мяса, масла и хлеба, разверстка между губерниями сделана неправильно, таким образом, что хлебные губернии поставляли недостаточно, а губернии, которым самим не хватало хлеба, – были обложены чрезмерно. Крестьяне, напуганные разными разверстками, переписками и слухами о реквизициях, стали тщательно прятать хлеб, закапывая его, или спешили продать скупщикам».

Кроме того, царское правительство приняло еще ряд мер, мягко говоря, противоречивших принципам рыночной экономики и забивших еще один гвоздь в гроб царизма. А именно, пойдя навстречу «пожеланиям трудящихся», установило «твердые цены» на ряд продуктов. В частности, Министерство земледелия постановило, что мясо должно отпускаться по расценкам: за пуд свинины – 15 рублей, говядины – 19 рублей. Вывозить мясные продукты за пределы регионов также запрещалось. Нарушители сего карались штрафом 300 рублей либо тюремным заключением.

Статья за спекуляцию и связанный с этим состав преступления также появились при царском режиме незадолго до Февральской революции. Спекулянтами, как и при советской власти, объявлялись лица, занимавшиеся «перепродажей товара с целью наживы». То есть, по сути, таковыми могли стать все предприниматели, работающие в сфере торговли.

Так, Московской судебной палатой была осуждена за спекуляцию группа торговцев из села Спасское Макарьевского уезда. Вся вина последних состояла в том, что они реализовывали дефицитный товар «со слишком большой наценкой». К примеру, «спекулянт» Богаткин продавал сахар на 5 рублей дороже, чем купил сам. Первоначально дело рассматривалось в Нижегородском окружном суде, который вынес всем трем подозреваемым обвинительный вердикт. Торговцы не смирились и подали жалобу в вышестоящие инстанции, однако и там не снискали снисхождения. Палата, сославшись на особое, военное время, оставила приговор в силе – высшая мера наказания, которая по данной статье предусматривала три месяца лишения свободы. Столь суровое решение суд мотивировал «высшей степенью безнравственных побуждений, какими руководствовались обвиняемые».

Следствием запредельного снижения уровни жизни стал невероятный всплеск преступности. Крали все, что плохо и хорошо лежит, причем отовсюду: из амбаров, сеней, мастерских, заводских цехов, бань и магазинов. Причем воровали даже нижнее белье, валенки и платки! К примеру, 2 февраля гражданка Гусева с улицы Алексеевской вышла на пять минут из квартиры поболтать с соседями, не заперев при этом дверь. А когда вернулась, недосчиталась пухового платка. Через четыре дня на той же улице из бани Ермолаева неизвестные вынесли трусов, панталон, обуви и прочего тряпья, оставленного посетителями, на сумму 175 рублей. 16 февраля в указанном заведении пришедшая помыться крестьянка А. И. Корсакова лишилась в раздевалке своих валенок.

Уставшие от нужды рабочие заводов тоже без зазрения совести обворовывали друг друга. «Токарь новошрапнельного цеха Сормовского завода П. И. Жуков заявил в полицию о краже у него неизвестно кем из цеха тужурки стоимостью 100 руб. Токарь того же цеха B. C. Казаков заявил о краже во время работы пальто на козьем меху», – сообщали криминальные хроники.

Жертвами жуликов становились даже благотворительные организации. 13 февраля неизвестные обокрали Центральный обывательский комитет губернии Царства Польского, находившийся на улице Новой. Здесь добычей злоумышленников стали предназначавшиеся для беженцев из оккупированной немцами Польши 40 детских пальто и 16 пар сапог. Попутно грабители прихватили и потрепанное пальто служащего склада. 20-го числа преступники разбили витрину магазина «Книжное товарищество» на Большой Покровке и забрали выставленные там канцелярские принадлежности на сумму 75 рублей. Участились также кражи личного конного транспорта. Причем если еще в 1916 году лошадей воровали для продажи и личного пользования, то теперь целью кражи нередко становилось «поедание»…

Одним словом, социальная напряженность в феврале 1917-го достигла такого накала, что достаточно было лишь искры, чтобы произошел взрыв…

«Зарезаны девять баб, а денег всего четыре рубля…»

До какой степени дошло ожесточение и моральное разложение российского общества, показало событие, произошедшее в конце февраля в станице Кущевская Кубанской казацкой области. Газеты сообщали о зверском массовом убийстве сразу десяти местных женщин.

В годы Первой мировой войны жены ушедших на фронт мужчин, они же солдатки, получали от государства ежемесячное пособие в связи с временной (а зачастую и окончательной) утратой кормильца. Но, как водится, получали с большими задержками. И вот в один не самый прекрасный зимний день десять солдаток отправились в занесенную снегом станицу Кущевскую, где производилась выдача задолженности по пособиям. Каждая из женщин получила по тысяче рублей, всего десять тысяч. Огромные деньги по меркам тех лет! Для сравнения: кондуктор трамвая в те годы получал оклад 5 рублей в месяц, а рабочий на заводе 15–20 рублей плюс надбавка за военное время в размере 15%.

Перемещаться с такими суммами по степным дорогам, особенно в темное время суток, было опасно. Между тем, когда солдатки покидали станицу, уже темнело, посему, видимо опасаясь ограбления по пути домой, девять женщин передали все свои деньги на хранение десятой – Агафье, которая осталась в Кущевке ночевать у проживавшей там сестры.

Поздней ночью, когда указанная барышня ночевала на печке, она была внезапно разбужена раздавшимися в избе громкими разговорами. Оказалось, что это вернулся «с дела» муж хозяйки. Прислушавшись, женщина вскоре похолодела от ужаса… Из обрывков фраз следовало, что только что «были зарезаны девять баб, а денег-то всего четыре рубля…». Также она услышала, как сестра отговаривает своего супруга чинить расправу прямо в доме, мол, «только не здесь».

Поняв, что речь идет о ней самой, Агафья тут же решила бежать. Незаметно покинув дом, она сначала «уходила огородами», потом постучалась в дом к какому-то старику на окраине Кущевки и взмолилась о помощи. «Меня хотят убить», – плакала женщина, чуть ли не на коленях упрашивая пожилого жителя спасти ее. Старик неохотно, но все же согласился приютить «беглянку». По всей видимости, жители станицы были настолько запуганы, что попросту боялись помогать кому-либо.

Когда бандиты хватились пропавшей, по всей Кущевской были организованы поиски. Причем в них активно участвовала и сестра Агафьи. Она даже заходила в дом, где та скрывалась, и спрашивала у хозяина: «Не приходила ли сюда одна из солдаток?» Но старик пожалел женщину и не выдал ее.

В итоге Агафье удалось отсидеться, а потом следующей ночью незаметно покинуть станицу и заявить в полицию. Прибывшим вскоре отрядом была задержана целая банда грабителей и убийц, состоявшая из местных жителей, в которую входили даже две женщины[59].

Царизм добили морозы

В феврале всю Центральную Россию сковали сильнейшие морозы. «Как известно, в последние недели железнодорожное движение встретило непреодолимые затруднения по чисто стихийным причинам – почти по всей России необычайные морозы и снежные заносы свирепствовали беспрерывно, и на некоторых железнодорожных линиях пришлось перекрыть всякое движение», – сообщали «Нижегородские губернские ведомости» 19 февраля. Вследствие этого и без того недостаточный подвоз хлеба в промышленные города, такие как Санкт-Петербург, Москва и Нижний Новгород, полностью прекратился. Продажа хлеба отныне осуществлялась только два раза в день, утром и вечером, поэтому еще с ночи люди занимали места в километровых очередях. Кому не досталось заветной буханки утром, продолжали героически стоять на лютом морозе, надеясь получить ее во время «вечерней торговли».

В столице тем временем ходили слухи, что скоро хлеба не будет вовсе. «Обыватели начали делать запасы, печь сухари, и в результате действительно получилось, что запасы хлеба во многих пекарнях и булочных не удовлетворяли всего спроса, – писал Ольденбург. – Из „хвостов“, так и не дождавшихся хлеба, стали образовываться первые кучки недовольных, бродивших по улицам с криками: „хлеба! хлеба!“ Эти кучки, разраставшиеся в толпы, состоявшие сначала главным образом из женщин и детей, не вызывали особого беспокойства»[60]. Типичный такой аргумент, что дефицит вызван якобы самими покупателями, слишком много покупают, понимаешь ли!

В таких вот условиях 14 февраля открылась сессия Государственной думы. В первом заседании Родзянко и министр земледелия Риттих ограничились общими рассуждениями о тяжелом положении и мифическом «ответственном правительстве». Милюков в целом повторил свою прежнюю речь об «изменах».

Зато на следующий день случилась настоящая сенсация. Лидер трудовой группы Александр Керенский заявил, что дело вовсе не в «злоумышленной воле отдельных лиц», мол, хватит уже копать слишком мелко. «Величайшая ошибка – стремление везде и всюду искать изменников, искать каких-то там немецких агентов, отдельных Штюрмеров, под влиянием легенд о темных силах, о немецких влияниях, – заявил он. – У вас есть гораздо более сильный враг, чем немецкое влияние, – это система». Керенский также упрекнул депутатов в том, что те занимаются одной лишь констатацией фактов и постановкой «диагнозов», вводят в заблуждение народ и не хотят решительных действий. И пригрозил, что вскоре «предостережения» могут смениться «фактами», очевидно намекая на грядущее начало революции.

Очевидно, что Керенский хорошо представлял реальную ситуацию и уже не боялся ответственности за фактически открытый призыв к борьбе с царем. Так и вышло. Правительство потребовало у Родзянко стенограмму речи Керенского для привлечения его к суду за революционные призывы, но получило отказ. Примечательно также, что, как и более ранняя ноябрьская речь Милюкова, выступление Керенского потом интерпретировалось с большими искажениями и преувеличениями. В том числе приписывали оратору и то, чего он и вовсе не говорил. «Керенский призвал монарха либо немедленно прекратить войну, либо отречься от престола», – сообщал «Нижегородский листок».

Между тем ни градоначальник Петрограда генерал Балк, ни командующий войсками округа генерал Хабалов, не считали положение угрожающим. Только министр внутренних дел Протопопов, получавший многочисленные отчеты из охранного отделения, испытывал тревогу. «Тревожное настроение революционного подполья и общая распропагандированность пролетариата», – писал начальник столичной охранки еще 9 января. «События чрезвычайной важности, чреватые исключительными последствиями для русской государственности, не за горами», – сообщалось в рапорте от 28 января. «Озлобление растет… Стихийные выступления народных масс явятся первым и последним этапом на пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех анархических революций», – говорилось в паническом донесении от 5 февраля[61].

Испуганный Протопопов запросил данные о наличии сил для подавления возможных беспорядков. Ему донесли, что полиция, конные части и учебные команды полков насчитывают 10 тысяч человек. Конечно, в окрестностях Петрограда находилось еще около 200 тысяч недавно призванных новобранцев и выздоравливающих солдат. Но что это были за солдаты! Молодые люди 18-19-летнего возраста, жившие в тесных казармах и не очень хотевшие идти умирать на фронт. А сомнений в том, что война сулит только массовую смерть и никаких побед, в начале 1917 года уже не оставалось. И вся эта масса к тому же читала газеты, в которых сообщалось о голоде, убийствах, параличе правительства, а также питалась слухами о Распутине, злодее царе и изменниках. А еще совсем рядом находился Кронштадт, где жила огромная масса матросов Балтийского флота, в последнее время не столько воевавшая, сколько читавшая большевистские листовки и газеты со смешными карикатурами про царя и правительство.

Однако несмотря на явные признаки полного краха, власти все еще надеялись, что предел терпения народа не исчерпан. Население призывали надеяться на лучшее и «не поддаваться на провокации». 22 февраля в прессе было опубликовано патетическое воззвание: «Неблагоприятные условия необычайно суровой зимы вызвали тяжкие для всех испытания, но близка весна, и с ней, Бог даст, наступят лучшие дни… С верою в Бога и успех русского оружия надо еще потерпеть и не дать себя увлечь злонамеренным смутьянам, побуждающим к беспорядкам». Весна действительно была близка, но лучшие дни наступили отнюдь не для всех!

В тот же день, 22 февраля, несмотря на сложное положение, царь выехал из Царского Села в ставку, всецело доверившись начальнику Петроградского военного округа генералу Хабалову. Последний обещал любой ценой пресечь возможные эксцессы силой оружия.

«Царь! Все пропало!»

Лед тронулся 23 февраля, когда тысячи голодных рабочих Путиловского завода в Петрограде вышли на улицы. При этом переход от собственно недовольства экономическим положением к политическим лозунгам, в отличие от предыдущих случаев, произошел почти мгновенно. В тот же вечер в руках манифестантов появились красные флаги и плакаты «Долой самодержавие!» и «Долой войну!». Поначалу шествия проходили без особых эксцессов, и за первые два дня повстанцы лишь избили 28 городовых.

Поскольку забастовки и демонстрации много раз случались и ранее, в первые дни никто не придал этому серьезного значения. Министры считали, что движение, как это бывало и раньше, схлынет само собой, а полицейские опасались применять силу, боясь спровоцировать рабочих. Но уже 25 февраля события приобрели неконтролируемый оборот. Толпы бастующих и присоединившихся к ним жителей заполонили центральную часть города и Невский проспект. Площадь перед Николаевским вокзалом превратилась в арену непрерывного митинга. Что символично, прямо с пьедестала памятника Александру III произносились революционные речи, главным лозунгом которых стал «Долой войну!». При этом пристав Крылов, пытавшийся отобрать у демонстрантов красный флаг, был застрелен прямо посреди площади.

Решающий перелом наступил 26 февраля. Накануне вечером царь в телефонном разговоре с Хабаловым приказал ему прекратить беспорядки, «недопустимые в тяжелое время войны». Недалекий генерал тотчас скомандовал с протестующими больше не церемониться и при необходимости открывать огонь.

Поутру были разведены мосты через Неву, однако рабочие-демонстранты попросту форсировали реку по льду.

В итоге в городе началась стрельба. На площади перед Николаевским вокзалом рота лейб-гвардии Волынского полка открыла огонь по демонстрантам, убив сорок человек. Пальба произошла также на углу Садовой улицы, вдоль Невского проспекта, Лиговской улицы, на углу 1-й Рождественской улицы и Суворовского проспекта. После этого в городе появились первые баррикады, начался захват предприятий. К этому моменту в стачке участвовали уже около 300 тысяч человек с 438 предприятий.

Именно в этот день, примерно в 16 часов, произошло событие, каковых раньше не бывало. Солдаты 4-й роты запасного батальона Павловского полка неожиданно открыли огонь по войскам, разгонявшим толпу. И хотя павловцев удалось оперативно усмирить, вызвав подкрепления, сам факт перехода армии на сторону восставших был беспрецедентным. И далеко не случайным. В 17:00 Родзянко отправил царю паническую телеграмму, сообщавшую, что «в столице анархия» и «части войск стреляют друг в друга».

Еще в январе, предвидя «неизбежные волнения», правительство разработало план борьбы с массовыми беспорядками. Петроградский военный округ был выведен из состава Северного фронта и передан из действующей армии в непосредственное ведение правительства с прямым подчинением командующему округом. Кроме того, большое количество пулеметов, ранее предназначавшихся для фронта, было передано в полицию. Были даже организованы специальные ускоренные курсы для стражей порядка по обучению пулеметчиков. Помимо полиции для разгона протестующих планировалось использовать «самые отборные» части – учебные команды полков. План операции предусматривал в случае начала беспорядков взятие под контроль столицы в течение четырех дней. Также был предусмотрен роспуск Госдумы с Госсоветом. На этот случай был даже заготовлен бланк царского указа с открытой датой на случай, если Николая II в момент восстания не окажется на месте.

Однако план, чем-то напоминавший будущий план операции «Валькирия», воспользовавшись которым 20 июля 1944 года заговорщики пытались свергнуть режим Гитлера, оказался совершенно ошибочным. Ибо на дворе был не 1905 год, а 1917-й! 26 февраля председатель Совета министров князь Н. Д. Голицын взял бланк о роспуске парламента и вписал число – 27 февраля, после чего «указ» был отправлен в СМИ, также председателю Думы Родзянко. Однако силовая составляющая операции закончилась полным крахом. Восстание началось именно с учебных команд, а роспуск Думы фактически не оставил Родзянко, Гучкову и их сторонникам пути к отступлению.

Уже в ночь на 27 февраля унтер-офицер Кирпичников, бывший студент, призванный в армию в 1915 году, собрал солдат и убедил их восстать против царя. А когда утром в казармы прибыл начальник учебной команды штабс-капитан Лашкевич, солдаты застрелили его и покинули казармы. Вот когда революционные традиции русского студенчества сыграли свою решающую роль! Утром также восстали Волынский, Павловский и Литовский полки. Тем временем толпы рабочих, полностью захватив Выборгскую сторону, перешли через Литейный мост, где и слились в одну массу с восставшими солдатами. К середине дня большая часть города, в том числе южные рабочие кварталы, были в руках восставших. В «оккупации» оказался и Таврический дворец, где заседала Госдума. Именно там вечером того же дня было объявлено об образовании Исполнительного комитета Совета рабочих депутатов и немедля назначены выборы в него по принципу – один делегат от тысячи рабочих. Костяк органа составили только что освобожденные из тюрьмы члены Рабочей группы Военно-промышленного комитета (социалисты-меньшевики К. А. Гвоздев, Б. О. Богданов), а также депутаты Госдумы от этой же партии (Н. С. Чхеидзе, М. И. Скобелев) и меньшевики-интернационалисты (Н. Ю. Капелинский, К. С. Гриневич).

Это был поистине день, перевернувший мир! Там, где еще вчера заседали почтенные господа депутаты, горланили речи представители пролетариата, а с трибуны выступали представители восставших полков, публично обещавшие защищать революцию, Хабалов быстро потерял контроль над ситуацией, побоялся использовать расквартированные в столице полки, побоявшись, что и те перейдут на сторону революционеров. И просил прислать подкрепления с «более надежными» войсками.

Тем временем вечером к восстанию присоединились Семеновский и Измайловский полки, запасный автобронедивизион. Были захвачены Кронверкский арсенал, Арсенал, Главпочтамт, телеграф, вокзалы, мосты и др. На сторону революции перешло уже почти 70 тысяч солдат, а под контролем Хабалова оставались лишь Василеостровский район и Адмиралтейская часть.

«Грузовики с красными флагами, переполненные солдатами и вооруженными рабочими, с бешеной скоростью носились по столице, – писал Ольденбург. – Группы солдат бродили по улицам, стреляя в воздух и крича: „довольно, повоевали!“… Кучки людей врывались в частные квартиры, уводили оттуда министров и других сановников, – всех везли в Таврический дворец, который обращался, в добавление к прочим задачам, в революционный участок». В разных районах начались разгромы полицейских участков, убийства полицейских и офицеров, грабежи и мародерства. Одним из первых толпа сожгла дом министра императорского двора В. Б. Фредерикса. А потом было разгромлено и сожжено ненавистное всем Петроградское охранное отделение.

Ну а Госдума в ее старом виде фактически перестала существовать. Вместо нее был образован Временный комитет, который активно включился в борьбу. Революцию ждали, но случилась она, как всегда, неожиданно. Наскоро была придумана своя, думская версия событий. Будто бы все началось с указа о роспуске Думы, депутаты ему не подчинились, народ их поддержал, а полки присоединились к народу. «Вмешательство Государственной думы дало уличному и военному движению центр, дало ему знамя и лозунг и тем превратило восстание в революцию, которая кончилась свержением старого режима и династии, – вспоминал потом Милюков. – К вечеру 27 февраля, когда выяснился весь размер революционного движения, Временный комитет Государственной думы решил сделать дальнейший шаг и взять в свои руки власть, выпадавшую из рук правительства. Решение это было принято после продолжительного обсуждения… Все ясно сознавали, что от участия или неучастия Думы в руководстве движением зависит его успех или неудача. До успеха было еще далеко: позиция войск не только вне Петрограда и на фронте, но даже и внутри Петрограда и в ближайших его окрестностях далеко еще не выяснилась. Но была уже ясна вся глубина и серьезность переворота, неизбежность которого сознавалась… и ранее; и сознавалось, что для успеха этого движения Государственная дума много уже сделала своей деятельностью во время войны – и специально со времени образования Прогрессивного блока».

В ночь на 28 февраля Временный комитет объявил, что берет власть в свои руки, а Родзянко направил соответствующую телеграмму начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу Алексееву, командующим фронтами и флотами.

28 февраля события развивались по возрастающей. Рабочие и солдаты разгромили заставы у Биржевого и Тучкова мостов и захватили путь на Васильевский остров. Там к ним присоединились солдаты 180-го пехотного и Финляндского полка, а также матросы 2-го Балтийского флотского экипажа и крейсера «Аврора», стоявшего на ремонте в районе Калинкина моста. В полдень пала Петропавловская крепость, ее гарнизон тоже перешел на сторону революции.

Вскоре сдались и последние части, находившиеся в распоряжении генерала Хабалова. Петроград оказался во власти 400-тысячной толпы и 127 тысяч солдат. У всех было приподнятое настроение, каждый так или иначе сознавал, что рушится старый, ненавистный мир. 1 марта восстание началось и в Москве, где весь гарнизон перешел на сторону революции, а также в Харькове и Твери. В последней губернатор Н. Г. Бюнтинг, увидев приближающуюся разъяренную толпу, понял, что ему конец. Посему позвонил епископу и исповедался. После чего был убит народом. В Кронштадте матросы убили военного губернатора базы адмирала Р. Н. Вирена и 40 офицеров, остальных арестовали и заточили в подвалы. В Царском Селе повстанцы захватили винные склады, при этом части, охранявшие дворец, объявили «нейтралитет», но, следуя моде, тоже вывесили красный флаг.

Революционерам, у которых уже тогда установилось двоевластие, оставалось лишь одно: переманить на свою сторону армию и избавиться от царя.

В последнее время стало модно утверждать, что генералы «вступили в сговор с изменниками», «нарушили присягу» и «предали государя». Мол, несмотря на ненадежность и разложение многих частей, еще было «достаточно верных войск». Однако надо понимать, что в тот момент военные больше всего опасались разрастания революции, которое могло привести к крушению фронта и германскому вторжению в глубь России. А отдавать приказ солдатам (особенно в условиях войны) стрелять по своим же солдатам матросам большинству казалось в высшей степени безнравственным и опасным. Почему, в конце концов, надо лить кровь ради этого дурака? Мало нам огромных потерь на фронте?! В армии недовольство Верховным главнокомандующим было не менее заметным, чем в промышленных кругах, пролетарской среде и интеллигенции. Именно поэтому военные во главе с Алексеевым так легко поверили в обещания Родзянко и фактически признали новое правительство. Армия попросту поддерживала силу, которая могла гарантировать окончание беспорядков и продолжение войны.

По воспоминаниям Родзянко, еще в начале января у него дома состоялась встреча некоторых депутатов, членов Госсовета с приехавшим с фронта генералом Крымовым. Последний, обрисовав в мрачных тонах положение на фронте, заявил: «Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте. Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы вас поддержим. Очевидно, других средств нет». Там же была озвучена и фраза генерала Брусилова: «Если придется выбирать между царем и Россией – я пойду за Россией»[62].

Генералы предавали царя, но вовсе не предавали Россию!

Ну а что касается царя, то вопрос с ним был решен довольно просто. Главную роль в свержении сыграли Родзянко и Гучков. Первый запугивал Николая и генералов всевозможными ужасающими телеграммами в духе «Шеф! Все пропало!».

«Настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так-то легко, – телеграфировал Михаил Владимирович генералу Рузскому в ночь на 2 марта. – Если не будут немедленно сделаны уступки, которые могли бы удовлетворить страну… Народные страсти так разгорелись, что сдержать их вряд ли будет возможно, войска окончательно деморализованы; не только не слушаются, но убивают своих офицеров; ненависть к государыне императрице дошла до крайних пределов; вынужден был, во избежание кровопролития, всех министров, кроме военного и морского, заключить в Петропавловскую крепость… Считаю нужным вас осведомить, что то, что предполагается Вами, уже недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром». Ну а потом Гучков, которому, очевидно, и принадлежала идея заблокировать царя в его поезде, не передавать его приказы и донесения верноподданных, попросту явился к Николаю и потребовал отречения. Ну а другие, к кому царь, как обычно, обратился за советом, подтвердили, что это единственный выход. Полностью повторилась ситуация октября 1905 года! Будучи неспособным лично принимать хоть какие-то решения, Николай, как обычно, согласился с теми, кто на него надавил.

Хотя в тот момент отречение уже скорее играло чисто формальную роль. Если бы царь и не подписал эту бумажку, то Гучков, скорее всего, либо застрелил, либо немедленно арестовал бы его. «Кругом измена, трусость и обман», – начертал Николай в своем дневнике днем 2 марта…

«Величайшее событие за 200 лет нашей истории»

В провинцию 26–27 февраля поступали лишь разрозненные сообщения. Так, в Нижнем Новгороде пресса 28-го числа опубликовала царский указ о роспуске Сената и Госдумы, а также сообщение о беспорядках в Петрограде, «сопровождавшихся насилием и посягательством на жизнь воинских и полицейских чинов». На следующий день телефонная связь со столицей прервалась. «Особенно людно было на бирже, которая живо реагировала на вести из Петрограда, полученные в частном порядке. Все торговые интересы отошли на задний план, уступив место обсуждению на разные лады текущего политического момента», – сообщал «Нижегородский листок».

А вот 3 марта мир как будто перевернулся. Купив на улицах газеты, нижегородцы, как и другие граждане страны, с изумлением увидели на первых полосах не привычные скучные сводки о положении дел на фронте, а торжественное сообщение: «Граждане! Государственная дума совершила величайший исторический акт обновления нашей государственной жизни. Она свергла при помощи нашей доблестной армии (не рабочих! – Авт.) старое правительство, ведшее страну к гибели. Образовано временное правительство, к которому перешло в данное время все управление страной. Нижегородская городская дума, земская управа и войска приветствуют патриотическое дело Государственной думы и объявили себя солидарными с временным правительством».

После этого город забурлил как котел. Весть о перевороте распространялась методом сарафанного радио. Некоторые энтузиасты вообще бегали по улицам и кричали: «Революция! Самодержавие свергнуто!»

Поскольку в столице как бы победил парламент, то и на местах власть сразу перешла к избранным органам власти. Так, в управление Нижегородской губернией и Нижним Новгородом вступили соответственно председатель губернской земской управы П. А. Демидов и глава города Д. В. Сироткин. Кроме того, был сформирован исполнительный комитет с участием представителей города, земств и общественных организаций, объявлено о создании городской милиции. Временные исполнительные комитеты тут же образовались в селах Бор, Балахна и других.

В тот же день, 2 марта, по приказу Временного правительства были арестованы почти все губернаторы, а также вице-губернаторы, прокуроры и главные полицмейстеры.

В Нижнем Новгороде пополудни толпа рабочих и солдат с красными флагами собралась у гауптвахты в кремле и потребовала немедленно выпустить сидевших там арестованных. Требование, естественно, было немедленно выполнено. После этого опьяненные внезапно свалившейся на них демократией граждане направились к казармам на Ковалихинской улице и таким же способом освободили еще 120 узников, отбывавших наказание в тамошних казематах. По всему городу: в вузах, гимназиях, учреждениях и на заводах – проходили стихийные митинги и собрания в поддержку новой власти.

Три кита, на которых стояла царская Россия: самодержавие, православие, народность, – потонули так стремительно, как будто их и не было. Вдохнув свободы, журналисты испытывали настоящий экстаз от происходящего. «Беден язык человеческий, и я не знаю, как назвать великое свершившееся, – изгалялся „Нижегородский листок“, еще вчера призывавший смиренно верить в Бога. – Может быть, это чудо? Может быть, это радость упала с небес на исстрадавшуюся родину мою? Или волшебная сказка сошла к людям из заколдованных дремучих лесов, из-за синего моря, из тех мест, где живут добрые феи, где всегда благоухают цветы? Поганый и бесчеловечный режим пал, и пал навсегда! Страшное, бездушное зло ушло!»

«Счастье, казавшееся возможным только во сне, однако, случилось наяву, – писал „Русский день“. – Кругом слезы на лицах, но теперь это слезы не по поводу бедствий и того неописуемого зла, которые нес режим, а по поводу счастья и неописуемой радости от полученного известия. Пожалуй, это величайшее событие за последние сто, а может быть, и все двести лет нашей истории!» И газетчики в целом были правы. Депутаты Госдумы наконец осуществили то, что не удалось 92 года назад декабристам. Самодержавие было наконец свергнуто!

Попутно печатались разоблачающие публикации про Николая II и его семью. Царю немедленно припомнили все: Распутина, немецкое происхождение императрицы, репрессии против рабочих, позорные поражения в войне и голод. Ну и конечно же недавнюю продразверстку и «твердые цены», из-за которых даже мясо пришлось подкупать из-под полы и в подворотнях! В общем, компромат на «бездушное зло» полился рекой!

Глава 15

Когда в России началась гражданская война?

«Нам мира дайте!»

Прошло семь месяцев.

Слухи, слухи и еще раз слухи. Именно они витали в воздухе, проникая сквозь входные двери, окна и щели. «Временное правительство готовится сдать Петроград немцам», «весь хлеб продан в Англию», «многие генералы оказались немецкими шпионами» и прочее и прочее. Одна новость невероятней другой, все это нагнетало в обществе совершенно деформированную, апокалипсическую картину происходящего. «В районе Северного фронта в последнее время распространились слухи, будто в такой-то день часть наших солдат бросит окопы и двинется к домам, – цитировали СМИ слова генерала Черемисова. – Не знаю, занимаются ли распространением этих слухов негодяи и предатели или попросту дураки-болтуны».

Вообще дезертирство осенью семнадцатого имело гораздо более широкий смысл, нежели просто бегство из армии. В это время отказ от положенной работы, службы, учебы приобрел характер заразного заболевания, с которым попросту невозможно было бороться. «4 октября в реальном училище Н. Н. Субботиной состоялся педсовет, на котором обсуждались меры по борьбе с „дезертирством“ учеников, – писал „Нижегородский листок“. – Высказывались взгляды, что школу необходимо предохранять от всеобщей разрухи и от анархических тенденций. Необходимо, чтобы школа давала, прежде всего, дисциплинированного воспитанника». «Дезертиров нынче много, не менее четверти путиловских рабочих либо вовсе бросили работу, либо ходят на нее, но ничего не изволят делать», – сообщали столичные СМИ.

Однако слово «дисциплина» в это время было, пожалуй, наименее актуальным из всех слов богатого русского языка. В силу особенного склада ума с примесью пофигизма русский народ первым из воюющих в Первой мировой войне народов понял, что его обманули. Что заставили приносить неимоверные жертвы ради непонятно каких целей и идей. И никакие призывы к союзническому долгу и разглагольствования о славе русского оружия уже не могли изменить ситуацию. А в начале октября чашу терпения переполнило позорное (во всяком случае, таковым его называли в прессе) поражение Балтийского флота в Рижском заливе, в ходе которого совсем бесславно погиб линкор «Слава».

10 октября журналист А. Кабанов в модном тогда стиле свободных рассуждений, или «мыслей вслух», писал:

«Погибла „Слава“. Не символ ли это? Не погибла ли вместе с одним из русских кораблей и слава России вообще? Другие державы перенесли не менее страшные моменты в эту войну. Вспомним Францию перед Марной. Вспомним Бельгию. Вспомним Сербию. Эти маленькие, но гордые народы! На их глазах гибло веками возведенное, слезами омытое: гибла их культура, гибла их родная земля – их поля, их нивы, их города, их храмы. Но они отступали, и за ними шла слава героических народов.

Отступаем и мы, но какая разница! Мы кричим: давай брататься, давай мириться, мы устали, мы заключим перемирие, мы уйдем с фронта. И эти крики безобразно смешиваются с ревом орудий, со страшною пальбою дредноутов, со стонами раненых, умирающих. Пусть гибнет вся Россия, пусть надолго выпадет из числа великих государств, пусть обкорнают ее со всех сторон – нам мира дайте!»

«Бесчинства черни»

Сейчас большевиков нередко обвиняют в том, что они на германские деньги подло растоптали принесенную ветром Февральской революции демократию. Да и вообще, мол, «предали страну» и «продали» ее Германии!

В действительности же эта самая свалившаяся на изголодавшийся и истекающий кровью на войне народ «демократия» быстро превратилась в банальную анархию. 8 октября «Нижегородский листок» цитировал телеграмму уездного комиссара Стародубцева из города Лукоянов: «Тревожное положение уезда усиливается, угрозы крестьян Шутиловской волости погромом спиртным заводам. Прошу выслать экстренно 100 солдат». Впрочем, какое там «выслать»! В те дни по всей стране кто-нибудь в лучшем случае что-нибудь громил и крушил, а в худшем грабил и убивал. «Нам сообщают, что на днях какими-то хулиганами разгромлены в районе Щелкова хутора 3 пасеки, в том числе одна известного фотографа М. П. Дмитриева, – сообщала пресса. – Из разбитых ульев похищен мед».

Впрочем, это еще цветочки! «Царицын. Население терроризировано шайкой грабителей, вырезывающей целые семьи. За сентябрь зарегистрировано 170 убийств, – сообщали „Вести из регионов“. – Самара. Разгромлен винный склад и много магазинов. Город объявлен на военном положении… Полтава. Ввиду непрекращающихся краж и грабежей в городе образованы комитеты самоохраны. Жители поочередно несут ночные дежурства… В Ярославле бесчинства черни продолжаются на городских пристанях уже пятые сутки. Мародеры, при благосклонном попустительстве милиционеров и воинских патрулей, открыто, средь бела дня, набрасываются на разгруженные товары и расхищают содержимое… Ревель. В ночь на 8 октября толпой сделана попытка разгромить винный склад. Толпа рассеяна пулеметными залпами. Подвалы склада затоплены…» По всей стране крестьяне самовольно вырубали частные леса и захватывали земли. Чиновники с отчаянием просили помощи, но помочь было некому…

И это неудивительно. О какой «славе» можно было думать, если людей лишили самого необходимого – банального куска хлеба? Миллионы крестьян были призваны на фронт, и возделывать поля стало просто некому. «Лишь бы дали хлеба», «Хлеба, хлеба, написано на лицах тысячной толпы», – пестрели газетные статьи. Впрочем, даже и тот хлеб, что был, попросту не могли нормально продать.

«Продовольственное дело ведется совершенно неумело и небрежно, – цитировала пресса слова некоего „помощника главнокомандующего“, известного революционера Рутенберга. – Продажа как будто рассчитана на то, чтобы задерживать население возможно дольше в разных хвостах (очередях. – Авт.).

– Я социалист и революционер, – говорит инженер Рутенберг, – но не могу не сказать, что преступление со стороны служителей и рабочих городских лавок прекращать работу на время обеда или для чаепития и закрывать лавку по истечении 8-часового рабочего дня, в то время как население зачастую мокнет часами под дождем в ожидании получить хлеба, мыла, яйца или другие продукты».

Лавочники работали без обеденных перерывов, но вовсе не для того, чтобы продать побольше товару, а просто с целью пораньше сбежать домой. Ибо февраль семнадцатого железно гарантировал людям 8-часовой рабочий день, и никто более не смел посягнуть на это священное правило! «Но русские не практики, а идеалисты, и осуществление принципа ставят выше всего, хотя бы самим приходилось жестоко страдать от такого осуществления», – констатировали журналисты.

По сути, Февральская революция, с одной стороны подарившая народу права и свободы и в то же время не избавившая его от военных тягот, пожирала сама себя. Отсюда и невиданная мода на анархию. Получалось, что положение в стране ухудшалось с каждым днем, а принять мало-мальски жесткие меры правительство не могло, дабы не попрать революционные завоевания.

Хотя иногда попирать все-таки приходилось! «В Княгинине нет вольной продажи хлеба на базаре, – сообщали из уездов. – Вследствие твердых цен на хлеб, которые преследуются городским продовольственным комитетом, крестьяне из деревень перестали возить ржаной хлеб на базар, и город голодает. Продовольственную лавку осаждают: „Давай хлеба“. А его нет. Комитет делает облавы по дорогам, отнимая у проезжающих муку по твердой цене, даже у везущих муку с мельницы для себя. Но таким грабежом город не прокормить. Могут быть эксцессы, и очень печальные».

И эксцессы эти «печальные» не заставляли себя долго ждать. 14 октября в Нижнем Новгороде прошел настоящий хлебный бунт. Началось все с того, что утром на Сенной площади большая толпа людей пришла к магазину, а там не оказалось ни крошки основного продукта. Рассвирепевшая толпа тотчас отправилась на Большую Покровскую, где находилась городская продуктовая управа. По пути была разгромлена продуктовая лавка на улице Алексеевской, где к бунтарям присоединились новые голодающие. Достигнув цели, люди произвели настоящий разгром: побили в управе стекла, поломали мебель, растащили продуктовые карточки и печати. Служащие же сбежали через черный ход. После этого голодные нижегородцы хотели идти на кремль, но были остановлены помощником городского главы С. И. Гриневым и членом управы А. И. Ивановым. С большим трудом последним удалось уговорить народ разойтись.

Любопытно, что как в годы советской власти, так и в нынешние времена Октябрьский переворот нередко представляется как некий одномоментный акт, буквально в течение суток изменивший судьбу страны. Это дает повод современным «монархистам», а также сторонникам загубленной февральской «демократии» и разогнанного Учредительного собрания утверждать, что, мол, арестуй Керенский вовремя Ленина и его клику, введи он заранее войска в Петроград, ничего бы подобного не случилось. В действительности же революция уже шла, а костер Гражданской войны разгорался задолго до ареста Временного правительства и символического выстрела «Авроры».

«Из Лукоянова: „Прошу защиты на хуторе Кармалиной в Чернухе от самоуправства местных крестьян, – сообщала рубрика „Вести из уездов“. – Хлеб в амбаре заперли, разбирают холодные строения, тащат кирпич, рубят лес, намерены увести скот и разогнать служащих… Из Княгининского уезда: „Село Пергалей голодает, тогда как кругом полно хлеба, но ни за деньги, ни по учету не дают Пергалею. Село в полном составе собирается громить соседнюю деревню. Молим предотвратить братоубийство“…

Из Сергача: нерешительность административной власти равносильна бездействию. Беспорядки, как аграрные, так и продовольственные, грозят распространиться по всему уезду. Из Шатков, Арзамасского уезда: „На хутор Петровский ночью 18 октября произведено нападение вооруженных бомбами и ружьями. На 14 лошадях увезен хлеб. Прошу защиты. Серафимо-Дивеевского монастыря игуменья Евпраксия“».

Аналогичные новости приходили из других регионов. В Иваново-Вознесенске, Кинешме, Шуе и Коврове рабочие захватывали фабрики и заводы, а их владельцы в панике бежали в Москву.

«Ленин и Троцкий – святые люди!»

Между тем общество раскололось на две части. Одни понимали, что страна неудержимо катится в пропасть, другие продолжали верить, что «не так уж все и плохо», тщетно пытаясь убедить в этом голодающую и разбушевавшуюся общественность. «Одна из самых многочисленных партий – это пресловутая, бесформенная партия „И. И.“ – испуганных интеллигентов, – писал известный публицист Д. Протопопов в своей статье „Истерика и твердость“. – Ее члены вопят о предстоящих бедствиях – Петроград-де возьмут немцы, наши солдаты бросят окопы в октябре, в городах и северных губерниях наступает голод и холод, в деревне начнутся сплошные погромы. И заключительный аккорд: „Россия погибает“». Однако все это, по мнению автора, было лишь истерикой: «Нет, справимся и теперь с разрухой – впереди дни расцвета, а не гибели России, что бы ни говорили истеричные публицисты». В армии же, по мнению Протопопова, «разложение» вскоре должно было неким естественным образом смениться «оздоровительным процессом».

Однако в «оздоровление», похоже, уже не верили даже на самом верху. 24 октября американское агентство Ассошиэйтед Пресс опубликовало интервью председателя Временного правительства Керенского, в котором тот признался, что Россия истощена и имеет право просить союзников взять на себя все (!!!) тяготы войны. В самой России «признание» ударило как гром среди ясного небо, ибо народу премьер-министр еще недавно внушал, что страна может и будет воевать «до победного конца»…

Между тем гроза незаметно надвигалась.

О готовящемся перевороте было прекрасно известно не только Временному правительству, но даже простым обывателям! «В кругах временного правительства стало известно, что большевики на последнем своем заседании решили подготовить ко времени Съезда советов депутатов „мирные демонстрации“, чтобы добиться передачи власти советам, – рассказывала статья под названием „Большевики“ 13 октября. – Если большевики получат на съезде большинство, то они представят резолюцию, чтобы временное правительство немедленно сложило полномочия и передало власть советам. Правительство решило не допускать нарушения спокойной жизни в Петрограде…»

25 октября (7 ноября по новому стилю) народ узнал, что в столице что-то затевается. В прессу просочились сведения, что еще пять дней назад в Петрограде большевиками был создан военно-революционный комитет. «В районе Невского и прилегающих улиц солдаты, матросы и рабочие устраивали маленькие летучие митинги, призывая подчиниться лозунгам большевиков, – писали газеты. – В течение ночи раздавались то тут, то там выстрелы».

27 октября из газеты «Власть народа», а также «по телефону из Москвы» в Нижнем Новгороде стало известно, что в Петрограде произошел переворот. Однако сведения о нем были весьма скупые. «Образовано большевистское правительство, состав которого, однако, неизвестен, опубликован декрет о перемирии на фронте», – сообщал «Нижегородский листок». «В настоящий момент мы переживаем, по видимости, пятый акт всероссийской революционной трагедии, – писал журналист Н. Новаров. – Власть в руках большевиков. Дальше идти некуда…»

Однако в первое время никто не воспринял весть о случившемся всерьез. Более того, она поначалу воспринималась как очередная хулиганская выходка кучки предателей. Жизнь, казалось, продолжала идти своим чередом. Пресса по-прежнему печатала информацию о заседаниях Союза учредителей мелкого кредита, публиковала состояние счетов купеческих банков и т. п. Никто еще не подозревал, что все эти «буржуйские штучки» доживают последние дни… «Вчера княгининский временный комитет, признавая пагубным для страны выступление, организованное петроградскими большевиками, постановил поддерживать временное правительство и всеми мерами бороться с антигосударственными выступлениями безответственно организованных лиц, – писал „Нижегородский листок“. – В Сормове восстание большевиков вызвало в большей части населения крайне недружелюбное отношение. Хотя все же большевики трудились в поте лица своего – и на вокзалах, и на площадях, и в мастерских они крикливо доказывали, что Керенский – прохвост! Ленин и Троцкий – святые люди!»

В следующие дни газеты сообщали о победоносном продвижении войск Временного правительства во главе с Керенским к Петрограду. Это сейчас известно, что «войска», состоявшие в основном из 3-го конного корпуса генерала Краснова, насчитывали всего 600 человек с 12 орудиями и одним броневиком. Большего «главнокомандующему» русской армией наскрести не удалось. «Большевики растерялись и ищут поддержку во всех слоях организованной демократии, но безуспешно, – сообщали некоторые СМИ 31 октября. – Керенский с войсками Северного фронта находится в Гатчине. Силы его достаточно, чтобы подавить восстание». Одна «хорошая новость» сменялась другой. 1 ноября пресса сообщала: «Петроград занят правительственными войсками, большевистские солдаты бегут». Попутно печатались различные прокламации от всякого рода организаций: земцев, железнодорожников, евреев-воинов и т. п., которые единодушно осуждали повстанцев. Однако главная, ожидавшаяся «новость», о том, что большевистское правительство во главе с Лениным арестовано, так и не появилась…

Вместо этого 3 ноября купившие свежие газеты граждане с изумлением увидели на первой странице телеграмму военно-революционного комитета: «Наши революционные войска взяли и заняли Царское Село. Войска Керенского отступили. Да здравствует революция!»

В следующие дни и недели пресса, которая после Февральской революции являлась совершенно свободной, занимала нейтральную позицию. На страницах газет одновременно печатались как постановления и воззвания старой власти, так и большевистские декреты. Вся надежда противников революции теперь была на грядущие выборы в Учредительное собрание. Кстати, в Зимнем дворце после выстрела «Авроры» было арестовано отнюдь не все Временное правительство, а лишь часть его. Поэтому различные обращения с заголовком «От Временного правительства» появлялись в прессе даже через три недели после переворота. К примеру, 18 ноября (1 декабря по новому стилю) в «Нижегородском листке» появилось очередное воззвание. «Опасаясь, что насильники не остановятся ни перед чем, могут поднять руку даже на Учредительное собрание, если оно не будет творить их волю, Временное правительство призывает всех граждан, армию и тыл к единодушной защите Учредительного собрания», – писали «и. о. министра-председателя» Прокопович, а также министр внутренних дел Никитин, некто Фридман и другие.

Демократическая сказочка закончилась в конце декабря. К примеру, «Нижегородские губернские ведомости» 28 декабря опубликовали приказ недавно назначенного губернского комиссара В. Сибирякова. «Начальникам правительственных и общественных учреждений предписывается неуклонно поддерживать нормальный порядок в работах, не допуская каких бы то ни было попыток саботажа против советской власти, – сообщалось в нем. – Предупреждаю, что в противном случае мною против виновных будут приняты строгие меры вплоть до увольнения со службы и предания военно-революционному суду». В истории страны начинался новый этап. Но это уже, как говорится, совсем другая история…

Казнь царя: кровавая расправа или суд народа?

Прошло еще восемь месяцев.

Чтобы лучше понять обстоятельства гибели последнего русского царя, надо вкратце представить атмосферу, царившую в стране летом 1918 года. Повсюду разгорался пожар Гражданской войны. Убийства, казни заложников, революционные призывы. В общем, «классовая борьба». Каждый участник на грани жизни и смерти. «Революционный русский пролетариат объявил войну войне и протянул братскую руку всем трудящимся всего мира, – писал теперь уже „Нижегородский рабоче-крестьянский листок“. – На призыв никто не ответил… Протянутая рука осталась висеть в воздухе. Угнетенные пролетарии Западной Европы не смогли ответить на призыв… Русский революционный народ остался одиноким, окруженный толпами разгоряченных врагов свободы. Озверелая толпа прислужников буржуазии со всех сторон набросилась на революцию с тем, чтобы, надругавшись, на кресте распять ее, как Христа. Неужели мы будем равнодушными свидетелями второй Голгофы?»

В июле пресса рассказывала о типичном для этого времени зверском убийстве в селе Спасское помощника комиссара и его жены. Уездный совдеп как тришкин кафтан латал свой скромный бюджет. Денег в голодающей губернии ни на что не хватало, ни на хлеб, ни на зарплату, ни на прочие мелкие расходы. В итоге депутаты, памятуя про ленинский лозунг об экспроприации экспроприаторов, взяли и постановили: наложить недостающую сумму на спасскую буржуазию. Для сбора единовременного большевистского полюдья в сие богатое село и отправился указанный безымянный помощник комиссара. А поскольку были справедливые опасения, что буржуазия денег может не дать, ему были приданы 10 солдат из караульного гарнизона. «Узнав об этом, население села собралось на сход, на который в большинстве прибыли кулаки и спекулянты, – писала пресса. – Этот грязный, развращенный и озлобленный против красноармейцев элемент вступил на защиту крупной спасской буржуазии». В результате представителям совдепа пришлось вызывать подкрепления. Прибывший вскоре в село отряд под угрозой оружия сумел-таки отобрать у богатеев нужную сумму.

А через некоторое время помощник комиссара как ни в чем не бывало приехал со своей женой на рынок села Спасское за продуктами. Где и был узнан некоторыми из крестьян. Слух о появлении «грабителя буржуазии» мгновенно разнесся по селу, и вскоре помощника комиссара окружила разъяренная толпа, представители которой начали кидать в него камнями и прочими предметами. Все мы знаем из советских фильмов, что у комиссаров всегда был при себе наган. Имелось такое оружие и у данного товарища. Выхватив револьвер, он начал стрелять по своим обидчикам. Один за другим спассцы стали валиться замертво. Однако базарная площадь наполнялась новыми «защитниками буржуазии».

Далее толпа, прямо как зомби Имхотепа из фильма «Мумия», со всех сторон двинулась на «грабителя». Помощник комиссара несколько раз сумел перезарядить наган и положить еще некоторое число нападавших. Но патроны в итоге закончились, после чего озверевшая толпа растерзала товарища и его супругу. А затем истоптала их трупы ногами. «После убийства трупы валялись среди площади, и каждый проходивший мимо них считал „святым долгом“ пнуть или ударить их», – рассказывали журналисты. Ну а потом с гиком, шумом, матерной руганью и улюлюканьем тела были оттащены к реке и брошены под мост. Ну и в ответ, естественно, последовали призывы к суду, расправе и казням…

На фоне всех этих событий опубликованное 20 июля сообщение о расстреле бывшего императора Николая II не только не стало какой-то неожиданностью, но и вообще по сути осталось незаметным среди прочих новостей об убийствах и казнях. В короткой заметке под названием «Расстрел Романова» сообщалось, что решение о казни было принято в связи с крайне тяжелой военной обстановкой, сложившейся в районе Екатеринбурга, и раскрытием контрреволюционного заговора, имевшего целью освобождение бывшего царя. Также сообщалось, что решение о расстреле было принято президиумом Уральского областного совета самостоятельно и что убит был только Николай II, а его супруга и сын были переправлены в «надежное место».

По мнению православной церкви, Николай II и его семья пострадали за веру, а современные поклонники монархии полагают, что он мученически пал за отечество. Так ли это на самом деле?

Дела у последнего русского «государя» не ладились во всем. Как во внешней, так и во внутренней политике. Сначала он послал свою армию и флот на маленькую Японию, авантюра закончилась позорным поражением и гибелью почти всех имевшихся боевых кораблей. Затем, немного отдохнув, вверг страну в настоящую мясорубку – Первую мировую. И, несмотря на миллионные бессмысленные жертвы и голод, до последнего продолжал упорно гнать толпы крестьян на бойню. Конечно, можно утверждать, что царь был «слабовольным правителем», все эти решения принимал не он лично. Государь, так сказать, плыл по течению истории.

Можно заявлять, что не он, Николай II, ввел в стране продразверстку и фактически спровоцировал начало Гражданской войны. Задолго до прихода к власти большевиков. Вообще, костер Гражданской войны, по сути, разгорался в течение всего правления августейшей четы. Когда изголодавшиеся бедняки давили друг друга из-за бесплатной еды, раздававшейся в честь коронации царя на Ходынском поле, когда по восставшим против своего нищенского существования рабочим стреляли из пушек в 1905 году, когда сжигали еврейские кварталы во время погромов 1903–1906 годов, когда скармливали собакам трупы армян, а пролетариев и крестьян вешали без суда на столыпинских галстуках, когда расстреливали рабочих на Ленских золотых приисках в 1912 году и т. д. Царь действительно в большинстве случаев не отдавал прямых приказов, а согласно законам Российской империи, он и вовсе официально ни за что не отвечал!

Не отвечал, не приказывал, но и не мешал, не осуждал, не боролся и косвенно способствовал. Вешая ордена на грудь убийцам рабочих и крестьян, назначая на ответственные должности бездарей и садистов, в силу лени, непонимания и иных причин тормозя принятие необходимых мер и нужных законов.

Однако, несмотря на все это, многие считают государя «добрым» и «демократичным» правителем. Кстати, о доброте. Прекрасной характеристикой личности царя является его дневник, который он вел ежедневно с 1877 года. В общей сложности это 50 увесистых тетрадей! В дневнике в основном лишь поверхностный перечень событий. Так, 28 мая 1905 года «ездил на велосипеде и убил 2 ворон»; 2 февраля 1906 года «гулял и убил ворону»; 8 февраля 1906 года «гулял долго и убил две вороны». Вот, оказывается, чем занимался августейший правитель во время революции. Впрочем, воронами дело не ограничивалось. 8 мая 1905 года он записал, что во время гуляния убил кошку. А согласно официальному отчету о царской охоте за 1902 год царь был и вовсе настоящим истребителем животных! За указанный период он со своим окружением перестрелял 6 медведей, 48 барсуков, 1568 белок, 1255 ястребов, 228 фазанов, 140 лисиц, 133 тетерева, 273 совы и т. д. и т. п. А также 899 бродячих собак, 3341 ворону и 1322 кошки! И это только за один, так сказать, отчетный период. Страшно даже представить, какие потери понесла русская природа за все правление царя-неудачника.

Была ли казнь Николая II чисто политическим убийством, или же это принимавший решение исполком Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов лишь выполнял волю народа?

В действительности массовые требования «расправы над тираном» начались сразу после ареста оного. «Смертная казнь Николая Второго и отправка его семьи из Александровского дворца в Петропавловскую крепость или Кронштадт – вот яростные, иногда исступленные требования сотен всяческих делегаций, депутаций и резолюций, являвшихся и предъявлявших их Временному правительству…» – писал в своих воспоминаниях председатель Александр Керенский. Однако тогда бывшего царя предпочли сослать подальше от глаз людских – на Урал. После прихода к власти большевиков в советском правительстве обсуждалось предложение провести открытый судебный процесс над Николаем П. Идея была поддержана Троцким, однако Ленин высказал сомнения в своевременности проведения такового. Судить царя намеревались уже после стабилизации положения в стране.

Однако в дальнейшем ситуация изменилась. Летом 1918 года Урал оказался почти отрезанным от центральной части России. В городах Поволжья, в том числе Казани и Самаре, к власти пришли сторонники Учредительного собрания, антисоветские восстания начались в Уральске, Пензе и Тамбове. В этих условиях большевики попросту не могли рискнуть переправить царскую семью в Москву для последующего суда. В то же время на самом Урале сложилась критическая обстановка, советская власть держалась на волоске. Одновременно с этим от пролетариата в адрес властей постоянно поступали требования о немедленном расстреле царя и всех его родственников, которых враги могли использовать для восстановления монархии. В этих условиях у большевиков, по сути, не было иного выхода, кроме уничтожения всей царской семьи.

Как такового суда так и не состоялось, однако сомнений в виновности Николая II в то время особо не возникало. Ибо масштабы злодеяний, осуществленных при его царствовании и одновременно его же попустительстве, не уступали «кровавой бане» Ивана Грозного. А возможно, и превзошли ее. А что до остальной царской семьи, то да, она погибла трагически и незаслуженно. Впрочем, так же, как и миллионы солдат, которые полегли на полях сражений, рабочие, расстрелянные на баррикадах, тысячи ни в чем не повинных детишек, умерших от голода и холода, и бездомных кошек, мирно гулявших в окрестностях царских резиденций…

Заключение

В повествовании сознательно опущен период между Февральской и Октябрьской революциями. Хотя и он конечно же был насыщен многочисленными драматичными событиями и явлениями. Однако все потуги новой власти, по сути, оказались совершенно бессмысленными. Более того, к осени 1917 года ситуация в стране стала намного хуже, чем к моменту свержения царя! Фактически деятели Временного правительства просто сняли и истоптали портреты царя, но его дух, «злой рок» продолжал жить и творить свое дело. Народу предлагался выбор: победить или умереть. От голода, от пули или снаряда на фронте, не важно. А на самом деле вообще никакого выбора не было. То же самое фатальное и фанатичное стремление к смерти.

Не выражая каких-либо симпатий к большевикам, хотелось бы отметить, что в 1917 году Россия действительно находилась на краю гибели. При этом все общество, от политиков до военных и мелких чиновников, охватила невиданная растерянность и нерешительность. По сути, в стране не нашлось ни одного человека, который бы взял на себя хоть какую-то ответственность. Все уповали на чудо: одни на Учредительное собрание, вторые на «оздоровительный процесс», третьи на союзников, остальные на Господа Бога…

Только Ленин и его окружение оказались единственной силой, которая не занималась пустой болтовней, а обладала пусть и отчаянной, но все же решимостью. И силой, предлагавшей выбор, давшей выбор (смерть или все-таки жизнь) и действительно выполнявшей свои обещания. Уже 4 декабря народ всеобщим ликованием встретил долгожданную весть о перемирии с Германией. По сути дела, Ленин взял на себя ту же миссию, что и Кузьма Минин во времена Смуты!

А что касается страны, то она в итоге не погибла. Наоборот, уже очень скоро она возродилась, воскресла, причем опять в статусе великой державы. Как показала история, сильные этносы способны на полную регенерацию, причем многократную. Россия не погибла и в 1991 году, когда потерпела столь же впечатляющее крушение еще одна империя – СССР.

Примечания

1

Книжки недели. СПб. 1896. № 8. С. 65.

2

Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. I. Белград, 1939. С. 24–25.

3

Выражение «места не столь отдаленные» пошло именно от этого. Имелось в виду – не такие далекие, как Сибирь.

4

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 49.

5

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 77.

6

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 89.

7

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 25.

8

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 143.

9

Дальнейшая судьба террориста сложилась весьма драматично. Суд приговорил Карповича к 20 годам каторжных работ. Сначала он отбывал наказание в Шлиссельбургской крепости, а в 1906 г. был сослан в Акатуйскую тюрьму. После революции 1905 г. Карпович попал под два манифеста об амнистии, его срок был значительно сокращен, и в 1907 г. он был освобожден из тюрьмы и отправлен на поселение, откуда сразу же бежал. Уехав за границу, он присоединился к Боевой организации эсеров. В 1908 г. Петр Карпович принял непосредственное участие в организации провалившегося покушения на императора Николая П. Потом жил в Лондоне, работая банщиком-массажистом. После Февральской революции Карпович решил вернуться в Россию через нейтральную Норвегию, но пароход, шедший из Лондона в Тронхейм, 13 апреля 1917 г. был торпедирован германской подлодкой и затонул. Карпович погиб.

10

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 166.

11

Ныне Кропивницкий, до 2016 г. Кировоград.

12

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 211.

13

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 260.

14

Экономическая газета. 1905. Май.

15

Павлов И. И. Из воспоминаний о «Рабочем Союзе» и священнике Гапоне // Минувшие годы. СПб., 1908. № 3. С. 26–27.

16

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 262–263.

17

Радзинский Э. С. «Господи… Спаси и усмири Россию». Николай II: жизнь и смерть. М.: Вагриус, 1993. С. 94–95.

18

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 261.

19

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 271.

20

Радзинский Э. С. Указ. соч. С. 102–103.

21

Имеется в виду собирались.

22

Ныне г. Богородск, Нижегородская обл.

23

Экономическая газета. 1905. Май.

24

Альфонсами в начале XX века нередко называли сутенеров. В том смысле, что они жили за счет эксплуатируемых женщин.

25

Забегая вперед, следует отметить, что после погрома секс-бизнес в Варшаве постепенно восстановился, а скандалы, связанные с ним, и в следующие годы становились достоянием общественности. Так, весной 1911 г. в Бобруйске и Варшаве были арестованы члены интернациональной преступной организации, занимавшейся торговлей «живым товаром». Схема была незамысловатой (используется и в нынешние времена). В Черниговской и Киевской губерниях преступники вербовали девушек в возрасте 14–19 лет, предлагая им высокооплачиваемую работу. Затем наивных дам перевозили в Варшаву. Там у них отбирали документы, насиловали, а затем с помощью посредников из Германии увозили в Аргентину. Столь далекий пункт назначения объяснялся тамошними высокими ценами на «белых невольниц». Причем шансов вернуться на родину у несчастных практически не было. «В Бобруйске, в котором также раскрыты шайки торговцев „живым товаром“, обнаружены возмутительные факты, – сообщала газета „Русское слово“. – В одном из вертепов прибывший из Вятки рабочий нашел сестру и потребовал ее освобождения. Притоносодержатель отказал, заявив, что девушка задолжала 200 рублей. Только после ареста притоносодержателя напуганная девушка заявила, что он ее насиловал и затем истязал, принуждая продавать себя. В другом притоне одно частное лицо нашло измученную истязаниями девушку, притворно согласившуюся на разврат и умолявшую его об освобождении. Выясняется, что Бобруйск служит для торговцев этапом, куда сманивали работниц и принуждали их к занятию проституцией».

26

Радзинский Э. С. Указ. соч. С. 108.

27

Безобразов был реальным человеком. Отставной кавалергардский офицер, в июне 1903 г. получивший звание статс-секретаря, был одним из чиновников Наместничества Дальнего Востока и активным сторонником войны с Японией.

28

Радзинский Э. С. Указ. соч. С. 107.

29

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 315–316.

30

Ныне магазин Spar.

31

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 363.

32

Радзинский Э. С. Указ. соч. С. 112.

33

В общей сложности в 1905–1907 гг. эсеры осуществили на территории России 233 теракта, в результате которых было убито 2 министра, 33 губернатора и 7 генералов.

34

Захоронения там продолжались вплоть до 1930-х гг., после чего все могилы были снесены, засыпаны слоем земли толщиной в метр, а кладбище было превращено в городской парк.

35

Спустя 100 лет Россия по этому показателю лишь достигла Европу начала XX в. Например, в 2012 г. уровень смертности в Нижнем Новгороде составил 14,8 человека на 1000 жителей, то есть даже выше уровня немецкой столицы 1908 г.

36

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 29.

37

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 61–62.

38

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 85–86.

39

В 1918 г. Макарий был арестован и расстрелян большевиками, а в 2000-м прославлен в «сонме новомучеников и исповедников российских».

40

Околоточный – надзиратель полицейского участка, предшественник участкового милиционера.

41

Родзянко М. В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 94.

42

Уткин А. И. Забытая трагедия. Россия в Первой мировой войне. Смоленск: Русич, 2000. С. 27.

43

Уткин А. И. Указ. соч. С. 30–31.

44

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 156.

45

Леонид Паулинович Войшин-Мурдас – Жилинский – участник Русско-японской войны, с сентября 1904 г. до августа 1906 г. был начальником военных сообщений 2-й Маньчжурской армии. 10 августа 1906 г. был назначен директором Нижегородского графа Аракчеева кадетского корпуса и занимал этот пост до 1917 г.

46

Родзянко М. В. Указ. соч. С. 105, 107.

47

Ныне АО «Нител».

48

Родзянко М. В. Указ. соч. С. 107–108.

49

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 176.

50

Уткин А. И. Указ. соч. С. 249–250.

51

Почтовые открытки. (Примеч. авт.)

52

Родзянко М. В. Указ. соч. С. 167.

53

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 201.

54

Ныне пл. Свободы.

55

Родзянко М. В. Указ. соч. С. 193–194.

56

Родзянко М. В. Указ. соч. С. 212.

57

Уткин A. И. Указ. соч. С. 292.

58

Там же. С. 273–274.

59

Спустя 93 года, 5 ноября 2010 г., небольшая станица Кущевская Краснодарского края вновь «прославилась» на всю страну в связи с массовым убийством 12 местных жителей, в том числе четырех детей. Вскоре была задержана банда Цапка, которая, как оказалось, долгие годы терроризировала этот населенный пункт. При этом число погибших оказалось примерно таким же, как и во время резни 1917 г.

60

Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 237.

61

Радзинский Э. С. Указ. соч. С. 203.

62

Родзянко М. В. Указ. соч. С. 200.

Content

Дмитрий Михайлович Дёгтев, Дмитрий Владимирович Зубов
1917: русская голгофа
Агония империи и истоки революции

Предисловие

Пролог Как Александр III заложил фундамент русской революции

«Тесто на огромной сковородке»

«Явилось нищенское, пьяное население»

Одни в дамках, другие – в дураках

«Еврейский вопрос» рассмотрен

Иешуа-бумеранг

Глава 1 Алая заря

«Бессмысленные мечтания»

«Медный наездник»

«Местное общество содействовало беспорядкам»

Глава 2 Империя нищих и пьяных

Тюрьмы для бездомных

«Зарегистрировано 807 проституток, функционируют 696»

Вместо водки – чаек и лимонад!

Народные дома пьянства

«Обвиняемый был пьян, посему невиновен»

Глава 3 Начало «бед народных»

Вечно голодная «житница Европы»

«Человеческих жертв сотни»

Саровские «неприличные паровозики»

Глава 4 Второе «пришествие»

«Очередной тяжкий и больной удар»

«Война разбудила деревню»

Революционер № 1

Свобода или смерть!

Интеллигентный терроризм

«Бомбы отделывались одним слесарем по 20 копеек за штуку»

Забастовки, «рассказы» и «красные петухи»

«Собаки съедают трупы армян»

Глава 5 «Антибордельно-социалистическая» революция

Все нажитое непосильным трудом утопло!

Побоище в «столице разврата»

«Как не стыдно вам, сволочи?!»

Льготы на проезд… для мертвецов

Глава 6 «Посягательство на образ правления»

«По улицам катились отрубленные головы рабочих»

«Революционная эскадра»

Никогда этого у нас не было, и вот опять!

Красный декабрь

На земле, черной от копоти

«Дай сюда бомбу»

«Производил в чинов полиции выстрелы, метал в них разрывные снаряды, устраивал заграждения и взорвал фугас»

Революция пожрала своего отца

Глава 7 Столыпинская «ежовщина»

«Кабы депутаты в Думе помолчали!»

Сигнал к погрому дала армейская сигнальная ракета

Еврею забили в голову три гвоздя

«Времена варварства и тьмы прошли безвозвратно»

Полицейские спрятали оружие под кровать и разбежались

«Смотрите, как умирают анархисты-коммунисты!»

«Унитазное» дело Столыпина

Глава 8 В ожидании конца света

«Прости, Господи, грехи наши тяжкие»

Волга потекла вспять, а небо упало на землю

Луна скоро упадет на нас!

«Тьма исходит от Льва Толстого»

«Отравленный пояс»

Глава 9 Период «усталости и жажды временного покоя»

«Так уж весела наша жизнь вообще?»

«В пивных рвота, красные рожи»

«И пришли глашатаи разврата»

«Все герои были одинаково глупы, тупы и пошлы»

За переполненный сортир – пять суток ареста!

Крестьяне-истязатели

Мертвый колдун бегал по деревне

Последователи Черного Барта

Глава 10 Красный поворот

«Не дай бог опять»

Церковь и «выходец с того света»

Архимандрит Макарий против «подкупленных жидов»

Желтая орда

Кусок конины, изменивший историю

Детям сухари, заключенным – кусок мяса

Глава 11 Знамения Апокалипсиса

Солнце померкло…

И восстал народ…

… И восстало царство на царство

«Не такое время, чтобы пить»

А ты достоин любви царя?

Метод «отжига»

Глава 12 Чудовищный, безжалостный паук

«Будущее России у стен Царьграда»

«С водкой покончено навсегда!»

Высший подъем самодержавия

Адская молотилка

Циммервальдизм

«Веселиться, несмотря на войну!»

Не сумев украсть вино, решили его выпить

Первым возник дефицит на дрова и… игральные карты

Глава 13 Война до конца

Последнее «счастье» царя

Третий «фронт»

«Дороги построим после Европейского мирного конгресса»

«Спи, наш дорогой аракчеевец»

«В очереди за сахаром собралось 400 человек»

Дураки, но не изменники против «затхлого вертепа»

«Ни вьюга, ни метель нам не помеха!»

Глава 14 «Свершилось! Страшное, бездушное зло ушло!»

Кто он, «страшный рок»?

«Высшая степень безнравственных побуждений»

«Зарезаны девять баб, а денег всего четыре рубля…»

Царизм добили морозы

«Царь! Все пропало!»

«Величайшее событие за 200 лет нашей истории»

Глава 15 Когда в России началась гражданская война?

«Нам мира дайте!»

«Бесчинства черни»

«Ленин и Троцкий – святые люди!»

Казнь царя: кровавая расправа или суд народа?

Заключение

Примечания